Anastella V.
Каталина

Глава 1

Что страшнее тьмы?

– Притворяться, что её нет.

22 ноября 2020 год. Лондон. Поздняя осень.

Порывистый ветер с дождём гнул деревья, заставляя редких прохожих зябко прижимать плечи. Волосы Каталины намокли, прилипли к щекам и шее. Воздух был тяжёлым, сырым, с терпким запахом мокрой земли и прелых листьев.

Она стояла у могилы родителей, не пытаясь укрыться от дождя. Вода стекала по надгробиям тонкими струйками. Каменные ангелы казались особенно неподвижными в этом полумраке, будто равнодушные свидетели чужой скорби.

Костяшки её пальцев побелели – сжимала влажную землю так крепко, что казалось, она рассыплется у неё в ладони. Дрожь в руках шла не от холода. Каталина бросила горсть земли, затем медленно подняла голову к небу. Ледяные капли резали кожу, но она не шевелилась.

Мысли возвращались к одному: “Почему? За что их убили – в собственном доме? Ещё вчера они звонили, обещали приехать. А теперь – тишина. И две могилы”.

Скорбь не делала её слабой. В ней было что-то неподвижное, твёрдое, как камень. Черные волосы падали на лицо, зеленые глаза оставались сухими. Резкие скулы, бледная кожа, прямой взгляд. Она походила на статую, вырезанную из холодного мрамора: идеальную, но неживую. От неё исходил могильный холод.

– Я найду того, кто это сделал, – произнесла она едва слышно, но так, будто дала клятву.

Позади раздались шаги. Лёгкое прикосновение к спине вывело её из неподвижности. Она обернулась – перед ней стояла Аника. Подруга. Единственный человек, кому она может довериться. Полная её противоположность. Живой свет.

– Пора идти, – прошептала Аника тихо, глядя с тревогой. – Ты промокла до костей.

– Я догоню. Дай мне немного времени, – ответила Каталина.

Та не стала спорить. Она лишь слегка коснулась её плеча – жест поддержки, короткий и тёплый, – и направилась к пекарне неподалеку от дома.

Дождь начал стихать. Небо, низкое и тяжёлое, постепенно светлело, окрашиваясь в тусклые, выцветшие тона заката. Каталина сделала шаг назад, собираясь уйти. И вдруг почувствовала на плечах тяжесть чужого пальто.

– Аника, я же сказала… – начала она, но голос оборвался.

Перед ней стоял Джон Хейз. Мужчина из её прошлого. Тот, кого она надеялась больше никогда не увидеть.

Он изменился: стал старше, серьёзнее. Волосы аккуратно зачёсаны назад, в пальцах – сигарета, дым которой тянулся к небу. Взгляд тяжёлый, в лице появилась усталость, которой раньше не замечала.

– Здравствуй, Каталина, – слегка наклонив голову, произнёс он.

В ответ – холодный, резкий взгляд.

– Что ты здесь делаешь? – в ровном голосе сквозило напряжение.

– Приехал поддержать тебя, – шагнув чуть ближе он произнес.

Смех прошёл почти беззвучно, но в нём чувствовалось презрение.

– Поддержать? После стольких лет? Мы с тобой чужие, Джон. И всегда ими были.

Он затянулся, выдохнул дым в сторону, словно обдумывая сказанное ею.

– Но чужими мы стали не сразу. И всё же… мне жаль, Каталина. Жаль, что это случилось с твоими родителями. И жаль, что меня не было рядом все эти годы.

Ты отсутствовал тогда. Отсутствуешь и сейчас. Не стоило возвращаться лишь ради того, чтобы напомнить об этом.

– А ты всегда умела резать словами. Думаешь, сама без изъянов? Ты жестока. Но тебе давали шанс снова и снова. Люди тянулись к тебе, несмотря ни на что. Может, стоит научиться делать то же самое? – голос звучал почти устало, но в нём чувствовался вызов.

В памяти её вспыхнула ледяная гладь озера: зимний день, обжигающий горло воздух, превращающийся в воду. Она медленно уходит на дно – и над всем этим лишь его взгляд, его руки, толкнувшие её в холод и исчезнувшие из жизни.

Голос раздался тихо, но с лезвием в каждом слове:

– Ты прощения ищешь? От меня? Нет, Джон. Шанс ты уже получил. И бросил его в ту же воду, где оставил меня.

Окурок был раздавлен каблуком. На мгновение показалось, что он услышал глухой плеск той воды.

– Может быть, – взглянув хищным взглядом. – Мы ещё увидимся, Каталина. Надеюсь, в другой атмосфере.

– Эта встреча была последней, – холодно заявила девушка. – Другой не будет.

Он кивнул, будто принял слова, но уходил неторопливо, оставив в воздухе ощущение недосказанности. Каталина стояла неподвижно, с чужим пальто на плечах. Его тепло казалось обманом, памятью, которая должна была исчезнуть вместе с дымом от сигареты.

Она не обернулась. Только сильнее сжала зубы и вдохнула холодный, влажный воздух Лондона.

***

Чтобы немного отвлечься от мыслей, Аника решила заглянуть в пекарню – ту самую, куда они с Каталиной раньше ходили за вишнёвым пирогом. Она закрывалась рано, но времени было ещё достаточно.

Внутри было тепло и спокойно. Воздух пах свежим хлебом, сахаром и корицей. Лампы под потолком мягко освещали зал, отражаясь в стеклянной витрине и деревянных стенах тёплого оливкового оттенка. Пекарня казалась отрезанной от остального мира – здесь не было спешки, и всё происходящее снаружи теряло значимость.

Радио играло что-то старое, негромкое. Несколько посетителей бросили на Анику короткие взгляды, как на человека, которого давно не видели.

Она подошла к витрине, вдохнула пряный запах и, прежде чем заговорить, на мгновение закрыла глаза. Это место всегда немного возвращало её в прошлое.

– Добрый вечер, Аника, – позвал из-за стойки знакомый голос.

Бариста – высокий парень, с почти чёрными волосами, стянутыми в хвост, и спокойным, отрешённым лицом. Закатанные рукава, тёмный фартук, вежливая улыбка.

– Вишнёвый? – спросил он, уже дотягиваясь за коробкой.

– Два, пожалуйста – ответила Аника. Голос у неё был спокойный, но чуть тише обычного.

Он молча принялся заворачивать пирог – ловко, но аккуратно. Пальцы двигались уверенно, без лишних жестов, словно он привык делать всё без суеты.

Он давно знал Анику. Знал, когда она приходила с лёгкой улыбкой, а когда – просто из усталости. Он не задавал вопросов. Делал свою работу – старался, чтобы пирог был тёплым, а люди уходили с чем-то чуть большим, чем еда.

– Всё в порядке? – спросил он, когда понял, что её взгляд задержался на окне слишком надолго.

Аника еле заметно кивнула.

– День выдался непростой. Не страшно.

Он слегка улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то другое – смешанное чувство тревоги и заботы.

– Слушай, – начал он осторожно, – может, сходим куда-нибудь вместе? Не обязательно куда-то далеко, просто… выпить кофе, поговорить. Ты знаешь, что я всегда рад тебя видеть.

Аника вздохнула и устало улыбнулась:

– Спасибо, Марк. Я подумаю. Сейчас не лучшее время для этого.

Он кивнул, принимая отказ, но взгляд не отпускал её. Там проскальзывала что-то другое – едва заметное, почти неуловимое: тревога, забота… и чувство, которое он скрывал даже от себя. Каждое её движение оставляло след в груди, невидимый, но тяжёлый.

– Хорошо. Буду ждать. Береги себя, ладно? – слова звучали ровно, но в паузах между ними пряталась тихая надежда.

Когда Аника ушла, Марк ещё долго стоял, глядя на закрытую дверь. Её тёплое присутствие, словно тень, оставалось в комнате, мягко давя на сердце. Он не мог отвести взгляд, не мог отпустить мысль о ней. Внутри что-то тихо горело – едва заметное пламя, которое он называл терпением, но на самом деле это была осторожная любовь, скрытая за привычной холодностью.

На улице уже темнело. Сумерки растекались по мокрым тротуарам, огни витрин дрожали в лужах. Девушка свернула за угол и ускорила шаг. С пирогами в руках она спешила домой, надеясь, что подруга уже вернулась. Но, подходя к дому, вдруг заметила мальчика лет десяти. Он стоял у калитки и оглядывался – будто не знал, можно ли ему здесь быть.

Заметив её, он подошёл почти беззвучно.

– Это для мисс Каталины Ланкастер, – произнес он, протягивая конверт.

Сложен аккуратно. Бумага – плотная, будто старая, но чистая. На ней не было адреса отправителя. Аника осторожно взяла письмо.

– Кто передал?

Но мальчик только покачал головой и быстро убежал, не оборачиваясь. Его след быстро затерялися в темнеющей улице.

Аника остановилась у калитки. В одной руке – коробка с пирогами, в другой – письмо. Настоящее, бумажное, с выцветшими чернилами. В 2020 году таким способом уже никто не общался. Почерк – чёткий, аккуратный. Она посмотрела на запечатанный конверт, как на нечто неуместное. Словно кто-то из прошлого передал послание.

***

Комната была тёплой, но воздух в ней будто застыл – осень оставила свою тень даже здесь. Каталина, молча сняв пальто Джона, повесила его на спинку стула и села. Аника уже ждала – спокойная и чуткая.

– Джон вернулся, – заверила Каталина тихо, почти без эмоций. – Я встретила его сегодня. На кладбище.

Она сделала паузу, словно проверяя, звучит ли это так же неправдоподобно, как в её голове.

Аника мгновенно оживилась, глаза блеснули:

– Джон? Что он хотел?

– Просил дать шанс, – голос оставался ровным, но под этой ровностью чувствовалось лёгкое раздражение. Подруга слегка наклонилась вперёд, чтобы лучше видеть лицо Каталины.

– И что ты думаешь? Он изменился?

Та чуть заметно пожала плечами:

– Не знаю. С виду – всё тот же. Спокойный, отстранённый. Но… что-то в нём не так. Будто он не просто так вернулся.

Аника кивнула, но взгляд её на секунду задержался дольше. Она ждала, что Джон вернётся. Ждала этого. Это мучительное чувство невзаимности – боялась и одновременно хотела. Но вслух сказала лишь:

– Может, он и правда изменился.

Каталина уловила нотку в её голосе, но не прокомментировала.

Аника помолчала, затем осторожно сместила разговор:

– Ты слышала про его младшего брата?

Девушка напряглась. Её лицо чуть изменилось – как будто внутренний механизм щёлкнул.

– Что с ним?

– Исчез. В том же городе, где… – Аника замолчала, – где всё случилось с твоими родителями.

Кэти отвела взгляд. Осень за окном будто стала холоднее.

– Джон сам ищет его, – продолжила та. – Говорят, копается в материалах, ищет зацепки. Часто пропадает в вашем городе. Пытается понять, как всё связано. Следователь сказал отцу, что Хейз буквально не даёт ему покоя – требует отчёты, записи, показания. Всё, что касается тех событий.

Во взгляде Каталины появилось напряжение, как будто всё услышанное медленно, но точно выстраивалось в цепочку.

Она сидела молча, не выдавая ни эмоций, ни планов, которые уже созревали в её голове: поехать в Гриндлтон, чтобы найти убийцу родителей, а пропажа Лиама – ещё один повод думать о том, что в городе творится что-то странное.

Аника встала, сделала несколько шагов и остановилась рядом с полкой у окна. Вспомнив что-то, обернулась:

– Тебе передали письмо. Сегодня. Я чуть не забыла, – протянула конверт.

Каталина взяла его молча. Бумага была влажная, но плотная. Почерк – знакомый до боли. Её пальцы дрогнули. Она медленно вскрыла край и вытянула лист. На мгновение в комнате стало слишком тихо. Письмо было написано рукой её матери и датировано сегодняшним числом. Начала читать, медленно, почти беззвучно:

“Каталина, дочка,

Ответы ждут там, где всё началось.

И там всё закончится.

Люди исчезают, запомни:

«Если же семя пшеницы, упав на землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». – Евангелие от Иоанна, 12:24”.

Пальцы её сжались так сильно, что край бумаги хрустнул. Лицо стало маской: побелевшей, застывшей, не выражающей ничего, кроме ледяной сосредоточенности.

– Письмо от мамы, – прошептала она, глядя на текст, не мигая.

Слова повисли в воздухе. Аника не сразу нашла, что сказать,

– Может… она написала его заранее? Хотела, чтобы ты получила его именно теперь?

– Как давно пропал Лиам? – резко спросила Каталина.

– Вроде как несколько дней назад, – сообщила та, испуганно глядя на подругу.

Каталина молчала, пытаясь ухватиться за факты.

– А если кто-то пытается что-то тебе сказать, зашифровав послание в библейском тексте, кто-то знает, что пропал Лиам… – прошептала Аника.

Кэт подняла на неё взгляд. Страха в нём не было – лишь холодная, окаменевшая ярость.

– Я не верю в случайности, – отозвалась она медленно. – Этот город… слишком стар, чтобы смерть семьи и пропажа людей были случайностью.

Она чуть наклонилась к окну. За стеклом сгущались сумерки – вязкие, влажные.

– Если кто-то решил втянуть меня обратно – значит, думает, что я всё ещё та, кем была, – голос её был низким, спокойным, почти бесчеловечным. – У меня уже нечего отнять. А тем, у кого не осталось ничего, не нужно искупление. Я способна на многое.

Подруга сделала шаг назад, в глазах мелькнула тревога, сердце билось сбивчиво, выдавая её смятение.

Каталина снова взглянула на письмо:

– Мама… никогда не была религиозной, – сказала она медленно. – Думаю, это не просто послание. Это… знак. Или предупреждение.

Перевернула письмо: Гриндлтон. Ланкашир.

– Там всё и началось. Там всё и закончится.

Это не просто место. Это – рана. Гнойная, не заживающая. Город, где время застыло. Где прошлое не умирает, а лишь меняет имя и продолжает жить. Когда мне исполнилось четырнадцать, родители перевезли меня в Лондон, к тёте Монике. Сказали – ради будущего. На самом деле они пытались спрятать меня. Отгородить. Каталина подняла взгляд. В её глазах не было света.

Иногда, в приступах гнева, мать называла её бездушной. Говорила: если останется в Гриндлтоне – в ней не останется ни милосердия, ни тепла. Город вытянет всё человеческое и оставит только пустоту.

Каталина развернула лист. Внизу, там, где должна была быть подпись, проступал странный знак. Холодный, чёрными чернилами: крест, вокруг которого сплетались две змеи. Одна – живая, с узорчатой чешуёй и приоткрытой пастью. Другая – мёртвая, костяная, повторяющая каждую линию первой. Символ выглядел не написанным, а выгравированным – слишком чёткий для старой бумаги. Она провела по нему пальцем: поверхность была шероховатой, будто знак сопротивлялся прикосновению.

– Я видела его раньше, – тихо сказала она, не поднимая глаз. – На кожаной папке. Отец хранил её в сейфе, когда я была ребёнком. Как-то я зашла в кабинет, он быстро убрал её. Но я запомнила. Символ был вырезан прямо на обложке.

Аника подошла ближе, склонилась, вгляделась в рисунок:

– Такой же?

– Абсолютно, – Каталина сжала губы. – Тогда я не придала этому значения. Но вскоре после этого они сожгли почти всё – документы, коробки, даже старые фотографии. Мама объясняла это тем, что отец «избавляется от лишнего». Только теперь я понимаю, что он пытался что-то скрыть.

– Ты думаешь, это связано с их смертью? – осторожно спросила Аника.

Каталина кивнула, сдержанно:

– Думаю, да. То, что они скрывали, – не что-то личное. Это символ секты, который существует там по сей день.

Каталина резко поднялась, подошла к полке с коробками и пыльными альбомами. Быстро перебирая содержимое, почти машинально, будто руки сами знали, где искать. Наконец – старая тетрадь с фотографиями. Почти в самом конце, в узком кармашке, – чёрно-белая фотография отца. Он стоял у двери особняка, в руках – та самая кожаная папка. Символ был виден отчётливо, как клеймо.

– Вот оно, – сказала она тихо, без радости. – Значит, она всё ещё может быть там. В доме. Если её не сожгли – мне надо найти её.

Каталина замолчала, на мгновение отвела взгляд, затем спокойно добавила:

– Нужно рассказать Джону. Что бы ни было между нами… если это как-то может помочь в поисках брата – я не имею права молчать. Сам решит, что делать с этим. Но он должен знать. – А потом… я поеду в Гриндлтон.

Аника оторопела:

– Поехать в это место одной? Нет. Я тебя не отпущу. Даже не думай. Мы поедем вместе. И даже если мне будет страшно – я всё равно поеду.

Каталина медленно перевела на неё взгляд. Та продолжила:

– Я знаю, что не смогу переубедить тебя остаться. Но и ты не сможешь отговорить меня ехать с тобой.

– Это может быть опасно, – твердо высказалась Каталина.

– Так же опасно, как и для тебя, – в таком же тоне ответила Аника. – Я не позволю тебе пройти через это одной.

Тишина казалась вязкой. Каталина чувствовала, как в груди нарастает странное осознание: она не просто вернется в Гриндлтон. Что-то… или кто-то… уже чувствует её приближение. Как будто в этом городе, на этих землях, что-то проснулось. И ждёт её. Слишком давно.

Глава 2

Каталина стояла у окна, телефон в руке. Пальцы замерли над экраном – одно движение, и всё изменится. Назад дороги не будет. За стеклом серел рассвет – глухой и бесцветный. В этом свете всё казалось чужим: улицы, небо, даже собственные мысли.

– “Я не знаю, что скажет Джон. Не знаю, поверит ли. Он опирается на факты. Я – на интуицию, на обрывки памяти и голос, который приходит в самые страшные часы и шепчет то, что порой пугает”.

Она выдохнула – коротко, будто с этим воздухом ушло что-то лишнее. Набрала: «Джон. Нам нужно поговорить. Сегодня. Это важно.»

Сообщение ушло. Молчаливый удар по внутренней тишине. Каталина опустилась на край кровати. Телефон остался в руке, как холодный камень. Слова уже не изменить. «Джон.» Одно имя. Но в нём – вес прошлого. Как шрам: кажется, зажил, но стоит коснуться – и боль снова поднимается из глубины.

«Втягиваю ли я его во что-то опасное?»

Рука медленно скользнула по лицу – не от усталости. От напряжения, которое не отпускало всю ночь.

«Почему я вообще волнуюсь за него? После всего, что было? Он никто для меня. Никто!»

Он ждал её на набережной, где серая Темза казалась особенно чёрной и вязкой. Ветер бил в лицо, проникая под воротник – ноябрь напоминал о скором конце осени. В этом холоде было что-то правильное.

Каталина стояла чуть в стороне, оставляя между ними осторожную дистанцию. Джон не приближался – держался рядом, но ровно настолько, чтобы случайно не переступить черту. Его взгляд был спокойным, внимательным, как у следователя на допросе. В нём не было враждебности – только сосредоточенность. Профессиональный взгляд. Такой же, каким он когда-то встречал свидетелей на месте преступления.

Она достала из внутреннего кармана пальто помятый конверт и молча протянула ему.

– Это пришло вчера, – сказала, почти без эмоций. – Письмо… от моей матери.

Он взял конверт. Посмотрел на неё – мимолётно, почти без выражения – и раскрыл его. Пробежал глазами по строкам. Медленно, и без задержек. Губы сжались чуть сильнее, и больше – ничего. Ни удивления, ни растерянности.

– Ты уверена, что это её почерк?

– Абсолютно, – ответила Каталина. – Я знаю, как она писала. Но… не уверена, что это действительно её слова.

Девушка опустила глаза на воду. – В этом письме есть что-то другое. Словно она не писала – а просто передавала чужое послание.

Он аккуратно свернул письмо и молча отдал обратно. Не задал ни одного лишнего вопроса.

– Я поеду в Гриндлтон, – решительно высказалась Каталина. – Я должна выяснить.

Джон кивнул. Будто это не было новостью.

– Я знал, что ты скажешь это, – произнёс и отвёл взгляд в сторону мутной воды. – И знал, что ты поедешь, даже если я попрошу не делать этого.

Он замолчал на мгновение, затем добавил:

– Там творится что-то странное, Кэти. Люди исчезают. Целая цепочка. Сначала подросток, потом женщина, теперь – мой брат. Полиция разводит руками, в городе паника. Люди прячутся по домам. Это не просто слухи.

Каталина сжала пальцы на перилах.

– Я еду разобраться в смерти родителей. Я должна. Аника решила поехать со мной, я пыталась отговорить её, но она непреклонна.

– Именно поэтому я и говорю, – голос Джона стал жёстче, – ехать туда вам опасно. Ты втянешь себя и подругу во что‑то, чего не понимаешь до конца. Каталина, там пропадают люди, и я пока не вышел на след похитителя.

Она повернулась к нему. Глаза были холодны, ровны – как лезвие, готовое рассечь любую преграду.

– Не нужно обо мне волноваться. Я справлюсь. Я должна понять, что произошло. Почему они погибли. Кто за этим стоит. Если полиция закрыла дело – тогда я открою его сама.

Он шагнул ближе. В голосе появилась хрипота, которую он не стал скрывать.

– Ты серьёзно? – он тяжело качнул головой. – Каталина, ты – писательница, а Аника – дизайнер. Вы не детективы. У вас нет подготовки, нет опыта. Только злость и чувство мести, и то только у тебя.

Она не ответила сразу.

– Это моё право.

Он не мог больше держать лицо спокойным. Рука сама потянулась – коснувшись её запястья. В прикосновении не было агрессии, была попытка удержать. Его глаза стали больше, в них – страх, который он давно испытывал за неё.

– Я не отпущу тебя туда, – выдохнул он. – Не сейчас. Я вижу, что там происходит. Не допущу, чтобы ты возвращалась.

Она вырвала руку так, словно дотронулась до раскалённого железа. Улыбки не было – только лицо, на котором решимость давно заменила страх.

– Ты всё ещё думаешь, что сможешь меня защитить? – бросила она, в голосе прозвучала едва уловимая нота упрёка. – Хочешь поехать с нами? Хорошо. Но не для того, чтобы держать меня на поводке. Я еду за правдой. Ты – за поиском людей.

Он смотрел на неё долго, в глазах читалось беспокойство, которое он не мог скрыть.

– Я поеду с вами, – произнёс он после короткой паузы. – Может быть, с последней поездки что‑то сдвинулось, и появились новые улики. – Но пообещай мне, Каталина: не лезь туда, куда не нужно. Слушай меня. Если хоть на миг станет опасно – не геройствуй. Ясно?

Она ничего не ответила. Коротко кивнула. Чуть прикусила губу – жест почти незаметный, выдававший не гнев, а внутреннюю борьбу. Будто поняла, что сказала лишнее и слишком резко. На её грубость он ответил спокойно, даже с оттенком заботы. Его голос звучал просто, без давления, но именно в этом спокойствии ощущалась та самая твёрдость, которую она искала.

Джон сделал шаг вперёд – не переходя границу, но обозначая: он рядом. И никуда не уйдёт.

– Кэти, – его голос прозвучал глуше обычного. – Я не думаю, что ты бездушная. – Он говорил тихо, почти сдержанно, словно опасался лишней откровенности. – Наоборот… в тебе слишком много души. Просто ты прячешь её так глубоко, что никто уже не может добраться. Ты держишь её в себе, как тайну, и никого туда не подпускаешь. Я понимаю. Ты не хочешь, чтобы кто-то верил в тебя. Ты словно нарочно выстраиваешь стены, чтобы люди не ждали от тебя ничего хорошего. И тогда не придётся оправдывать их ожидания. – Его голос стал мягче, почти шёпотом. – И потому ты не хочешь, чтобы я был рядом. Наверное, ты до сих пор не доверяешь мне…

Он замолчал, опустив взгляд, будто каждое следующее слово могло выдать то, что он прячет глубоко внутри.

– Но я всё равно останусь, – сказал он наконец, чуть тише. – Потому что, знаешь… Иногда важнее не то, что было между людьми. А то, что может случиться, если один из них сорвётся – и всё начнёт рушиться. Важно быть рядом именно в этот момент. Чтобы удержать. Или хотя бы попытаться.

Она не ответила. Но в её взгляде что-то дрогнуло – не выражение, не жест. Только глубоко внутри, будто под толщей воды качнулась тонкая, едва уловимая нить. Просто констатация: он не позволит ей исчезнуть.

Девушка задержала взгляд на мутной воде Темзы, потом шагнула прочь от перил. – Завтра утром. Восемь. Вокзал Кингс-Кросс. Не опаздывай.

Обернулась на полшага. – И больше не называй меня Кэти.

Слова упали глухо, как камень в воду. Она уже шла прочь, когда за спиной раздался его голос: – Тогда… на озере.

Каталина остановилась. Не обернулась. – Я не жалею, – сказал Джон. Почти отстранённо. – Тогда это было правильно. Даже если ты так и не поняла, зачем.

Каталина молчала. Потом тихо, почти наотмаш: – Я знаю, что не жалеешь.

Он смотрел ей в спину. Тишина повисла между ними. Едва слышно, почти себе под нос, он пробормотал: – Ничего ты не поняла, Кэти.

Она не остановилась. Но плечи её на одно мгновение вздрогнули – почти незаметно. Он это увидел.

***

Ночь выдалась глухой, и темной. Каталина лежала на спине, не засыпая. Свет не горел, но глаза не отдыхали – взгляд упирался в пустоту. Всё в комнате застыло: воздух, тень, время. Только внутреннее напряжение, медленно скапливающееся где-то у основания черепа, выдавало приближение.

Мигрень пришла почти бесшумно – как всегда. Сначала лёгкий гул, будто чей-то шёпот на границе восприятия. Потом – пульсирующая боль, вспышками отдающая в висок. Каталина крепко сжала пальцы на простыне. Ещё несколько секунд – и комната начала искажаться.

Темнота стала гуще. Она почувствовала его присутствие – как всегда: первым был запах. Тяжёлый, металлический. Как кровь и мокрая земля.

Он был здесь.

Голос зазвучал сразу в голове – чужой, холодный, не похожий ни на один из знакомых. Слова шли неразборчиво, как шум прибоя: отрывки фраз, полуслова.

«Гриндлтон… там, где они похоронили её… в земле, которую прокляли…»

Каталина зажмурилась, сдавленно выдохнув. Шёпот не прекращался. Он будто царапал изнутри, впивался в мозг.

«Ты дитя не той крови… ты должна была умереть. Но ты осталась. Он знает. И теперь – всё повторится.»

Боль стала невыносимой. Веки подрагивали. Тело било мелкой дрожью. Но она не кричала. Никогда не кричала. Только позволяла голосу говорить – зная, что за этими фразами всегда прячется правда.

«Ты ищешь разгадку… Но что, если всё это – не цепь случайностей, а чья-то воля? Одна рука. Один ум. Один голос, что и тогда шептал в темноте, и теперь продолжает звать. Они не ушли случайно, Кэт. Их уводили. Одного за другим. Ровно так же, как увели твоих родителей.»

В голове вспыхнули образы: тёмный силуэт у двери, мерцание лампы, чей-то тихий плач. Всё это – не воспоминания. Он показывал.

«Ты вернёшься туда. Не потому, что хочешь – а потому, должна. Всё повторится. Но в этот раз, Каталина… боль будет твоей.»

Каталина прикусила губу до крови. Боль отозвалась по телу живым огнём, но не дала облегчения. Только затопила сознание – густо, как раскалённая смола. И только тогда – тишина. Резкая. Мёртвая.

Голос исчез. Всё исчезло. Осталась только мигрень. И комната – всё та же, тёмная и пустая, словно вытесненная из времени.

Она лежала, выровняв дыхание, глядя в потолок, будто тот мог дать опору. Не плакала. Только ощущала – под кожей, в венах – холодный, скользящий след. Как будто что-то незримое прошлось внутри и оставило метку.

Каталина качнулась, сжав крестик на шее – до хруста в пальцах. Лёд металла обжигал, будто не символ спасения, а наказание. Тело выгнулось в судорожной вспышке. В голове – тяжесть, будто череп залили свинцом. Ещё секунда – и он снова вернётся. Существо из глубины. Не бред. Не иллюзия. Что-то другое. Древнее. Безымянное. Он не жил в ней. Не подчинял её волю. Но в моменты слабости – вторгался. Как хищник, чующий кровь.

– Он тебе не поможет, – прошипел голос. Глухой, как треск углей, как кости, ломающиеся под кожей. Ниоткуда – и отовсюду. – И тот, кто рядом… он сломается первым. Не ты.

Она зажмурилась. Её дыхание сбилось в рывках. Крестик в руке пульсировал жаром, как раскалённое железо. Сердце уже било в грудную клетку, как зверь, загнанный в ловушку. И тогда – сквозь ярость, сквозь страх – она начала шептать. Вслух – но почти беззвучно. Каждое слово было выдрано изнутри, как осколок:

– Pater noster, qui es in caelis… sanctificetur nomen tuum…

(Отче наш, сущий на небесах… да святится имя Твоё…)

Это был не зов. Не мольба. Это был акт выживания.

– Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra…

(Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…)

Слова срывались с губ, как яд. Губы побелели, пальцы дрожали. Под веками – красные вспышки боли. Мигрень стучала в череп, как гвоздь в гроб.

Дверь распахнулась. Аника вбежала – бледная, испуганная, но решительная. Ни крика, ни вопросов. Она подбежала, села рядом, обняла Каталину за плечи. Крепко, как якорь.

Каталина не оттолкнула. Даже не посмотрела. Только продолжала бормотать сквозь зубы – срывающимся голосом, как будто каждая фраза удерживала её здесь:

– Panem nostrum quotidianum da nobis hodie… et dimitte nobis debita nostra…

(Хлеб наш насущный дай нам на сей день… и прости нам долги наши…)

Аника ничего не понимала – но слышала. Слышала суть. И видела: Каталина не сумасшедшая. Не одержимая. Она борется. Из последних сил. И борется одна. Аника ещё крепче прижала её к себе. Голос был почти неслышным – но в нём дрожала решимость:

– Ты не одна, – тихо сказала она. – Не одна.

***

Раннее утро. Город ещё не проснулся, но в квартире уже шелестели движения: тихий гул фена, скрип молнии на дорожной сумке, шаги по комантам. Каталина стояла у окна, глядя сквозь стекло в безликую тень улицы. В руке —кружка ароматного кофе, остывающая, как и всё вокруг. Она не пила. Просто держала. Смотрела в пустоту, будто в ней можно было разглядеть что-то важное.

Аника в другой комнате проверяла билеты и шептала себе под нос, пересчитывая вещи, будто старалась отвлечься. Но её глаза выдавали – она почти не спала. Всю ночь просидела на краю кровати, чувствуя, как подрагивает матрас от слабых судорог Каталины, как она шепчет молитвы сквозь боль, сжав крестик до крови. Теперь же, глядя на неё с кухни, Аника прикусила губу.

– Ты точно готова? – спросила она тихо. – Может, стоит отложить на день. Просто один день.

Каталина не обернулась. Только сказала спокойно:

– Времени нет. Если мы не поедем сегодня – может быть поздно.

Аника хотела возразить, но промолчала. Каталина не звучала как человек, принявший импульсивное решение. Она говорила как та, кто слышал что-то, чего другим не дано – и знала цену промедления.

Зазвонил дверной звонок. Они обе вздрогнули. Каталина поставила кружку на подоконник и пошла открывать. За дверью стоял Марк – бариста из кофейни на углу. Его тёмная куртка была влажной от тумана, глаза – чуть покрасневшие, будто не спал.

– Прости, что так рано, – сказал он, виновато. – Это… для тебя. Кто-то оставил это у нас. Вчера, поздно вечером. На твоё имя. Просто… показалось, это важно.

Он протянул ей простой серый конверт, без марки, без обратного адреса. Лишь её имя – выведено тонко, чёрными чернилами. Почерк был незнаком.– Спасибо, Марк, – тихо произнесла Каталина.

Он кивнул, задержав взгляд на Анике, которая стояла чуть поодаль.

– Уезжаете? – спросил он с лёгким любопытством.

– В деревню, недалеко, часа три пути, – ответила Аника, не останавливаясь: её руки продолжали методично складывать вещи.

– А вы надолго?

– Думаю, несколько дней, – спокойно сказала Каталина.

– Семейное? Или…

– Просто в город, – перебила Аника, стараясь говорить легко. – У Кэт есть дело, я – за компанию.

– Ясно, – кивнул парень и замялся. Было видно, как он переминается с ноги на ногу, будто что-то вспоминает.

– Знаешь… Аника, – произнёс он наконец, после короткой паузы. – Я думаю обновить интерьер кофейни. Сделать светлее. Добавить деталей – уюта, но без излишней мишуры. А ты ведь дизайнер, верно?

Аника слегка удивилась, но кивнула.

– Да. Хотя я больше работаю в другом направлении, чем с декором. Но если хочешь, могу помочь.

– Было бы замечательно, – Марк неуверенно улыбнулся, опустил глаза и, словно собираясь с духом, полез в карман за телефоном. – Я… могу записать твой номер?

Она чуть улыбнувшись, продиктовала цифры. Парень записывал внимательно, неторопливо, дважды переспросил – словно боялся ошибиться. В его жестах было что-то почти бережное, будто он держит в руках не просто набор цифр, а нечто ценное.

Каталина молчала, не вмешиваясь. Но её взгляд стал пристальнее – не враждебным, скорее как у человека, который замечает детали.

Марк убрал телефон, смущённо поправив волосы.

– Тогда… хорошей поездки. Будьте аккуратны, – сказал он, обращаясь к Анике.

Но уже через мгновение его взгляд метнулся к Каталине и задержался на ней. Он нервно сглотнул, будто хотел что-то сказать, но не решился.

Каталина уловила этот взгляд краем глаза. Не повернулась, не дала ему повода продолжить – только чуть напряглась, будто от прикосновения, которого не было.

– Спасибо, Марк, – лишь произнесла она.

Он кивнул, ещё раз попрощался и вскоре растворился в утреннем полумраке за дверью.

Она закрыла дверь и медленно разорвала край конверта. Внутри оказался кулон: тот же символ – крест, оплетённый двумя змеями, что и на письме её матери. Тяжёлый, холодный. Сжав его в ладони, почувствовала могильный холод металла.

– Кто-то уже ждёт нас в городе, – прошептала она.

– Это выглядит очень странно: сначала письмо, потом кулон от какой-то секты, и всё это совпадает с исчезновениями… – голос Аники дрогнул. В нём был страх. Тот самый, что рождается, когда боишься не за себя, а за другого.

Каталина задержала на ней взгляд – серьезнай, тяжёлый.

– Аника, тебе лучше остаться здесь.

– Даже не думай, Кэт. От меня так просто не отделаешься. Как ты без меня? Кто будет смешить тебя и отговаривать от безумных идей? – с мягким, почти хриплым смехом сказала Аника. Она внезапно обняла её, и это был не просто дружеский порыв – скорее тихое обещание, что рядом будет кто-то, кто поддержит, даже когда станет тяжело.

Каталина сомкнула руки на спине подруги. Так они и стояли – две фигуры, прижавшиеся друг к другу посреди комнаты, словно пытаясь на мгновение спрятаться от того, что ждёт впереди.

– Тебе не кажется, Марк немного странным? – бросила Каталина, глядя на неё с тенью насмешки.

– Нет… возможно, немного. Но он… милый. Аника нахмурилась, подбирая слова. Отвела взгляд, будто стараясь скрыть румянец на щеках. Каталина не настаивала – лишь кивнула и спрятала кулон в карман.

– Он выглядел так, будто был без ума от тебя, – заметила Кэт тихо. – Ты видела, как дрожали его руки, когда он записывал номер?

Аника звонко рассмеялась, и её смех наполнил комнату светом, разливаясь по углам, как тёплое солнце. На мгновение стало легко, словно время замедлилось. Каталина тоже засмеялась – смех получился заразительным и искренним. И в эти несколько секунд было что-то до боли правильное: близость, дружба, жизнь такой, какой она должна быть.

Но в глубине души Каталина знала: это последние беззаботные мгновения. Смех постепенно стих, и вместе с ним ушло ощущение света. Внутри нарастала тяжесть – как предчувствие, что с приездом в Гриндлтон всё изменится. И пути обратно уже не будет.

***

Город всё ещё спал – окна тонули в тумане, воздух был сырой, как после долгой ночной грозы. У Кингс-Кросс их ждал Джон.

Он стоял чуть в стороне, спиной к вокзалу. Высокий, в тёмном пальто, ворот поднят – не столько от холода, сколько по привычке. Ветер цеплялся за ткань, не трогая лицо. На плечах – тонкий налёт измороси. Волосы растрёпаны, будто он не успел или не захотел их пригладить. Под глазами – следы бессонной ночи, но они не портили его. Наоборот. В этом было что-то цепляющее. Как у тех, кто пережил больше, чем рассказывает. Кто смотрит на людей внимательнее, чем нужно – потому что знает, что они прячут.

Когда он заметил их, медленно выпрямился, снял перчатку, убрал телефон в карман. Его взгляд скользнул по Каталине, будто просто отметил её в пространстве, но задержался дольше, чем требовалось. Сдержанно. Внешне – спокойно, но в этом выражении глаз угадывалось что-то иное, что-то, что все еще не могло отпустить его.

Она стояла чуть в стороне, в приталенном чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы. Тёмные прямые волосы лежали распущено, без лишней укладки. Чёрные перчатки, плотные брюки, ботинки на низком ходу. Всё точно, как она сама – закрыто, просто, функционально. И в этом – холодная элегантность. Рядом с ней, даже молча, трудно было чувствовать себя безразличным.

– Готовы? – спросил он. Голос был ниже обычного, слегка охрипший – как после долгой тишины или недосыпа.

Джон не смотрел в глаза. Ему это было и не нужно: он видел всё. Лёгкий изгиб плеч, волнение, спрятанное за маской уверенности. И – взгляд, нарочито равнодушный, направленный на него.

– Едем, – ответила Каталина.

Он услышал в этих словах готовность. И понял – как дорого она ей обошлась.

Глава 3

Поезд шёл на север, и за окнами постепенно серела земля. Город растворялся позади, уступая место равнинам. Пейзаж казался знакомым и чужим одновременно – как сон, который когда-то видел, но не можешь вспомнить деталей.

В вагоне было тепло и немного душно. Каталина сидела у окна, следя за тем, как капли дождя расползаются по стеклу и исчезают под напором скорости. Пальцы едва заметно дрожали, но лицо оставалось собранным. Джон устроился напротив, молча поставив на стол три кружки горячего чая. Аника, поправив волосы, села рядом с подругой.

– Я всё ещё не понимаю, почему ты решила поселиться в поместье, – первой заговорила Аника, нарушая тишину в купе.

– Потому что оно моё, – тихо отозвалась та,– Я не собираюсь прятаться от реальности только потому, что их там убили. Да, всё произошло в тех стенах. Но там же – может оказаться разгадка.

– Там ведь пусто? – уточнил Джон, не отрываясь от книги.

Каталина кивнула, глядя в окно:

– Да. С момента их смерти дом стоит закрытым. Но там много комнат. Всем хватит места.

Аника прикусила губу, потом вскинула взгляд на подругу:

– Подожди… ты хочешь сказать, что мы будем жить там? Все вместе?

– А где ещё? – Каталина всё же обернулась. – Ты предпочитаешь гостиницу?

– Ну нет, – нервно фыркнула Аника. – Одна в гостинице я не останусь. Лучше уж в доме с приведениями. – Она попыталась улыбнуться, но смех вышел немного истеричным.

Каталина спокойно продолжила:

– Для убийцы поместье пустует. У него нет причин туда приходить. И потом, нас всё-таки трое… с нами будет Джон. Кэт бросила на него быстрый взгляд. Он кивнул, слегка улыбнувшись, и в его движении чувствовалась уверенность.

– Ты так говоришь, будто всё просчитала, – вспыхнула Аника. – Но ты сама видела это письмо! Этот крест! Кто-то явно ждет тебя, Кэт. Ты серьёзно думаешь, что стены дома остановят его?

– Гостиница – куда хуже, – вмешался Джон, наконец подняв взгляд от страниц. Его голос был сух и ровен, без оттенка сомнений. – Первое исчезновение произошло именно там. Пропала горничная.

Аника замерла, её глаза расширились. Она прижала ладонь к губам, будто сдерживая возглас.

– Господи… – прошептала она, едва слышно.

Каталина уловила её испуг и ответила ровно, без тени иронии:

– Вот и выходит: из всех мест в городе безопаснее всего – в доме, где уже произошло убийство.

Джон посмотрел на неё пристально. Его лицо оставалось холодным, но кривой, едва заметной улыбкой он выдал мягкость и сочувствие. Она почувствовала это, но никак не отреагировала. Снова повернулась к окну.

– Я не против, чтобы вы остались. Столько, сколько нужно.

Молчание снова повисло между ними, густое, насыщенное страхами, которые никто не решался произнести.

Аника опустила глаза, прижав руки к коленям. Ей показалось, что Джон чуть дольше смотрит на Каталину. В груди что-то ёкнуло, и она почувствовала странную дрожь – быструю, внезапную. Не то чтобы ей хотелось ревновать… но маленькая, почти детская тревога подпрыгнула в груди. Она чувствовала себя девочкой, которой хочется быть рядом с тем, кто важен, но страшно показывать свои чувства. С тихим вздохом Аника отогнала эти мысли.

Джон всё-таки заговорил:

– Ты не упоминала… Монику. Как она?

Каталина чуть повернула голову:

– Умерла. Несколько месяцев назад. В психиатрической лечебнице. – Она не отрывала взгляда от окна.

Слова прозвучали сухо, как констатация факта. Ни сожаления, ни жалости, ни защиты.

Аника заговорила быстро, чуть запинаясь. – Кэт, она всё время проводила там с ней. Бедная Моника… Я тоже навещала её. Санитары рассказывали, что она бредила и говорила, что видит Дьявола. И всё время с ним разговаривает, представляешь? – Её слова сыпались, как мелкие камушки. – Представляешь, с ним… прямо до самой смерти. А Каталина была там… Ужасно застать смерть тёти вот так.

Каталина резко метнула на неё взгляд. Аника замолчала, слегка покраснев.

– Прости, – тихо, но твёрдо сказал Джон.

Она чуть наклонила голову – знак, что услышала.

– Всё в порядке, – медленно переведя взгляд на него. Джон встретил его, не пряча. – Ты ведь продал дом в Гриндлтоне? – тихо спросила Кэт, будто только сейчас вспомнив.

– Да, – кивнул он. – Когда уехал в Штаты, продал всё, что мог. Купил квартиру брату, недалеко от университета. Гриндлтон давил на меня, я решил не возвращаться.

– Давил, – повторила Каталина. – Но всё равно тянет назад. Странно, правда?

Поезд замедлился, скрипя тормозами. За окнами пейзаж сменился: густой туман, облупленные вывески, старый перрон. Гриндлтон. Он будто не менялся. Или просто никогда не выглядел живым. Каменные здания, низкое небо, мрак, который не рассеивался даже днем. Здесь воздух казался тяжелее, как будто и его нужно было не просто вдыхать, а терпеть.

***

Каталина встала первой. Лицо – собранное, будто она возвращалась не в родной город, а к плахе. Джон поднял их чемоданы, не дожидаясь просьбы. Аника шла последней, чуть замедлив шаг, всматриваясь вдаль, боять что вот-вот из тумана что-то проявится. У всех было ощущение, что с этого момента начинается уже другая жизнь.

– Вот я и дома… – пробормотала Каталина, глядя вперёд. Голос звучал ровно, но где-то под ним чувствовался тонкий дрожащий слой.

В этот момент Аника взглянула на телефон. Там высветилось новое сообщение от Марка:

«Привет, Аника! Надеюсь, дорога прошла хорошо. Уже жду твоего возвращения в Лондон – хочу показать идеи для кофейни… и пригласить на ужин. Надеюсь, ты согласишься :) Береги себя и не забывай, что кто-то здесь уже считает дни до встречи с тобой.»

Она заулыбалась, почувствовав приятное смущение, которое пронизывало эти слова. В простом сообщении сквозила не только дружелюбность, но и деликатный намёк – на свидание. Связь едва ловила, Аника быстро набрала ответ, и убрала телефон.

Такси медленно двигалось по извилистой дороге – от вокзала к окраине Гриндлтона. За окнами тянулись серые поля, заросшие вереском, склоны покрывал лёгкий туман.

Каталина сидела молча, наблюдая за природой. По одну сторону – унылые пустоши. По другую – каменные домики с покосившимися крышами, узкие улицы с газовыми фонарями. На обочинах – редкие фигуры: старик с тростью в потёртом плаще, женщина в чёрном капоре с корзиной, юноша в сюртуке, поразительно неподвижный, как-будто ждал кого-то. Всё было неуместно, будто город застрял не просто во времени – в чужой эпохе.

– Точно как в театральной постановке, – сказала Аника, поправляя воротник. – словно мы вернулись в викторианскую Англию.

–Здесь мало что меняется, – тихо отозвалась Каталина. Такси свернуло с основной дороги и покатилось вдоль изгороди, за которой уже виднелось поместье – массивное, с потемневшими стенами, высокими окнами. Плющ обвивал фасад так плотно, что казалось – задушит его, как что-то живое. Двор – заросший, неухоженный, с облупленными статуями по краям. Он не казался заброшенным, но и не был обжитым. Скорее – ожидающим. В стороне от города, вне времени.

Машина остановилось у ржавых ворот. Металл давно облез, на каменных столбах сидели вороны – неподвижно, как будто ждали.

Шагнув на гравийную дорожку – под ногами сухо хрустнула щебёнка. Внутри дома было прохладно. Воздух застыл в тишине, с тех пор, как здесь в последний раз закрыли дверь полицейские. Ничего не менялось. Холл был просторным, с высокими потолками, полосами света от приоткрытых портьер. Деревянные половицы под ногами то и дело скрипели, обои на стенах поблекли, картины в рамках хранили лица – одинаково строгие, будто рисовали их против воли.

Гостиная оказалась больше, чем выглядела снаружи. Мебель – выцветшая, книги – без корешков. Не было следов запустения, но и жизни – тоже.

– Комнат много, – сказала Каталина. – Выбирайте любые. Здесь всё ещё почти как было.

Джон выбрал комнату с видом на дорогу, чтобы в случае чего первым заметить непрошеных гостей. Аника – поближе к подруге, в спальню, имевшую камин и кровать с балдахином. Каталина поднялась наверх, открыв ту самую комнату, где жила в детстве. Всё было знакомо до боли – и всё же словно воспоминание, к которому страшно прикоснуться.

Она медленно прошлась по комнате. Картина на стене – семейный портрет – притягивала взгляд. Строгое, но справедливое лицо отца, немного измученная, но миловидная улыбающаяся мать… и она сама, крошечная, с безжизненным лицом, где читалось всё, что она хотела сказать, но словно никто этого не заметил или не захотел понять.

Каталина протянула руку к холсту. Пальцы встретили не пыль, а нечто густое, слегка липкое. Металлический запах ударил в нос и подсказал первое: кровь. Но крови не было.

Вспышка – и мир вокруг сорвался в ослепительные обрывки. Кладбище, тяжёлые каменные кресты. Тонкие змеи на кресте её шеи сверкнули в темноте. Маленькая девочка – она – бежит по заснеженному лесу, дыхание сбивается. Шорох ветвей, звонкий хруст льда под ногами. Видение оборвалось так резко, что грудь будто сжали изнутри. Она провела ладонями по лицу, пытаясь отогнать дрожь и прийти в себя. Шум шагов и приглушённые голоса в холле медленно возвращали её в реальность.

***

В доме было странно спокойно. Почти хорошо. Но это "почти" жгло: именно в этих стенах убили её родителей. Мысль об этом каждый раз придавала лицу Каталины жёсткость. Она не позволяла себе утонуть в воспоминаниях. Нет – она должна узнать правду. И сделать это как можно скорее.

Позже, когда все обустроились, они собрались в гостиной. Огонь в камине трещал, чайник кипел. И стало даже уютнее.

– Завтра сходим в город, – сказал Джон, – Нужно поговорить с местными.

Каталина кивнула. Аника пробормотала что-то про одежду – скорее себе под нос. Тишина уже не давила.

– А сегодня? – спросила Аника.

Кэт положила на стол кулон, письмо и фотографию. Металл чуть звякнул.

– Сегодня нужно собирать всё, что у нас есть. Смотрите внимательно. Всё может быть важно. Даже то, что на первый взгляд – нет.

После небольшого перерыва на обед приступили к поискам.

Они молча раскладывали вещи, изучали бумаги. Свет камина плясал по лицам. Аника перебирала журналы и газетные вырезки, Джон обходил дом и двор в поисках улик. Кабинет отца встретил Каталину густым запахом старой бумаги и древесины. Плотные шторы почти не пропускали свет. Здесь всё было как раньше: тяжёлое кресло с чуть стёртыми подлокотниками, стопки аккуратно подшитых дел, книги с закладками, пожелтевшие записи.

На стене – дипломы и грамоты. В золотистых рамках: “Доктор Джеймс Ланкастер”. Его медицинская практика занимала особое место в жизни семьи. Для всех он был врачом, для неё – человеком, который всегда лечил не только телесную боль, но и умел найти слова, чтобы залечить душевную.

На столе, среди хаоса бумаг, стояла фотография – она, ещё подросток, рядом с отцом и матерью. Он смотрел прямо в камеру, взгляд строгий, но в уголках глаз – то мягкое тепло, которое Каталина всегда чувствовала рядом с ним. Она задержала взгляд на снимке: внутри болезненно сжалось, будто всё случившееся до сих пор было кошмаром, от которого нельзя проснуться.

И всё же в беспорядке было что-то странное. Некоторые бумаги выглядели сдвинутыми, словно их недавно перелистывали чужие руки. По ковру тянулся еле заметный след пыли, как будто ящик под столом открывали совсем недавно.

Девушка опустилась на колени и, осторожно проведя пальцами по внутренней панели ящика, почувствовала зазор. Второе дно. Сердце ударило чаще. Она поддела край ногтями – и нашла письмо.

Бумага дрожала в её руках, когда она разворачивала её. Каждое слово впивалось в сознание, и с каждой строкой внутри поднимался ледяной ужас. Она слышала голос отца, словно он читал рядом.

“Дорогой Честер,

Я не знаю, кому ещё могу доверить эти слова, поэтому обращаюсь к тебе напрямую. У меня есть серьёзные подозрения относительно Томаса Миллера. Он… занимается темными делами. Я не могу это доказать, но и не могу оставаться в стороне.

За последний месяц исчезли уже три человека: горничная из местной гостиницы и двое подростков – студенты. Мэр закрывает на это глаза и объясняет всё просто – будто они уехали сами. Но я знаю, что это не так.

Сейчас я всё больше чувствую опасность для себя и моей жены. Кажется, Томас начинает догадываться, что я знаю и не буду молчать. Если он додумается, к чему я склоняюсь, последствия могут быть ужасными.

Пожалуйста, если есть возможность, приедь со своей группой, уверен он многое скрывает. Я понимаю, что это может поставить тебя в сложное положение, но больше некуда обратиться.

С уважением,

Джеймс Ланкастер,

Гриндлтон, Ланкашир”

Пальцы Каталины сжались так, что бумага едва не порвалась. Слова прыгали перед глазами, но смысл был кристально ясен: родители были не случайной жертвой – они знали. И мысль ударила, как нож: врач, всю жизнь спасавший чужие жизни, не смог уберечь собственную семью.

Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть. Слишком много лет она прожила в пустоте и молчании; теперь это письмо – ниточка из прошлого, с которой всё начнётся. Сжимая его в руках, она снова посмотрела на фотографию и прошептала едва слышно:

– Я обещаю… я не остановлюсь.

Позже, когда книги на столе уже едва помещались, а дом затих, Каталина спустилась по лестнице с письмом в руках. Темнота окутывала пространство, но ей не было страшно. Лишь увереное спокойствие. Этот дом – её. Теперь знала имя первого подозреваемого: Томас Миллер.

Она поделилась находкой с остальными. Джон, удивлённо нахмурившись, отметил, что мэр города действительно может легко скрывать важные детали. Сказав, что завтра первым делом собирается поговорить с ним и незаметно осмотреть кабинет, он добавил: что в саду заметил едва различимые засохшие следы крови. Кто-то выбегал с заднего двора, раненый, возможно – в спешке.

Он нахмурился, словно возвращаясь мыслями к увиденному.

– Кровь совсем недавняя, – произнёс он медленно. – В этом климате следы держатся недолго. Туман, дожди… всё смывается быстро. А эти – будто оставлены лишь вчера.

Аника, осторожно предположила:

– Это может быть животное? Какое-то зверьё могло пораниться о забор…

Но в её голосе не было уверенности, да и у остальных её тоже не возникло, поэтому никто не стал высказывать свои догадки вслух.

Чувствуя, как нарастает головная боль, они решили прекратить поиски на сегодня и немного отдохнуть.

Перед сном они ещё немного посидели вместе в гостиной. В полутьме огня разговор получился лёгким, словно между делом.

– Надеюсь, призраки твоих родителей не придут ко мне ночью, – усмехнулась Аника, закутавшись в плед.

Джон посмотрел на неё с осуждением.

– Ну прости, но мне уже жутко.

Каталина улыбнулась уголком губ.

– Если они и вернутся, – сказала она ровно, – ты, милая, будешь последним человеком, которого они захотят испугать.

Аника фыркнула, и напряжение немного спало.

– Расскажи о брате. Как так вышло, что ты жил в Штатах, а он – нет? – повернулась к Джону Каталина.

– Лиаму семнадцать, младший, но уж точно умнее меня. Учится в университете Ланкашира. Не захотел бросать всё и переезжать, как я. Я горжусь тем, что он не поддался уговорам, но и ненавижу себя за то, что не настоял на его переезде. В нашу последнюю встречу я поссорился с ним – уже не помню из-за чего. А теперь думаю… хотелось бы сказать ему, что ничего из этого не важно, что он вправе распоряжаться своей жизнью как хочет, и главное – чтобы он был жив и здоров.

Каталина откинулась на спинку кресла. И голос прозвучал негромко, но чётко:

– Ты найдёшь его. И скажешь, лично.

Джон тепло улыбнулся ей – искренне, без слов.

– Тебе уже писал Марк? – спросила Каталина, переводя взгляд на Анику.

Та растерянно обернулась:

– Как ты узнала?

– Видела твою реакцию, когда ты смотрела в телефон.

Аника улыбнулась смущенно, заворачиваясь еще больше в плед:

– Я… пока не знаю. Думаю он мил так со всеми.

Но взгляд, который она бросила на Джона, был слишком выразительным, чтобы остаться незамеченным.

– Марк… это бариста в вашей пекарне? – уточнил Джон, приподняв бровь. – Не спрашивайте, откуда я знаю, – усмехнулся он, подняв руки, словно сдаваясь. – Мы с его отцом работаем в одном отделе. Пересекались пару раз. А потом я заметил его возле вашего дома. Вот и разузнал. Славный парень. Как вы познакомились?

Аника залилась румянцем.

– В кафе рядом с квартирой Каталины. Я часто остаюсь у неё – кажется, уже переехала. Марк всё время запоминал, какой кофе я беру, и откладывал для меня свежий круассан.

Она запнулась, но потом заговорила быстрее, с огоньком, будто не могла больше сдерживаться:

– Он смешной и вежливый, иногда чересчур. Любит обсуждать книги. А однажды, когда я долго не приходила, передал мне записку через знакомых: «Если не придёшь завтра утром, я украду твою любимую кружку, скажу, что она всегда была моей и перестану наливать в неё кофе».

Аника засмеялась:

– Это было глупо. Но мило.

Каталина обменялась взглядом с Джоном. Оба невольно улыбнулись – как взрослые, наблюдающие за первой влюблённостью. В этом было что-то наивное – и трогательное.

– Да уж, Марк, – протянул Джон. – Ну что ж… надеюсь, кружку он всё-таки не украдёт.

– Нет, – рассмеялась Аника. – Она у меня в рюкзаке. Он подарил мне такую же. Сказал: будем пить кофе из одинаковых кружек, и ты будешь вспоминать обо мне.

Сказала это она слишком буднично, будто старалась скрыть, как много для неё значил этот жест. Каталина мягко усмехнулась, а Джон лишь покачал головой – с тёплой усмешкой, будто поддразнивал младшую сестру.

Разговор ещё немного тянулся – лёгкий, неспешный, но вскоре стих. Кто-то зевнул, кто-то убрал кружки. Усталость брала своё. Они разошлись по комнатам, а в гостиной ещё долго трещал камин, удерживая остаток тепла старого дома.

Глава 4

Ночь прошла спокойно, непривычно для этого места, словно дом – позволил им просто отдохнуть. Без шорохов, без глухих звуков за стенами, без ощущения, что кто-то рядом, наблюдает. Тишина не давила, а укрывала.

Каталина проснулась до рассвета. Комната была полутемной, с тусклой полосой света, пробивающейся сквозь щель в ставнях. Она не сразу пошевелилась – просто лежала, слушая утреннюю тишину. Сегодня не было приступов, и впервые за долгое время она выспалась. Воздух был свежим, влажным. Было спокойно. Без признаков угрозы – по крайней мере, пока.

Кухня встретила её скрипом половиц и запахом крепкого чая. Джон уже сидел у окна, задумчиво разглядывая задний двор. Увидев Каталину, коротко кивнул. Аника появилась чуть позже, с тенью сна в глазах и слегка растрепанными волосами.

– Пора встретиться с Томасом, – сказал Джон, глядя в сторону пустоши. Голос был спокойный, ровный. Каталина слушала молча.

– Кроме него, стоит заглянуть к Генри из архива, – добавил он. – И к тем, кто помнит твою семью. Если у отца были подозрения, у других тоже могли быть.

– Думаешь, скажут прямо? – спросила Аника, опираясь на край стола.

– Будет видно,если скрывают – Главное, не выглядеть чужаками.

Они переглянулись. Решение было принято – раствориться в городе, стать его тенью.

Позже, в лавке, они перебирали одежду. Каталина выбрала простое чёрное платье: плотная ткань, узкий ворот, длинные рукава, тугой корсет. Ни блеска, ни лишних деталей. Но, стоя в нём, она будто сама становилась акцентом – строгим, непривычно притягательным.

Джон посмотрел на неё и чуть улыбнулся краем губ:

– Ты же хотела не выделяться. А теперь похожа на хозяйку этих земель. Такую, чьё имя боятся произносить.

Он говорил почти насмешливо, но в голосе прозвучала мягкость, которую он, кажется, не успел спрятать.

– Возможно, она и есть, – заметила Аника, делая вид, что занята платьями на вешалке.

Каталина едва улыбнулась, разглаживая складки на юбке. Только посмотрела в зеркало – и замерла, словно пытаясь разглядеть не себя, а кого-то другого. Плечи чуть дрогнули, будто от неловкости.

Аника уловила это и почему-то задержала взгляд. Потом отвернулась, будто увлечённая серым платьем в витрине. Но внутри кольнуло – тонко, неприятно. Чувство знакомое, но оттого ещё более тяжёлое. Она понимала, что лишняя в этом моменте между ними.

Джон стоял рядом с Каталиной ближе, чем обычно. Смотрел на неё чуть внимательнее. В его спокойствии была тень игры, лёгкий намёк на то, что сказано не всерьёз, и всё же с подтекстом.

Аника заставила себя улыбнуться – почти машинально, почти для себя. Привычка: спрятать всё лишнее глубже и не показывать. Только внутри оставалось ощущение, будто стоишь рядом не как друг, а как случайный свидетель.

После они зашли в маленькую закусочную – тихую, с немного прокуренными стенами и запахом жареного хлеба. Устроились у окна. Каталина взяла только чай и пирог, больше слушала, чем говорила. Джон что-то рассказывал. Аника пила кофе, горячий, горький. В этом утре было что-то простое и настоящее. Возможно, это и было главное – редкий момент, когда всё казалось почти нормальным.

За завтраком они договорились: день посвятить поискам. Джон направился к мэру, Каталина – на рынок, Аника – в библиотеку. Разделиться было разумно – так проще подслушать и собрать больше информации. Вечером – встретиться в доме и всё сложить воедино.

***

Здание ратуши стояло на возвышении, рядом с площадью. Серое, простое, с облупленными перилами и знакомым скрипом дверей. Джон вошёл без стука. Внутри почти ничего не изменилось: те же блеклые стены, тот же человек на входе – теперь поседевший, но всё так же молчаливый. Он кивнул Джону, не задавая лишних вопросов, и указал наверх.

Томас Миллер – мэр Гриндлтона – сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его движения были ленивыми, но в этой ленивости чувствовалось что-то выверенное, как будто он подбирал каждую позу, каждое слово.

– Джон, – сказал он, приподняв взгляд. – Значит, всё-таки приехал.

– Времена такие, – сухо отозвался Джон, садясь напротив. – Я приехал узнать, как продвигается дело о пропаже людей.

Он не стал обходить углы:

– Может, появилось что-то по делу родителей Каталины? Есть зацепки? Отпечатки, подозреваемые?

Мэр чуть повёл бровью, и уголок губ дрогнул в неприятной усмешке.

– Ни следов взлома, ни шума ночью – всё чисто. Будто кто-то знал, куда и когда идти. У полиции нет ни одной зацепки. Официально всё выглядит как самоубийство. Возможно так и есть, кто знает, в последнее время мы с Джеймсом мало общались.

Сказано это было ровно, но слишком уж заученно. Словно он повторял чужую инструкцию. Джон не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть, а сам медленно обвёл взглядом кабинет. На столе – стопки бумаг, папки, привычный беспорядок. Но под парой сдвинутых листов он заметил знакомый чёрный корпус телефона. Телефон Лиама. Джон был уверен – он узнал царапину у разъёма. Он снова поднял взгляд на мэра:

– А Лиам? Его кто-то видел?

Томас пожал плечами так небрежно, что стало ясно – ответ уже готов, – Нет. Я всё ещё подозреваю, что молодые люди просто решили… развлечься. Поехали колесить по стране. Это же их возраст.

– И вы просто… ничего не делаете? – голос Джона стал ниже, жестче. – Что у полиции нового?

– Ничего нет, – Томас развёл руками. – После твоего приезда обозначили, что "ведут поиски". Но… – он чуть наклонился вперёд, и в голосе прозвучала скользкая насмешка. – Иногда может дело в семье, а не в городе. Может ты наговорил что-то парнишке, он обиделся и решил так тебя проучить, уехать далеко. Понимаешь?

Джон яростно посмотрел прямо на него, не моргнув. Мэр выдержал взгляд, но его пальцы машинально постучали по крышке папки, словно выдали нервозность.

– Джон, – тихо сказал он. – Ходят слухи, что люди уходят в лес и пропадают. Будто их загрызают волки.– Он позволил себе лёгкий смешок, но глаза остались холодными.

– Томас, мне нужны не слухи, а факты. Если ты что-то знаешь – говори. Пока ещё можно найти Лиама и остальных.

Миллер кивнул в сторону окна. На холме чернела церковь – чужая, как будто нарочно отстранившаяся от города.

– Отец Уильям. Через него проходят почти все. Если кто-то что-то слышал – то он может знать.

Молчание снова затянулось.

– Каталина тоже здесь? – спросил он почти лениво, но голос тянулся слишком медленно, с ненужной мягкостью, будто пробовал её имя на вкус.

Джон уловил это сразу. Взгляд его стал жёстким. Скулы напряглись, пальцы сжались на краю стола.

– Здесь, – коротко бросил он.

Томас чуть приподнял брови, словно играя, и кивнул. Будто отметил что-то про себя. Но глаза его задержались. На мгновение Джону показалось, что этот взгляд скользнул по комнате так же, как мог бы – по самой Каталине. И от этого внутри поднялось злое, тёмное чувство, которое он удержал лишь усилием воли.

Взгляд Томаса остановился на стене. Там, под стеклом, висела старая гравюра – достояние города, хранившееся здесь не одно десятилетие. На ней была запечатлена площадь: высокий костёр, человеческая фигура в огне. Под изображением – фамилия: Миллер. Подпись судьи. И палача.

Горожане называли это «очистительным костром». Символ правосудия, память о былых временах, когда город избавлялся от «зла». Но для Джона в этой сцене не было ничего торжественного. Только гнусная демонстрация того, что чужая жизнь здесь всегда могла стать дровами для чужой власти.

Томас поднялся, ясно показывая, что разговор окончен. Но прежде чем отвернуться, бросил вполголоса, будто случайно:

– И, Джон… будь осторожен с Каталиной. Никогда не знаешь, что скрывает человек с таким прошлым.

Джон не ответил. Только его взгляд стал еще темнее. Он медленно выдохнул сквозь нос. Разговор окончен. Но выходя, он заметил, как мэр торопливо прикрыл папку – ту самую, под которой лежал телефон Лиама.

И уже на лестнице Джон снова почувствовал взгляд. Тяжёлый, оценивающий. Томас Миллер смотрел ему вслед так, словно проверял: догадался ли он?

***

Каталина двигалась неторопливо, будто без цели, но глаза выхватывали нужное: обрывки разговоров, жесты, взгляды. Рынок был шумным, как всегда – гул голосов, запах сухих трав, специй. Люди говорили больше, когда думали, что их не слушают. Местные были насторожены. Кто-то замолкал, завидев её. Кто-то отворачивался. Её здесь не ждали.

Она заметила пёстрый шатёр почти случайно – в тени старого вяза, между лавками с сушёной рыбой и фарфоровой посудой. Люди обходили его стороной, словно там пряталось что-то недоброе. Каталина остановилась, медленно отдёрнула полог и вошла.

Внутри было темно. Пахло воском и горькими травами, будто в воздухе тлел чей-то забытый сон. За низким столом сидела женщина. Её лицо было в морщинах, но глаза – ясные, острые.

Каталина не успела заговорить. Женщина подняла глаза и сразу произнесла:

– Ты пришла, Каталина.

Она чуть наклонила голову.

– Знаешь меня?

– Знаю, – гадалка усмехнулась, в её смехе прозвучала ехидная нотка. – Пришла узнать про любовь, как и все девушки…

– Нет, – спокойно ответила Каталина. – Я пришла за другим.

Гадалка резко подняла руку, прерывая её. Взгляд потемнел, сосредоточился где-то в пустоте, будто она вслушивалась не в слова Каталины, а в иной, невидимый голос. Некоторое время она молчала, потом заговорила медленно, точно подбирая слова:

– Вижу три дороги. Три мужчины, что держат твоё сердце.

Она вытянула руку в сторону, словно касалась очертаний, видимых только ей.

– Первый… высокий, сильный, – произнесла гадалка задумчиво. – Его присутствие успокаивает, рядом с ним надёжно, словно за каменной стеной. Но он хранит в себе тайну, мрак, о котором молчит даже самому себе. Если отдашь ему сердце, он будет беречь его, как клятву. Но его свет не способен согреть твою тьму, Каталина. Этот путь слишком тих для тебя. Женщина моргнула, глаза блеснули – и голос стал резче:

– Второй – красив, дерзок, опасен. С ним ни одна минута не будет пустой. Но он будто выпал из хода времени, застрял где-то между прошлым и настоящим. Он хранит в себе слишком много тайн. Его слова сладки, но в них скрыт яд. И если отдашь ему сердце – оно потеряется вместе с ним, там, во времени.

– И третий… – гадалка запнулась, дыхание стало прерывистым. Лицо исказилось, будто от боли. – Его нельзя разглядеть… – прошептала она хрипло. – Лишь тень, что движется рядом с тобой. Он не из плоти, не из крови. Он – как чужой шёпот в глубине разума, как холодный туман, что окутывает тебя в одиночестве… Он тянется к тебе. Зло, бездушие, вечная жажда – в этом его сущность. Если отдашь ему сердце, он разрушит тебя. Но если отвернёшься от него – потеряешь всё.

С этими словами полог шатра вздрогнул, будто от внезапного порыва ветра. Пламя свечей колыхнулось и пригасло, тени вытянулись по стенам, исказившись, словно ожили. За пределами шатра небо стремительно заволокло тучами – и стало казаться, что само время замедлило шаг. Тишина повисла тяжёлой завесой, давящей, почти осязаемой. Каталина нахмурилась, но не произнесла ни слова.

Женщина вдруг торопливо наклонилась, достала из-под стола свёрток. Старая ткань, завязанная крест-накрест. Разворачивая, шепнула:

– Я знала твоего отца. Он хотел, чтобы это досталось тебе.

Каталина осторожно развернула свёрток. Внутри лежал дневник – потёртый, в кожаном переплете. Без названия. На первой странице – змеи, обвивающие крест. Она узнала её.

– Здесь многое, – прошептала гадалка. – Не всё поймёшь сразу. Но кое-что – узнаешь. Или… вспомнишь.

В этот миг воздух в шатре изменился. Словно кто-то невидимый шагнул ближе. Женщина вздрогнула, глаза её закатились. Голос сорвался, стал низким, чужим:

– Ты пришла слишком рано, Каталина. Всё должно было начаться позже. Но теперь —охота началась. Пауза. Давящая, почти невыносимая.

– Я приду, когда ты будешь одна. Не отвернись. Не закрывай глаза. Я – часть тебя. Я – всё, что ты боишься вспомнить.

Каталина стиснула книгу, едва удерживая дыхание. Гадалка вскрикнула и рухнула вперёд. Несколько секунд – тишина. Потом подняла голову, моргнула, глядя на Каталину потерянно, как после дурного сна.

– Ты… что-то хотела?

Каталина молча поднялась. Она вышла, ощущая, что несёт не просто книгу – а нечто гораздо более ценное, почти священное. Ветер ударил порывом, с неба нависли первые грозовые тучи. Раскаты грома и вспышки молний приближались к городу, словно сама погода отзывалась на появление демона.

Торговцы поспешно сворачивали палатки, рынок быстро пустел, и по улицам разносился глухой шум голосов и бега. Несколько мальчишек с большими мешками мчались прочь, один из них едва не налетел на Каталину. Она ступила на неровный камень и пошатнулась. Книга выскользнула, пальцы не сразу среагировали – но ей не дали упасть. Чья-то рука – быстрая, уверенная – обвила её за талию, прижимая к себе, удерживая без усилия, но крепко.

– Осторожно, – прошептал голос – глубокий, бархатистый, с лёгкой игривой насмешкой. – Было бы обидно, если бы такая красота разбилась прямо у моих ног.

Каталина подняла глаза. Перед ней стоял юноша – высокий, с рыжими волосами, которые будто ловили свет и играли золотом. Его осанка была раскованной, без тени напряжения, а в улыбке мелькала та самая лёгкая, но притягательная дерзость – словно он знал нечто, недоступное другим. Его глаза – глубокие, янтарные, с искрой живого интереса – смотрели прямо на неё, вызывая одновременно вызов и притяжение запретного. Ладонь его всё ещё лежала на её талии, не спеша отпускать.

– Спасибо, – сказала Каталина сдержанно, выпрямляясь. Лёгкое напряжение проскользнуло в голосе, но тон остался ровным.

– Не стоит, – он улыбнулся шире, – хотя надеялся, что ты скажешь это чуть мягче.

Он слегка склонил голову, не отводя взгляда.

– Ты не из этих мест. Это сразу видно. У нас таких не бывает. Ни лиц, ни глаз. Я бы запомнил.

– Я просто прохожу мимо.

– Не похоже, – его улыбка стала мягче, но осталась загадочной. – Не каждый день из магического шатра появляется таинственная незнакомка. Может, ты из другой эпохи…

Каталина уже хотела было язвительно ответить, что, мол, они все здесь словно из другой эпохи, но остановилась. Встреча была слишком странной, слишком внезапной, словно кто-то давно её поджидал.

Он протянул ей розу – тёмную, почти чёрную, словно ночное небо, и воздух вокруг будто напрягся. Его присутствие одновременно привлекало и тревожило, как магнетическая сила.

– Я буду молиться о том, чтобы ты не оказалась миражом и не растворилась с наступлением дня. Надеюсь, мы ещё встретимся, – сказал он, слегка подмигнув, с едва уловимой игривостью в голосе.

– Тогда молитесь, – спокойно ответила Каталина, принимая розу.

Он тихо рассмеялся, коротко, словно оценив её остроумие.

– До встречи, загадочная незнакомка.

И растворился в толпе – быстро, почти бесшумно, словно тень, оставляя после себя лишь лёгкий ветер и аромат розы.

Глава 5

Поместье встретило их глухой тишиной. Внутри воздух был прохладным, пах пылью и старой древесиной.

– Я была в библиотеке, – сказала Аника, снимая плащ и поправляя выбившиеся пряди. Голос её звучал тише обычного, силы за день будто иссякли. Под глазами залегли тени, лицо оставалось бледным, но в глазах ещё горел огонёк любопытства. – Познакомилась с девушкой по имени Мари. Дочь прачки. Она работает там и показала мне, где искать хроники. На удивление, не смутилась, что я приехала из Лондона. Сказала, что сама мечтает уехать – хотя бы в Престон. Но денег мало, мать больна… и переезд откладывается. Голос Аники стал серьёзнее:

– Мари сказала, что город мрачный. И что здесь действует нечто… вроде культа. Как ты и говорила, Кэт. Только видно было: она боится даже упоминать об этом. Она перевернула блокнот. На стол легла фотография старой страницы: выцветшая сцена – девушка на костре, вокруг толпа в чёрных плащах.

– Думаю, это одна из зарисовок, связанных с культом. Хотелось бы верить, что это всего лишь легенда.

Она подняла глаза:

– Но есть ещё кое-что. Под иллюстрацией сохранились подписи. Среди них – фамилия Миллер. Совпадение? Или всё же это действительно произошло?

– Его предок был одним из основателей движения «Искупления». – скривился Джон. – Бесчеловечно. Сжигать всех, кто неугоден… – он шагал по комнате, словно пытаясь избавиться от отвращения.

В комнате сгущалась тишина. Слова прозвучали не как слухи – как факт, зафиксированный на бумаге.

– Я поговорил с несколькими, – сказал Джон. – Все как один встают на сторону мэра. Уверяют: он ни при чём. Слухи о его связи с полицией – выдумки. Говорят, он честный, старается для города. Будто без него всё давно рухнуло бы. Такое ощущение, что они не просто защищают его, а боятся допустить мысль о его вине.

Он замолчал, глядя в темноту за окном.

– Но почти каждый упоминал лес. Будто там обитает что-то… нечеловеческое. Никто туда не ходит, поисков не ведут. Ни полиция, ни местные. Удобная отговорка: если людей забрало «нечто», значит, искать бессмысленно. Говоря это, они будто снимают с себя ответственность.

Он обернулся, взглянув на Каталину через плечо:

– Я планирую послезавтра выехать в Лондон, всего на день. Нужно лично убедиться, что мэр замешан. Свяжусь только с теми, кому можно доверять. И ещё: на его столе я видел телефон Лиама. Твой отец был прав – Томас многое скрывает. Когда вернусь, привезу специалистов с полномочиями для задержания. Не местных – им доверять нельзя.

Он остановился и тяжело выдохнул.

– Я допустил серьёзную ошибку… Сказал Миллеру, что ты здесь. Теперь боюсь оставлять вас в поместье одних.

Каталина на мгновение задумалась, затем спокойно ответила:– Это всего на день. К ночи ты вернёшься. Не стоит так переживать.

Джон кивнул, но тревога не ушла из его взгляда. Он подошёл ближе, достал складной нож с аккуратной гравировкой его имени и вложил в холодную ладонь. Его пальцы накрыли её руку сверху и задержались, легко скользнув по костяшкам – будто он хотел запомнить это прикосновение.

– Надеюсь, он тебе не пригодится, – прозвучала фраза, с улыбкой, в которой слышалось беспокойство.

Каталина сжала нож, и металл отозвался тяжестью, словно вместе с ним Джон оставил часть себя рядом с ней.

***

Ужин был простым: мясо, хлеб, тушёные овощи. Вино – сухое, терпкое. Они ели молча. Каждый в своих мыслях.

– Нашёл ещё кое-что, – сказал Джон, когда тарелки опустели.

Он замолчал на миг, потом, продолжил чуть тише:

– К югу от площади есть старый архив. У местного хранителя долгов больше, чем бумаг, – он усмехнулся уголком губ. – Поэтому завтра у меня полный доступ к документам. Один из которых упоминает культ. Хочу изучить его подробнее. А после схожу в лес – посмотрю, чего там так боятся.

Аника оживилась, чуть наклонившись вперёд, голос дрогнул от надежды:

– Можно мне с тобой?

Джон задержал взгляд, будто смотрел сквозь неё. Ждал этого вопроса… от другой.

– В лес? Нет. А в архив – как хочешь, – ответил он наконец. Голос вышел холоднее, чем рассчитывал.

Аника радостно улыбнулась, уселась поудобнее, но в груди осталась пустота. Она чувствовала себя незначительной. На втором месте. Джон сделал глоток вина. Резкое. Он отставил бокал и перевёл взгляд на Каталину.

– А что тебе удалось найти?

Каталина уже отложила приборы, готовясь говорить. На камине лежала роза – он заметил цветок ещё с порога. Метнул взгляд сначала на неё, затем на розу. Не спросил тогда, но догадка уже зрелась в голове.

– Это тоже с рынка? – перебил он, прежде чем она успела открыть рот.

Каталина едва заметно усмехнулась, холодно:

– В каком-то смысле. Там был человек. Помог, когда я оступилась. Подарил розу – и ушёл.

– Очаровательный незнакомец, – усмехнулся Джон сухо.

Каталина повернулась к нему, без эмоций:

– Почему такая реакция?

– На что? – голос его прозвучал резко, с ноткой раздражения, едва скрывавшей ревность.

Пауза. Каталина приподняла бровь, молча заставляя его услышать собственный тон. Вино в бокале замерло, словно сцена застыла. Аника, сидя рядом, подняла глаза, недоумённо глядя то на Джона, то на Каталину, и не вмешалась – как ребёнок, случайно ставший свидетелем ссоры. Джон сжал челюсти, пытаясь собраться, и тихо произнёс, почти себе:

– Я насторожен. Мы в городе, где за нами следят. А ты приносишь домой подарок от человека, чьё имя даже не знаешь.

Каталина спокойно отвела взгляд – холодная, непроницаемая, её вовсе не задело. Он остался один со своей тревогой, жгущей изнутри. Аника сидела рядом, молча наблюдая. Внутри неё горело странное чувство – ревность и острое желание быть на месте Каталины, ощущение, что даже ссора с Джоном может быть желаннее её спокойного присутствия. Сердце стучало быстрее, дыхание стало чуть поверхностным. Каталина достала из сумки книгу и положила её на стол, неторопливо, как нечто куда важнее розы.

– Вот это главное. Не цветок, – сказала она с лёгкой улыбкой. – Книга от женщины с рынка. Гадалка. Странная, говорит лишнее, но знала моего отца… и передала его дневник.

– Тот самый с фотографии? – глаза Аники вспыхнули любопытством.

– Но как же… если там что-то важное? – Каталина слегка удивлённо посмотрела на него.

– Да. Я собиралась начать сразу после ужина.

– День и так был тяжёлый. Оставь до утра, – вмешался Джон. – Просто отдохни. Мы все устали. Завтра с утра вернёмся к нему. За ночь ничего не изменится.Он подошёл ближе, скользнул ладонью по её руке и мягко забрал дневник.

– Ладно… – тихо согласилась. Сопротивляться было бессмысленно.

Темнело. Усталость давила на всех. Аника и Джон разошлись по комнатам, оставив Каталину одну с неугомонным желанием открыть дневник. Она подошла к столу, осторожно взяла книгу и прижала к груди. Тёплое, почти родное ощущение разлилось по телу, как будто книга несла частицу того, чего ей давно не хватало.

Поднявшись на несколько ступенек, она собиралась продолжить путь наверх, когда вдруг наткнулась на чью-то фигуру. Подняв глаза, встретила ухмыляющееся лицо Джона. Его взгляд прыгал от её глаз к дневнику, словно проверяя, не причинит ли книга вред её неспокойной натуре.

– Каталина, помутнение рассудка гарантировано, – сказал он почти шутливо. – Ты же не хочешь стать как местные – видеть чудовище в лесу?

Она устало закатила глаза, но в уголках губ проскользнула лёгкая улыбка:– Ладно, ладно. Высплюсь. Ночью дневник не открою.

Он мягко остановил её, взял дневник и положил на стол, затем взял за локоть и уверенно повёл к её комнате.

Пока они шли, Каталина невольно вспомнила слова гадалки. Раньше они казались странными и далекими: «Его присутствие успокаивает, рядом с ним надёжно, словно за каменной стеной.»

Слова пробежали в памяти холодным шёпотом, и в груди что-то защёлкало: словно гадалка видела Джона, его природу – смесь заботы, скрытой тревоги и глубинного напряжения, которое он не позволял проявить.

Они шли по тёмному коридору. Половицы глухо скрипели под ногами, будто кто-то подкрадывался. Лампа в руке Джона отбрасывала дрожащие тени на стены, на её плечи, на лицо. Он не смотрел на неё напрямую, но каждый светлый блик на скулах, изгиб губ, поворот головы ловил. Не разглядывал – запоминал.

У её двери он замедлил шаг, словно стараясь оттянуть момент, когда она исчезнет. Он посмотрел на неё с мягкой, почти осязаемой заботой, которая нарушала привычную дистанцию.

– Спокойной ночи, Каталина, – прошептал он тихо, почти беззащитно.

Девушка задержалась в проёме, её взгляд стал мягче, почти доверительным. Она заметила в нём что-то новое – ту тень силы и тайны, о которой говорила гадалка. Лишь когда дверь закрылась за ней почти бесшумно, он остался один с лампой в полумраке. Внутри остро ощущалось, насколько близко они были – и всё же так далеко.

Каталина оказалась в тёмной комнате. В голове вновь всплыли слова гадалки: «Его свет не способен согреть твою тьму, Каталина.»

– Мою тьму… – тихо прошептала она. Лёгкая улыбка вечера исчезла, оставив холодное спокойствие и тревожное предчувствие.

***

Ночь опустилась на дом, закрыв всё тёмной, плотной ширмой. Луна залила комнату серебристым светом, который ложился на лицо Каталины, обнажая каждую черту в почти мистическом сиянии. Она ворочалась в постели, и сны возвращали фрагменты детства: строгие голоса учителей, её молчание, долгие одинокие прогулки по лесу после школы… а затем огонь – яркий, прожигающий и ослепляющий, от которого сердце сжималось даже во сне.

Головная боль пришла незаметно, сначала лёгкая, а затем сдавливающая и режущая. Она распахнула глаза. В ушах глухо зазвенело, а потом донёсся тихий, едва различимый шёпот:

– Я хочу быть ближе…

Холодный пот выступил на лбу. Каталина подскочила, сердце бешено стучало. Словно от ужаса, она бросилась к окну. Раскрыв его, почувствовала, как ноябрьский ветер ударил в лицо, обжигая щеки и скулы, пронизывая до костей. Лёгкое головокружение смешалось с адреналином.

Она оперлась на подоконник, вдыхая резкий, морозный воздух. Дыхание постепенно приходило в норму, но взгляд метался по пустоши, пытаясь зацепиться за что-то. Тьма казалась густой, плотной, словно сама ночь наблюдала за ней, играя с воображением. Где-то вдали, среди колышущейся травы и редких деревьев, возник силуэт. Он двигался медленно, почти неестественно; в первые мгновения Каталина подумала, что видит призрак. Сердце сжалось, в венах закипела смесь ужаса и любопытства. Каждый вдох холодного воздуха отдавался ледяной болью в лёгких, но взгляд от фигуры отвести было невозможно.

Силуэт остановился, светлая одежда развевалось на ветру. Холод пробрался по позвоночнику, когда она медленно повернула голову в сторону окна. – Аника! – вскрикнула Каталина, но ветер срывал слова, и звук тонул в ночной пустоте. Фигура не шевельнулась. Паника сжала грудь, и Каталина молниеносно схватила плед со стула и бросилась к подруге.

Вереск цеплялся за ноги, царапая щиколотки, а морозный ветер с шуршанием пронизывал одежду и волосы, мешая дышать. Каждый шаг давался с усилием: ноги вязли в траве, дыхание рвалось прерывистыми порывами. Каталина звала Анику снова, но её голос растворялся в темноте.

Фигура в белом медленно шагала в даль. Душа сжалась от страха за подругу: что с ней случилось? в такой час?

Наконец, едва не задыхаясь, Каталина достигла Аники. Она замедлила шаг, боясь спугнуть подругу или вызвать неожиданную реакцию. Осторожно взяла её за локоть и медленно повернула лицом к себе.

То, что она увидела, заставило кровь стынуть: лицо Аники было мертвенно-белым, глаза – чёрные, стеклянные, безжизненные. Каталина вздрогнула, но не отпустила подругу, сжимая её локоть обеими руками, как будто удерживая на грани между жизнью и смертью.

– Милая, что с тобой? – прошептала она, голос дрожал, а сердце стучало, словно готово вырваться из груди.

На лице Аники медленно расползлась ехидная, чуждая и зловещая улыбка. Тело подруги слегка дернулось, дыхание стало прерывистым, лёгкий холодный туман, казалось, опустился на её плечи.

– Думаешь, церковь поможет? – низкий, чужой голос Аники прозвучал в темноте. – Иди… молись. Но знай… ты недостойна спасения. Твоя душа не для молитвы… а для меня.

С этими словами она рухнула на землю без сознания. Каталина вскрикнула, но мгновенно наклонилась, проверяя дыхание подруги, ловя каждое дрожание её тела. Сердце стучало бешено, пальцы онемели от страха и холода.

Через несколько мгновений Аника открыла глаза, испуганные, растерянные:

– Где я?

Каталина осторожно помогла ей подняться, укрыла пледом, взяла за руку и медленно повела обратно в дом. Внутри всё нарастало: страх, тревога, и с приездом в Гриндлтон голос звучал не только в её голове, становясь сильнее и выходя за рамки привычных приступов.

Уложив Анику в кровать, Каталина села рядом, наблюдая за подругой и держа руку на плече, словно пытаясь передать хоть частицу своей защиты. Сон не приходил; каждое движение за окном казалось подозрительным, каждый шорох – предвестником чего-то ещё.

Спустившись вниз в гостиную, чтобы хоть немного отвлечься, она подошла к столику, надеясь взять дневник, успокоиться и вернуть себе ясность. Но стол перед ней был пуст.

Холод пробрался в спину, обжег руку, которая должна была ощутить кожаный переплет. Она обыскала все полки, столы, каждый угол, но дневник исчез. Сердце забилось быстрее, в груди сжалось чувство обречённости: всё, что могло пролить свет на тайны, культ и исчезновения людей, исчезло вместе с ним.

В темноте комнаты она ощутила тяжесть неизвестности, давящую сильнее, чем усталость. Шепоты ветра за окнами, недавний страх за Анику, тихое эхо собственной тревоги – всё смешалось в почти осязаемую пустоту. И с этой пустотой осталась только одна мысль: дневник был её единственным ориентиром. И теперь его нет.

***

Утро встретило дом тусклым светом, бледным и холодным, словно и солнце не решалось войти в эти стены. Аника медленно села на кровать, её движения были слишком плавными, непривычно точными. Она подошла к зеркалу. Несколько секунд смотрела в отражение неподвижно, будто пытаясь узнать саму себя. Глаза на миг стали глубже, темнее – словно чёрная тень мелькнула в них и спряталась. Лёгкая, чужая улыбка скользнула по её губам. Она поправила волосы, заправила прядь за ухо, задержала взгляд на отражении, и тихо выдохнула, как будто удовлетворённая.

Потом повернулась, расправив плечи, и пошла вниз, в гостиную. Каждый шаг отдавался странной уверенностью – словно кто-то вселил в нее это чувство.

Глава 6

Джон проснулся первым – и сразу понял: что-то не так. Отсутствие чего-то важного. Или кого-то. Комната Каталины была пуста. Дверь – не заперта. На столе – записка.

«Пошла на утреннюю службу. Хочу пообщаться со священником. Вернусь до обеда. Не волнуйтесь.»

Аккуратный почерк. Ни одного лишнего слова. Он ещё не успел отложить лист, как за спиной тихо раздались шаги. Аника. Свежа и красива, будто и не помнила ночной «прогулки». Лицо собранное, взгляд – цепкий.

– Даже не разбудила нас, – прозвучало не как вопрос, а как упрёк.

– Кэт знает, что делает, и не обязана всё докладывать, – глухо прозвучал ответ, невольно оправдывая её.

На мгновение воцарилась тишина. Глаза встретились.

– Пойдём в архив? – тон её был ровный, но сквозила нетерпеливая острота.

– Да. Нужно проверить кое-что.

Они вышли в холодное утро, туман стелился низко, цепляясь за землю и скрывая мостовую. Гриндлтон казался вымершим, лишь изредка слышался звон колокола издалека – оттуда, куда ушла Каталина.

Джон шёл впереди, в руках сжимая ключи от архива. Его мысли снова и снова возвращались к её записке. «Не волнуйтесь». Слово прилипло к сознанию. Как – не волноваться за неё?

Аника шагала рядом, ступая точно в его следы. Лицо – собранное, почти безупречно спокойное. Но глаза выдавали иное: настороженность, отстранённость, что-то острое, новое. Время от времени она бросала короткие взгляды на Джона – не просто смотрела, а будто изучала, проверяла, где его слабое место.

Джон двигался быстро, как человек, который знает что искать. Пальцы безошибочно тянулись к нужным книгам. Аника шла за ним, не нарушая тишины. Это было их первое утро вдвоём. Без Каталины. Без её взгляда – пристального, слишком внимательного, от которого в последнее время внутри копилось раздражение.

Он остановился у массивного дубового шкафа, провёл пальцем по выцветшей книге. – Не жалеешь, что пошла?

– Нет. Я хочу понимать, с чем мы имеем дело. А ещё… – она задержала взгляд на его лице, – мне было интересно, какой ты, когда рядом нет Каталины.

Он обернулся. – И?

– Холоднее, – усмехнулась та. – Но всё ещё внимательный. И всё такой же спокойный.

– Вот этот знак, – он указал на символ. – В нескольких текстах встречается упоминание креста со змеями. Он напрямую связан с этим культом. Ищи любые документы с этим символом.

Аника кивнула, но бумаги волновали её меньше, чем он.

– Ревнуешь её к тому незнакомцу? – выпалила вопрос, будто кто-то диктовал его ей.

Взгляд встретился с ним.

– Не доверяю тем, кто появляется из ниоткуда.

– А ей доверяешь?

– Всегда.

Сказано без колебаний, чётко, будто даже не было секунды сомнения. Это простое «всегда» неприятно кольнуло.

– Она многое скрывает, – сказала Аника. – И делает это слишком часто.

– Мы все что-то скрываем.

Где-то в глубине архива резко захлопнулось окно, отозвавшись пустым гулом. Тишина стала гуще, и это мгновение будто подчеркнуло смысл слов.

– Иногда, – произнёс Джон, глядя на текст, – мне кажется, ты знаешь больше, чем говоришь.

– Возможно, знаю, – отозвался голос.

Взгляд скользнул по Анике – наблюдательный, изучающий, словно впервые видящий её. Под спокойствием пряталось напряжённое ожидание.

– Ты не замечаешь? – спросила она тихо. – Иногда Каталина… уходит в себя. Словно её нет рядом, даже если она находится в комнате.

Джон поднял взгляд.

– Ты о чём?

– Я не знаю, как это назвать. Но рядом с ней кто-то есть. Как будто смотрит изнутри. И самое страшное – она не пытается это оттолкнуть.

На мгновение замолчала, словно прислушиваясь к себе.

– Чужие глаза – в её глазах. Она чувствует это. – Наклонясь ближе, голос стал тише и острее. – Может, именно поэтому она холодна к тебе…

Взгляд Джона оставался спокойным, но голос прозвучал ледяным:

– Осторожно, Аника.

– Я не обвиняю, – поспешно заговорила она. – Просто пытаюсь понять, что с ней происходит. Потому что ты, похоже, не хочешь этого видеть. Может, стоит оставить её в покое?

– Каталина сильнее, чем ты думаешь. – В его тоне звучала непоколебимая твёрдость. – Если с ней что-то происходит – она справится.

– А если не справится? – тихо бросила та, ядовито. – Ты всё ещё будешь сидеть рядом, цепляясь за веру в ту девочку, которую когда-то чуть не убил? А может, узнав её лучше, захочешь убить наверняка? – едва слышно усмехнулась она.

Мужчина медленно повернул голову, взгляд становился опасным:

– Откуда ты это…?

– Знаю? – как будто между делом продолжила она, – знаю всё то, что люди предпочитают скрывать. Ты правда считаешь, что Кэти – агнец божий? – почти насмешливо, продолжая листать книгу. Пауза растянулась.

– Я подожду, – наконец выдохнул он. – Сколько потребуется. Пока она сама не решит рассказать. Без давления. Не потому что должна – а потому что доверяет. И я буду рядом.

Он отступил к столу, вернулся к документам.

– А от тебя жду другого. Если ты ей подруга – не ищи трещины. Храни то, что осталось целым. Даже если не понимаешь. Особенно если не понимаешь.

Аника прищурилась из-подлобья.

– Я не хотела её очернить, – произнесла сдерживая раздражение. – Лишь показать, кто есть кто. А ты… слишком спокоен. Будто всё в порядке.

– Всё не в порядке, – ответ прозвучал резко. – Но пока Каталина сражается – она не проиграла.

– Знаешь, иногда тьма выглядит как сила. И тогда уже не понимаешь, за что борешься.

– Я понимаю, – твёрдо сказал он. – Очень хорошо понимаю.

Он снова склонился над записями, перебирая бумаги быстро и точно – будто разговор не задел вовсе. Но едва заметное движение бровей выдало обратное. Разговор для него был окончен.

Аника посмотрела на него оценивающе, с лёгким разочарованием, словно проверяя – и видя, что он слишком спокойно выдержал то, что должно было его подкосить. Она наклонилась к полке, достала свёрнутый пергамент и положила на стол перед ним.

– Вот оно… – произнёс он вполголоса. Джон развернул его, задержал взгляд на первых строках. На листе чётко вырисовывались слова: «Культ Святого Искупления». В записях говорилось, что его следы тянутся сквозь несколько столетий, хотя точная дата основания нигде не зафиксирована. Иерархия культа скрывалась под маской церковной общины, а в основе их учения лежала странная догма – искупление грехов народа ценой одной жизни.

Согласно тексту, раз в несколько веков на этой земле рождается человек с «меткой тьмы». Культ утверждал: его нужно уничтожить, иначе наступит разрушение и падение мира. Для этого они проводили «Ритуал Искупления» – сожжение жертвы на костре. Одна смерть, по их вере, возвращала равновесие и обеспечивала процветание для многих.

– Выбирая меньшее зло, они не замечают, что это всё ещё зло, – произнес тихо Джон.

Он поднял взгляд и уловил мгновенное изменение в её лице – резкое, холодное отвращение. Будто сама тьма, притаившаяся в ней, не терпела упоминания о культе. Но стоило её глазам встретиться с его, выражение мгновенно сменилось на спокойное. Она быстро отвернулась, делая вид, что ищет что-то на полках, и тихо спросила:

– Что произойдет, если жертва не будет принесена?

Джон снова опустил глаза на бумагу. Провёл пальцем по пожелтевшей строке, и голос его стал ниже:

– Здесь есть запись за сороковые годы… случай с мужчиной, которого сочли одержимым демоном. Ритуал так и не довели до конца. Он сбежал. Сила, которую пытались обуздать, лишь возросла. Последствия коснулись всего города: смерть, бедствия, пожары… Тогда пострадало слишком много людей. Аника промолчала. Её пальцы медленно скользнули по краю стола, и в уголках губ мелькнула тень странной улыбки. – Похоже, история имеет привычку повторяться, – тихо произнесла она и почти неслышно хихикнула.

Джон продолжил листать свитки и наткнулся на описание символа – крест с двумя змеями. Читал вслух, медленно, всматриваясь в строки:

«Крест со змеями – знак “Искупления” и вечного баланса. Две змеи оплетают перекладину: одна мертва, другая жива. Мертвая олицетворяет жертву, чья жизнь уходит в огонь; живая – тех, кому дарована жизнь. Так утверждают учения: если одна погибает, другая сохраняет жизнь, но обе составляют единое целое; без них крест утрачивает силу. Подобно кресту, город остаётся живым лишь тогда, когда кто-то платит цену.

На полях дрожащей рукой, было дописано:

«Они покупают процветание кровью».

Спустя несколько минут Аника вздрогнула – словно кто-то отпустил её из невидимой хватки. Ощутив, как грудь на мгновение разжалась, но вместе с этим пришла слабость, обволакивающая каждую мышцу. «Что… что это было?» – пальцы побелели, вцепившись в полку, тело дрожало, а мысли путались, расплывались в дымке. В памяти остались лишь обрывки – слова, чувства, ощущения – всё смешалось в хаос. «Это не я… не совсем я…» – шептало сознание. Сердце стучало слишком быстро, дыхание застряло между лёгкими и горлом. Взгляд скользнул по бумагам, по столу – и резко поднялся к нему. «Он видел?» – пронесся страх. «Видел, что это было со мной…»

Она понимала: это была не она. Или не совсем она. Чужая сила пробежала через тело, оставив отпечаток – холодный, но живой, словно кто-то наблюдал и одновременно контролировал каждый её шаг. Каждая клетка кричала: «Удержись! Держись, не упади…»

Постепенно сознание начало возвращаться, кусочек за кусочком. «Я здесь. Это я… это я…» – убеждала она, собирая себя обратно. Слабость отступала, образы распутывались, разум снова пытался взять контроль.

Опершись спиной о полку, глубоко вдохнув, она закрыла глаза на мгновение. «Что это было? Почему я не могу вспомнить полностью?» – шептала внутренняя тревога.

Собравшись, подошла ближе:

– Я пойду, – тихо, почти шёпотом.

Он не сразу отреагировал, будто слышал, но не спешил отвечать.

– Всё хорошо?

– Д… да. Просто устала.

Он кивнул, не произнеся ни слова. Она вышла. Тихо, как тень.

У ступеней остановилась. Воздух резал лёгкие, грудь сдавило. Она смотрела в никуда – и вдруг мелькнула ясная мысль:

А может, это и была настоящая я?

***

Дорога до поместья заняла пятнадцать минут.

По ощущениям Аники – вечность. Небо было – бесцветным. Не серым, не белым – никаким. Тишина не звенела. Она давила. Как перед чем-то страшным. Когда она вошла, в доме было пусто. Лестница в полумраке. Скрип дерева под ногами. Сняв пальто, она прошла вглубь дома. Остановилась. Что-то изменилось. Не воздух. Само пространство.

Густое, липкое напряжение обвило стены, будто дом сжал её, втянул в себя. Каждая комната казалась живой – следила, дышала, наблюдала. Как перед землетрясением. Как перед тем, когда приступ боли изнутри разрывает сознание. Что-то ждет. Что-то внутри шепчет, что она не одна.

– Ты Боишься?

Голос. Чужой. Низкий. Будто шёл из-под пола. Внутри всё сжалось, как от сильного испуга.

Она обернулась. Пусто. Сердце начало стучать слишком громко.

– Кто здесь?

– Тот, кто сегодня отлично провел время. Ты накормила меня досыта своим страхом. Завистью. Ревностью. Притворством. Ты звала – и я пришёл. —Голос стал ближе. Почти в ухе – Ты ведь всегда знала, что однажды это случится.

– Кого ты боишься, Аника? Её… или себя?

Слова впивались в виски. Скребли череп изнутри.

– Что скрывается в этой очаровательной головке? Какие жестокие мысли питают зависть?

Аника пошатнулась.

Всё существо требовало бежать. Но ноги не слушались.

– Ты ненавидишь её, потому что она стала тем, чем ты не смогла. Ты строишь из себя свет. Но я вижу, как ты тухнешь. Ты знаешь, что медленно гниёшь. И теперь я пришёл посмотреть, как ты до конца распадёшься.

В углах шевельнулись тени. Нечто недочеловеческое, без лица. Без формы.

– Ты не особенная, Аника. Никогда не была. Джон смотрит на тебя как на надоедливую мошку, на Каталину он смотрит иначе: ради неё готов всё отдать, простить ей всё, принять её любой. А ты… тебе достаточно оступиться всего раз – и его взгляд изменится. От нежности не останется следа, только холод и отвращение. Такова участь нелюбимых: жить в тени, сдерживать себя и знать – никогда не станешь центром чьего-то сердца.

Она не могла вдохнуть. Сердце Аники застряло где-то в горле.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– Когда Каталина услышала меня впервые ей было 14 лет— она не закричала. Просто спросила: ты – смерть? И была готова ее принять. А ты, Аника, ты бы завыла. Как щенок. Потому что ты – не сталь. Ты воск.

Боль вспыхнула резко, как острый ледяной гвоздь под глазницей. Мир задрожал. Пол ушёл из-под ног.

– Ты кормила зависть. Ухаживала за ней, как за цветком. И всё надеялась: никто не заметит. А я заметил. И я здесь. Я пришёл смотреть, как ты сжираешь себя заживо.

Она упала на колени. Дыхание оборвалось, как струна. Голова будто лопалась изнутри.

– Что ты… такое?

– Я твое зеркало. Только в отличие от тебя – я не лгу. Ты мне не интересна. Но твоё разрушение – да. Оно будет долгим. И очаровательным.

Тени зашевелились. Проползли по полу, по стенам. Шёпот поднимался по дереву.

– Я рядом. И ты больше никогда не будешь одна. Даже во сне.

Смех. Глухой, сухой, как звук рвущейся ткани.

– А знаешь, в чём твоя правда? В том, что ты всегда хотела быть ею. Но ты – тень. И всегда ею останешься.

Она закричала. Вскочила, спотыкаясь, бежала по лестнице. Пальцы срывались с перил.

Дверь распахнулась, она ворвалась в комнату, заперла её, трижды повернула ключ. Рухнула к стене, отползла к углу, прижала колени к груди и крепко обхватила их руками.

Тишина. Но внутри головы всё ещё звучало. Шёпот, будто изнутри черепа:

– Я здесь. Ты от меня не спрячешься.

Аника завопила в истерической агонии, сжимая голову руками. От этих слов ей стало невыносимо – захотелось выцарапать себе сердце.

***

Церковь стояла в стороне от главной улицы – старая, потемневшая от времени. Фасад местами облупился, в трещинах застряла грязь, плющ обвил основание, придавая зданию вид могильного памятника. Двор был вычищен, трава подстрижена, но её цвет выдавал не жизнь, а угасание – серо-зеленая, сухая, будто лишённая корней. На лавках у входа лежали засохшие венки, в которых больше не осталось ни аромата, ни красоты. Внутри пахло воском, пылью и чем-то тёплым, почти телесным – словно остатки чужих молитв впитались в камень. Свечи едва мерцали, бросая зыбкий свет на иконы: краски на них потускнели, лики почти стерлись.

Каталина вошла бесшумно, скользнула по проходу, как тень. С каждым шагом её не покидала мысль о дневнике. Где он теперь? Если бы она только забрала его в комнату, а не оставила в холле… Представление, что ночью кто-то мог проникнуть в дом, вызывала в ней тошнотворный холод.

Несколько человек уже сидели в полумраке – старики, женщина с ребёнком, двое мужчин. И фигура в дальнем углу…Она узнала его сразу. Юноша сидел в тени колонны, не двигаясь. Не ждал, а словно знал, что она придёт.

– Доброе утро, – раздалось неподалёку.

Священник. Высокий, с круглым лицом и лёгкой добродушной улыбкой, сразу притягивающей взгляд. На вид лет сорок пять – пятьдесят. Глаза ясные, тёплые, полные искренней преданности – будто видят скрытое и понимают без слов. В нём ощущалась доброта, выстраданная годами, закалённая терпением и заботой о людях.

Каждое движение было аккуратным: он не спешил, не давил присутствием, а внушал доверие. Излучал лёгкий, почти ощутимый свет, мягко согревающий даже в такое холодное утро.

– Доброе утро, Святой отец, – ответела она, и в голосе отозвалась надежда на спокойствие.

Он кивнул, улыбка не сходила с лица. Казалось, рядом с ним невозможно бояться, здесь можно быть собой.

– Вы не местная, – сказал он. – Но привело вас сюда не любопытство.

Каталина слегка кивнула.

– Мне нужно немного тишины. И, может… разговор после службы. Я волнуюсь за одного человека.

– Тогда вы пришли правильно, – вежливым жестом приглашая занять место. – Здесь умеют слушать.

Она села ближе к центру. Спина прямая, плечи неподвижны. На несколько мгновений почувствовала благодать – словно всё тело расслабилось, напряжение исчезло. Но вскоре ощутила: из тени за ней следил взгляд.

Проповедь началась. Голос священника был мягким, не как у наставника – скорее как у человека, который говорит сам с собой, а остальные просто слушают. Он говорил о страхе. О боли. О свете.

– Боль – не враг, – сказал он, глядя на собравшихся. – Она приходит к каждому. И кто-то пытается её избегать, кто-то прячет. Но она – учитель. Она открывает глаза на то, что мы скрываем в себе.

Он сделал паузу, будто дав людям время прочувствовать каждое слово.

– Сердце, что страдает, учится сострадать. Душа, что ломается, становится прочнее. Через боль мы узнаём цену радости, вкус света после темноты. Не убегайте от страданий. Не прячьте их. Примите их – и позвольте им показать путь к себе самому.

Он наклонил голову чуть вперёд, голос стал мягче, но проникновеннее:

– Каждый из нас несёт свои раны. И в них скрыта сила. В них – истина. И когда мы учимся смотреть на боль прямо, когда позволяем себе чувствовать её до конца, мы открываем дверь к состраданию и к настоящему миру в себе.

– Смотреть в глаза своему страху – значит понимать себя. Прятаться от него – значит терять часть себя. Смелость рождается не там, где нет страха, а там, где мы учимся идти через него.

И в этот момент – Боль. Острая. Медленная. Как будто череп сдавили изнутри. Мир потускнел. Лица – расплылись. Каталина не шелохнулась. Только пальцы чуть сильнее вцепились в ткань юбки.

– Скучала? – прошептало что-то в голове. Слишком близко. — Твоя вера – лишь мой повод улыбнуться.

Она не ответила. Но кто-то заметил. Он. Незнакомец. Его голова повернулась чуть вбок. Не полностью. Как у зверя, который почуял угрозу.

– Он смотрит, – сказал демон. — Почти как Джон. Но не из страсти. Из интереса. Как хищник наблюдающий другого хищника.

Каталина моргнула. Медленно выровняла дыхание. Голос священника вытянул её обратно. Боль утихла, но осадок остался.

Служба закончилась. Люди начали уходить. Женщины кивнули ей, – сдержанно, почтительно. Каталина осталась стоять. Церковь постепенно пустела, заполняясь эхом удаляющихся шагов.

Тьма у алтаря застыла плотным слоем, будто копоть от сгоревших свечей.

– Мисс?

Голос был мягкий, чуть сдержанный.

Она обернулась. Священник подошёл бесшумно. Ступал, как человек, привыкший к тишине.

– Вы хотели поговорить после службы. Меня зовут отец Уильям.

– Рада познакомиться, – Моё имя – Каталина Ланкастер.

Его взгляд пронзил её насквозь, будто он знал всё о ней задолго до того, как она произнесла своё имя.