Валерий Сергеевич
Швы

«Не читайте это в одиночестве —

эти строчки имеют привычку

приходить по ночам

и просить закурить.»

Швы

Разговор на крыльце

Мы сидим, прикуривая тишину,
Друг мой щёлкает зажигалкой —
Три раза, как в детстве,
Когда боялся темноты.

Дым не кольцами, а плевками
Летит в ноябрьскую сырость.
Он говорит: «Жизнь – дерьмо»,
А я молчу, потому что моё
Уже засохло под ногтями.

Внизу мигает «Пятёрочка» —
Жёлтый глаз больного города.
Я знаю: завтра он снова
Будет торговать нам дешёвое вино
И надежду втридорога.

Друг спрашивает:
«Как выжить?»
Я разминаю окурки в пепельнице,
Пока не остаётся
Ничего,
Кроме серой пыли
И ощущения,
Что мы уже мертвы,
Просто ещё не легли.

Одиночка

Ночь. Дождь. Я зажигаю сигарету,
Но ветер вырывает огонь из губ.
Город растворяется в мокром стекле,
А я остаюсь – лишний кадр
В этом грязном кино.

Тротуар блестит, как ножик
Из кармана детства.
Я не спешу —
Мне некуда,
Только вперёд,
Где фонари
Тонут в лужах,
Как таблетки
В стакане дешёвого пива.

Дождь стучит по капюшону,
Как сосед по батарее —
Надоел, но терпим.
Я затягиваюсь глубже,
Пока лёгкие не забьёт
Этот холодный дым.

Кто-то крикнул из окна:
«Иди домой!»
А у меня нет дома —
Есть дверь,
Ключ
И пятно на потолке,
Напоминающее тебя.

Я бросаю окурок —
Он шипит,
Как ложь,
Которую я не сказал.
А дождь идёт.
А город спит.
А я…
Я просто мокну.

Холодильник

Он гудит в темноте,
Как охранник на пустом складе.
Внутри – одна банка пива,
Да плесень, что лезет по стенкам,
Как старые долги.

Я знаю:
Допивать нечего,
Но всё равно открываю дверцу —
Может, за кетчупом
Спряталось хоть одно
Неразбитое обещание.

Нет.
Только конденсат
Стекает по пальцам,
Напоминая,
Что холод —
Единственное,
Что обнимает меня без просьбы.

Разговор на кухне

Бутылка виски – «Белая лошадь»,
Хотя нам давно не до скачек.
Сосед стучит по батарее —
То ли «тише», то ли «налейте».

Мы ковыряем ножом засохший суп
На пластиковой тарелке.
Ты говоришь: «Жизнь – дерьмо»,
А я смеюсь, потому что в холодильнике
Давно не было еды,
Не то что правды.

Виски жжёт, как твои шутки
Про бывшую, работу, войну.
Я мотаю головой,
Но не от смеха —
Просто пытаюсь стряхнуть
Твой взгляд,
Что цепляется
За мои провалы,
Как пьяный за перила.

На стене – часы,
Остановившиеся в том году,
Когда мы ещё верили,
Что что-то изменится.
Теперь их стрелки
Показывают только
Урочное время
Для пустых разговоров.

Ты спрашиваешь:
«Как вылезти?»
Я нахожу на дне бутылки
Осколок зеркала —
Может, это ответ,
Может, просто мусор.
Зачем смотреть?

Черновик

Оно висит в телефоне,
как пуля в затворе —
не выстрел,
не ложная тревога,
просто тяжесть,
что мешает дышать.
Я переписывал его трижды:

«Прости»

«Ненавижу»

«Давай как раньше»

Но все варианты
звучат фальшиво,
как монета
на асфальте
после дождя.
Иногда ночью
открываю его
и смотрю,
как курсор мигает,
подмигивая,
будто знает,
что я всё равно не решусь.

А утром —
стираю ещё раз,
оставляя
только шаблон:
«Привет.
Как дела?
…
…
Ладно, неважно».

"Иркутские пустоты"

Одиночество здесь —
это когда трамвай №4
проезжает мимо в 21:17,
а ты даже не поднимаешь головы,
потому что уже не ждёшь.

Её следы —
на сиденье «Ангары» (место у окна),
в чеке из «Сибэкспоцентра» (две порции кофе),
в трещине на подоконнике,
куда она роняла сигаретный пепел.

Я не ищу её в толпе на Волжской —
знаю: она теперь отражается
только в витринах дорогих бутиков,
куда мне билет не нужен —
я и так вижу цены.

Иногда ночью кажется,
что если прислушаться —
Ангара шепчет её имя.
Но это просто лёд ломается.
Как что-то во мне,
что уже не срастётся.

Шеф

Он не говорил «молодец».
Просто бросал нож мне в руки
и говорил:
«Режь.
Пока не поймёшь,
что это не лук —
это твои границы».

3:00 ночи.
Я путаю соусы,
а он не кричит —
ставит кофе в потрёпанный стакан
и добавляет соль в мой суп
без слов.
«Культура» —
это когда ты режешь палец,
а тебе не бинт,
а чистая тряпка —
чтобы не заляпать еду кровью.

Утром,
когда преподы в универе
разбирают алгоритмы,
мои пальцы на клавиатуре
ищут шероховатости —
ожоги от плиты,
зарубки от ножа,
липкую сладость от теста,

что не смылась даже с мылом.

Шеф,
если ты это читаешь —
я так и не научился
плакать от лука.
Но теперь я знаю:
ты не просто учил меня крутить тесто.
Ты месил меня,
подбрасывал,
подрумянивал,
пока я не перестал
бояться огня.

Почему ты так быстро куришь?

Я курю не для удовольствия —
я дышу огнём, как инструкцией.
Каждая затяжка – шаг ближе к тому,
чтобы стать пеплом, который ты не заметишь.

Сигарета – мой хронометр:
чем быстрее тлеет – тем короче срок.
Ты спрашиваешь, зачем спешить?
Потому что я уже умер —
просто тело ещё не догорело.

Дым – не кольца, а петли.
Легкие – не орган, а урна.
А этот окурок на тротуаре —
моя лучшая фотография:
«Человек, который исчез
раньше, чем успели сказать "держи"».

Советчик

Я разливал свет
из пробитых фонарей —
тех самых, что висели
над подъездом детства,
где стекло до сих пор звенит
осколками «будь сильным».

Чинил чужие крылья
обломками своих —
рёбрами, что не срослись,
пальцами, забывшими
как держать что-то,
кроме чужих слёз.

Мои слова —
гипс для треснутых душ.
Моё молчание —
шов, что рвётся
при первом же «как дела?»,
брошенном в спину.

А в 4:08 утра,
когда город зажигает сигареты
от моих недогоревших фраз,
я собираю окурки —
аккуратно,
будто это последние письма,
что я так и не отправил
самому себе.

В каждом —
половина
последнего
недодыма
правды.

Хатико на проводе

Ты не веришь в науку – и правильно.
Учёные не измерят, как пульс рвёт проводок наушников,
когда твой голос скрипит:
«Я у плиты…»
Я бы объяснил им формулой —
где:скажем, F = ma —
– F – это я,
– *m* – дни без тебя,
– *a* – ускорение боли,
когда трамвай №4
проезжает мимо,
а я всё ещё жду у двери,
как пёс из старого кино.
Но цифры – ложь.
Вот правда:
в «счатье» (опечатка нарочно?) я покупаю
два йогурта (твой любимый – с орехом),
хотя ты уже год не ночуешь здесь.
Холодильник гудит,
как мой внутренний Хатико – глухо, на одной ноте.
Ты спрашиваешь: «Дружим?»
Я молчу.
Потому что дружба – это когда не режешь луки не плачешь.
А я —режу.
На мосту наш замок покрылся льдом.
Я стучу по нему зажигалкой —
три раза, как в детстве…
Не загорается.

продолжение следует… или нет

Тени на пороге

Дивчуля

В краю, где солнце в небе низко,
Где звёзды в полночь ярче дня,
Живёт дивчуля – дивной искрой,
Свет её души – как песня огня.

В её глазах – сиянье рек,
Волосы – как ночь, как шёлк черны,
Она – как снег, чиста вовек,
Как вечный свет среди зимы.

В сердце её – тайга и ветер,
Свобода, что не знает границ,
Она – как звёздный свет на рассвете,
Как голос древних, мудрых страниц.

«…а потом я увидел её – ту, что уже не смог полюбить» (из «Черновик»).

Тлеющий закат

Сигаретный дым не греет —
он заполняет пустоту,
как песок в пробитой канистре.
Я бреду по этому городу,
а метель —
просто белый шум
для моих не выговоренных слов.
Город не спит —
он притворяется мёртвым,
чтобы не видеть,
как я подбираю
осколки своего отражения
в витринах закрытых кафе.
.Сигарета тлеет ровно, как стрелка на сломанных часах. Печаль? Нет, просто усталость – тяжесть в веках, привкус вчерашнего кофе.
Этот дрожащий свет – не надежда, а последний автомат в подъезде, что мигает красным. Каждый вдох – это не прощание, а попытка разглядеть в пепле хоть одну недогоревшую букву твоего имени.

Я не тускнею —
я перестал отражать
этот мир.
Теперь ночь
носит меня
в кармане,
как смятый билет
на поезд,
который уже не придёт.

Круговорот дней

Утро.
Будильник – ржавый гвоздь в виске.
Кофе – чёрная смола на губах.
Работа ждёт, как петля на шее,
Дни осыпаются, как штукатурка в подъезде.

День.
Лифт. Офис. Конвейер пустых фраз.
Монитор выедает глаза кислотой.
Обед – пластиковая смерть в контейнере,
Желудок сводит, но есть не хочется.

Вечер.
Метро – склеп с потными стенами.
Дома – холодильник гудит, как больничный аппарат.
Телевизор тошнит синим светом,
А ты уже забыл, чей голос в трубке.

Ночь.
Потолок. Трещина. Снова бессонница.
Мысли – ржавые лезвия под кожей.
Завтра будет то же.
Послезавтра – то же.
Через год – гроб, но ты уже мёртв.

Разговор с тенью

На закате дня, в тишине немой,
Я встретил тень, что шла за мной.
Она, как зеркало, в себе хранила
Всё то, что в сердце у меня затаилось.

– Кто ты, – спросил я, – и что несёшь?
Ответила тень: – Я то, что ты ждёшь.
Я – все твои страхи, забытые мечты,
Те шрамы, что скрываешь ты.

– Зачем ты здесь, зачем ты со мной?
Тень тихо прошептала: – Ты сам звал меня домой.
Ты скрываешь правду от света дня,
Но ночью мы вместе, ведь ты – это я.

– Я боюсь тебя, – признался я вдруг,
– Ты мне напомнишь о боли, что рвёт этот круг.
Но тень лишь усмехнулась в ответ,
– Без страха нет смелости, без боли – нет побед.

Я взглянул на неё, на её тёмный лик,
И понял: она – мой вечный проводник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.