Оливия Кросс
Каменная роза Эвервина

ПЕРВАЯ КНИГА

Глава 1. Пробка без конца

Я сидела в машине, окружённая километрами красных огоньков, будто город решил сегодня разыграть меня в шахматы и поставить в вечный мат, где каждая клетка – это новый водитель, нервно постукивающий пальцами по рулю, каждая пешка – это автобус, застрявший поперёк двух полос, и каждый мой вздох превращался в пар на стекле, как немой комментарий к мысли, что всё это похоже на бесконечную репетицию жизни, в которой я играю роль статиста, не способного выбраться из московской пробки даже ценой собственной иронии, и я подумала, что, наверное, если ад существует, то он выглядит именно так – запах бензина, резкий визг тормозов, чей-то крик из открытого окна, и моё сердце, равнодушно стучащее в груди, как усталый метроном.

Я поправила зеркало заднего вида, словно в нём могла найти ответ на вопрос, который давно боялась задать себе: когда именно я перестала хотеть просыпаться утром, когда моя жизнь превратилась в бесконечную череду кофе из пластиковых стаканов, невкусных обедов в офисной столовой и переписок в мессенджере, где даже смайлики казались уставшими; лицо, глядевшее на меня из зеркала, казалось мне чужим – женщина тридцати лет с тёмными кругами под глазами, с неуместной помадой, которую я зачем-то нанесла утром, словно надеялась, что красный цвет сможет оживить то, что давно погасло, и я усмехнулась, потому что знала: этот трюк работает только в рекламе.

Радио бубнило о курсах валют и пробках на Ленинградке, водитель рядом лупил по клаксону так, будто хотел устроить битву звуков, а я представляла, что если вдруг прямо сейчас открыть дверь и выйти, то, наверное, никто даже не заметит, как я растворюсь в толпе, превращусь в очередную прохожую, несущую пакет из супермаркета; и в этой мысли было что-то одновременно пугающее и утешительное – мир слишком большой, чтобы замечать чужие маленькие побеги, и слишком равнодушный, чтобы кто-то рискнул остановить тебя, если ты вдруг решишь исчезнуть; я хмыкнула и глотнула остывший кофе, вкус которого был похож на жидкий картон, и подумала, что если моя жизнь и похожа на магию, то это магия одноразовых стаканчиков.

Сзади кто-то яростно мигнул фарами, я нервно тронулась вперёд на полметра, словно это могло спасти положение, и поймала себя на мысли, что вся моя жизнь – это движение вперёд на полметра: диплом ради галочки, работа ради зарплаты, свидания ради того, чтобы не чувствовать себя последней дурой, и каждый раз я убеждала себя, что завтра станет легче, завтра я вдохну глубже, завтра я наконец почувствую вкус воздуха, но завтра всегда приходило одинаковым – с хмурым небом, спешкой и ощущением, что я застряла в бесконечной петле; я закусила губу, почувствовав привкус крови, и решила, что, возможно, самое честное в моей жизни – это случайная капля на языке.

Когда поток машин снова замер, я включила аварийку и вышла из машины, в лицо ударил холодный воздух, пахнущий дымом и мокрым асфальтом, и я вдруг поняла, что никогда не замечала, как красив может быть даже этот уродливый город, если смотреть на него не через стекло лобового, а просто стоя посреди дороги, слушая, как кто-то ругается матом, как подростки в автобусе хохочут так громко, будто мир принадлежит им, и как капли дождя скатываются по моей щеке, сливаясь с тушью, превращая меня в пародию на плачущую статую; и я вспомнила, как в детстве любила мокнуть под дождём, как смеялась, когда волосы липли ко лбу, и подумала: наверное, я давно не жила по-настоящему, а только изображала.

В тот вечер я иду по узкой улочке к торговому центру, в котором скука продаётся вместе с китайскими безделушками, и там, среди сувениров, которые пылятся на полках, мои глаза вдруг цепляются за кольцо – ничего особенного, дешёвое, с потемневшим камнем, словно его сто лет назад забыли отполировать, но в нём было что-то странное, как будто оно знало обо мне больше, чем продавец, сонно жующий жвачку; я берусь за кольцо, и оно холодное, будто только что вынули из сугроба, и внутри меня щёлкает маленький выключатель – я не знаю почему, но я понимаю: оно должно быть моим, и я смеюсь над собой, потому что звучит это глупо, почти подростково.

Продавец смотрит на меня с таким видом, будто уверен, что я идиотка, раз покупаю эту безделушку, и я не спорю – возможно, так оно и есть, возможно, только идиотка может поверить, что кольцо изменит её жизнь, хотя в глубине души я чувствую – иногда самые идиотские решения оказываются единственными правильными, и, сунув кольцо в карман, я вдруг ощущаю лёгкость, как будто что-то внутри меня дрогнуло, словно первый вдох после долгого пребывания под водой; я усмехаюсь и думаю: вот оно, моё маленькое чудо за триста рублей.

Вернувшись домой, я бросаю сумку в угол, разуваюсь и смотрю на кольцо на ладони, оно странно блестит в тусклом свете кухни, и у меня появляется ощущение, что я держу в руках не кусок металла, а что-то живое, что-то, что дышит вместе со мной, и это пугает, потому что я привыкла, что вещи мертвы, а люди чаще всего мертвы изнутри; я надеваю кольцо и в тот же миг чувствую холод, который пробегает от пальца по всей руке, поднимается к сердцу, и я не успеваю испугаться, потому что всё вокруг начинает растворяться, словно город был всего лишь декорацией, а меня выбросили за кулисы.

Мир, в который я попадаю, встречает меня ударом холода в лицо – не тот холод московского ветра, а настоящий, обжигающий, как будто сам воздух соткан из льда, и первое, что я вижу, это неподвижные фигуры людей, замёрзших в странных позах, будто кто-то щёлкнул выключатель времени, и они так и остались навсегда стоять с полуоткрытыми ртами, протянутыми руками, и сердце моё колотится так сильно, что кажется, ещё миг – и я тоже превратлюсь в каменную статую, но я всё ещё дышу, и это единственное доказательство, что я живая.

Я делаю шаг вперёд, снег скрипит под ногами, и это настолько громкий звук в этой мёртвой тишине, что мне хочется извиниться перед замерзшими людьми за то, что нарушаю их вечный покой; воздух пахнет ледяной водой и какой-то древней пылью, и я думаю, что, наверное, так пахнет смерть, если у неё вообще есть запах; пальцы немеют, и я обхватываю себя руками, чтобы согреться, но согреться не получается, и я вдруг понимаю, что моё одиночество, которое в Москве казалось невыносимым, здесь обретает новый масштаб – я одна в мире, где даже время сдалось.

И именно тогда, когда я уже почти готова расплакаться, когда холод пробирается под кожу и страх стучит в виски, я слышу голос – хрипловатый, с насмешкой, будто кто-то наблюдает за мной давно и только ждал момента, чтобы высказаться, и слова звучат так: «Ну что, красавица, не так уж весело, когда твоя жизнь перестала быть серой?», и я оборачиваюсь, а навстречу мне выходит силуэт в тёмном плаще, и глаза его светятся так, что никакие московские фары никогда не смогут сравниться, и я понимаю – если это сон, то он слишком реальный, чтобы быть сном, и слишком страшный, чтобы быть правдой.

Глава 2. Кофе из автомата

Он вышел из тьмы так, будто принадлежал ей по праву рождения, и его силуэт сливался с мраком, словно сам воздух вокруг радовался его присутствию, а глаза светились насмешливым огнём, в котором читалось больше раздражения, чем любопытства, и в тот миг я подумала, что, наверное, если бы Москва умела говорить человеческим голосом, то звучала бы именно так – устало, ехидно, чуть хрипло, как будто каждый прожитый день был очередным доказательством бессмысленности; он остановился напротив меня, и я вдруг ощутила, как кольцо на пальце стало ещё тяжелее, будто само решало, стоит ли мне оставаться живой, и в этом странном ощущении было нечто угрожающее и одновременно спасительное, словно судьба предложила мне кофе из автомата, заведомо горький и отвратительный, но всё же согревающий.

– Ну и что ты стоишь с открытым ртом? – сказал он, и в его голосе было то знакомое раздражение, которое я слышала от коллег, когда пыталась объяснить, почему отчёт не готов к сроку, – закрой рот, пока снег не набился, – добавил он, и я почувствовала, как обида и сарказм одновременно поднимаются во мне, словно два старых знакомых, решивших напомнить о себе в самый неподходящий момент; я выдохнула и ответила, что, простите, у нас тут экскурсия по замёрзшим музеям без предупреждения, и он хмыкнул так, будто услышал самое глупое, но всё же честное признание в своей жизни.

Мы стояли посреди белого безмолвия, и только его смех резал эту тишину, словно нож, и я не знала, что бесило меня больше – его самодовольный вид или то, что он оказался первым живым существом в этом мире, и вместо того чтобы обнять или хотя бы сказать «не бойся», он язвил так, будто мы знакомы сто лет, и у него накопилось слишком много причин смеяться надо мной; я вспомнила все свои неудачные свидания, где мужчины пытались казаться остроумными, и подумала, что этот, возможно, побил все рекорды, потому что его сарказм был не маской, а сутью, и это пугало и завораживало одновременно, как тот самый кофе, который пьёшь, морщась, но возвращаешься снова.

Я шагнула ближе и заметила, что его плащ был тяжёлым и пах сыростью, будто он только что вылез из подземелья, где хранились воспоминания чужих жизней, и на мгновение мне показалось, что я чувствую запах старого камня и горелого дерева, как будто всё, к чему он прикасался, превращалось в тень; он заметил мой взгляд и усмехнулся: «Нравится гардероб? Здесь, знаешь ли, не бутики, приходится носить то, что выдерживает холод», – и я чуть не рассмеялась в голос, потому что сама стояла в московском пальто, которое уже промокло и походило на мокрую тряпку, и подумала, что если бы кто-то снимал это кино, оно наверняка называлось бы «Идиотка и её мрачный гид».

– Где я? – спросила я, пытаясь сохранить остатки достоинства, и он вскинул бровь, как учитель, уставший от глупых вопросов, – ты в Эвервине, красавица, и если название тебе ни о чём не говорит, то считай, что это твой новый дом, – сказал он, и я почувствовала, как сердце сжалось, потому что в его словах не было ни капли шутки; я вспомнила свой офис, серые стены, линолеум, запах принтера и усталые лица коллег, и впервые в жизни мне стало страшно, что я могу больше никогда этого не увидеть, и что этот мир, каким бы холодным и мёртвым он ни был, теперь – единственная реальность, и меня никто не спросил, хочу ли я здесь быть.

Он посмотрел на меня, как будто видел насквозь, и сказал: «Не волнуйся, долго ты тут не протянешь, если будешь стоять и дрожать, как перепуганный воробей», – и я ощутила, как внутри меня вскипает злость, потому что никто не имел права так говорить со мной, даже если был прав, и я процедила сквозь зубы: «Спасибо за поддержку, мистер Доброе Слово», – на что он усмехнулся: «Зови меня Мастером Теней, и если это звучит пафосно, то так и задумано, лучше пафосный, чем мёртвый», – и я подумала, что если этот человек ещё раз произнесёт подобную фразу, я брошу в него снежком, даже если он превратит меня в одну из этих статуй.

Я шла за ним, проваливаясь в снег, который хрустел под ногами так громко, что казалось, я нарушаю вечный покой этого мира, и внутри всё сжималось от ужаса, но наружу вырывался лишь сарказм, потому что это единственное, что у меня осталось в качестве оружия; я вспомнила, как в детстве спорила с учителями, лишь бы не показать, что ничего не понимаю, и подумала, что здесь я веду себя так же – спорю, язвлю, хотя сердце стучит так, что каждое эхо отдаётся в висках, и я боюсь, что ещё миг – и рухну в снег, превратившись в безмолвный камень, как те люди, что стояли вдоль дороги.

Он шёл легко, словно снег расступался под его шагами, и его силуэт был похож на ожившую тень, которая привыкла властвовать над этим миром, и я чувствовала, что за каждой его усмешкой скрывается усталость, за каждым словом – опыт, который я не могла даже представить, и это раздражало меня, потому что я не любила, когда кто-то ведёт себя так, будто знает всё, а я – никто; я попыталась спросить, что случилось с этими людьми, почему они превратились в каменные статуи, но он только пожал плечами и сказал: «Потому что они перестали бороться, а ты ведь не из таких, правда?», – и я закусила губу, потому что не знала, как ответить.

Мы остановились у костра, который горел в центре пустой площади, и я не понимала, откуда в этом мире взялось пламя, но оно было реальным, и его тепло впервые согрело мои руки, и я поймала себя на том, что смотрю на огонь, как на чудо, и это чувство было настолько простым, что я почти расплакалась; он заметил моё состояние и хмыкнул: «Ну что, огонь тебе нравится больше, чем я?», – и я закатила глаза, потому что этот человек явно не мог упустить ни единого шанса уколоть меня, и всё же внутри я почувствовала странное тепло, которое исходило не только от костра, но и от него, и это было опаснее холода.

Я вспомнила утренний кофе из автомата в офисе, горький, отвратительный, но такой необходимый, и поняла, что этот мир похож на тот самый напиток – снаружи противный, внутри согревающий, и что, возможно, именно в этой мерзкой горечи и есть вкус жизни; я сидела у костра рядом с человеком, который называл себя Мастером Теней, и впервые за долгое время почувствовала, что мне не всё равно, что я жива, что я дышу, и что впереди что-то есть, даже если это лишь очередная перепалка с ним, и я усмехнулась, потому что, кажется, именно этого мне и не хватало.

И в ту минуту, когда огонь трещал, а снег кружил в воздухе, я поняла, что, возможно, это не наказание, а странный подарок, и что даже самые уродливые начала могут привести к чему-то, ради чего стоит дышать, и, посмотрев на него, я впервые не захотела ответить сарказмом, потому что во мне родилось опасное чувство – слабая, но упрямая надежда, похожая на первое тепло внутри чашки дешёвого кофе из автомата, который вдруг показался самым вкусным напитком на свете.

Глава 3. Колечко с рынка

Я проснулась от того, что холод вцепился в меня так, словно хотел вытолкнуть обратно туда, откуда я пришла, и первые несколько секунд мне показалось, что всё это был странный сон, что я просто уснула в пробке, уронив голову на руль, и вот сейчас проснусь в машине, где радио продолжает бубнить про курс доллара, но снег под пальцами был слишком настоящим, ледяные искры больно впивались в кожу, и сердце колотилось так быстро, что никакая офисная паника перед совещанием не могла с этим сравниться, и я поняла, что сон закончился, а началась реальность, в которой каждый вдох резал лёгкие, а воздух пах древней тишиной, будто его никто не тревожил сотни лет, и от этого запаха становилось ещё холоднее.

Мастер Теней сидел напротив, подпирая подбородок рукой, и выглядел так, словно ждал меня целую вечность, и в его взгляде было что-то неприятно самодовольное, будто он заранее знал, что я очнусь и начну метаться, и ему оставалось лишь дождаться этого момента, чтобы кинуть очередную колкость; он ухмыльнулся и сказал: «Ну как, выспалась, красавица?», и я закатила глаза так, что если бы это был спорт, я бы взяла золото, потому что в его тоне было всё, что я ненавидела – снисходительность, насмешка и капля удовольствия от моего страха; я ответила, что если это курорт, то сервис здесь хуже некуда, и он хмыкнул, явно довольный тем, что словесный поединок состоялся, как будто только это и удерживало нас от окончательного молчания.

Я посмотрела на свои руки и заметила, что кольцо всё ещё блестит на пальце, холодное и тяжёлое, будто оно не просто лежало там, а вплело в себя каждую клетку моей кожи, и я поняла, что именно оно стало дверью в этот мир, хотя никто не спрашивал, готова ли я войти, и теперь оно выглядело почти живым, как будто внутри горело крошечное пламя; воспоминание нахлынуло неожиданно – как в детстве я тоже верила в силу безделушек, как носила на шее пластиковый кулон в форме сердечка и была уверена, что он защищает меня от плохих снов, и сейчас мне вдруг показалось, что ничего не изменилось: я снова держусь за бесполезную игрушку, надеясь, что она сделает меня сильнее.

Он заметил мой взгляд и усмехнулся: «Ах да, твоё чудо с рынка, смешно думать, что трёхсотрублёвое кольцо способно перевернуть судьбу, но раз уж ты здесь, значит, в нём было что-то большее, чем пыль и дешёвая медь», – и его слова задели меня, потому что это напомнило все те моменты, когда люди насмехались над моими мелочами, будь то новая кружка, купленная ради капли радости, или билет в кино, куда я ходила одна, чтобы хоть на два часа притвориться, что у меня есть жизнь; я сжала кулаки и ответила, что, может, именно такие мелочи и держат нас на плаву, и в его взгляде мелькнуло что-то, что можно было принять за уважение, хотя, скорее всего, это был лишь отблеск огня.

Площадь вокруг нас оставалась пуста, статуи людей выглядели особенно жутко в рассветном свете, и я не могла отвести глаз от женщины с ребёнком на руках, их лица застыли в момент, когда они пытались бежать, и это зрелище било по сердцу сильнее любых слов; я обняла себя за плечи и почувствовала, как дрожь проходит по всему телу, и спросила, почему они такие, что с ними произошло, и он пожал плечами, будто речь шла о погоде: «Они забыли, что значит жить, вот и стали камнем, здесь так всё устроено – перестаёшь бороться, и мир тебя поглощает», – и эти слова резанули больнее, чем холод, потому что я вспомнила дни, когда сама переставала бороться, сидела на диване и смотрела в одну точку, пока время утекало сквозь пальцы.

Мы пошли дальше, и снег скрипел под ногами, оставляя следы, которые тут же заметал ветер, и в этом было что-то символичное – мои шаги казались бесполезными, как и всё, что я делала последние годы, и я думала, что, возможно, именно за это кольцо и выдернуло меня сюда, чтобы доказать: даже самый незначительный след может что-то значить; он шёл впереди, не оборачиваясь, и я вдруг ощутила, что меня злит не только его насмешка, но и то спокойствие, с которым он ступал, словно знал каждую трещину в этом мире, каждую тайну, и мне захотелось закричать, что я не обязана быть пешкой в его игре, но голос застрял в горле, потому что часть меня понимала – без него я пропаду.

Мы миновали улицу, где дома выглядели так, будто их вырезали из льда, окна были пусты, и внутри царила мёртвая тишина, и я подумала, что этот мир словно копия моего собственного, только в гипертрофированном виде: там, где я жила, люди тоже стояли, застывшие в своих телефонах, в своих кредитах, в своих несбыточных мечтах, только называли это жизнью; воспоминание о метро, о толпе, которая движется вперёд и никогда не смотрит в глаза, обрушилось на меня, и я вдруг поняла, что, возможно, этот Эвервин не так уж далёк от Москвы, просто здесь маска равнодушия слетела и превратилась в камень.

Я попыталась пошутить, чтобы скрыть нарастающий страх, сказала: «Ну и чудный у вас город, просто рай для туристов: тишина, холод и статуи – экскурсия мечты», – и он усмехнулся, не оборачиваясь: «Тебе повезло, что пока ты можешь шутить, значит, ты ещё жива, но не обольщайся, этот мир умеет ломать даже самых весёлых», – и его слова повисли в воздухе, как предупреждение, и мне захотелось ответить ещё острее, но я только стиснула зубы, потому что понимала: в его голосе было не только высокомерие, но и опыт того, что ломало его самого, и от этой мысли стало холоднее, чем от зимнего ветра.

Мы остановились у моста, покрытого инеем, и я заметила, что его перила усеяны крошечными розами изо льда, каждая выглядела так, словно её вырезала рука ювелира, и это зрелище заворожило меня, потому что в нём было что-то противоречивое: красота, рождённая из холода, хрупкость, созданная смертью, и я не удержалась от шёпота: «Как красиво», – он посмотрел на меня и сказал: «Не привыкай, здесь всё красивое ломается быстрее, чем ты успеешь заметить», – и я поймала себя на том, что хочу спорить, хочу доказать обратное, но только молча сжала перила, чувствуя холод в ладонях, и в груди шевельнулась странная решимость, похожая на первое пламя.

Он вдруг задержал взгляд на моём лице, и в его глазах промелькнуло нечто, что я не могла сразу распознать, словно на миг он забыл свою роль циничного гида и позволил себе быть человеком, и это напугало меня больше, чем все его саркастические реплики, потому что если в нём есть что-то живое, значит, он может быть ближе, чем я готова допустить; я отвернулась, чтобы скрыть румянец на щеках, и сказала: «Ну что, идём дальше, Мастер Теней, или ты решил устроить романтическую прогулку?», – и он рассмеялся так громко, что эхо прокатилось по мосту, и в этом смехе было больше тепла, чем он сам хотел показать.

Я шла рядом с ним, и холод казался уже не таким безжалостным, и я поняла, что впервые за долгое время мне стало интересно, что будет дальше, не потому что я хотела домой, а потому что здесь, среди каменных роз, у костров и под насмешками этого человека, я почувствовала, что дышу иначе, глубже, и это пугало и радовало одновременно, как всегда пугает всё настоящее, но именно это настоящее я готова была принимать шаг за шагом, даже если каждый шаг отдавался эхом в ледяной пустоте.

Глава 4. Бросок через зеркало

Когда мы свернули с моста, мне показалось, что сам воздух вокруг стал гуще, словно туман, впитавший в себя не только холод, но и чьи-то воспоминания, оставленные здесь века назад, и каждый шаг отдавался странным звоном, будто подо льдом скрывались хрупкие колокольчики, которые кто-то специально повесил, чтобы напомнить: ты идёшь по чужому миру, и он не обязан радоваться твоему присутствию; я прижала руки к груди, потому что холод проникал глубже, чем хотелось признавать, и вместе с этим холодом поднималась досада, что я снова оказалась в ситуации, когда не управляю ничем, даже собственным телом, и это чувство было слишком знакомым, оно жило со мной ещё с тех времён, когда я сидела в офисе и ждала, пока начальник соизволит решить, можно ли мне уйти домой на пятнадцать минут раньше.

Мастер Теней остановился у разрушенной арки, в стенах которой зеркальными осколками поблёскивал лёд, и, развернувшись ко мне, сказал с той ленивой насмешкой, что в равной степени раздражала и привлекала: «Ну вот и твой выход, красавица, если тебе вдруг надоело, можешь попытаться нырнуть обратно, хотя предупреждаю сразу – обратной дороги нет, зеркала здесь обманчивы, и чаще всего они показывают не путь домой, а то, чего ты боишься сильнее всего», – я вскинула подбородок, изображая уверенность, и ответила, что, пожалуй, я и в своей Москве видела достаточно страшного, чтобы не испугаться ещё пары отражений, хотя внутри всё дрожало, и я знала: он прав, зеркала редко отражают то, что мы хотим, чаще они показывают то, от чего всю жизнь бегаем.

Я сделала шаг ближе и увидела себя в треснувшей поверхности, но отражение оказалось странным – лицо выглядело старше, глаза были пустыми, а губы сжаты в тонкую линию, как у тех женщин, которых я встречала в метро по утрам, уставших, серых, смирившихся, и это зрелище ударило по мне сильнее, чем любой сарказм Мастера; я вспомнила, как однажды в студенчестве моя подруга сказала, что самое страшное – это не старость и не болезни, а момент, когда перестаёшь хотеть чего-то большего, и в этом отражении я увидела именно это: себя, утратившую даже желание хотеть, и в груди стало так тесно, что я отвела взгляд, лишь бы не признать, что это правда.

Он наблюдал за мной с тем выражением лица, которое обычно бывает у человека, видящего чужую боль, но не желающего её облегчить, потому что верит: в этой боли есть смысл, и я ощутила нарастающее раздражение, потому что мне не нужна была философия в тот момент, когда сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу; я бросила ему: «Ты что, наслаждаешься, наблюдая, как я мучаюсь?», – а он спокойно пожал плечами и ответил: «Я просто жду, когда ты решишь, кто ты на самом деле: та, что дрожит перед собственным отражением, или та, кто способен шагнуть сквозь него», – и эти слова были как пощёчина, обидные, но честные, и я поняла, что спорить бесполезно, потому что внутри я действительно не знала, кем хочу быть.

Я закрыла глаза, вцепилась пальцами в холодное кольцо и вспомнила, как когда-то в детстве мы с мамой проходили мимо витрины магазина, и я просила у неё маленькое зеркальце с блёстками, а она сказала: «Ты и так красивая, зачем тебе смотреть на отражение?», и тогда я впервые почувствовала, что красота – это что-то, что всегда нужно подтверждать, даже самой себе, и сейчас это воспоминание стало колючим, будто зеркало внутри меня тоже дало трещину; я вдохнула глубоко, сделала шаг вперёд, и лёд под ногами треснул, отражение дрогнуло, и я словно провалилась внутрь, в пустоту, где не было ни холода, ни тепла, только ощущение падения, похожего на то, когда засыпаешь в метро и внезапно просыпаешься, потому что вагон резко тормозит.

Мир снова собрался вокруг меня – снег, серое небо, та же площадь, только арка исчезла, и теперь вместо неё стоял высокий дом с узкими окнами, из которых не лился свет, но само его присутствие казалось угрожающим, как чужой взгляд, следящий из-за занавески; я ощутила, как сердце отзывается на это здание, будто внутри него хранилось что-то, что имело ко мне отношение, и Мастер сказал: «Поздравляю, ты прошла первое испытание, теперь у тебя будет шанс доказать, что ты не зря здесь», – и я фыркнула, потому что это звучало, как будто меня приняли на работу без собеседования, но часть меня понимала, что в его словах не просто издёвка, а признание того, что я справилась.

Он шёл рядом, не торопясь, и я заметила, что его шаги почти не оставляют следов на снегу, словно сам мир привык к его присутствию, и эта деталь показалась мне пугающей, потому что я оставляла глубокие следы, а значит, была здесь чужой; я спросила, сколько он уже здесь, и он ответил: «Достаточно, чтобы разочароваться в людях и научиться смеяться над их страхами», – и хотя он сказал это легко, я уловила в его голосе горечь, ту самую, которую узнаёшь мгновенно, потому что носишь её в себе; и это странным образом сблизило нас, хоть я и не собиралась признавать этого, ведь между нами по-прежнему оставался его сарказм и моя привычка защищаться смехом.

Мы подошли к двери дома, и её поверхность была покрыта льдом, но внутри просвечивали узоры, похожие на переплетение розовых лепестков и колючек, и я провела пальцами по ним, почувствовав укол, как будто сама дверь предупреждала: входить сюда можно только заплатив болью; я спросила, что это за место, и он ответил: «Это дом памяти, он покажет тебе то, что ты прячешь глубже всего, и если ты не выдержишь, станешь одной из тех статуй», – я замерла, потому что в этот миг мне не хотелось ничего видеть, я была готова убежать обратно, но кольцо холодом обожгло палец, и я поняла: выбора нет, я должна войти, иначе всё останется прежним.

Внутри было темно, лишь слабый свет пробивался сквозь трещины в стенах, и пахло пылью и чем-то ещё – запахом старых книг и застывших слёз, и у меня сжалось горло, потому что этот запах был слишком знаком, он напоминал квартиру моей бабушки, где я пряталась от мира в детстве, листая потрёпанные книги, и в этот миг реальность Москвы и этого мира слились, и я почувствовала, что прошлое всегда догоняет нас, каким бы далёким ни казалось; я сделала шаг вперёд, и пол скрипнул под ногами, а за спиной раздался его голос: «Ну что, готова к экскурсии в собственную голову?», и я ответила: «Только если ты будешь моим гидом, мистер сарказм», – и впервые в его смехе прозвучало не только насмешливое, но и что-то почти тёплое.

Я остановилась посреди зала, где зеркала стояли в круг, и каждое отражало меня разной – в одном я была ребёнком с растрёпанными волосами, в другом – подростком с пустыми глазами, в третьем – женщиной, которая так и не решилась любить, и каждое отражение било по сердцу, потому что в них не было ни капли лжи, только правда, которую я всегда старалась скрыть; я почувствовала, как к горлу подступают слёзы, и в этот момент его ладонь легла мне на плечо, тяжёлая и тёплая, и он тихо сказал: «Не плачь, ещё рано», – и в этих словах не было сарказма, только сдержанное участие, и это оказалось для меня страшнее любого испытания, потому что я вдруг поверила: он может быть не только тенью, но и человеком.

И пока я стояла среди зеркал, чувствуя, как слёзы жгут глаза, я впервые подумала, что, возможно, всё это не наказание, а шанс, и что кольцо не столько забрало меня, сколько подарило возможность вспомнить, что значит хотеть, что значит жить, и эта мысль согрела сильнее любого костра, потому что в ней был зачаток надежды, такой же хрупкий, как ледяные розы на мосту, но всё же настоящий, и я знала: если я сумею удержать его в себе, то, возможно, смогу пройти дальше, даже если впереди ждёт только холод и ещё больше испытаний.

Глава 5. И снова встать

Я сидела на холодном полу зала, где зеркала всё ещё дышали моими отражениями, и чувствовала, как усталость наваливается тяжёлым грузом, словно каждое воспоминание, которое я вынула из этих стеклянных ловушек, приклеилось к плечам, и даже кольцо на пальце казалось тяжелей, чем сумка с ноутбуком, которую я когда-то таскала через весь город, проклиная метро; я опустила голову, уткнулась лбом в колени и думала о том, что странно – я ведь хотела перемен, хотела, чтобы жизнь перестала быть бессмысленным сериалом без конца, и вот они, перемены, с холодом, со страхом, с каменными лицами, и единственное, чего я сейчас хочу, – это горячий чай и мягкий плед, но, разумеется, никто не собирается выдавать мне это утешение.

Мастер Теней стоял у стены, скрестив руки на груди, и его взгляд был полон той раздражающей спокойной уверенности, от которой хотелось бросить в него что-нибудь тяжёлое, только чтобы сбить с лица эту снисходительную ухмылку; он сказал: «Ну что, полюбовалась на собственные страхи? Поздравляю, теперь ты хотя бы знаешь, что не так», и его тон был таким, будто он выдаёт школьную оценку, а не комментирует моё душевное крушение, и я стиснула зубы, стараясь не выдать, что каждое слово ранит, потому что не хотела доставлять ему удовольствия; я поднялась на ноги, опираясь на стену, и почувствовала, что колени дрожат, как будто я пробежала марафон, хотя на самом деле я просто падала внутрь себя.

– Если это твой метод психотерапии, то он, мягко говоря, оставляет желать лучшего, – бросила я, отряхивая с одежды ледяную пыль, и он усмехнулся: – А ты думала, что тебя будут гладить по голове и угощать конфетками? Нет, милая, здесь иначе, здесь мир либо ломает тебя сразу, либо заставляет встать снова и снова, пока ты сама не научишься вставать без посторонней помощи, – и я закатила глаза, потому что этот пафосный тон раздражал до невозможности, хотя в глубине души я знала, что он говорит правду; и в этом была его особая жестокость: он не лгал, он просто говорил то, что я сама боялась произнести вслух.

Мы вышли из дома памяти, и холодный воздух ударил в лицо так резко, что я едва не потеряла равновесие, и снег заскрипел под ногами, словно смеялся над моей неуклюжестью; я споткнулась, чуть не упала, но успела схватиться за перила крыльца, и Мастер, разумеется, не упустил случая язвительно заметить: «Ну вот, ещё чуть-чуть, и у нас прибавилось бы одна прекрасная статуя, позволь угадаю, стояла бы с таким выражением лица, будто собралась кого-то убить», – и я буркнула: «А ты, наверное, был бы счастлив остаться в компании такой статуи, наконец-то собеседник, который не спорит», – и он рассмеялся, и его смех эхом прокатился по пустой улице, и мне пришлось признать, что этот смех звучал почти приятно.

Мы шли по заснеженной улице, и я всё время ловила себя на том, что проверяю, оставляю ли следы, словно это было единственным доказательством того, что я всё ещё человек, а не одна из этих каменных фигур; ветер пробирал до костей, и я прижала к груди ладони, пытаясь согреться, и вспомнила, как зимой в Москве я тоже всегда мёрзла, но тогда это казалось чем-то естественным, привычным, а здесь холод был иным, он был словно живым существом, которое проникало внутрь, искало слабые места и цеплялось за них; я вспомнила вечерние прогулки по городу, когда я шла одна по Тверской, рассматривая витрины, и чувствовала себя лишней даже в толпе, и это ощущение вдруг вернулось с новой силой.

Мастер заметил мой взгляд на следах и сказал: «Следы здесь ничего не значат, ветер всё равно заметёт их через минуту, так что перестань цепляться за иллюзии», – и я резко ответила: «Может, для тебя они ничего не значат, но для меня значат, хотя бы потому, что я вижу, что иду вперёд», – и он ухмыльнулся, словно оценил мой упрямый тон, и сказал: «Ну что ж, держись за свои следы, если они помогают тебе вставать снова», – и в этот раз его слова прозвучали не издевательски, а почти мягко, и я почувствовала, как внутри вспыхнуло крошечное тепло, которое я тут же постаралась заглушить сарказмом, чтобы не дать ему повода подумать, что я начинаю ему доверять.

Мы свернули на узкий переулок, где стены домов срослись так близко, что казалось, они хотят сомкнуться и раздавить нас, и в воздухе пахло льдом и чем-то металлическим, будто сама тьма источала этот запах; я почувствовала тревогу, и спросила: «Ты ведь знаешь, куда мы идём?», – он отозвался: «Я всегда знаю, куда иду, вопрос в том, знаешь ли ты, зачем идёшь за мной», – и эта фраза ударила неожиданно сильно, потому что я не знала, зачем, я могла бы сказать, что из страха, но в глубине души понимала: не только из страха, ещё и потому, что его присутствие, как ни странно, давало ощущение, что я не одна, и это было слишком ценно, чтобы признать вслух.

Мы остановились у очередной площади, и там, посреди снега, возвышался каменный обелиск, покрытый трещинами, и на его поверхности виднелись символы, похожие на розы, но искажённые, словно кто-то попытался изуродовать красоту; я провела пальцами по шершавому камню и ощутила лёгкое покалывание, как будто символы отзывались на моё прикосновение, и Мастер сказал: «Ну вот, смотри, твой драгоценный сувенир оживил древние печати, поздравляю, теперь ты не просто туристка, а часть игры», – и я выдохнула, чувствуя, как страх и возбуждение смешиваются, потому что впервые у меня появилось ощущение, что я могу что-то изменить, что я не просто случайная гостья в этом холодном мире.

Мастер подошёл ближе, и его тень легла на камень, смешавшись с узорами, и я заметила, как он нахмурился, впервые потеряв своё вечное выражение насмешки; он сказал тихо: «Береги себя, потому что дальше будет сложнее, и твой сарказм не спасёт», – и я чуть не спросила, неужели он волнуется, но удержалась, потому что не хотела разрушать эту редкую секунду честности между нами; я просто кивнула, и кольцо снова обожгло палец холодом, напоминая, что оно здесь не просто так, и я подумала, что, может быть, именно в этой боли и заключается способ встать снова, даже если падать придётся ещё много раз.

Я отошла от камня и почувствовала, что ноги подкашиваются, но не позволила себе упасть, хотя хотелось опуститься на снег и закрыть глаза; я заставила себя сделать шаг, потом ещё один, и этот процесс показался невероятно важным, словно каждый шаг был маленькой победой над всем, что пыталось меня сломать, и я услышала, как Мастер рядом произнёс: «Вот так, учись вставать, даже когда проще лежать», – и в его голосе не было насмешки, только констатация, и это неожиданно придало сил; я выпрямилась и пошла вперёд, чувствуя, как сердце бьётся уже не от страха, а от упрямой решимости.

И когда мы снова двинулись по заснеженной дороге, я поймала себя на мысли, что впервые не думаю о том, как бы вернуться домой, а думаю лишь о том, как сделать следующий шаг, и это было новым ощущением, странным и пугающим, но в нём было больше жизни, чем во всех тех годах, что я провела в московских пробках и офисах; я посмотрела на Мастера и вдруг осознала, что его присутствие перестало раздражать так остро, и, возможно, именно в этом и заключалось моё настоящее испытание: научиться вставать не только ради себя, но и ради тех, кто идёт рядом, даже если он скрывается за тенью и колкостями.

Глава 6. Статуя мальчика

Я шла всё дальше по улице, которая казалась бесконечной, и каждый шаг отдавался в теле тупой болью, словно мои мышцы решили объявить забастовку против этого мира, где даже воздух сопротивляется движению, но больше всего мучила не усталость, а тишина, слишком глубокая и слишком равнодушная, в ней не было ни гудков машин, ни шагов прохожих, ни даже далёкого шума телевизора из соседской квартиры, и от этого звона пустоты мне становилось страшнее, чем от ледяного ветра; я вспомнила вечера в Москве, когда раздражала шумная толпа в метро, но теперь я поняла, что этот шум был живым доказательством, что вокруг меня есть люди, и без него мир превращался в огромную декорацию, забытую режиссёром.

Мастер шёл впереди, и его плащ скользил по снегу, оставляя почти невидимый след, и меня бесило, что он двигался так легко, будто этот холодный мир был создан для него, а я плелась позади, цепляясь за каждый вдох, и всё же я не могла позволить себе упасть, потому что знала – он первым скажет что-то вроде «ну вот, а я предупреждал», и мне хотелось доказать, что я не настолько бесполезна, как выгляжу; я ускорила шаг и догнала его, и в этот момент ветер стих, и перед нами открылась площадь, в центре которой стояла фигура мальчика, выточенного из камня, с протянутой рукой, и сердце моё дрогнуло, потому что в его лице было слишком много жизни для бездушной статуи.

Я подошла ближе и заметила, что в его глазах застыла улыбка, не детская радость, а скорее ожидание, будто он собирался что-то сказать, но его остановили на полуслове, и эта недосказанность била по нервам сильнее, чем сама застывшая поза; я протянула руку, чтобы коснуться холодного камня, и почувствовала, как мороз пробрался в ладонь, но не отдёрнула её, потому что внутри вдруг поднялась странная жалость, острая и болезненная, и я вспомнила, как в детстве оставалась одна дома и сидела у окна, смотря на двор, где играли другие дети, и мне казалось, что я тоже превращаюсь в статую – неподвижную, ненужную, невидимую; я отняла руку, потому что сердце сжалось слишком сильно, и в горле застрял ком.

– Зря ты это сделала, – сказал Мастер, и его голос звучал так, будто он знал, что именно я почувствовала, и от этого стало ещё обиднее; я резко обернулась и процедила: «А что, я должна была пройти мимо, будто не заметила?», – он пожал плечами: «Это не твоя боль, не твоя ответственность, и чем больше ты будешь хватать чужое, тем быстрее превратишься в такую же статую», – и я стиснула кулаки, потому что в его словах была та неприятная правда, которую мы обычно прячем за заботой о других, но именно эта правда жгла сильнее всего; я отвернулась, чтобы он не видел, что в глазах блестят слёзы, и проглотила их вместе со злостью, решив, что не позволю ему победить в этом споре.

Мы обошли статую, и я всё равно не могла отделаться от ощущения, что мальчик следит за мной взглядом, и это чувство давило, как если бы тень воспоминания прилипла к коже; я попыталась отшутиться, сказала: «Великолепный парк развлечений у вас, прямо царство Диснея, только без песенок», – и он усмехнулся: «Да, только здесь нет счастливых концов, и никакая фея-крёстная не прилетит с волшебной палочкой», – и его слова прозвучали так буднично, что у меня побежали мурашки по спине, потому что я вдруг представила, как этот мир действительно когда-то был живым, а теперь остался лишь холод и камень, и, может быть, именно поэтому он смеётся так горько.

Мы шли дальше, и снег хрустел под ногами, а в голове снова всплыло лицо мальчика, и я чувствовала, как оно цепляется за мои мысли, как липучка, не давая отойти; я вспомнила случай, когда однажды зимой я видела на улице маленького мальчика, оставленного матерью на лавке, пока она пошла в магазин, и он сидел и смотрел на прохожих с таким видом, будто никто никогда его не заберёт, и в тот момент я не знала, подойти ли к нему или пройти мимо, и эта нерешительность до сих пор жгла меня, потому что я так и не сделала ничего; сейчас, глядя на каменную статую, я чувствовала то же бессилие, и от этого становилось тяжело дышать.

Мастер вдруг остановился и сказал: «Хочешь знать правду? Этот мальчик когда-то был сильнее многих взрослых, он пытался спасти других, и именно поэтому он стал камнем», – я вскинула на него взгляд и спросила, почему он мне это рассказывает, а он пожал плечами: «Чтобы ты знала, что иногда твоя доброта оборачивается проклятием», – и я почувствовала, как злость снова поднимается внутри, и сказала: «Значит, по-твоему, лучше вообще никому не помогать?», – он усмехнулся: «Лучше выбирать, за кого стоит сражаться, потому что иначе ты погибнешь зря», – и эта его холодная логика была ужасна, но часть меня понимала её, и именно это пугало сильнее всего.

Мы прошли мимо домов, чьи стены были покрыты инеем, и я заметила в окнах странные силуэты, будто сами тени жили внутри и наблюдали за нами; я поёжилась и ускорила шаг, но Мастер выглядел спокойным, как будто это было привычно, и я вдруг поняла, что он не просто гид в этом мире, он его часть, и это осознание ударило по мне неожиданной тяжестью; я попыталась отогнать мысль и сказала, что он, должно быть, в прошлом работал экскурсоводом, иначе откуда в нём столько любви к мрачным рассказам, и он фыркнул: «Если бы я водил экскурсии, то только в один конец, без обратного билета», – и я, несмотря на холод, рассмеялась, потому что в этой колкости прозвучала странная ирония, которая на секунду согрела меня.

Мы вышли к маленькой площади, где снег лежал ровным слоем, будто его не трогали веками, и я вдруг остановилась, потому что почувствовала в груди тяжесть, словно этот мир давил на меня всем своим весом, и впервые захотелось упасть на колени и признать, что я не справлюсь, но тут же кольцо обожгло палец, и эта боль словно напомнила: нельзя, вставай, даже если не хочешь, даже если сил нет; я подняла голову и увидела, что Мастер смотрит на меня пристально, и в его глазах не было насмешки, только ожидание, и я подумала, что, возможно, именно так он проверяет – готова ли я ещё раз подняться.

Я сделала шаг вперёд, потом второй, и каждый шаг отдавался в теле огнём, но я шла, и с каждым новым движением холод отступал хотя бы на миг, уступая место упрямству, и в этом упрямстве я вдруг нашла больше тепла, чем во всех одеялах Москвы; я посмотрела на Мастера и сказала: «Я не стану статуей, даже если придётся падать тысячу раз», – и он впервые не улыбнулся, а лишь тихо кивнул, словно услышал не слова, а клятву, и эта его серьёзность была для меня лучшим доказательством, что я иду правильно; мы пошли дальше, и в сердце впервые за долгое время появилось ощущение, что каждый шаг имеет значение.

И когда за спиной осталась статуя мальчика с протянутой рукой, я знала, что его взгляд будет преследовать меня, пока я не найду ответ, ради кого я готова бороться и падать снова, и этот вопрос жёг сильнее, чем холод, но в нём была жизнь, и, может быть, именно она заставляла меня подниматься снова, даже если каждый шаг казался броском против вечности.

Глава 7. Книга без букв

Когда мы свернули за угол, улица вывела нас к зданию, которое выглядело так, словно само время обрушилось на него и замерло в моменте разрушения, стены были исчерчены трещинами, крыша провалилась, и лишь огромные двери из чёрного дерева стояли крепко, будто смеялись над всем остальным, и в воздухе пахло старой бумагой, плесенью и холодом, словно здесь когда-то кипела жизнь, а теперь осталась только память; я провела ладонью по двери и ощутила, что она тёплая, вопреки снегу и морозу, и этот странный контраст заставил меня вздрогнуть, потому что даже дерево в этом мире могло хранить тайны и шептать что-то своё, если прислушаться.

Мастер толкнул дверь, и она скрипнула так протяжно, что эхо покатилось по коридорам, и внутри нас встретил запах, знакомый каждому, кто хоть раз держал в руках старую книгу, – смесь пыли, чернил и чего-то тягучего, похожего на время, которое забыли вымести; я вдохнула глубже, и на секунду мне показалось, что я вернулась в школьную библиотеку, где мы прятались от уроков, сидели между полок и обсуждали, кто в кого влюблён, и это воспоминание было таким ярким, что я чуть не улыбнулась, но тут Мастер, как всегда, нарушил момент: «Ну что, твой рай – среди пыли и обломков?», – и я ответила, что лучше уж пыльные книги, чем пустые улицы с каменными детьми.

Зал был огромным, полки тянулись ввысь, и от них веяло холодом, хотя на них стояли книги, и я не удержалась, чтобы не подойти к ближайшей и не открыть её; страницы оказались пустыми, и это зрелище обожгло сердце, потому что было что-то ужасающе печальное в книге без слов, в пустоте, которая когда-то должна была быть наполнена историями; я перелистнула ещё раз, и снова ничего, и мне вдруг вспомнились мои собственные заметки в блокнотах, которые я рвала и выбрасывала, считая глупыми и ненужными, и сейчас я почувствовала, что этот зал – словно кладбище моих несбывшихся идей, и от этого захотелось зажмуриться, чтобы не видеть этой тишины.

– Здесь хранятся истории тех, кто забыл, зачем жил, – сказал Мастер, облокотившись на полку и наблюдая за мной с ленивым интересом, – они стираются из памяти мира, как твои заметки, как твои маленькие мечты, которые ты сама же уничтожила, – и я резко захлопнула книгу, потому что его слова больно ударили, как всегда, метко и безжалостно; я бросила: «Ты говоришь так, будто знаешь обо мне всё», – он усмехнулся: «А нужно ли знать больше? У каждого человека одна и та же болезнь – они сами себя обнуляют, ещё до того, как мир успеет это сделать», – и его сарказм был не просто колкостью, он звучал как диагноз, и от этого внутри стало пусто и холодно.

Я пошла дальше по залу, книги молчали, и казалось, что если приложить ухо к страницам, можно услышать шёпот, но даже этот шёпот тянул за собой пустоту; я попыталась пошутить, чтобы разогнать мрак, сказала: «Ну что, отличный архив, вот только слова забыли завести», – и он хмыкнул: «Здесь таких, как ты, слишком много было, пришли, посмотрели и ушли, оставив после себя только пустые страницы», – и я почувствовала, что злость снова поднимается, потому что он не давал мне ни малейшего шанса оправдаться, но, может быть, именно это и было его целью – заставить меня бороться не с ним, а с собой, и эта мысль, как ни странно, согрела меня, потому что означала, что я ещё жива.

На одном из столов лежала книга толще остальных, переплёт её был покрыт инеем, и когда я дотронулась, то ощутила, что пальцы прилипают к обложке, но я усилием оторвала руку и открыла её; внутри страницы были не пустыми, но буквы плясали и исчезали, не позволяя их прочесть, словно дразнили, и это сводило с ума, потому что я чувствовала – там есть ответ, но он ускользает, как сон, который забываешь при пробуждении; я взглянула на Мастера, и он сказал тихо: «Эти книги ждут, пока ты вспомнишь собственные слова, и если ты не вспомнишь, они останутся пустыми», – и это прозвучало не как упрёк, а как совет, и от этого в груди кольнуло что-то тёплое.

Я провела пальцами по строкам, и на мгновение буквы вспыхнули ярко, сложились в слова, и я увидела своё имя, написанное так отчётливо, что сердце забилось чаще; в голове мелькнули картинки – я стою в своей квартире с кружкой кофе, я пишу на листке что-то бессвязное, я смеюсь над собственной глупостью, и все эти моменты вдруг показались важными, словно именно они были страницами моей книги, только я сама их вычёркивала, а теперь они вернулись, чтобы напомнить: даже самые маленькие истории имеют значение; я отдёрнула руку, потому что слёзы подступили к глазам, и не хотела, чтобы он это увидел.

– Что, нашла что-то своё? – его голос прозвучал мягче обычного, и я удивилась, потому что впервые в нём не было колкости; я отвернулась и сказала: «Просто очередная пустая строчка», – но он усмехнулся, будто понял больше, чем я признала, и не стал давить, и это неожиданное молчаливое понимание оказалось сильнее любых слов; я почувствовала, как кольцо на пальце согрелось, и это было похоже на слабый отклик мира, который говорил: «Ты ещё здесь, ты ещё не камень», – и в этот миг я поверила, что, возможно, даже в книге без букв можно однажды написать собственную историю, если хватит сил не сжечь её в порыве отчаяния.

Мы вышли из зала, и дверь за нами захлопнулась сама, так громко, что эхо долго гуляло по коридору, и я почувствовала облегчение, словно вырвалась из чьей-то тяжёлой ладони; снег снова ударил в лицо, но он показался теплее, чем пыль пустых страниц, и я впервые вдохнула воздух этого мира с какой-то странной благодарностью, хотя причин для неё не было; я посмотрела на Мастера и сказала: «Знаешь, ты отвратительный гид, но иногда ты говоришь вещи, которые стоит услышать», – он рассмеялся: «Не льсти себе, красавица, я говорю это ради себя, а не ради тебя», – но в его смехе было что-то живое, и это живое согрело сильнее огня.

Мы шли дальше, и на горизонте вырастали новые стены, покрытые инеем, и я понимала, что испытаний будет ещё больше, но теперь шаги давались легче, потому что внутри меня появилось крошечное убеждение: я могу не только падать, но и подниматься, и в этом поднимании есть смысл; я снова посмотрела на кольцо и вспомнила, как в детстве любила писать на полях тетрадей свои нелепые истории, и мне стало вдруг невыносимо важно однажды дописать что-то до конца, пусть даже только для самой себя, и эта мысль согрела так сильно, что я улыбнулась, и он это заметил, но ничего не сказал, потому что, наверное, знал: некоторые слова лучше оставить ненаписанными.

И пока снег кружил вокруг, а холод впивался в кожу, я вдруг поняла, что книга без букв – это не приговор, а шанс, что пустота может ждать заполнения, и, может быть, именно для этого я здесь, чтобы однажды заполнить её своими словами, своим дыханием, своей жизнью; и в этом осознании было столько тихой силы, что я впервые почувствовала: я не зря иду рядом с этим человеком, чьи колкости ранят, но чьё молчание иногда лечит, и это было новым началом, которое я ещё не успела испугаться.

Глава 8. Невыносимый наставник

Мы снова брели по улице, и снег, казалось, не кончался никогда, он ложился на плечи тонким покрывалом, делал шаги тяжёлыми, но в этой монотонности было что-то успокаивающее, потому что я знала: хуже, чем тишина пустых книг, быть не может, и теперь даже вой снежного ветра звучал как живая музыка; я шла рядом с Мастером и ловила себя на мысли, что его фигура в плаще стала частью пейзажа, такой же привычной, как холод и статуи, и это раздражало, потому что я привыкла ненавидеть всё, что давит на меня, а сейчас внутри появлялась странная привычка воспринимать его присутствие как неизбежное, как те самые пробки, из которых я вырвалась, но которые всё равно продолжают сниться.

Он шагал уверенно, как будто знал каждую улицу, и в его походке было что-то издевательское – ни усталости, ни дрожи, только лёгкость, которая бесила до зубного скрежета, потому что я тащила ноги по снегу, а он будто скользил; я не выдержала и сказала: «Знаешь, ты отвратительный спутник, ни разу не предложил руку, когда я падала, ни слова поддержки, только твой сарказм», – он приподнял бровь и ответил: «Ты хочешь, чтобы я стал твоим заботливым наставником, читающим лекции о силе духа? Нет уж, красавица, у меня другой метод – если ты встанешь сама, значит, стоишь чего-то, а если нет, ну, значит, так тому и быть», – и его голос был спокоен, но в нём слышалась уверенность человека, который слишком много раз проверял это на себе.

Я закатила глаза и пробормотала, что если он собирается обучать меня так, то я, возможно, скорее убью его, чем научусь чему-то полезному, и он усмехнулся, сказал: «Вот это правильный настрой, злость держит на ногах не хуже тепла», – и я почувствовала, как эта простая фраза задела глубже, чем хотелось, потому что я действительно держалась злостью, и эта злость спасала, хотя я всегда считала её слабостью; я вспомнила, как в Москве спорила с коллегами из-за ерунды только для того, чтобы не чувствовать себя пустой, и сейчас поняла, что даже этот спор с Мастером – это способ доказать себе, что я ещё жива, что у меня есть голос, и я могу его использовать.

Мы подошли к новому зданию, низкому и широкому, стены которого были покрыты инеем, а изнутри доносился странный гул, похожий на дыхание огромного животного; я замялась, но Мастер толкнул дверь и сказал: «Ну что, урок номер два – заходи первой», и его насмешка прозвучала как вызов, от которого невозможно отказаться; я вошла внутрь и ощутила, как холод сменился густым воздухом, пахнущим сыростью и металлом, и в темноте зажглись ряды крошечных огоньков, которые оказались глазами каменных зверей, сидевших вдоль стен, и моё сердце ухнуло вниз, потому что их было слишком много, и каждый взгляд был настороженным, словно они ждали приказа.

– Отлично, ты привела меня в террариум с каменными монстрами, спасибо за заботу, – прошипела я, и он рассмеялся: «Ничего, красавица, они не тронут тебя, если ты будешь держать себя в руках», – я повернулась к нему и прошипела: «А если не буду?», – он пожал плечами: «Ну, тогда у меня появится новая статуя для коллекции», – и эта его лёгкость бесила так сильно, что мне захотелось ударить его, но я знала, что в его жестоких шутках всегда прячется правда; я стиснула зубы и выпрямилась, стараясь не показать страха, и заметила, что звери действительно сидят неподвижно, словно статуи, но их каменные груди едва заметно поднимаются и опускаются, и это делало их ещё страшнее.

Я сделала шаг вперёд, и глаза ближайшего существа вспыхнули ярче, и сердце ухнуло, но я не остановилась, и в этот момент услышала, как он сказал за спиной: «Видишь, не всё так страшно, если не дрожишь от каждого шороха», – и его слова звучали издевательски, но я поймала себя на том, что они вселяют какую-то странную уверенность, как будто он проверял меня, толкал вперёд именно тем, что бесил, и это сработало; я прошла вдоль ряда каменных зверей и почувствовала, как внутри меня рождается слабое, но упорное чувство – я могу идти дальше, даже если всё вокруг пытается убедить меня в обратном.

Когда мы вышли обратно на улицу, воздух показался чище, а снег мягче, и я глубоко вдохнула, словно впервые ощутила вкус этого мира; я повернулась к нему и сказала: «Ты чудовище, но, кажется, твои методы работают», – он усмехнулся: «Ну вот, ты начинаешь понимать, зачем я тебе», – и я вздрогнула от этой фразы, потому что в ней было больше, чем хотелось признавать, и я почувствовала, как кольцо на пальце отозвалось теплом, напоминая, что каждый шаг в этом мире связан не только со мной, но и с ним, и эта мысль была одновременно пугающей и обнадёживающей, потому что впервые я не чувствовала себя полностью одинокой.

Мы шли дальше, и я ловила себя на том, что его фигура рядом больше не раздражает так остро, и даже сарказм стал звучать привычнее, словно наш диалог превращался в особую игру, в которой мы оба знали правила; я вспомнила, как в университете у меня был друг, с которым мы всегда подкалывали друг друга, и именно в этих подколках рождалось что-то настоящее, что-то тёплое, и сейчас я ощутила ту же нотку – за колкостями прячется неравнодушие, и от этой мысли внутри зашевелилось то, что я давно считала мёртвым, похожее на доверие, хотя я упрямо отказывалась это признавать.

Он остановился и посмотрел на меня пристально, как будто оценивал, выдержу ли я следующий шаг, и сказал: «Ты слишком много думаешь о том, что потеряла, и слишком мало о том, что можешь найти», – я попыталась отшутиться: «Знаешь, это звучит как мотивирующая надпись на кружке, которую я бы точно не купила», – и он рассмеялся, но в его смехе прозвучало тепло, которое я не могла не услышать; я отвела взгляд, потому что сердце забилось быстрее, и кольцо на пальце снова согрелось, словно подтверждая то, чего я боялась – что между нами появляется тонкая, но ощутимая связь, и эта связь может оказаться сильнее, чем я готова признать.

Мы двинулись дальше, и снег хрустел под ногами, и я чувствовала, что каждый шаг даётся легче, чем прежде, и в этом было что-то новое – не привычная тяжесть, а странная лёгкость, как будто внутри действительно появлялись силы; я подумала, что, возможно, именно в этом и заключался его невыносимый метод – заставить меня вставать снова, даже когда я ненавижу его за каждое слово, и именно эта ненависть превращается в топливо для движения вперёд; и в этой мысли было что-то пугающе правильное, потому что впервые за долгое время я не чувствовала себя пленницей обстоятельств, а ощущала, что могу идти и выбирать, даже если всё вокруг кажется враждебным.

И когда небо над нами прорезал первый рассветный свет, я вдруг поняла, что его фигура рядом больше не кажется просто тенью, она стала чем-то большим – постоянным, и в этом постоянстве было тепло, которое я боялась впустить, но которое уже начало пробиваться сквозь холод, и это было страшно и прекрасно одновременно, как всегда бывает, когда понимаешь, что впереди не только испытания, но и возможность дышать вместе с кем-то ещё.

Глава 9. Разговор на ножах

Мы остановились на площади, где снег ложился особенно плотным слоем, будто хотел скрыть все следы прежней жизни, и в этой белизне всё выглядело слишком чистым, даже пугающе стерильным, как больничная палата, где любой звук становится громче и острее; я присела на обледеневшую скамью, потому что ноги дрожали, и в нос ударил запах морозного воздуха, перемешанный с железным привкусом крови, и только спустя секунду я заметила, что губы мои потрескались, и кровь действительно выступила на коже, но странным образом это даже обрадовало, потому что стало напоминанием: я живая, и пока кровь течёт, мир ещё не победил.

Мастер Теней стоял напротив, скрестив руки на груди, и его глаза поблёскивали тем насмешливым светом, который я уже научилась ненавидеть, но без которого этот мир казался бы ещё холоднее, и он произнёс: «Ты неплохо держишься для офисной девочки, которую вытащили из пробки», – я дернула уголком губ и ответила: «Спасибо за комплимент, мистер Вечный Гид, но знаешь, в Москве умение выживать в пробке ничуть не легче, чем в твоём ледяном аду», – он рассмеялся, и этот смех отозвался в пустоте улиц эхом, и на секунду стало тепло, хотя я никогда бы не признала это вслух.

Мы пошли вдоль домов, и я заметила, что стены покрыты длинными царапинами, словно кто-то точил здесь ножи, и этот образ оказался слишком удачным, потому что наши перепалки с ним действительно напоминали фехтование – он бросает колкость, я парирую, он делает выпад, я ищу острое слово в ответ, и иногда мне казалось, что он специально провоцирует меня, чтобы я не молчала, потому что молчание здесь равносильно смерти; я вспомнила, как в школе дралась с мальчишками не потому, что умела, а потому что молчать было страшнее, и сейчас это воспоминание всплыло так ярко, что я едва не улыбнулась, а потом тут же скрыла её под маской сарказма.

– Ты слишком много думаешь, – сказал он вдруг, и в его голосе было больше раздражения, чем насмешки, – в этом мире думать опаснее, чем драться, здесь выживают не умные, а те, кто идёт вперёд, даже когда всё против них, – я подняла голову и ответила: «А ты, значит, гений выживания?», – он усмехнулся: «Нет, я просто слишком упрям, чтобы сдаться», – и в этой простой фразе было что-то настолько честное, что я неожиданно ощутила уважение, хотя попыталась скрыть его за острой репликой: «Ну что ж, поздравляю, твоя скромность поистине легендарна».

Он хмыкнул и сказал: «Скромность – это роскошь тех, кто ещё не видел, как умирают города», – и его голос на секунду стал тяжёлым, будто каждое слово он вытаскивал из глубины, куда давно не заглядывал; я замолчала, потому что не знала, что ответить, и в груди сжалось неприятное чувство – словно за его насмешками скрывалась бездна, в которую я ещё не заглядывала, и, возможно, не хотела; я вспомнила, как однажды видела пожар в соседнем доме и как ужаснулась не огню, а пустоте в глазах людей, потерявших всё, и эта память откликнулась в его словах так точно, что я поняла: он говорит о том же, только в тысячу раз хуже.

Мы вышли к переулку, где снег был красноватым, будто впитал в себя кровь, и сердце забилось быстрее, хотя я знала – это, наверное, всего лишь отблеск заката; но он сказал: «Здесь однажды случилась резня, и снег до сих пор помнит её», – и мне стало холодно так, что я обняла себя руками, и он усмехнулся: «Боишься?», – я ответила: «Если я скажу “нет”, ты всё равно не поверишь», – и он рассмеялся, но не зло, а как-то устало, и в этом смехе я уловила нотку признания, что боится он тоже, просто научился прятать это за словами, и эта общая правда странно сблизила нас, даже если я не хотела в этом признаться.

Мы остановились у стены, на которой красовался символ – роза из камня, но лепестки её были изломаны, и я провела пальцами по холодному рисунку, и кольцо на пальце обожгло сильнее, чем раньше, словно отзывалось; я вздрогнула и спросила, что это значит, и он ответил: «Это знак того, что твоя история связана с этим миром сильнее, чем ты думаешь», – я нахмурилась и сказала: «Отлично, а можно конкретнее?», – он пожал плечами: «Конкретика неинтересна, пусть у тебя будет повод злиться и искать», – и я почувствовала, как вновь вскипает раздражение, но вместе с ним – и странная благодарность, потому что злость и правда держала меня на ногах.

Я вспомнила, как в Москве спорила с начальником о ненужных отчётах, хотя знала, что правды за мной нет, и всё равно отстаивала своё, потому что боялась потерять саму возможность спорить, и сейчас я поняла, что здесь всё то же самое – я держусь за перепалки с Мастером, потому что они спасают меня от превращения в статую; я сказала ему: «Ты самый невыносимый человек, которого я встречала, но без тебя я бы уже стала камнем», – он усмехнулся: «Ну вот, наконец-то честность, а то всё язвишь», – и я почувствовала, как в груди вспыхнуло странное тепло, которое я поспешила спрятать за улыбкой.

Мы шли дальше, и он бросил через плечо: «Ты начинаешь привыкать», – и я ответила: «К чему именно? К холоду, к твоему сарказму или к тому, что мир хочет меня убить?», – он сказал: «Ко мне», – и это прозвучало так неожиданно, что я споткнулась и едва не упала; я попыталась отшутиться: «Не льсти себе», – но голос дрогнул, и я знала, что он услышал это, и его усмешка стала мягче, чем обычно, и в этом было больше опасности, чем в любой угрозе, потому что именно это тепло могло сломать меня сильнее, чем холод, и я ещё не знала, готова ли я впустить его.

Ночь опустилась тихо, и звёзды на этом небе казались острее и ближе, чем в Москве, и я остановилась, чтобы посмотреть на них, и сердце сжалось от странного чувства – будто я стою в мире, где всё потеряно, и всё же здесь есть красота, которую нельзя отрицать; он подошёл ближе и сказал: «Смотришь, будто впервые видишь небо», – я ответила: «Просто в пробке обычно не до этого», – и мы оба рассмеялись, и этот смех впервые не был оружием, он был похож на дыхание, на маленькое чудо, которое согрело нас обоих в ледяной пустоте.

И когда мы пошли дальше, я вдруг поняла, что разговор на ножах закончился ничьей, но именно эта ничья была для меня победой, потому что я всё ещё могла говорить, спорить, смеяться, и в этом была жизнь, пусть даже среди камня и тьмы, и я впервые за долгое время почувствовала, что хочу узнать, куда приведёт эта дорога, и не только ради себя, но и ради того, кто идёт рядом, пряча свою боль за насмешками, и это осознание стало теплее любого костра.

Глава 10. Снег, который помнит

Мы шли по улице, которая с каждой минутой становилась всё уже, и стены домов словно сжимались, вынуждая держаться ближе друг к другу, и в этом было что-то невыносимо давящее, потому что я привыкла к свободе даже в пробках, где между машинами всегда оставался просвет, а здесь снег ложился сплошным слоем, и воздух был таким плотным, будто его можно было резать ножом; я вдыхала этот мороз, и лёгкие болели, как после долгого бега, и вспомнила, как когда-то пыталась заниматься спортом и бросила через неделю, потому что каждое утро казалось пыткой, и вот теперь моё прошлое безволье поднималось из памяти, словно мир сам хотел ткнуть меня в то, что я привыкла сдаваться слишком рано.

Мастер шёл спокойно, и его шаги были уверенными, и я поймала себя на том, что стараюсь подстроиться под его ритм, хотя сама злилась на себя за это, потому что ненавидела зависимость, даже такую мелкую; он бросил через плечо: «У тебя слишком шумно в голове, слышно за версту», и я не удержалась от ответа: «А у тебя там, наверное, концерт тишины, как в мавзолее», – он усмехнулся, и в этой усмешке не было привычного яда, и я почувствовала, что этот обмен колкостями стал похож на привычку, как дыхание, без которого шаги давались бы тяжелее; я вспомнила, как в Москве спорила с другом о глупостях только ради того, чтобы не чувствовать одиночества, и сейчас это ощущение вернулось, только сильнее.

Мы вышли на площадь, где снег казался странно тёмным, будто в нём хранилась память о старых пожарах или битвах, и я остановилась, потому что почувствовала тяжесть, давящую на грудь; он заметил и сказал: «Этот снег помнит всё, что здесь происходило, каждую смерть, каждое падение», – и его слова прозвучали не как угроза, а как констатация, и я присела, провела пальцами по насту и ощутила холод, в котором действительно было что-то живое; я вспомнила, как однажды на кладбище задержалась у могилы неизвестного, и мне показалось, что камень под пальцами дышит, и сейчас было то же чувство – память, которая прячется в вещах, если уметь слушать.

– Тебе нравится копаться в этих призраках, да? – сказала я, чтобы прогнать нарастающий страх, и он усмехнулся: «Лучше копаться, чем стать одним из них», – и эта простая фраза задела, потому что я знала: именно так я жила раньше – цеплялась за чужие истории, за фильмы, за книги, только бы не смотреть в глаза собственному отражению; я резко встала и сказала: «Я не стану частью твоего музея теней», – и он посмотрел на меня внимательно, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, хотя он тут же скрыл его под насмешкой: «Посмотрим, красавица, посмотрим».

Мы прошли дальше, и впереди показалась арка, украшенная резными узорами, на которых снег лежал, как пепел, и ветер свистел сквозь пролёты, и в этом свисте было что-то похожее на голоса; я остановилась и прислушалась, и мне показалось, что слышу слова, но они таяли, как будто язык был мне знаком, а память отказывалась вспомнить; Мастер заметил и сказал: «Не задерживайся, иначе эти голоса заберут твоё внимание и не отпустят», – и я отдёрнула руку от камня, хотя часть меня хотела остаться, потому что впервые за долгое время кто-то или что-то звало меня, и это было опасно именно потому, что в этом звоне было обещание тепла.

Я спросила его: «А у тебя что помнит снег?», и он замер, а потом тихо сказал: «Слишком много, чтобы рассказывать», – и эта редкая искренность удивила меня больше, чем все его насмешки; я попыталась разрядить: «Что, целый том твоей автобиографии?», и он хмыкнул, но уже не так остро, и я поняла, что за его словами скрывается боль, которая всё ещё жива; я вспомнила, как однажды мой дед сел со мной на кухне и сказал, что каждое молчание хранит больше, чем слова, и в тот момент я не поняла, но сейчас, глядя на Мастера, я почувствовала то же – его молчание было тяжелее любых фраз.

Мы остановились у костра, который горел прямо на снегу, и пламя было голубым, холодным на вид, но тепло исходило от него настоящее; я протянула руки, и на коже стало легче, и вдруг подумала, что так же я сидела в детстве у батареи, грела ладони и мечтала, чтобы тепло держалось дольше, чем пять минут, и этот простой момент был важнее любого подарка; я улыбнулась и сказала: «Хоть что-то здесь настоящее», – и он ответил: «В этом мире ничего не настоящее, кроме твоего выбора», – и его слова прозвучали слишком пафосно, но странным образом попали в цель, и я не смогла отмахнуться.

Я посмотрела на него и сказала: «Ты раздражаешь меня так сильно, что я забываю про страх», – и он усмехнулся: «Значит, я полезнее, чем думал», – и этот обмен словами вдруг показался теплее, чем сам костёр; я поймала себя на мысли, что жду его колкостей, потому что именно они не дают мне замёрзнуть внутри, и это открытие было пугающим и важным; я вспомнила, как однажды в университете спорила с преподавателем о какой-то мелочи и именно в споре почувствовала, что живу, и сейчас это чувство вернулось с новой силой.

Мы шли дальше, и снег всё так же хрустел под ногами, но теперь этот звук казался не пустым, а наполненным – будто он говорил со мной, подтверждал, что каждый шаг имеет вес; я сказала: «Ты всё время ведёшь себя так, будто знаешь обо мне больше, чем я сама», и он ответил: «Я просто вижу, как ты учишься вставать», – и в его голосе впервые не было насмешки, и это сбило дыхание; я отвела взгляд, потому что сердце билось слишком быстро, и кольцо на пальце согрелось, словно отвечая вместо него.

Мы подошли к обрыву, и под ногами открылась бездна, заваленная льдом, и ветер рвал волосы, и я почувствовала, как страх накрывает, но он положил руку мне на плечо и сказал: «Смотри вперёд, а не вниз», – и это прикосновение было коротким, но в нём было больше тепла, чем во всём костре, и я замерла, потому что не знала, что страшнее – бездна или это мимолётное чувство; я отступила, но уже не чувствовала себя такой одинокой, и в этом было спасение.

И когда мы отошли от края и продолжили путь, я поняла, что снег, который помнит, хранит и мои шаги тоже, и, может быть, именно в этом и заключается жизнь – в том, чтобы оставить след, даже если ветер его скоро заметёт, потому что важно не то, сколько он продержится, а то, что ты его сделал; и в этой простой мысли было столько тепла, что я впервые за долгое время почувствовала: идти дальше стоит.

Глава 11. Упрямое сердце

Дорога вывела нас к длинному мосту, перекинутому через пропасть, внизу которой клубился туман, тяжёлый и густой, будто он состоял из миллионов несбывшихся слов, выдохов и сожалений, и от этого зрелища сердце сжалось, потому что я знала: если оступлюсь, то упаду не просто в пустоту, а в собственные страхи, и именно они сомкнутся надо мной ледяным куполом; я подошла к краю и посмотрела вниз, и ветер ударил в лицо так резко, что на секунду показалось – он нарочно толкает, проверяя, смогу ли я удержаться, и я вцепилась пальцами в холодный перила, вспомнив, как в детстве на мосту через Яузу отец сказал: «Не смотри вниз, смотри только вперёд», и эти слова вдруг стали пророческими.

Мастер стоял чуть поодаль, прислонившись к перилам так легко, словно падение не имело для него значения, и в его позе было столько пренебрежительной уверенности, что мне захотелось бросить ему: «Ну и прыгай тогда, раз тебе всё равно», но я сдержалась, потому что знала – именно этого он и ждал, и вместо этого я сказала: «Ты раздражаешь меня своей бесстрашностью», – он ухмыльнулся: «Это не бесстрашие, это привычка падать и вставать снова», – и эта его фраза резанула глубже, чем хотелось, потому что я поняла: он говорит не ради красивого эффекта, а потому что это его жизнь, и за его насмешками скрывается слишком много боли.

Я пошла по мосту первой, и каждый шаг отдавался в теле дрожью, будто доски под ногами были живыми и проверяли меня на прочность, и в голове всплыло, как я когда-то боялась переходить дорогу на оживлённом перекрёстке и стояла, пока не зажгётся зелёный, даже если машины не ехали, потому что страх ошибки был сильнее здравого смысла; сейчас этот страх вернулся, только здесь не было зелёного сигнала, и никто не обещал безопасности, и я понимала: единственный способ пройти – это идти, и в этом простом шаге было всё, что я когда-то пыталась спрятать от самой себя.

– Ты держишься, как будто на плечах у тебя рюкзак с камнями, – сказал он за спиной, и я резко обернулась: «А что, твои крылья уже вынесли тебя вперёд?», – он усмехнулся: «Нет, я просто знаю, что этот мост рухнет только для тех, кто сам захочет упасть», – и я фыркнула: «Отличная мотивация, прямо как цитата из тренинга по личностному росту», – он рассмеялся и сказал: «Зато работает», – и в этот миг доски под ногами заскрипели, и я поняла, что, возможно, он прав: мост проверяет не вес тела, а вес страха, и если я не отпущу его, то сама стану камнем в этом бездонном тумане.

Я шла дальше и чувствовала, как кольцо на пальце теплеет, будто поддерживает меня, и внутри поднималось упрямство, то самое, которое спасало меня, когда я ночами сидела над отчётами, потому что знала – никто не сделает их за меня, и пусть это было мелко, но именно это упрямство держало меня в живых; я вспомнила, как однажды мама сказала: «Ты всегда всё тянешь на себе, даже то, что можно было бросить», и тогда я обиделась, а сейчас поняла, что это мой способ идти – не отпускать, пока не дойду до конца, и, может быть, именно в этом и есть моя сила, даже если она выглядит глупо.

Мы добрались до середины, и ветер стал сильнее, и волосы выбивались из-под капюшона, били по лицу, а руки дрожали, но я продолжала идти, потому что знала: если остановлюсь, страх сожрёт меня; он шёл позади и сказал: «Ты удивляешь меня, я думал, ты сдашься раньше», – я бросила: «Извини, разочаровала», – он усмехнулся: «Нет, наоборот, наконец-то ты показываешь, зачем здесь», – и в его голосе впервые прозвучало уважение, не прикрытое сарказмом, и я почувствовала, как сердце сжалось, потому что это было признание, которого я не ждала, но которое оказалось важнее, чем я готова признать.

Мы дошли до конца, и я упала на колени, вцепившись в снег, и он оказался тёплым, словно сам мир благодарил меня за этот шаг, и в глазах защипало, потому что я поняла: это не просто мост, это экзамен, который я сдала, пусть с дрожью и страхом; он подошёл, протянул руку, и я посмотрела на неё с подозрением: «Ты же обычно любишь наблюдать, как я мучаюсь», – он усмехнулся: «Сегодня я щедрый», – и в его глазах было тепло, которое я боялась принять, но взяла его руку, и в этот миг почувствовала, что он действительно удерживает, а не проверяет, и это было самым страшным, потому что в этом тепле было больше опасности, чем в любой пропасти.

Мы сели у края, и он молчал дольше обычного, а я прислушивалась к себе и понимала, что во мне стало чуть меньше холода; я сказала: «Ты невыносим, но иногда рядом с тобой становится легче», – он хмыкнул: «Только не говори, что начинаешь меня ценить», – я улыбнулась: «Не льсти себе», – и он рассмеялся, но в его смехе не было злости, и этот смех стал для меня новым дыханием, почти музыкой, которую я давно не слышала; я подумала, что, возможно, именно в этой странной игре колкостей рождается то тепло, которое помогает выжить там, где не спасает ни сила, ни храбрость.

Мы поднялись и пошли дальше, и снег снова хрустел под ногами, но теперь этот звук казался другим, как будто он подстраивался под наш шаг, подтверждал, что мы идём вместе, и в этом было что-то новое – не просто привычка, а тонкая ниточка, связывающая нас; я посмотрела на него и сказала: «Ты ведь тоже боишься, просто скрываешь это», – он ответил: «Я боюсь только одного – потерять упрямство», – и эта фраза стала неожиданно близкой, потому что я вдруг поняла: мы похожи больше, чем я готова была признать, и в этом признании было тепло, которое согревало сильнее любого огня.

Мы остановились у небольшого костра, и пламя снова было голубым, и я протянула руки, и он сделал то же самое, и наши пальцы почти коснулись, и я почувствовала, как сердце забилось быстрее, а кольцо отозвалось теплом, будто мир сам подталкивал нас ближе; я отвела взгляд, но внутри остался огонь, который не угасал, и я знала: это было начало чего-то нового, чего я боялась, но от чего уже не могла отступить, потому что именно в этом тепле заключалась сила идти вперёд.

И когда мы продолжили путь по заснеженной дороге, я чувствовала, что упрямое сердце ведёт меня дальше, и что каждый шаг теперь не только мой, но и его тоже, и в этой общей дороге было больше жизни, чем во всех моих прежних попытках убежать от самой себя, и впервые за долгое время я не просто шла – я хотела идти.

Глава 12. Слова, которых не было

Мы брели по дороге, и ночь казалась бесконечной, будто кто-то специально удлинил её, чтобы проверить, выдержу ли я темноту, и только редкие искры снега, вспыхивающие в воздухе, напоминали, что мир всё ещё движется, пусть и в своём ледяном ритме; я чувствовала, как каждая секунда давит на меня, и от этого хотелось шутить ещё чаще, чтобы заглушить страх, ведь именно так я делала раньше: на скучных совещаниях бросала саркастические комментарии, чтобы не заснуть окончательно, а теперь этот навык спасал меня от тишины, которая могла превратить меня в одну из тех статуй.

Мастер шагал рядом, и его фигура отбрасывала длинную тень, в которой мне иногда чудилось больше жизни, чем в нём самом, и я вдруг поймала себя на мысли, что начинаю различать оттенки его молчания: иногда оно было насмешливым, иногда – тяжёлым, а сейчас оно казалось странно мягким, как будто он ждал, что я сама скажу что-то важное; я не выдержала и бросила: «Ты всегда так молчалив, или только в компании случайных попаданок?», – он усмехнулся: «С тобой говорить опаснее, чем молчать», – и я фыркнула, хотя сердце дернулось, потому что в его тоне прозвучала искренность, к которой я не была готова.

Мы свернули в переулок, и там стояла каменная стена, исписанная странными символами, похожими на буквы, но складывающимися в узоры, и я провела пальцами по ним, и поверхность отозвалась теплом, будто ждала прикосновения; я спросила, что это значит, и он ответил: «Это слова, которых никто не сказал», – и в его голосе не было ни капли иронии, и это удивило сильнее всего; я вспомнила все недосказанные разговоры с близкими, те моменты, когда хотелось сказать «люблю» или «прости», но я отмалчивалась, и сейчас эта стена стала отражением всех моих молчаний, и сердце сжалось, потому что я знала: если бы могла, я написала бы их прямо здесь.

– А твои слова где? – спросила я, и он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором сквозила усталость, и сказал: «Я давно потерял их, и теперь они живут только здесь», – и я поняла, что этот мир хранит не только чужие воспоминания, но и его, и от этого стало странно тяжело; я попыталась пошутить: «Значит, ты тоже умеешь молчать с пользой?», – он усмехнулся, но не отмахнулся, и я ощутила, что мы стоим рядом не как случайные спутники, а как два человека, которые слишком много потеряли слов, и это молчаливое признание оказалось сильнее любой перепалки.

Мы пошли дальше, и в груди жгло ощущение несказанного, словно оно требовало выхода, и я вспомнила, как однажды в метро видела женщину, которая плакала, уткнувшись в телефон, и никто не подошёл к ней, и я тоже не подошла, и потом долго корила себя за это; сейчас это воспоминание накрыло так ярко, что я остановилась и сказала: «Я устала молчать», – он взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, хотя тут же он сказал: «Ну что ж, тогда начинай говорить, пока ещё есть кому слушать», – и эта простая фраза оказалась важнее любых советов.

Мы вышли на площадь, где стоял огромный каменный фонтан, пустой и сухой, но его чаши были покрыты трещинами, будто вода когда-то кипела здесь, а потом исчезла; я присела на край и провела ладонью по холодному камню, и почувствовала, что он хранит в себе эхо смеха, голосов, криков – всего, что наполняло его раньше, и мне стало больно от мысли, что всё это исчезло; я сказала: «Кажется, я начинаю понимать твой мир», – он хмыкнул: «Ты только думаешь, что понимаешь, на самом деле ты просто начинаешь слушать», – и я усмехнулась: «Слушать сарказм?», – а он ответил: «Слушать тишину», и эти слова вдруг стали самыми серьёзными из всех, что он когда-либо говорил.

Мы сидели у фонтана дольше, чем нужно, и я ловила себя на том, что хочу задержать этот момент, потому что впервые тишина не давила, а лечила; я посмотрела на него и сказала: «Ты невыносим, но рядом с тобой можно дышать», – он рассмеялся: «Это худший комплимент, что я слышал», – но в его смехе не было злости, и я поняла, что он принял мои слова, как они есть, без масок и без колкостей; я ощутила, как кольцо на пальце снова согрелось, и в этом тепле было обещание, что дорога ещё не закончилась, и что, возможно, я перестаю быть просто попаданкой в чужом мире.

Когда мы поднялись, фонтан за нашей спиной зашептал, и в нём на секунду мелькнула вода, отражающая наши силуэты, и я вздрогнула, потому что впервые увидела нас рядом, и это отражение казалось слишком реальным; он заметил мой взгляд и сказал: «Не верь отражениям, они всегда показывают то, что боишься признать», – я ответила: «А если я не боюсь?», – и он тихо усмехнулся: «Значит, ты всё-таки боишься», – и в этом замкнутом круге слов было больше правды, чем я готова была признать, и сердце забилось быстрее, потому что я понимала: он видит меня глубже, чем я хочу.

Мы двинулись дальше, и снег кружил вокруг, но теперь он не казался враждебным, а скорее мягким, будто мир решил на секунду отдохнуть; я поймала себя на том, что иду ближе к нему, чем раньше, и это пугало больше, чем все каменные чудовища вместе взятые, потому что близость была тем, чего я избегала всю жизнь; я вспомнила, как в Москве держала дистанцию даже с теми, кого называла друзьями, и как всегда находила оправдания, чтобы не подпустить ближе, и сейчас это воспоминание ударило, потому что рядом с ним я больше не могла держать эту стену.

Он заметил мою близость и сказал: «Ты начинаешь привыкать ко мне», – я ответила: «Не льсти себе, я просто ищу тепло», – он рассмеялся: «Я и есть твоё тепло, только ты пока не хочешь это признать», – и его слова прозвучали слишком прямо, и я замолчала, потому что не знала, как парировать, и кольцо на пальце отозвалось жаром, как будто оно само знало, что правда ближе, чем я хочу; я ускорила шаг, чтобы скрыть смущение, но внутри уже знала: он прав, и это осознание жгло сильнее любого холода.

Мы остановились у очередной арки, и он сказал: «Здесь начнётся новое испытание, готова?», – я ответила: «А у меня есть выбор?», – он улыбнулся: «Нет, и в этом весь смысл», – и я почувствовала, что сердце бьётся уже не только от страха, но и от ожидания, потому что впервые дорога перестала быть просто борьбой за выживание, и стала чем-то большим – историей, которую я хочу пройти, и не одна. И когда мы шагнули в арку, я знала: слова, которых не было, уже начали находить своё место, и, может быть, именно здесь, в этом холодном мире, я научусь наконец произносить их вслух, и эта мысль была теплее любого огня.

Глава 13. Дом с окнами в пустоту

Мы вышли из арки, и перед нами раскинулся двор, зажатый между высокими стенами, словно мир решил загнать нас в клетку, чтобы проверить, выдержим ли мы замкнутое пространство; снег здесь лежал ровным слоем, будто его подметали чьи-то невидимые руки, и тишина была такой густой, что любое слово казалось бы криком; я остановилась и посмотрела на окна дома напротив – они были чёрными, без стекла, но в их пустоте угадывалось движение, словно кто-то смотрел изнутри, и сердце ударило так сильно, что я машинально шагнула назад, вспомнив ночи в своей квартире, когда мне казалось, что за занавеской стоит кто-то чужой.

Мастер шёл уверенно, как будто знал дорогу и даже радовался, что я наконец-то перестала язвить, и сказал: «Боишься пустоты?», – я выдавила: «Нет, я просто не люблю, когда на меня таращатся без спроса», – он усмехнулся: «Значит, придётся привыкать, здесь пустота всегда смотрит», – и его слова были такими же холодными, как снег под ногами; я закатила глаза и сказала: «Ты мог бы работать гидом по кошмарам, у тебя дар», – и он ответил: «Я и работаю», – и эта сухая реплика неожиданно рассмешила меня, потому что в ней была правда, и смех оказался спасением от нарастающего ужаса.

Мы подошли ближе, и дверь в дом распахнулась сама, без скрипа, будто нас ждали, и оттуда потянуло сыростью и запахом, похожим на старое дерево, давно забытое во дворе; я поморщилась и сказала: «Ну и ароматы, прямо как у соседки, которая сушила капусту в подъезде», – он хмыкнул: «Тебе повезло, это ещё цветочки», – и я закатила глаза, потому что он явно наслаждался моим раздражением; мы вошли, и внутри стены оказались обитыми зеркалами, в которых отражались только мы двое, никаких теней, никаких призраков, только наши фигуры, и от этого стало не легче, потому что я впервые увидела, как сильно мы похожи – два человека, которые держатся за сарказм, чтобы не провалиться.

Я остановилась перед зеркалом и долго смотрела на себя: волосы растрёпаны, лицо уставшее, глаза – чужие, и я вспомнила, как когда-то в примерочной магазина стояла так же и думала, что ни одна вещь не сделает меня красивее, если внутри пустота; сейчас это чувство вернулось, только сильнее, и я спросила его: «Зачем нам эти отражения?», – он пожал плечами: «Чтобы ты перестала врать себе», – и эта простота резанула сильнее, чем любые издёвки; я отвернулась, потому что не хотела, чтобы он видел, как в груди поднимается горькая волна, и кольцо на пальце снова ожгло, будто подтверждало его слова.

Мы двинулись дальше по коридору, и я заметила, что в каждом зеркале он выглядит чуть иначе – где-то старше, где-то моложе, где-то с глазами, полными боли, и я поняла, что мир показывает мне его прошлое, и это было страшнее всего, потому что я вдруг увидела в нём не только насмешливого наставника, но и человека, который тоже когда-то падал и вставал; я сказала: «Ты прячешься не хуже меня», – и он усмехнулся: «Разница лишь в том, что я умею делать это красиво», – и я не удержалась от смеха, потому что даже в правде он умудрялся упаковать колкость, и этот смех сбросил часть тяжести с моих плеч.

Мы вышли в зал, где посреди стоял стол, накрытый белой скатертью, и на нём лежала книга, но когда я открыла её, страницы оказались зеркальными, и я увидела себя, но не настоящую, а ту, какой могла бы стать: усталую женщину с пустыми глазами; я захлопнула книгу, сердце колотилось, и я сказала: «Я не хочу видеть это», – он тихо ответил: «Тогда не становись этим», – и впервые его слова прозвучали не как насмешка, а как совет, и это было страшнее любого монстра, потому что я знала: он прав.

Я села на край стола, обняла себя за плечи и сказала: «Ты невыносим, но иногда именно твои слова заставляют меня вставать», – он хмыкнул: «Это потому, что я говорю то, что ты сама себе боишься признать», – и я фыркнула: «Гордиться тут нечем», – он усмехнулся: «А я и не горжусь, я просто существую», – и в этой простоте было столько горечи, что мне захотелось коснуться его руки, но я сжала пальцы в кулаки, потому что знала: ещё слишком рано для тепла, и всё же внутри зародилось что-то похожее на желание разделить его тишину.

Мы поднялись и пошли дальше, и я чувствовала, как стены дома сужаются, а воздух становится тяжелее, но теперь это не давило так сильно, потому что рядом был он, и, как ни парадоксально, его сарказм стал для меня опорой; я вспомнила, как в школе я дружила с девочкой, которая всегда язвила, и именно её колкости спасали меня от насмешек других, и сейчас Мастер стал напоминать её – раздражающий, но необходимый, как соль в еде, без которой вкус становится пустым.

Мы вышли во двор, и дом за нашей спиной закрыл двери сам, будто запер нас снаружи, и я вздохнула с облегчением, потому что этот лабиринт зеркал вытащил слишком много; он посмотрел на меня и сказал: «Ты начинаешь видеть не только страхи, но и себя», – я ответила: «А ты начинаешь видеть во мне больше, чем просто случайную туристку», – он усмехнулся: «Не спеши, я всё ещё могу передумать», – и мы оба рассмеялись, и этот смех прозвучал теплее, чем хотелось, и сердце отозвалось слишком живо.

Мы пошли дальше, и снег снова ложился на плечи, и я чувствовала, что в груди остаётся не пустота, а что-то другое, похожее на слабый огонь; я сказала: «Ты всё равно не признаешь, что мы похожи», – он ответил: «Похожесть – это проклятие, а не подарок», – и я улыбнулась: «Иногда проклятия становятся спасением», – он посмотрел на меня и не ответил, и в его молчании я услышала больше, чем в любых словах, и это молчание согрело сильнее, чем огонь костра. И когда мы отошли от дома, окна которого всё ещё смотрели на нас своей пустотой, я знала: этот мир вытаскивает наружу не только мой страх, но и его, и, может быть, именно в этом и заключается дорога – в том, чтобы идти рядом и учиться видеть друг друга, даже если сначала хочется только спорить и колоть словами, потому что за каждой колкостью прячется то, что мы боимся назвать.

И впервые за всё время я поймала себя на том, что жду следующего шага не только ради выживания, но и ради того, чтобы услышать его голос снова, даже если в нём будет сарказм, потому что теперь я знала: за этим сарказмом скрывается человек, и это знание согревало сильнее, чем любые костры.

Глава 14. Огонь под снегом

Мы шли долго, и дорога вытягивалась в белую полосу, словно кто-то нарочно стер все ориентиры, чтобы мы заплутали в этой пустоте, и только редкие деревья торчали из сугробов, как черные обугленные пальцы, застывшие в молитве; я смотрела на эти силуэты и думала, что они похожи на меня в московских буднях, когда я сидела в офисе и тянула руку за словом, за возможностью, но каждый раз оставалась пустой, и теперь эта пустота материализовалась вокруг, давила на плечи, заставляла шаги казаться тяжелее, чем сами ноги; я вдохнула морозный воздух, и он обжег горло, как слишком горячий чай, только наоборот, и я невольно усмехнулась, потому что этот мир любил шутить со мной именно так – переворачивать всё с ног на голову.

Мастер шел впереди, и я заметила, что он оставляет за собой не следы, а скорее тени, тонкие, зыбкие, исчезающие почти сразу, но всё же остающиеся в памяти глаз; я догнала его и сказала: «Ты похож на призрак, и, честно говоря, это даже к лицу твоему характеру», – он усмехнулся, не оборачиваясь: «А ты похожа на ребёнка, который играет во взрослую, хотя споткнется на первом камне», – и я закатила глаза так, что если бы это было соревнование, то медаль давно висела бы на моей шее; мы шли плечом к плечу, и этот обмен колкостями был не столько ссорой, сколько странным способом согреться, потому что в тишине мы бы замерзли быстрее.

Впереди показался костёр, маленький и робкий, словно кто-то разжег его наспех и ушел, оставив угли доживать последние минуты; я подошла ближе и присела, протянув руки, и почувствовала тепло, которое пробралось в пальцы, и это ощущение оказалось таким знакомым, что я вспомнила все зимние вечера у батареи в своей квартире, когда я сидела с кружкой дешевого чая и убеждала себя, что это тоже ритуал, что это маленькое счастье, достойное сохранения; сейчас этот костер стал тем же самым, только в бескрайней пустыне, и я улыбнулась, потому что иногда огонь под снегом был единственным доказательством, что мир еще не окончательно умер.

– Ну вот, наконец-то ты улыбаешься, – сказал он, и я посмотрела на него с подозрением: «Ты ведешь статистику?», – он усмехнулся: «Я веду хронику твоего выживания», – и я фыркнула, потому что звучало это так, словно он сам назначил себя летописцем моего кошмара; я бросила: «Не думаю, что кто-то захочет читать этот роман», – он ухмыльнулся: «Ошибаешься, трагедии всегда лучше продаются, чем комедии», – и мы оба рассмеялись, и в этом смехе было больше жизни, чем в сотне костров, потому что именно он позволял забыть, что вокруг только камень и холод.

Я подняла взгляд на небо, и там мелькнула звезда, яркая, резкая, и сердце дрогнуло, потому что я вспомнила, как в детстве загадывала желания на падающие звёзды и всегда просила одно и то же: чтобы меня кто-то видел, чтобы кто-то слышал; здесь, в этом мире, желание оказалось тем же самым, только я боялась признаться в этом даже себе; я сказала: «Наверное, ты не веришь в звёзды», – он ответил: «Я верю только в то, что держу в руках», – и я улыбнулась: «Значит, у тебя слишком маленький мир», – и он посмотрел на меня так, словно хотел возразить, но передумал, и в этом молчании я услышала больше, чем в его словах.

Мы двинулись дальше, и костёр остался позади, но тепло не исчезло, оно будто впиталось в кожу, и я поймала себя на том, что впервые за долгое время иду не только ради того, чтобы не стать камнем, но и ради того, чтобы увидеть, куда приведет эта дорога; я вспомнила все свои бесконечные маршруты по Москве – метро, офис, магазин, квартира, и осознала, что тогда я шла ради выживания, а сейчас ради жизни, и эта разница была пугающе огромной; я сказала ему: «Ты ведь тоже идешь ради кого-то, не только ради себя», – он усмехнулся: «Ты слишком любишь задавать вопросы, на которые лучше не знать ответа», – и я поняла, что он прав, но всё равно не пожалела.

Мы подошли к развилке, и дорога расходилась на три направления: одно уходило в туман, второе – в темный лес, третье – к горам, и я замерла, потому что выбор выглядел слишком символичным, и сказала: «Ну и что теперь?», – он посмотрел на меня и ответил: «Теперь выбираешь ты», – и в этот момент сердце ухнуло вниз, потому что всю жизнь я избегала решений, предпочитая плыть по течению, и теперь мир выставил меня на сцену без сценария; я рассмеялась нервно и сказала: «Прекрасно, я вечно выбираю неправильное», – он хмыкнул: «Неправильных дорог не бывает, бывают только те, которые ты не прошла», – и в этой фразе было больше смысла, чем во всех мотивационных книгах, которые я когда-либо открывала.

Я выбрала путь к горам, и снег стал гуще, ветер резал лицо, но в этом холоде было что-то бодрящее, словно мир подначивал меня: «Слабо пройти дальше?», – и я отвечала ему каждым шагом: «Не слабо»; он шёл рядом и сказал: «Ты удивительно упряма», – я усмехнулась: «Спасибо, это всё, что у меня есть», – и он кивнул, и в его взгляде мелькнуло уважение, которое он тут же спрятал за привычной маской насмешки, но я всё равно заметила, и сердце дрогнуло, потому что впервые мне показалось, что мы не просто спорим, а идём рядом, и это «рядом» оказалось теплее всех костров.

Мы добрались до подножия горы, и камни под ногами скрипели, как зубы, а снег осыпался с уступов, и я сказала: «Ты уверен, что это безопасно?», – он рассмеялся: «Здесь нет безопасного, есть только – жив или камень», – и я фыркнула: «Отличный выбор, прямо как в жизни: работа или выгорание», – и мы оба рассмеялись, и этот смех разогнал холод, пусть всего на миг; я вспомнила все свои офисные разговоры о том, что нет правильных решений, и поняла, что именно здесь, среди снега и гор, я впервые ощутила, что решение – это не приговор, а возможность, и от этой мысли стало теплее.

Мы поднялись выше, и ветер рвал волосы, и я чувствовала, как каждая мышца болит, но вместе с этой болью приходила странная радость, потому что я знала: иду не зря, и он идёт рядом, и в этом было больше смысла, чем во всех моих прежних маршрутах; я посмотрела на него и сказала: «Ты ведь понимаешь, что твой сарказм иногда спасает мне жизнь?», – он усмехнулся: «Тогда считай меня твоим самым невыносимым ангелом», – и я рассмеялась, хотя внутри что-то дрогнуло, потому что это было слишком близко к правде, и я не знала, хочу ли я в неё верить.

Мы остановились на уступе, и перед нами раскинулся весь белый мир, без конца и края, и я вдруг почувствовала, что этот холодный простор принадлежит нам, и что мы оба здесь не случайно; я сказала: «Знаешь, если бы не ты, я бы уже сдалась», – он ответил тихо: «А если бы не ты, я бы уже замолчал навсегда», – и эти слова были такими честными, что я не смогла их отшутить, я просто посмотрела на него и увидела человека, который прятался за тенью, и впервые захотела остаться в этой дороге дольше, чем на один шаг.

И когда мы двинулись дальше по склону, я знала: огонь под снегом был не только в кострах, но и в нас, и этот огонь нельзя было погасить, потому что именно он держал нас на ногах, и я впервые за долгое время поверила, что, может быть, впереди есть не только холод и страх, но и что-то большее, чем выживание.

Глава 15. Тени под кожей

Гора встретила нас резким ветром, который вгрызался в лицо так, будто хотел содрать кожу, и каждый шаг давался с трудом, потому что снег слепил глаза и превращал дорогу в белое ничто, лишённое направления; я шла, уткнувшись взглядом в собственные сапоги, и думала, что этот мир очень похож на мою жизнь до того, как кольцо вырвало меня отсюда: бесконечное движение вперёд без чёткого понимания, куда и зачем, только шаги, шаги, шаги, и никакого света в конце; я засмеялась тихо, хотя это скорее был нервный смешок, и сказала: «Знаешь, в Москве это называлось карьерой, а здесь называется пыткой», – и он хмыкнул, даже не оборачиваясь, потому что понял меня слишком хорошо.

Мы остановились у скалы, где ветер стих, и я присела на камень, чувствуя, как тело гудит от усталости, и в голове всплыло воспоминание о моих бесконечных походах по лестнице в офисе, когда лифт снова ломался, и я считала ступени, как считают удары сердца, чтобы хоть как-то занять голову; здесь ступеней не было, но каждая мысль была шагом, и я понимала, что мои силы не в ногах, а в упрямстве, в той самой привычке тащить всё до конца, даже если это глупо; он посмотрел на меня и сказал: «Ты начинаешь понимать цену дороги», – и я усмехнулась: «Ага, отличная сделка: платишь собой и получаешь пустоту», – он ответил: «Нет, платишь страхом и получаешь жизнь».

Я подняла взгляд и увидела впереди тёмный проход, ведущий внутрь горы, и сердце дрогнуло, потому что тьма всегда была моим самым большим страхом, даже в детстве: я не могла заснуть без ночника и всегда оставляла дверь приоткрытой; сейчас этот страх встал во весь рост, и я сказала: «Ты серьёзно? Мы туда?», – он усмехнулся: «А ты думала, будет уютный курорт?», – и я закатила глаза: «Знаешь, у тебя талант разрушать надежды ещё до того, как они появились», – он фыркнул: «Зато честно», – и я пошла вперёд, потому что понимала: если остановлюсь сейчас, то никогда не сделаю шаг в темноту своей собственной жизни.

Проход оказался узким, и камни скребли по плечам, и мне казалось, что я сжимаюсь вместе с этой щелью, что весь мир хочет втолкнуть меня обратно внутрь себя, чтобы проверить, хватит ли места моему страху; я чувствовала, как кольцо на пальце нагревается, будто само понимает, что мне нужно что-то, кроме паники, и я шагала, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони; он шёл рядом, и в темноте его голос звучал громче, чем нужно: «Не бойся, здесь только тени», – я ответила: «Да, спасибо, утешил, если я стану камнем, напиши хотя бы на надгробии, что я погибла от твоего сарказма», – он рассмеялся, и в этом смехе было столько жизни, что темнота на миг отступила.

Когда мы вышли в зал, я ахнула: стены светились мягким светом, будто в них застряли тысячи светлячков, и от этого зрелища внутри стало тепло, словно я вернулась в детство, когда мама зажигала гирлянду на Новый год, и вся комната преображалась; я сказала: «Знаешь, я почти готова простить тебе все твои колкости только за то, что ты привёл меня сюда», – он усмехнулся: «Не торопись, впереди ещё много поводов меня возненавидеть», – и я улыбнулась, потому что за этими словами скрывалось что-то другое – забота, которую он не хотел называть.

Посреди зала бил фонтан, но вместо воды из него поднимались искры, и они обжигали кожу лёгким теплом, не болью, а скорее напоминанием, что я жива; я протянула ладонь и почувствовала, как искра коснулась меня, и сердце забилось быстрее, потому что внутри поднялось странное чувство, похожее на желание заплакать и рассмеяться одновременно; он подошёл ближе и сказал: «Эти искры – это то, что осталось от тех, кто не стал камнем», – и я вздрогнула, потому что это значило: каждый огонёк – это чья-то борьба, чья-то победа, и в груди зажглось пламя, которое я не могла погасить.

Я обернулась к нему и сказала: «Ты ведь тоже хранишь здесь свою искру», – он посмотрел на меня так, будто хотел отшутиться, но не смог, и тихо ответил: «Да», – и это «да» прозвучало громче, чем весь его сарказм за время нашего пути; я хотела спросить больше, но остановила себя, потому что знала: если он захочет, он сам расскажет, а если нет – значит, время ещё не пришло; я улыбнулась и сказала: «Ладно, буду считать, что ты на секунду стал человеком», – он фыркнул: «Всего лишь на секунду, не обольщайся», – но в его глазах горел огонь, который выдавал его сильнее любых слов.

Мы сели у фонтана, и я поймала себя на том, что мне впервые спокойно рядом с ним, без желания спорить или язвить, просто спокойно; я сказала: «Ты невыносим, но рядом с тобой легче дышать», – он усмехнулся: «Ты повторяешься», – я улыбнулась: «Значит, это правда», – и он замолчал, но не отвернулся, и в этом молчании было больше тепла, чем в любом костре; я почувствовала, что в груди поднимается странное чувство, которое я боялась назвать, потому что оно могло изменить всё, но оно было, и я знала, что уже не смогу от него отказаться.

Мы поднялись и пошли дальше по залу, и свет искр освещал нам путь, и я чувствовала, что внутри меня тоже загорается искра, не такая яркая, но настоящая, и что она будет гореть, даже если мир снова станет каменным; он посмотрел на меня и сказал: «Ты меняешься», – я усмехнулась: «Ты льстишь себе, это всё твой дурной характер», – он рассмеялся: «Тогда пусть он остаётся таким», – и в его смехе было столько тепла, что я невольно улыбнулась, потому что поняла: именно он и его колкости стали для меня той самой искрой.

Мы вышли из зала, и проход снова сомкнулся за нашей спиной, и я знала: этот свет останется со мной, даже если я больше его не увижу; я посмотрела на него и сказала: «Знаешь, может, в этом мире и правда есть что-то, ради чего стоит идти», – он усмехнулся: «Главное – не перепутай, ради кого», – и я закатила глаза, но сердце пропустило удар, потому что знало ответ, который я ещё не готова была произнести вслух. И когда мы двинулись дальше, я почувствовала, что тени под кожей становятся светлее, и что, может быть, именно в этом и заключается сила – не в том, чтобы спрятаться от темноты, а в том, чтобы зажечь в ней свой собственный огонь.

Глава 16. Холод, который греет

Мы вышли из тёмного прохода, и горы расступились, открывая долину, укрытую снегом так плотно, будто сам мир накрыл её одеялом, решив, что здесь никто больше не проснётся; я остановилась и вдыхала морозный воздух, и в этом воздухе было что-то чище, чем в Москве после дождя, где асфальт блестит, но пахнет бензином, а здесь пахло только льдом и тишиной, и я невольно усмехнулась, потому что никогда не думала, что смогу радоваться запаху, который обжигает ноздри; я сказала: «Ну что, Мастер Теней, твой рай выглядит довольно уныло», – и он хмыкнул: «Тогда оставайся в аду, к которому привыкла», – и я фыркнула, потому что спорить с ним было так же привычно, как дышать.

Мы двинулись по тропе, и снег под ногами скрипел мягче, чем раньше, словно мир решил смилостивиться на миг, и я вспомнила, как в детстве любила кататься на санках, пока щеки не горели, и как мама потом заворачивала меня в одеяло и ставила кружку какао, и я думала, что счастье именно в этом – в горячем напитке и тепле рук; сейчас, шагая среди вечного холода, я ловила себя на том, что ищу то же самое – кружку какао и руки, которые согреют, только вот какао здесь не предвиделось, а руки… я бросила взгляд на него и тут же отвернулась, потому что не хотела признавать даже себе, что иногда его присутствие греет сильнее костров.

Дорога привела нас к деревне, и это слово показалось мне смешным, потому что деревня здесь выглядела как десяток полуразрушенных домов, застывших в сугробах, и ни дыма, ни света, только тени в окнах; я сказала: «Ну вот, туры по местным достопримечательностям продолжаются», – он усмехнулся: «Зато не придётся стоять в очереди», – и я рассмеялась, потому что даже в этом у него был талант видеть абсурд; мы зашли в первый дом, и внутри пахло холодным деревом и пеплом, и я вдруг вспомнила запах дедушкиной дачи, когда мы приезжали зимой и топили печку, и этот запах ударил так сильно, что я села на лавку, боясь, что слёзы выступят сами собой.

Он заметил моё состояние и сказал: «Эти дома помнят слишком много», – я усмехнулась: «Ну спасибо, отличный совет, я прямо расслабилась», – он фыркнул: «Ты же хотела правду», – и я пожала плечами: «Я хотела чай», – и мы оба рассмеялись, потому что знали: ни чая, ни тепла здесь не будет, только мы и стены, которые смотрят молчаливее любых глаз; я провела пальцами по столу, и дерево оказалось шероховатым, будто впитало все разговоры, которые здесь когда-то звучали, и в груди сжалось, потому что я поняла – этот мир хранит не только камень, но и эхо чужих жизней, и это эхо тяжелее, чем любой холод.

Мы развели небольшой огонь в камине, и пламя сперва капризничало, но потом всё же разгорелось, и его треск оказался музыкой, которой я давно не слышала; я протянула руки к огню и сказала: «Вот ради этого стоило идти», – он усмехнулся: «Ты слишком легко находишь радость», – я улыбнулась: «А ты слишком легко её разрушаешь», – и он рассмеялся, и в этом смехе не было привычной насмешки, он звучал теплее, и я вдруг почувствовала, что сидеть рядом с ним у костра безопаснее, чем в любой московской квартире, где стены слушали мои одиночные ужины и утренние спешки.

Я посмотрела на него и сказала: «Ты всё время прячешься за словами, но я вижу, что ты тоже умеешь мерзнуть», – он усмехнулся: «Я мерзну только рядом с тобой», – и я фыркнула: «Комплименты у тебя как всегда обжигают», – но сердце дрогнуло, потому что я знала – в его голосе прозвучала правда, которую он пытался замаскировать в колкости; я отвернулась, чтобы скрыть румянец, и уставилась в огонь, и кольцо на пальце согрелось вместе с пламенем, словно подтверждая: этот момент был важнее, чем я позволяла себе признать.

Мы сидели молча, и я чувствовала, как тишина перестаёт быть врагом, как она становится мягкой, как плед, и это было странно, потому что я привыкла, что молчание давит, а здесь оно лечило; я вспомнила, как когда-то ужинала с человеком, с которым у нас не было общих слов, и как тогда я мечтала о том, чтобы молчание могло быть простым, без нужды заполнять его, и сейчас это случилось впервые; я посмотрела на него и сказала: «Ты всё равно невыносим», – он улыбнулся: «Но дышать рядом легче», – и я рассмеялась, потому что украсть мои слова было самым нахальным поступком, но именно этим он и был.

Огонь постепенно угасал, и я почувствовала, как в груди разгорается другой огонь, тот, что я боялась назвать, и я знала: он видит это, потому что его взгляд становился мягче, и это пугало сильнее всего, потому что признание в глазах не спрячешь за сарказмом; я встала и сказала: «Ну что, идём дальше?», – он кивнул: «Ты только и ищешь повод убежать», – и я усмехнулась: «А ты только и ищешь повод поймать», – и мы оба рассмеялись, но смех был другим, не как раньше – в нём было слишком много тепла.

Мы вышли из дома, и снег снова хрустнул под ногами, но теперь этот звук казался не холодным, а живым, словно подтверждал, что мы двигаемся вперёд; я посмотрела на него и сказала: «Знаешь, иногда кажется, что весь этот мир создан, чтобы мы перестали врать себе», – он усмехнулся: «А иногда – чтобы мы начали врать друг другу», – я улыбнулась: «Но ведь пока мы смеёмся, это не ложь», – и он ничего не ответил, только посмотрел на меня так, что сердце пропустило удар, и я знала: он понимает больше, чем говорит.

Мы шли по улице деревни, и окна домов провожали нас пустотой, но мне казалось, что внутри горит свет, который видим только мы; я вспомнила, как в Москве возвращалась домой и всегда думала, что за чужими окнами живут настоящие семьи, а у меня только телевизор и кружка супа, и это воспоминание больно кольнуло, но тут же я поняла: здесь я тоже иду мимо пустых окон, но не одна, и именно это меняет всё; я сказала: «Может быть, ты не так уж и невыносим», – он усмехнулся: «Не обольщайся», – и я улыбнулась, потому что знала: именно в этом «не обольщайся» прячется его собственное признание.

И когда мы покидали деревню, я почувствовала, что холод больше не давит, а наоборот, греет, потому что он делает нас ближе, и, может быть, именно в этом и есть парадокс этого мира: настоящий огонь рождается не от костра, а от того, что ты идёшь рядом с кем-то, кто умеет смеяться даже в самой ледяной пустоте.

Глава 17. Шаги по тонкому льду

Мы вышли на равнину, и перед нами раскинулось озеро, укрытое ледяной коркой, которая блестела в свете бледного солнца, словно кто-то рассыпал по поверхности тысячи осколков зеркал; я остановилась и сказала: «Ну да, идеально, именно о таком курорте я мечтала: немного скользкой смерти в придачу к вечному холоду», – он усмехнулся и ответил: «Не переживай, если провалишься, я скажу на прощанье пару тёплых слов», – и я фыркнула, потому что в его голосе прозвучала насмешка, но за ней угадывалась странная забота, которую он не хотел выдавать; я вздохнула и шагнула на лёд, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

Каждый шаг отдавался под ногами хрупким звоном, будто я шла не по озеру, а по струнам огромной арфы, и каждый звук грозил оборваться; я вспомнила, как в детстве каталась по заледеневшему двору и падала, разбивая коленки, и тогда казалось, что это самая страшная боль, но сейчас я понимала: настоящая боль не в ссадинах, а в страхе упасть туда, где уже не подняться; он шёл за мной и сказал: «Не смотри вниз, просто иди», – и я рассмеялась: «Откуда у тебя в голове такие банальные советы? Читал брошюрку «Как мотивировать новичков»?», – он хмыкнул: «Нет, я просто знаю, что боишься сама себя больше, чем льда».

Посередине озера я остановилась, потому что лёд под ногами треснул тонкой сеткой, и сердце ухнуло, как лифт в старом доме, и я едва не вскрикнула; он догнал меня и сказал: «Дальше будет хуже», – и я вскинулась: «Ты хоть раз в жизни умеешь подбодрить?», – он ухмыльнулся: «Это и есть подбадривание – честность», – и я закатила глаза так, что едва не потеряла равновесие; я сказала: «Знаешь, в следующий раз выбирай более оптимистичную подачу», – он ответил: «А ты попробуй перестать ждать, что мир будет тебе что-то должен», – и эта фраза задела глубже, чем я хотела показать.

Мы дошли до середины, и я остановилась, чувствуя, что колени дрожат, и сказала: «Чудесно, теперь я умру на самом красивом катке, который видела», – он усмехнулся: «Только не забудь, что смерть от страха не засчитается», – и я фыркнула: «Тогда ты первый в очереди», – он рассмеялся, и в этом смехе было что-то лёгкое, почти радостное, и я вдруг поняла, что его смех согревает сильнее, чем огонь; я шагнула дальше, и лёд снова застонал, но в груди уже было меньше паники, потому что рядом был он, и его сарказм оказался странным якорем, удерживающим меня от безумия.

Я вспомнила, как когда-то в Москве боялась даже пойти на новое место работы, потому что думала, что провалюсь, что не справлюсь, и каждый шаг туда был как по льду: опасный, дрожащий; сейчас я улыбнулась этой памяти и сказала: «Знаешь, твой мир слишком напоминает мой офис», – он поднял бровь: «Только с меньшим количеством идиотов», – я рассмеялась: «Не уверена, ты с лихвой заменяешь целый отдел», – и мы оба засмеялись, и это смех на льду оказался сильнее треска, и я почувствовала, что страх уходит, уступая место чему-то новому, похожему на уверенность.

Мы добрались до другого берега, и я рухнула на снег, раскинув руки, как ребёнок, и выдохнула: «Ну вот, теперь я официально герой ледовых гонок», – он усмехнулся: «Ты просто живая, и это уже больше, чем у большинства», – и его слова неожиданно согрели сильнее, чем солнце; я посмотрела на него и сказала: «Ты невыносим, но иногда твои слова звучат так, что хочется верить», – он улыбнулся уголком губ: «Не привыкай», – и я улыбнулась в ответ, потому что знала: именно в этих «не привыкай» скрывается его собственное признание, которое он боится назвать.

Мы пошли дальше вдоль берега, и снег искрился под ногами, и я чувствовала, что внутри что-то меняется, что каждый шаг делает меня не только ближе к цели, но и ближе к себе; я сказала: «Может быть, этот мир создан, чтобы мы перестали бояться льда под ногами», – он усмехнулся: «Или чтобы научились падать красиво», – я фыркнула: «Тогда я уже мастер», – он рассмеялся, и в его смехе было столько тепла, что мне стало стыдно за собственные мысли, потому что я ловила себя на том, что хочу слышать этот смех снова и снова.

Впереди показалась хижина, маленькая и покосившаяся, но с дымом из трубы, и я ахнула: «Неужели здесь кто-то живой?», – он ответил: «Не надейся, это скорее игра мира, чем гостеприимство», – я закатила глаза: «Ну хоть иллюзия уюта», – и мы зашли внутрь, и там действительно было тепло, пахло дымом и сухими травами, и я вдруг вспомнила, как в детстве бабушка сушила мяту, и этот запах ударил так сильно, что в глазах защипало; я села на лавку и сказала: «Знаешь, иногда даже иллюзия спасает», – он кивнул, и в его взгляде мелькнула тень понимания.

Мы развели огонь, и пламя заплясало в камине, и я смотрела на него, чувствуя, что в груди тоже загорается что-то похожее, и это было страшно, потому что я понимала – это не просто тепло от костра; он сел рядом, и наши плечи почти коснулись, и я почувствовала, как сердце ударило слишком быстро, и кольцо на пальце ожгло жаром, будто подтверждая то, чего я боялась признать; я отвернулась, чтобы спрятать румянец, и сказала: «Ты всё равно невыносим», – он усмехнулся: «Но рядом со мной ты смеёшься чаще», – и я знала, что он прав.

Мы сидели в хижине, и огонь освещал его лицо, и я вдруг увидела в нём не только насмешку, но и усталость, и скрытую боль, и от этого стало страшнее, потому что я поняла – он тоже ломался, просто лучше умел прятать трещины; я хотела сказать что-то тёплое, но язык не повернулся, и я лишь протянула руку ближе к огню, и наши пальцы едва не коснулись, и я отдёрнула руку, потому что знала: ещё рано, но уже невозможно отрицать, что тянет.

Когда мы вышли из хижины, ночь опустилась на мир, и над озером сияли звёзды, отражаясь в треснувшем льду, и я подумала, что, может быть, именно так и выглядит правда – красивая и хрупкая, готовая сломаться в любой момент, но всё равно сияющая; я сказала: «Знаешь, шаги по льду иногда приводят к теплу», – он усмехнулся: «Главное, чтобы он не растаял», – и мы пошли дальше, и впервые за долгое время я чувствовала: холод уже не враг, а союзник, потому что он научил меня слышать собственное сердце.

И когда его смех снова эхом отозвался в пустоте, я знала: этот смех стал для меня крепче любых мостов, потому что именно он удерживал меня на поверхности, даже когда под ногами трещал лёд.

Глава 18. Там, где начинается трещина

Дорога вела нас всё выше, и я чувствовала, что каждый шаг даётся тяжелее, будто сама гора проверяла нас на выносливость, и снег становился плотнее, сбиваясь в комья под ногами, а ветер выл так, что казалось, он шепчет на ухо самые нелепые и одновременно пугающие слова; я усмехнулась и сказала: «Ну и сауна у вас тут наоборот: вместо жара – минус бесконечность, вместо веников – ветер», – он хмыкнул: «Жаловаться бесполезно, этот мир не возвращает билеты», – и я фыркнула, потому что знала: даже если бы вернуть было возможно, я бы не ушла, ведь кольцо словно приросло к пальцу, и вместе с ним и дорога стала моей частью.

Мы подошли к каменному уступу, и он остановился, разглядывая трещину в скале, которая уходила в темноту, словно кто-то ножом рассёк сердце горы; я замерла и сказала: «Не нравится мне эта красота», – он усмехнулся: «Ты вообще редко чем довольна», – я прищурилась: «Тебя исключая, хотя и тут спорный момент», – и он рассмеялся так, что эхо прокатилось по скале, и в этом смехе было что-то бодрящее, почти вызывающее, как будто он хотел показать самому миру, что тот не сможет нас задавить; я почувствовала, как сердце ударило быстрее, потому что смех стал звучать теплее, чем ветер.

Внутри трещины воздух был плотнее, пахнул сыростью и чем-то металлическим, и у меня сразу возникло чувство, будто я вошла в старый подвал, где когда-то играла ребёнком, и боялась шорохов в углах; я шагнула вперёд и сказала: «Прекрасно, у меня флешбеки из детства», – он усмехнулся: «Значит, у тебя был хотя бы подвал, а не пустота», – я посмотрела на него и фыркнула: «Ты опять хочешь выиграть в конкурсе у кого хуже?», – он усмехнулся: «Я всегда побеждаю», – и мы оба рассмеялись, и смех помог не слушать собственные шаги, отдававшиеся гулом в тишине.

Мы шли всё глубже, и стены начинали светиться мягким серым светом, в котором угадывались очертания фигур, будто сама скала пыталась запомнить тех, кто проходил здесь до нас; я остановилась у одной из таких фигур и провела рукой по камню, и мне показалось, что я чувствую дрожь, как пульс, и сердце сжалось, потому что я вспомнила, как в Москве держала руку на груди от бессилия, когда казалось, что жить дальше нет смысла, и именно это ощущение сейчас вернулось; он заметил мой взгляд и сказал: «Не задерживайся, иначе станешь частью этой стены», – и я вздрогнула, отдёрнув руку, и пошла дальше, думая, что, может быть, и правда вся моя жизнь – это попытка не застыть.

Трещина вывела нас в зал, где пол был покрыт льдом, и в его толще светились красные линии, словно под кожей мира горели жилы; я замерла и сказала: «Выглядит как система отопления, только слегка вышедшая из-под контроля», – он усмехнулся: «Это и есть сердце горы, если треснет – весь мир развалится», – я фыркнула: «Отлично, значит, мы прямо в эпицентре мировой катастрофы», – он ухмыльнулся: «Привыкай, ты сама сюда пришла», – и я закатила глаза, хотя сердце колотилось так, что каждое слово отдавало эхом в груди, и я чувствовала: этот зал хранит больше тайн, чем он готов рассказать.

Мы подошли ближе к центру, и лёд под ногами застонал, будто предупреждая, и я замерла, чувствуя, как ноги дрожат, и сказала: «Ты уверен, что это хорошая идея?», – он рассмеялся: «Здесь вообще нет хороших идей, есть только те, что оставляют тебя живой», – и я скривилась: «Ну спасибо, утешил, прямо как психолог за три тысячи в час», – он хмыкнул: «Я дороже стою», – и я не удержалась от смеха, потому что даже здесь, над хрупкой трещиной, его сарказм звучал как защита, и я поняла: без него я бы уже рухнула, не дожидаясь, пока лёд сделает своё дело.

Вдруг лёд треснул громче, и я вскрикнула, хватая его за руку, и он остановился, сжимая мои пальцы крепко, и я почувствовала тепло, такое неожиданное, что дыхание сбилось; я хотела отдёрнуть руку, но не смогла, потому что этот хват был единственным настоящим в холоде, и кольцо на пальце зажглось жаром, будто поддерживало связь; он посмотрел на меня и сказал тихо: «Теперь понимаешь, что значит держаться?», – я кивнула, не находя слов, потому что сердце билось слишком громко, и впервые я не хотела спорить, потому что знала: он прав.

Мы дошли до другого края зала, и лёд успокоился, и я выдохнула так, будто держала дыхание весь путь, и села прямо на холодный камень, не заботясь о том, что он обжигает; я сказала: «Ты невыносим, но иногда рядом с тобой можно не бояться», – он усмехнулся: «Не слишком ли часто ты повторяешься?», – я улыбнулась: «Значит, это правда», – и он рассмеялся, и этот смех стал эхом, которое согревало лучше любого огня; я поймала себя на том, что жду этого смеха всё чаще, и от этой мысли стало страшно, потому что я знала: это начало того, что я пока не готова назвать.

Мы вышли из трещины, и снова оказались на снегу, и воздух показался свежим, как после грозы, и я вдохнула полной грудью, словно впервые за долгое время; он посмотрел на меня и сказал: «Ты прошла», – я усмехнулась: «А я думала, мы просто гуляем», – он хмыкнул: «Здесь прогулки всегда экзамен», – и я рассмеялась, потому что в его словах была правда, и в этой правде было странное тепло, которое я не хотела отпускать; я подумала, что, может быть, именно так и выглядит дорога – шаги между трещинами, где ты держишься не за камни, а за руку рядом.

Мы спустились к низине, и там нас встретил лес, чёрный и тихий, но в его тишине я чувствовала жизнь, и сердце билось спокойнее, потому что я знала: впереди будут новые страхи, новые трещины, но теперь я уже не была одна; я вспомнила все вечера, когда возвращалась домой и чувствовала, что стены квартиры сжимают меня, и сейчас это чувство исчезло, потому что рядом был он, и даже если он прятался за сарказмом, его шаги рядом были теплее любого признания.

И когда мы остановились у первой ели, и снег осыпался нам на плечи, я поймала себя на том, что впервые за долгое время хочу, чтобы дорога не заканчивалась, потому что именно здесь, среди трещин и холода, я начала находить то, чего так долго не хватало: тепло, которое не зависит от костра, и смех, который держит на ногах даже тогда, когда весь мир грозит провалиться под тобой.

Глава 19. Лес, который слушает

Лес встретил шорохом ветвей, и этот звук походил на шепот чужих разговоров, подслушанных за стенкой, когда не различаешь слов, но чувствуешь интонацию; дыхание облаками ложилось в холодный воздух, и каждый шаг по снегу отзывался гулко, словно сами деревья считали шаги и складывали их в невидимый счёт. Тёмные стволы стояли рядами, и казалось, что это не деревья, а стражи, застывшие в вечной готовности, и от этой мысли внутри пробежала дрожь, потому что вдруг вспомнились школьные линейки, где учителя смотрели одинаково равнодушно, но всё равно заставляли чувствовать вину за чужие проступки.

Он шёл чуть впереди, и его силуэт двигался так уверенно, что казалось, лес открывает перед ним дорогу сам, и меня раздражала эта уверенность, потому что она делала его похожим на человека, который знает ответы на вопросы, которые другие боятся задать; я бросила ему в спину: «Ты всегда любишь изображать проводника?», – он усмехнулся: «Нет, просто умею идти, в отличие от тех, кто вечно оглядывается», – и я закатила глаза, хотя внутри согласилась, потому что в моей жизни всегда было больше сомнений, чем шагов.

Дорога вела глубже, и снег под ногами становился мягче, утягивал, словно хотел оставить навсегда, и это чувство напомнило московские вечера, когда диван втягивал меня так же вязко, и я не могла подняться, чтобы выйти на улицу или позвонить кому-то, и это бездействие превращало меня в камень; сейчас каждое движение казалось сопротивлением привычному, и я усмехнулась, потому что даже в этом мёртвом лесу повторялся сценарий моей жизни – борьба не с ветром, а с самой собой.

Тишина была такой плотной, что любое слово казалось слишком громким, и я рискнула: «Если этот лес слушает, пусть хоть он услышит, что я устала», – он оглянулся, и в его взгляде блеснула насмешка: «Лесу всё равно, он слышал признания и похуже», – я фыркнула: «Ты, наверное, и с деревьями споришь?», – он усмехнулся: «Они отвечают чаще, чем люди», – и я рассмеялась, потому что в этой фразе было больше правды, чем хотелось.

Вдруг впереди показался просвет, и между стволами открылась поляна, усыпанная льдистыми цветами, их лепестки светились голубым сиянием, словно в каждом пряталась капля замёрзшей звезды; я замерла и сказала: «Красота в стиле «посмотри и не трогай»», – он усмехнулся: «Здесь так со всем», – и я шагнула ближе, чувствуя, как кольцо на пальце отозвалось теплом, будто узнавая родное; в груди дрогнуло, потому что я вспомнила, как в детстве собирала полевые ромашки и верила, что они держат в себе счастье, и сейчас это воспоминание вспыхнуло так ярко, что я едва не протянула руку к ледяным лепесткам.

Он остановил мой жест взглядом и сказал: «Коснёшься – они поглотят тепло и заберут его навсегда», – я улыбнулась: «Как люди, которые любят слишком жадно», – он усмехнулся: «Наконец-то ты начинаешь понимать», – и я закатила глаза: «Не приписывай себе мою философию», – он рассмеялся, и его смех эхом разлетелся по поляне, и мне стало теплее, хотя вокруг сиял только холод.

Мы обошли поляну, и деревья сомкнулись плотнее, и стало темнее, и в этом мраке его шаги слышались ближе, чем обычно, и сердце билось быстрее, потому что я чувствовала – не расстояние держит рядом, а что-то другое, большее; я сказала: «Если лес и правда слушает, он наверняка надо мной смеётся», – он ответил: «Значит, ты впервые ему интересна», – и я рассмеялась, хотя внутри дрожь осталась, и эта дрожь была не от страха.

Вдоль дороги показались статуи, каменные фигуры людей с поднятыми руками, будто они пытались остановить невидимую бурю, и лица их были искажены не болью, а отчаянием; я сжала кулаки и прошептала: «Они ведь тоже смеялись когда-то», – он кивнул и сказал: «Смех не всегда спасает», – и я ответила: «Но без него всё становится камнем ещё быстрее», – и он промолчал, и это молчание оказалось согласием, которое грело сильнее слов.

Дальше лес стал тише, как будто прислушивался к каждому нашему шагу, и я чувствовала, что он не враг, а скорее зеркало, в котором отражается то, что мы не говорим; я вспомнила все ужины в одиночестве, когда хотелось хотя бы одного живого слова, и поняла, что сейчас мне не нужно много – достаточно того, что рядом есть голос, который язвит и смеётся, и именно это держит меня на ногах.

Он заметил мой взгляд и сказал: «Ты снова думаешь слишком громко», – я усмехнулась: «А ты снова делаешь вид, что слышишь», – он ухмыльнулся: «Я слышу то, что хочешь скрыть», – и я отвернулась, потому что сердце предательски дрогнуло, и кольцо нагрелось, словно подтверждая его правоту; я ускорила шаг, но знала: убежать невозможно, и эта невозможность вдруг перестала пугать.

Поляна впереди была тёмной, но в центре её горел костёр, и его пламя светилось мягче, чем обычно, будто само не хотело обжечь; я подошла ближе и сказала: «Если это ловушка, то хотя бы уютная», – он усмехнулся: «Иногда мир даёт отдых, не только боль», – и я опустилась у костра, почувствовав, как тепло разливается по рукам, и впервые позволила себе молчать, не думая о том, чем заполнить тишину.

И в этой тишине я поймала себя на мысли, что лес действительно слушает, только слышит не слова, а паузы между ними, и именно в этих паузах рождается что-то новое, похожее на доверие, которое страшнее, чем любая трещина, но именно оно заставляет идти дальше, даже если дорога ведёт всё глубже в холод.

Глава 20. Дорога, которая сама выбирает

Тропа уходила в туман, и шаги тонули в этой белой пелене так, словно весь мир решил скрыть от глаз всё лишнее и оставить только хруст снега и холодное дыхание ветра; я смотрела вперёд и думала, что это похоже на московские утра в метро, когда туман из человеческого пара заволакивает платформу, и лица теряются в белесой мгле, превращаясь в безымянные фигуры, которые исчезают прежде, чем ты успеваешь запомнить их черты. Только здесь вместо толпы были деревья, и каждое смотрело молчаливо, как будто знало больше, чем я, и эта мысль слегка злила, ведь в этом мире даже сосны казались осведомлённее, чем я в собственной жизни.

Он шагал впереди и не оборачивался, и я поймала себя на желании сказать что-нибудь едкое, чтобы сбить его уверенность, но в горле застряло только ироничное «спасибо за экскурсию», которое так и осталось внутри; я усмехнулась про себя и всё же произнесла: «Ты идёшь так, будто тропа принадлежит тебе», – он не замедлил шаг и бросил через плечо: «Она принадлежит тем, кто не боится её пройти», – и я закатила глаза, потому что в его словах снова звучала эта надоедливая смесь правды и высокомерия, и именно она делала его одновременно невыносимым и необходимым.

Дорога вывела нас к узкой лощине, где снег лежал ровным ковром, и всё вокруг было похоже на декорацию, слишком правильную и спокойную; я огляделась и сказала: «Здесь слишком тихо, как в квартире соседа сверху, когда он уезжает в отпуск, и ты начинаешь скучать даже по его сверлению», – он усмехнулся: «Ты и тишину умудряешься сравнивать с пыткой», – и я ответила: «Потому что пытка – это отсутствие жизни», – он хмыкнул, но не нашёл, чем возразить, и от этого стало тепло, потому что иногда выигрывать спор значило просто замолчать вовремя.

В центре лощины стоял каменный обелиск, испещрённый трещинами, и каждая трещина светилась мягким светом, как будто кто-то спрятал в камне дыхание; я подошла ближе и коснулась поверхности, и она отозвалась дрожью, словно внутри билась жизнь; сердце кольнуло воспоминанием о старом московском доме, где батарея гудела так же – тихо, но упрямо, и этот звук всегда был напоминанием, что в пустоте тоже может быть тепло. Он наблюдал со стороны и сказал: «Камень помнит тех, кто выбирал идти до конца», – я усмехнулась: «А если я выберу вернуться?», – он улыбнулся уголком губ: «Тогда камень забудет».

Мы пошли дальше, и воздух стал плотнее, будто наполнялся невидимым шёпотом, и я почувствовала, что дорога начала выбирать сама: каждый поворот открывался внезапно, а шаги ложились точно туда, куда нужно, словно чья-то рука подталкивала; я сказала: «Интересно, кто здесь режиссёр – ты или этот мир?», – он усмехнулся: «Ты всё ещё думаешь, что у тебя есть зритель», – я фыркнула: «Лучше уж зритель, чем пустой зал», – он рассмеялся, и смех эхом прокатился по лощине, и я впервые не пыталась закрыться от него, потому что звук согревал, как костёр в мороз.

Вдоль тропы появились фигуры – не каменные статуи, а тени, вытянутые и хрупкие, будто сотканные из дыма, и они двигались рядом, не нападая, но и не исчезая; я замедлила шаг и спросила: «Кто они?», – он ответил: «Твои дороги, которые ты не выбрала», – и сердце сжалось, потому что в каждой фигуре я узнавала что-то своё: поездку, которую так и не совершила, слова, которые не сказала, людей, которых не удержала; я прошептала: «Слишком много», – он кивнул: «Так у каждого», – и в его голосе не было насмешки, только усталость, и это было страшнее, чем его колкости.

Я ускорила шаг, потому что не хотела видеть отражение своих промахов, и он пошёл рядом, и его молчание оказалось поддержкой; я вспомнила, как в юности боялась ошибиться так, что не решалась ни на одно новое дело, и именно этот страх сделал меня самой собой – женщиной, которая прячется за иронией; сейчас, шагая сквозь шёпот теней, я понимала: единственное, что отличает меня от этих фигур, – это шаг вперёд, каким бы он ни был.

Тропа вывела к ручью, и вода в нём не текла, а стояла прозрачной стеной, в которой отражались наши лица; я увидела себя усталую и настороженную, но в глазах был свет, которого я не помнила за собой, и сердце дрогнуло; я сказала: «Если это зеркало, то впервые оно показывает то, что я хочу увидеть», – он усмехнулся: «Значит, ты начинаешь верить», – я фыркнула: «Я просто устала сомневаться», – и он рассмеялся, и в этом смехе было больше тепла, чем во всём лесе.

Мы пересекли ручей, и земля пошла в гору, и каждый шаг давался тяжелее, но я чувствовала странную радость, будто поднималась не только в гору, но и изнутри себя; я вспомнила все свои попытки бросить привычки, которые тянули вниз, и каждый раз срывалась, а сейчас, шагая по снегу, я впервые не хотела останавливаться, и это пугало больше, чем усталость. Он сказал: «Ты сильнее, чем думаешь», – я усмехнулась: «Ты снова читаешь мои мысли», – он ответил: «Просто вижу твой шаг», – и сердце ударило так сильно, что я замолчала, потому что в его словах было признание, которое он сам не заметил.

Вечер накрыл горы, и небо стало синим, как чернила, и первые звёзды зажглись робко, будто боялись помешать, и я посмотрела вверх и сказала: «Иногда кажется, что всё это просто длинный сон», – он усмехнулся: «Если сон держит тебя на ногах, значит, он реальнее любой правды», – и я улыбнулась, потому что впервые его слова не показались сарказмом, а прозвучали так, будто он сам верил в них.

Когда огни костра показались впереди, я почувствовала облегчение, и в этот миг поняла, что дорога перестала быть чужой, она стала нашей, и это слово больше не пугало; я сказала: «Кажется, тропа решила оставить нас в живых», – он усмехнулся: «Или решила проверить дальше», – и я рассмеялась, потому что знала: каким бы ни был следующий шаг, я уже не готова идти одна. И в этой уверенности было больше тепла, чем в любом пламени, потому что дорога выбирала не только направление, но и тех, кто шёл рядом, и именно это делало её настоящей.

Глава 21. Шёпот под снегом

Снег ложился мягкими пластами, и в этом было что-то убаюкивающее, будто сам мир решил прикрыть все раны белым покрывалом и дать возможность дышать чуть спокойнее, но каждый вдох всё равно резал лёгкие холодом, и я подумала, что Эвервин словно не умеет отпускать, он держит за горло даже тогда, когда обещает тишину; я прижала ворот к шее и посмотрела на тени деревьев, вытянутые от луны, и они казались странно живыми, будто пытались переговариваться между собой, и мне стало не по себе, ведь слишком хорошо я помнила, как в московских подъездах эти же вытянутые пятна ламп всегда напоминали чужие шаги.

Он шёл рядом, и от его плаща пахло дымом и чем-то металлическим, будто сталь сама выбрала этот запах, чтобы напоминать о силе, и я поймала себя на мысли, что рядом с ним даже тишина не казалась полной, она была напряжённой, наполненной ожиданием реплики; я сказала: «Ты ведь специально молчишь, чтобы мне стало неловко», – он скосил глаза и усмехнулся: «Неловкость – лучший способ проверить живучесть», – и я фыркнула, потому что снова оказалась пешкой в его игре, но в груди дрогнуло что-то, похожее на интерес, и я не могла это скрыть.

Тропа вывела нас к каменной арке, покрытой инеем, и в её изгибах играли голубые отблески, словно кто-то зажёг свечи внутри самого камня; я остановилась и сказала: «Похоже на свадебный портал, только в морозной версии», – он хмыкнул: «Брак здесь заключают только со смертью», – я усмехнулась: «Звучит надёжнее, чем в Москве», – и его смех эхом отозвался в арке, и это эхо было теплее самого звука, потому что впервые мне показалось, что он смеялся не надо мной, а вместе со мной.

За аркой открылась долина, усеянная глыбами льда, в которых застыли лица, и это зрелище било сильнее любого ужаса, потому что я узнавала выражения: отчаяние, попытку крика, беззвучные просьбы; я прижала ладонь к губам и прошептала: «Они ведь жили…», – он кивнул: «До тех пор, пока не перестали верить», – и в его голосе не было привычного сарказма, только усталость, и я отвела глаза, потому что внутри отозвалось собственное воспоминание – тот вечер, когда я смотрела в потолок и думала, что всё уже кончено, хотя никто этого не заметил.

Мы шли по долине, и снег скрипел под ногами, а лица застывших фигур смотрели так, словно пытались дотянуться взглядом, и я сказала: «Если этот мир карает за слабость, то он ничем не лучше моего», – он усмехнулся: «Твой хотя бы делает вид, что прощает», – и я усмехнулась в ответ: «Зато у вас честность – сразу в камень», – он хмыкнул, но не возразил, и мне стало странно спокойно, потому что эта дуэль слов была не битвой, а способом не потерять себя.

В центре долины стоял постамент, на котором лежала ледяная роза, её лепестки сверкали, как бриллианты, и я протянула руку, но он перехватил запястье и сказал: «Не трогай, иначе станешь частью этого сада», – я прищурилась: «Ты слишком драматизируешь», – он усмехнулся: «Я слишком долго живу, чтобы играть в случайности», – и его пальцы задержались на моём запястье чуть дольше, чем следовало, и сердце ударило быстрее, и я выдернула руку, но не из-за страха, а из-за жара, который был сильнее мороза.

Мы обошли постамент и двинулись дальше, и дорога снова ушла в лес, где ветви тянулись низко, как будто хотели зацепить одежду, и я подумала, что так же в Москве цепляются слова знакомых, которые считают, что лучше знают, как мне жить; я сказала: «Ты ведь тоже любишь давать советы, да?», – он ухмыльнулся: «Совет – это способ сказать правду и не отвечать за неё», – и я рассмеялась, потому что вспомнила все разговоры с коллегами на кухне, где каждый считал себя экспертом по чужой жизни, и в этом его цинизме вдруг оказалось много узнаваемого.

Лес открыл поляну, где стояла старая башня, из окон которой сочился тусклый свет, и я замедлила шаг, потому что в этом свете было что-то живое; я сказала: «Похоже, у вас тут редкая достопримечательность – кто-то ещё умеет дышать», – он ответил: «Не обольщайся, свет не всегда значит жизнь», – и в его словах я услышала собственные воспоминания о том, как часто улыбка скрывала пустоту, и эта параллель обожгла сильнее холода.

Башня встретила запахом гари и старых книг, и внутри было тепло, но это тепло казалось чужим, как в гостинице, где ты не дома, но и не гость; я огляделась и сказала: «Ну вот, хотя бы крыша над головой», – он усмехнулся: «Ты быстро находишь плюсы в руинах», – и я ответила: «Навык выживания в Москве», – и его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно, и в этом взгляде было что-то, чего я боялась – намёк на близость, которую нельзя назвать.

Мы поднялись по лестнице, и каждое дерево, из которого были сделаны ступени, скрипело, будто протестовало против наших шагов, и я вспомнила лестницу в бабушкином доме, где каждый скрип был напоминанием о том, что жизнь жива, пока она шумит; здесь же звук был глухим, как память, и от этого стало тревожно, и я сказала: «Если наверху кто-то ждёт, пусть сразу скажет», – он усмехнулся: «Боишься неожиданных встреч?», – я фыркнула: «Я боюсь скучных», – и он рассмеялся, и в этом смехе не было холода.

Наверху открылся зал, где огонь в камине горел так ровно, будто его кормили чьим-то дыханием, и я остановилась у камина и протянула руки к теплу, и сердце сжалось от того, что я вспомнила кухню своей старой квартиры, где чайник шумел так же ровно, и это был единственный звук, который тогда удерживал меня от пустоты; я выдохнула и сказала: «Может, я и правда здесь не случайно», – он подошёл ближе и тихо ответил: «Ничто не бывает случайным, даже кольцо с рынка», – и я почувствовала, что между нами рождается нечто опасное, но слишком настоящее, чтобы отвернуться.

И в этом тепле я впервые позволила себе думать, что путь может быть не только холодом и сарказмом, но и чем-то другим – чем-то, что похоже на начало.

Глава 22. Огонь в камне

Камин трещал так ровно, будто его создали не из дерева, а из самого воздуха, и я смотрела, как языки пламени играют на камнях, превращая их в живых свидетелей чужих историй, и в голове вспыхнуло воспоминание о кухне бабушкиного дома, где огонь в печи всегда казался бесконечным и надёжным, и именно там я впервые почувствовала, что тепло может быть живым существом. Здесь же оно было хрупким, как чужая доброта, которую не знаешь, как принять, и я протянула руки к огню, пытаясь убедить себя, что хотя бы на время могу позволить роскошь согреться без чувства вины за это.

Он прислонился к стене и наблюдал, и в этом взгляде было слишком много спокойствия, будто ему не нужно ни тепла, ни защиты, и это раздражало, потому что делало его похожим на тех людей, что всегда знают, как держать лицо, даже если внутри всё рушится; я сказала: «Ты не садишься, потому что боишься выглядеть уязвимым», – он усмехнулся: «Я не сажусь, потому что стена надёжнее огня», – и я ответила: «Звучит как афоризм одинокого философа», – он рассмеялся, и этот смех был теплее, чем сам камин.

Я обернулась к окну, и за мутным стеклом висела ночь, густая и тяжёлая, как забытая простыня, и в этой темноте я увидела собственное отражение, усталое и растерянное, но с огнём в глазах, который я давно не замечала; я вспомнила, как когда-то смотрела на себя в зеркале офиса и видела только серый силуэт, вечно спешащий, вечно недовольный, и сейчас мне вдруг стало странно радостно, что здесь даже искажённое стекло возвращает мне больше, чем когда-либо давало идеально отполированное зеркало дома.

Он подошёл ближе и сказал: «Не доверяй отражениям, они всегда показывают то, что ты хочешь скрыть», – я фыркнула: «Ты опять строишь из себя знатока человеческих слабостей?», – он пожал плечами: «Слабости проще заметить, чем силу», – и я усмехнулась: «Может, поэтому ты такой внимательный», – он ответил улыбкой, в которой было больше иронии, чем признания, но её хватило, чтобы сердце ударило чуть быстрее.

Мы поднялись по узкой лестнице на второй этаж, где пахло пылью и старой бумагой, и я сразу ощутила лёгкое головокружение, потому что запах книг всегда вызывал во мне желание спрятаться, вспомнилось, как я в детстве забивалась с фонариком в шкаф и читала всё подряд, от сказок до старых газет, лишь бы не слышать криков родителей; здесь же книги лежали хаотично, многие страницы были покрыты инеем, словно и слова когда-то замерзли, и мне стало жалко их так же, как людей-статуй снаружи.

Я взяла том, на обложке которого проступали символы, похожие на переплетение ветвей, и спросила: «Ты понимаешь этот язык?», – он кивнул: «Это память мира, в нём нет алфавита, только дыхание», – я усмехнулась: «Очень удобно – читать может только тот, кто всё равно знает, что там написано», – он хмыкнул: «Ты думаешь, что ирония защитит тебя от правды?», – я прижала книгу к груди и сказала: «Иногда это лучшее оружие, чем меч», – и он неожиданно кивнул, будто согласился.

В комнате было холоднее, чем внизу, и я заметила, что стены покрыты символами, выцарапанными чем-то острым, и каждый знак будто светился изнутри слабым светом; я спросила: «Это тоже память?», – он ответил: «Это те, кто пытались оставить след», – я провела пальцем по линии, и мороз обжёг кожу, но внутри вспыхнуло странное чувство – будто эти люди действительно протянули руку сквозь время, и мне захотелось верить, что и мои шаги не исчезнут бесследно.

Мы задержались в этой комнате дольше, чем собирались, и я заметила, что он стал реже отпускать колкости, его молчание звучало иначе – как будто он слушал меня, а не ждал момента для насмешки; я поймала его взгляд и спросила: «Ты тоже когда-то оставлял знаки на стенах?», – он усмехнулся: «Я оставлял людей», – и я не знала, как ответить, потому что в его голосе прозвучала боль, которую он не хотел признавать, и именно эта невыраженная боль оказалась страшнее любых слов.

Когда мы вернулись к камину, огонь был всё тем же, и я села ближе, словно боялась, что он исчезнет, если отойти; он сел рядом, и я почувствовала лёгкое напряжение, потому что это было слишком близко, и всё же не отодвинулась; я сказала: «Ты ведь мог бы уйти и оставить меня одну», – он ответил: «Тогда этот огонь не горел бы», – и я сжала пальцы, потому что кольцо на руке отозвалось теплом, и мне показалось, что оно соглашается с ним.

Мы молчали долго, и тишина перестала быть тяжёлой, она стала похожа на дыхание, общее и равномерное, и в этой тишине я вдруг ощутила, что впервые за долгое время могу позволить себе не думать о будущем, а просто сидеть; я посмотрела на него и хотела что-то сказать, но не нашла слов, и только улыбнулась, и он ответил мне такой же улыбкой, будто мы оба знали: иногда не слова решают, а их отсутствие.

Ночь за окном казалась бесконечной, и я вспомнила все бессонные часы своей прошлой жизни, когда я пыталась заполнить пустоту соцсетями или сериалами, и ни разу не чувствовала себя менее одинокой, чем тогда; сейчас же даже молчание рядом с ним оказалось ответом на ту вечную тоску, которая годами грызла изнутри, и я впервые позволила себе поверить, что, может быть, не зря оказалась здесь.

Огонь треснул, искры взметнулись, и я вздрогнула, но он положил ладонь на подлокотник кресла так близко, что мне показалось, будто это защита, и я выдохнула, чувствуя, как внутри расправляется то, что так долго было сжато в комок; и в этом мгновении я поняла: путь в этом мире – не только борьба, но и возможность снова почувствовать себя живой.

Глава 23. Башня, где не спят

Утро в башне оказалось обманчивым: солнце пробивалось сквозь узкие бойницы так робко, что казалось, будто само сомневается, стоит ли тревожить этот мёртвый камень; я сидела у окна, глядя на полосы света, и они напоминали мне трамвайные лучи московского утра, когда стекло дрожит от колёс и ты пытаешься уговорить себя, что новый день не так уж плох, хотя знаешь – он будет точно таким же. Здесь же утро не обещало ни спешки, ни работы, оно было чужим, но от этого ещё более навязчивым, как незваный гость, который смотрит тебе через плечо и молча оценивает.

Он появился в дверях, словно ночь решила задержаться ещё на мгновение, и его шаги отозвались гулко, заставив стены будто ожить; я усмехнулась: «Ты входишь так, будто за тобой целая армия», – он хмыкнул: «Я просто не умею красться», – и я ответила: «Ну да, человек, который умеет управлять тенями, не умеет тихо войти в комнату», – он приподнял бровь и сказал: «Я умею, просто не хочу», – и мы оба рассмеялись, хотя смех был разным: у него насмешливым, у меня скорее облегчённым, потому что словесная дуэль казалась привычной, а привычное здесь держало на плаву.

Мы спустились вниз, и башня встретила запахом золы и сырости, и я подумала, что это похоже на старые подвалы московских домов, где стены всегда плачут влагой, и ты не понимаешь, почему до сих пор не рухнули; я провела ладонью по камню и сказала: «Здесь слишком много памяти, её можно черпать вёдрами», – он усмехнулся: «Память – это не вода, она тяжелей», – я ответила: «Неудивительно, что твой взгляд всё время такой мрачный», – он рассмеялся и покачал головой, будто хотел что-то сказать, но передумал, и в этом недосказанном было больше, чем в словах.

Мы вышли наружу, и снег встретил тишиной, только ветер носил искры льда, и я вспомнила утренние прогулки в детстве, когда мама тащила меня в садик, а я мечтала спрятаться в сугробе и стать невидимой; здесь же сугробы казались хищными, они вбирали в себя шаги и закрывали следы, как будто стирали доказательства существования, и это было тревожно. Я сказала: «Если мир так быстро глотает следы, может, он не хочет, чтобы здесь кто-то жил», – он ответил: «Мир не хочет слабых», – и я усмехнулась: «А сильных он превращает в циников», – он промолчал, но уголок губ дёрнулся, словно он хотел возразить, но не нашёл слов.

Дорога привела нас к старым воротам, перекошенным и заросшим инеем, и я остановилась, рассматривая ржавые петли, и вдруг вспомнила свои двери в коммуналке, которые вечно заедали, и нужно было пинать снизу, чтобы открыть; я усмехнулась: «Знаешь, эти ворота напоминают мне мою молодость», – он прищурился: «Значит, пройти их будет сложно», – я хмыкнула: «Для меня – да, для тебя – пустяк», – он толкнул створку, и та со скрипом поддалась, и я невольно признала, что иногда циники действительно оказываются полезными.

За воротами открылся склон, ведущий вниз, и ветер ударил сильнее, врываясь под плащ, и я поёжилась; он заметил и сказал: «Ты всегда мерзнешь», – я фыркнула: «А ты всегда наблюдаешь», – он усмехнулся: «Привычка тех, кто слишком долго живёт», – и я ответила: «Звучит как оправдание вуайериста», – он рассмеялся, и смех разлетелся по склону, словно сам ветер решил подыграть; мне вдруг стало теплее, хотя снег хлестал лицо, и я поняла, что иногда чужое присутствие греет сильнее огня.

Мы спустились к ущелью, где стояла старая мельница, её лопасти замёрзли в вечном движении, и я остановилась, рассматривая их, и сказала: «Вот символ моей жизни – работаешь до каменного состояния и всё равно не двигаешься», – он усмехнулся: «Зато красиво», – я приподняла бровь: «Тебе всегда легче замечать красоту в чужих руинах», – он пожал плечами: «Потому что свои руины хуже», – и я впервые не захотела ответить сарказмом, потому что в его голосе прозвучала правда, от которой отмахнуться было невозможно.

Мы вошли внутрь мельницы, и запах старой муки и гнили ударил в нос, я прикрыла лицо ладонью и сказала: «Если это твой ресторан, то у него проблемы с санитарией», – он усмехнулся: «Не переживай, меню тут одно – холод», – я фыркнула: «Тогда обслуживание соответствует», – и он рассмеялся, и я поймала себя на том, что люблю этот смех, хотя ещё недавно готова была считать его самым раздражающим звуком в мире.

Сквозь щели в стенах пробивался свет, и на полу играли тени, вытянутые и странно живые, словно мельница пыталась показать, что даже остановленное движение оставляет след; я сказала: «Может, в этом и смысл – двигаться хоть в отражении», – он усмехнулся: «Ты быстро учишься у теней», – я улыбнулась: «А ты быстро замечаешь чужие уроки», – и он ответил: «Это единственное, что я умею хорошо», – и в этой фразе было больше грусти, чем иронии, и я поняла, что в нём куда больше трещин, чем он готов показать.

Мы покинули мельницу, и дорога снова поднялась вверх, и небо окрасилось в розовый, как будто мир решил на минуту притвориться добрым; я смотрела на это сияние и сказала: «Похоже на обещание», – он усмехнулся: «Здесь обещания стоят дешевле льда», – я ответила: «Но всё равно красивые», – и он посмотрел на меня так, будто впервые понял, что я могу видеть то, чего он давно разучился искать.

Когда на горизонте показались стены города, полузасыпанные снегом, сердце дрогнуло: в этом было и предчувствие, и страх, и странная радость; я сказала: «Кажется, нас ждёт что-то новое», – он усмехнулся: «Или старое, которое ты ещё не узнала», – я улыбнулась: «Разница ведь только в том, как назвать», – он рассмеялся, и в его смехе было не только привычное высокомерие, но и лёгкая благодарность, будто ему самому стало легче идти рядом.

И я вдруг поняла: башня, в которой мы ночевали, действительно была местом, где не спят, потому что именно там началось пробуждение, которого я сама давно боялась.

Глава 24. Город под снегом

Город открывался постепенно, словно боялся показаться сразу, и башни, покрытые инеем, тянулись в небо так устало, что напоминали офисные высотки в Москве после дождя, когда серый цвет поглощает всё и даже реклама теряет краски; тишина здесь была такой плотной, что каждый шаг отзывался эхом, и я поймала себя на мысли, что этот каменный сон похож на мой собственный – работа, дом, транспорт, снова работа, и только редкие вспышки надежды, как огоньки в окнах, пытались убедить в обратном. Снег падал медленно, будто боялся потревожить руины, и в этой медлительности было что-то величественное, как в последнем аккорде симфонии.

Он шёл рядом, тень скользила за ним, будто город признавал в нём хозяина, и я не выдержала: «Тебе идёт эта декорация, будто её строили специально под твой характер», – он усмехнулся и бросил: «Города всегда подстраиваются под тех, кто пережил их», – я закатила глаза: «То есть это всё твой дизайнерский проект?», – он хмыкнул: «Я бы добавил больше света, но у мира свои вкусы», – и я неожиданно рассмеялась, потому что эта фраза звучала слишком по-человечески, как жалоба соседа на ремонт.

Улицы встречали пустыми витринами, в которых застыл лёд, и в отражении я видела собственное лицо, и оно казалось чужим, будто я смотрела на героиню книги, которую не дочитала; я вспомнила, как однажды задержалась у витрины книжного магазина на Новом Арбате, и моё отражение там тоже показалось странно лишним, словно книги имели больше права быть на этой улице, чем я. Здесь ощущение стало ещё сильнее, потому что даже мёртвые витрины казались значимее, чем человек, пытающийся не замёрзнуть в их холодной тени.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.