Яна Половинкина
Карнавал теней

Иллюстрация на переплете shinobochka

© Половинкина Я., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

1
Праздник

Никогда прежде не видел я такого праздника. И не увижу больше. Цветные полотнища реяли вдоль галерей из белейшего мрамора, а над опрокинутыми мостами скользили по воде разукрашенные лодки. Целые оркестры дни напролёт плыли, тревожа мелкую рябь Царицы – Адриатики. А небо над морем переливалось всеми оттенками перламутра.

Праздник на водах, праздник посреди вод. Нескончаемое веселье.

Глядя на всё это великолепие: на молодцов в сарацинских тюрбанах, на пленительные улыбки дам, трудно было поверить, что вскоре тяжёлым и печальным гулом колокол Сан-Марко возвестит Великий пост.

Но покамест в ликовании людей и волн не было раздора. Пели все, и пело всё. Казалось, если заткнуть уши, так и хлынет в душу волной канцона[1]:

Из пенного шёпота светлых волн,
Сквозь гам человеческий вижу я сон.
Я вижу в луче ослепительно-ярком
Крылатого зверя на огненной барке.
Чудесная лодка, плыви, плыви!
Венеция в трепете, беды мертвы.
Седых аллегорий колеблются флаги,
Смирен сарацин и Невежество в страхе.
Бессмертная слава, труби, труби!
Ни злата в мошне, ни похвальной молвы,
Не жаль ничего ради нашей Царицы,
Что в пену и пурпур заката рядится.
Мы знаем такую тоску в крови,
Что жарче огня, горячее любви!
Сегодня у моря особая месса:
Последнюю девку окрестим принцессой.
А солнце, огромный запретный плод,
Над городом белым растёт и растёт.
Плывёт и плывёт над лагуною чистой
Огненный лев евангелиста.

Проворные акробаты и жонглёры сновали по улицам. Ухари[2], закрыв полумасками лица, дразнили кокеток. Поговаривали даже, что сам мессир чёрт выбирается по такому случаю из тёплого пекла и, нацепив бауту[3], бродит по городу, смущая христиан.

Но об этом я ещё скажу вам в свой час. Я – Алонзо Фортеска, сын и наследник старого графа. И вся эта печальная и поразительная история… случилась из-за меня.

А всё началось за неделю до Жирного вторника[4]. В городе объявился молодой дворянин, соривший деньгами, как ростовщик на смертном одре, и бранившийся так, что краснели неаполитанские матросы. Много такого люда стремилось в светлую Венецию, но этот… Этот нахал назвался моим именем.

Представьте себе: всё это я узнал много позже. И каково было услыхать молодому человеку из приличной семьи, что некто, во всём подобный синьору Фортеска, бесчинствует и пятнает имя дворянина!

Подумать только! С песнями и скрипичным воем негодяй водил по кофейням гребцов и пьяниц, бездельников и чудаков, где, угощая их от моего имени, провозглашал:

– Вы ещё не слышали о синьоре Фортеска?! Это что!

Особенно занимала наглеца собственная, тьфу, то есть моя, слава. Самозванец и лестью, и хитростью, и вином стремился выведать, что же я делал в городе до его появления. Фальшивая монета, решившая лукавым блеском затмить полновесный дукат[5]. Жалкая ревнивая тень!

Но вот однажды вечером случилось самозваному синьору Фортеска угодить в переплёт, из которого он чудом вышел живым.

В маленькой кофейне, где курили длинные трубки гребцы да отдыхали матросы всех языков и племён, товарищи, которых привёл самозваный Фортеска, устроили подлинный шабаш. С чего всё началось, никто не помнит. Конечно, мой двойник напоил своих дружков от души, и не кофе, а настоящим бургонским. От такой амброзии развязались языки, а дальше… То ли пьемонтцы[6] не поладили с ломбардцами, то ли неаполитанцы возмутились и ответили на ругань руганью, неприличной для христиан.

Косая Роза, хозяйка кофейни, громким криком призывала соседей в свидетели, что её честный дом превращают в свинарник, и взывала о помощи к Божьей Матери и всем святым.

Но когда она получила пощёчину от забулдыги, господин Фортеска, виновник всего безобразия, нахлестал шпагой своего дружка и выгнал его вместе с другими проходимцами, коих сам привёл.

После этого всё ненадолго затихло, юноша уселся за столик, попросив как ни в чём не бывало хозяйку принести воды.

Женщина с поклоном ответила:

– Да, мессир!

А вышла, утирая слезы передником.

Юный Фортеска (пусть уж носит имя моё, пока правда не выйдет) закрыл руками бледное лицо.

Душная комната перед ним исчезла на миг; пропали косые взгляды, и сгинули все, кто сидел вокруг, негодуя, возмущаясь, завидуя. Табачный дым плыл клубами в промозглом ночном воздухе, и запах соли примешивался к запаху пота. Обрывки разговоров едва касались разгорячённого слуха синьора Фортеска; даже если бы бесплотные духи спустились и поведали ему о смертных судьбах, это не тронуло бы юношу.

– Вы слышали? Да! Сущий дьявол. Мессир Скьяри проткнул его, точно сноп сена, а хоть бы что! А потом доблестный муж снёс голову нелюди. Башка свалилась, точно гнилой кочан, а чёрт поднял её и…

– Ну тебя! Чего не покажется от разговенья! Молись святому Тверезию Непочатому!

– Сам молись! Говорю тебе: видел! Уж и нечисть понаехала на бестрепетное наше житьё! Ах, грехи!

Юноша тряхнул головой, словно пытаясь отогнать дурное видение. И тут увидел перед собой сухопарого незнакомца в цветастом плаще. Он шумно опустился на стул, шурша пёстрым шёлком, и глиняную кружку с водой со стуком поставил на стол.

В первый миг юноша обмер: хищная маска с длинным птичьим носом уставилась на него, а под маской будто ничего и не было. Только пустота. Но, присмотревшись, молодой дворянин понял, что некто закрыл высоким воротом рот и подбородок.

Юноша кисло улыбнулся.

– Что вам угодно? – спросил он, а про себя невольно подумал: «Будто и впрямь чёрт!»

– Чтобы вы ушли, – тихо ответил незнакомец. Голос у него был мягкий и вкрадчивый, но притом глубокий. Казалось, чем дольше его слышишь, тем больше хочется слушать.

– А если я не уйду? – хмыкнул юноша и потянулся к своей кружке. Всё это представлялось ему не более чем дурной шуткой.

Незнакомец опередил его и придвинул кружку к себе.

– Уйдёте, – холодно молвил он, – вы дурной, негодный мальчишка, который, к сожалению, носит шпагу. Я бы вас выпорол. Что вы хватаетесь за эфес? Я с вами драться не буду, просто вышвырну вон, как щенка. Или вы всё-таки уйдёте?

Что-то было странное и в голосе этого человека, и в самом его одеянии, сшитом из лоскутов золотого и чёрного шёлка. Молодой Фортеска, вскочив из-за стола и стиснув побелевшими пальцами эфес шпаги, толком не знал, что делать. Если долго смотреть на то, как золотые обрезки переливаются среди траурно-чёрных, может показаться, что в полумраке прокопчённой комнаты пробежала лёгкая рябь золотистого лунного света.

Почему так спокоен этот ухарь? Будто на самом деле может позволить себе говорить что угодно кому угодно, а потом просто растает. Выпороть дворянина, как паршивого щенка! Хорошая шутка!

Вся кофейня охнула, когда юный Фортеска схватил глиняную кружку и окатил незнакомца водой.

– Я не стану выслушивать проповедь человека, который собственного лица боится! – с издёвкой крикнул юноша.

Тогда многие заметили, что голос у него будто сорвался на визг.

– Покажите лицо, синьора одалиска[7], или вызовите меня на дуэль! Что вам страшнее? Алонзо Фортеска к вашим услугам.

Незнакомец медленно поднялся, он вздрогнул, будто от боли, и… отшатнулся от стола. Затем отвернулся.

– Мессир, не желаете ли… – пролепетала косая Роза, собираясь предложить гостю полотенце.

Но тот жестом отказался. Кавалер Домино (пускай незнакомец зовётся так, пока не выпадет более счастливый случай) произнёс:

– Я Лодовико Скьяри. Завтра. За церковью Спасителя, в третьем часу ночи. Идёт?

Юноша приоткрыл рот. Безусый, тщедушный, Фортеска побелел, но не от страха, от гнева. Он вызвал на дуэль сущего чёрта, может, с ним и шпаги нельзя скрестить, а тут эта маска без лица ещё спрашивает: «Идёт?»

И тогда Фортеска не выдержал:

– Какого пса вы мне предлагаете биться завтра? Почему не сейчас! Отвечайте, трус, или вы сбежать удумали? Что изменится от того, что день пройдёт?

Тут кавалер Домино обернулся. Птичья маска с длинным острым носом казалась теперь какой-то нелепой и совсем не страшной. И почему бы не расстаться с ней?

– Я надеюсь, – грустно произнёс кавалер Домино, – что за день изменитесь вы. Ведь и о душе позаботиться можно.

Медленно волоча за собой пёстрый плащ, точно королевскую мантию, он покинул кофейню. Никто не преградил ему путь. А Фортеска оторопело смотрел уходящему вслед. Сколько раз он слышал подобные речи! Отчего же тогда впервые у него мурашки от них?

Очнулся юноша, только когда за спиной кто-то присвистнул:

– Скьяри?! Да неужели тот самый?!

После этого Фортеска позабыл обо всём на свете. Он вырвался на улицу, и холодный воздух обжёг ему горло.

Мерно в ночной тиши бились волны о каменный парапет. Скрипели лодки, а какой-то матрос, приобняв свою милую, шёл, распевая пьяную песню. Огромная луна, похожая на яичный желток, низко висела над морем.

Незнакомца не было нигде. На чёрной воде лёгкая рябь лунного света напоминала его шёлковый плащ. И если только был на земле этот чёрт, он подождёт обидчика.

2
Скьяри

Утро не принесло покоя самозваному господину Фортеска. Жил он крайне скромно, вопреки своей дурной славе, в маленькой гостинице, что приютилась между цирюльней и прачечной. А на завтрак его ожидал кусок чёрствого сыра.

Было слышно, как на улице звенят детские голоса и мерно плещутся мутные волны. Через силу Фортеска улыбнулся: и бедность бывает прекрасна.

Даже обшарпанные стены яркое солнце обращало в красочные шпалеры. А белые сорочки трепетали флагами на ветру, в то время как их отражения в воде походили на лебедей.

Если бы сам Великий Дож пожелал вызолотить черепицу и сложить стены здешних хижин из мрамора, той красоты, что отзывается на каждый мимолётный взгляд, полный сочувствия, не стало бы в помине.

Фортеска покинул гостиницу и пустился в путь по городу, ещё сонному и притихшему. Искоса поглядывая на своё отражение в воде, юноша невольно поймал себя на мысли, что хочет запомнить город таким: прохладным и чистым, и столь умиротворённым, словно море приворожило его.

Нет, дело не в том, что не хотелось умирать нынешней ночью. Хотя помирать весьма скверно.

«Проклятый Скьяри, – еле слышно бранился юноша, – можно подумать, ему охота, чтобы я стал убийцей! Оскорбил и сам нарвался на оскорбление! Будто мало мне было бед без него? Ну да теперь поздно. Поздно. Эх, кто просил тебя лезть не в своё дело, носатый чёрт?»

Утро всё длилось и длилось. Фортеска, не глядя, отдал два дуката гребцу, чтобы посмотреть на церковь Спасителя, возле которой его ожидала встреча.

Город с куполами соборов, мраморными аркадами, смехом и разноцветьем будто сам плыл навстречу юноше. И Фортеска притих, погрузившись в свои мысли.

В конце концов, ему пришло в голову, что прав был человек в птичьей маске: всякое может быть, а раз так, пусть душа потешится. Ведь жизнь, как и всякий праздник, с нами не навсегда.

И Фортеска от всего сердца дал себе зарок посмеяться напоследок. Но всё равно невыразимая тоска ещё лежала мутным осадком на дне его души.

На площади Сан-Марко шло нескончаемое представление. Сладковатый запах жареных каштанов и пряного вина согревал нутро лучше хорошего обеда, а весёлый смех девки Смеральдины пьянил сильней, чем хмель.

И пока христианский люд хохотал над глупостью старика доктора, чью дочку хитрый Бригелла уводил под крыло своего господина, молодой синьор Фортеска бродил среди людей точно призрак. Увы, маски не веселили его, напротив, в каждом, кто надел бауту, будь то лавочник или актёр, мерещился юноше тот носатый дьявол, посетивший его ночью. Кавалер Домино.

Будь он неладен!

Под медленный бой колокола юноша не заметил, как очутился почти у самого собора.

Фортеска вымученно улыбнулся. Крылатый лев, распростёрший крылья на восток и на запад, озирал с высокой колонны свой царственный город. Но мудрость его была спокойна и безучастна к людской слабости.

– Синьор Скьяри! Проходите, проходите, синьор, я вас не узнал.

Заслышав это имя, молодой Фортеска вздрогнул всем телом и обернулся. Он увидел человека, красивого и, без всякого сомнения, благородного. Рядом с ним шла дама в роскошном платье цвета красного вина. Лицо её было скрыто полумаской, но всё же от одного взгляда на неё захватывало дух. Фортеска, поборов омерзительную дрожь, бросился им наперерез.

Преградив кавалеру и даме дорогу, юноша низко поклонился, да так, что шляпой невольно коснулся мостовой, и быстро заговорил:

– Приветствую вас, почтенные! Правда ли то, что я слышал? Вижу ли я перед собой благородного господина Лодовико Скьяри?

– Да, это я… – оторопело произнёс щёголь, поглядывая на юношу так, словно он был надоедливой мошкой.

– Превосходно! – заявил Фортеска и гордо приосанился. – Теперь я вижу вас и готов сделать вам предложение!

Юноша глубоко вздохнул и выпалил:

– То, что сказано маской, пусть будет сказано маской! Первое оскорбление мной прощено. Если вы согласитесь с открытым лицом скрестить со мной шпагу, мы разойдёмся после первой царапины, и я сочту вас другом. Вы согласны?

И тут юноша увидел, как Скьяри побагровел. Сначала покраснела его шея, потом на лице проступили красноватые пятна, совсем как у старика.

– Но я вас не оскорблял! – прошипел Скьяри, поджав губы. – Я впервые вас вижу, синьор, и мне нет дела до того, с кем вы могли схлестнуться.

Теперь уже юноша залился по уши краской стыда. Возможно ли, что незнакомец… просто обманул его? Нет, только не это! Нельзя же вот так, ни за что, прослыть дураком!

– Вы сами назвали мне своё имя, Лодовико Скьяри, – ледяным тоном отчеканил молодой Фортеска, – и оскорбили меня дважды, назвав дурным мальчишкой и отказавшись драться со мной. Не лгите. Маска не избавит вас. Вы дадите ответ.

Видно было, что Скьяри хотел возразить на это, но слова замерли у него на языке. Он выпучил глазищи и глотал воздух, точно рыба, которую вытащили на сушу.

– Я не знаю вас, юноша, и не ж-желаю знать! Ищите где угодно своего обидчика, я здесь ни при чём!

С этими словами вместе с прекрасной дамой, так и не проронившей ни слова, синьор Скьяри поспешил удалиться от глаз любопытных.

Молодой Фортеска стоял ни жив ни мёртв, стискивая до боли эфес шпаги. До его слуха уже долетали едкие смешки и колкости про беспутных юнцов.

Почти что жалобой показался самому Фортеска гневный крик, вырвавшийся из его груди:

– Не смейте мной пренебрегать! Я дворянин и мужчина, а вы… Я точно убью вас, Скьяри, сегодня ночью.

Но никто не обернулся. И, чуть ослабив тугой шейный платок, юноша надвинул шляпу на глаза.

3
Клинок Грации

Вернувшись в свою каморку, молодой синьор Фортеска ощутил полнейшее отчаяние. Лучше драться на дуэли с самим дьяволом и проиграть, чем стерпеть усмешку труса, что останется безнаказанным. И так ли уж важно, в маске он или нет? Незнакомец или щёголь обманул мальчишку?

С какой радостью встретил бы юноша высокомерного красавца Скьяри за церковью Спасителя! Но надежды на то, что нахал придёт, уже не было. Может статься, он, Фортеска, простоит как чучело до самого рассвета, дожидаясь противника.

При этой мысли слёзы едва не выступили у него на глазах. Нет! Что угодно: рана или даже смерть много лучше, чем это презрение! Мальчишка, мальчишка, только и всего!

А ведь, очнувшись от потрясения, снова бросился молодой Фортеска разыскивать этого Скьяри. Расспрашивал о нём люд всякого звания. Одни говорили, что видели великолепного господина с дамой ослепительной красоты, но всё как-то мельком, и поведать тут нечего. Со всего света стремятся в город несмолкаемого веселья благородные и богатые гости.

Другие насказывали самые невозможные небылицы о господине Скьяри, который ходит сквозь стены, надевает, словно маску, чужое лицо, дерётся, как сущий дьявол. Да к тому же появляется, где захочет, и знает про всё, что творится в городе: хоть в церкви Вознесения, хоть на совете Десяти. Не иначе, с чёртом водит дружбу.

«Действительно, – подумал синьор Фортеска с горькой усмешкой, – только чёрт его и знает, этого Скьяри!»

И лишь один пожилой лодочник, широкоплечий и сутулый, пригубив от щедрот молодого господина подогретого вина, презрительно расхохотался:

– Это не тот ли Скьяри, который старше лучшей бутылки в папском погребе? Лицо с кулачок, сморщенное, точно гнилое яблоко, а нос на зависть старой ведьме: того и гляди клюнет тебя! Знаю, как же, мессир! Я как-то вёз этого дрянного ломбардца; случись мне везти его снова, я утоплю старикашку в Гранд-канале, ей-богу. Как он вцепился в свои медяки! Да боюсь, вода не примет нечестивца, поплывёт в Адриатику точно дрянное бревно, худой человек. Да! Это же сущий Панталоне, клянусь вам, мессир, с жёлтыми глазками и жадным нутром, и притом ещё заглядывается на хорошеньких девчонок! Тьфу, нечисть!

Хотя молодой Фортеска наслушался немало пошлостей и грубостей, водя дружбу с гребцами и оборванцами всех мастей, его смутила подобная речь. Но ничего не стал возражать юноша. В самом деле, не принял ли он за чистую монету проделки маски, от которой ни имени, ни правды не приходится ждать?

О, Царица на водах Адриатики! Вечно любуешься ты отражением своим, но есть ли хоть что-то подлинное за стенами твоих дворцов?

Юный синьор Фортеска встрепенулся, когда в его дверь постучали. Он не ждал гостей, ибо не было у него ни друзей, ни близких в этом городе. Потому с тревогой и удивлением встретил пажа, богато одетого, но тоже носившего маску.

Паж принёс ему благоуханное письмо от неизвестной дамы. Почему-то синьору Фортеска пришла на ум та женщина в алом платье, что гордо следовала рядом с господином Скьяри и не проронила ни слова.

И юноша не ошибся. Даму звали синьора Грация, об остальном она умалчивала чести ради и просила, нет, умоляла, принять её приглашение, и тогда верный паж укажет к ней дорогу.

Неприятный холодок пробежал по спине молодого Фортеска. Сколько же масок в городе? Как знать, кто мог проследить его путь? Но тут же юноша отогнал от себя эти мысли. Право, кому нужен беспечный юнец, затерявшийся среди бесконечного праздника?! А всё-таки кому-то же он понадобился.

Однако, вспомнив наставления отца, юноша препоручил себя Мадонне и сказал пажу:

– Идём.

А сам подумал, что если совсем недавно собирался сразиться с чёртом, то не годится и отступать перед женщиной.

Уже начинало смеркаться. Сиреневая дымка окутала город, и тёмными глыбами возвышались дома и дворцы над водой. Золотой свет, лившийся из бесчисленных окон, плясал на мелких волнах. Весь мир словно закутался в бесконечный плащ Домино. И юноша с замиранием сердца думал о том, что плывёт навстречу неразрешимой тайне.

Больше всего ему не хотелось верить, будто всё приключившееся случайность, плод глупой шутки.

Потому, когда лодка, наконец, причалила, молодой Фортеска первым ступил на землю. Стоило ли говорить, что место было ему неизвестно?! Ночь, лунная и ясная, полная звёзд, совершенно преобразила город. Не узнать было в нём ни единого дворца и ни одного человека.

Десятки фонарей золотыми дукатами скользили вдоль мостов и каналов. Смех, шутки, пение звучали отовсюду, но в то же время казалось, будто поют и шутят не люди, но камни и волны, а то и сам город. Шустрые тени бежали по стенам вослед наряжённым господам, словно желая вкусить мимолётной радости человеческой.

Тут юноша заметил, что ливрейный арап[8] распахнул перед ним дверь и давно дожидается, когда гость войдёт за своим провожатым.

И молодой Фортеска вошёл. Сначала ему показалось, что он провалился в сырой полумрак, точно ребёнок в колодец. Но впереди звучали мерные шаги пажа, ступавшего по ковру, и вскоре они миновали тёмную залу и вышли вновь под звёздный свет, на широкий мощёный двор, озарённый луной, где стояла каменная фигура дракона, высунувшего безобразно длинный язык, словно собака от жары. Отчего-то юноша испытал жалость при виде чудовища, но, опасаясь отстать от провожатого, ускорил шаг.

Откуда-то доносились смех и звон бокалов, но понять откуда, было нельзя.

«Какой странный дом, – подумал Фортеска, – не похожий ни на один в этом городе! И какой же большой!»

Следующую дверь, огромную и тяжёлую, из красного дерева, распахнул перед ними усатый ряженый в сарацинском тюрбане. Точь-в-точь Голиаф из книги, что в детстве читал Фортеска. Но странно, что стоило этому страшилищу хлопнуть в ладоши, как дверь отворилась сама.

Юноша и провожатый вошли в зал, где, к вящему неудовольствию синьора Фортеска, пол из цветных плит напоминал домино. У третьей двери их встречал безобразный карлик с лицом, похожим на грецкий орех. Он гадко улыбнулся, отвесив юноше низкий поклон, и позвонил в колокольчик.

И третья дверь из красного дерева медленно открылась. Паж раскланялся перед синьором Фортеска. Юноша понял всё; он стоял перед заветной комнатой, где ожидали только его.

И, затаив дыхание, перешагнул порог.

Комната, хоть и богатая, показалась молодому Фортеска совершенно обычной, по сравнению с тем, что он видел ранее в этом доме. Но тут его окликнули:

– Наконец-то, синьор!

И распахнулась дверь, ведущая в потаённый покой, а за ней… Стояла дама столь ослепительной, нечеловеческой красоты, что восхищение юноши сменилось страхом. Он поспешил поклониться, лишь бы синьора не заметила его смущения.

– Господин Фортеска!

Голос у неё был странно высокий, больше приличествующий совсем юной девушке.

– Хвала небу, что вы пришли! Я так боялась, что вы не придёте!

В её словах прозвучало такое неподдельное беспокойство, что у юноши потеплело на сердце.

– Это огромная честь для меня, – пролепетал он, невольно краснея, – но чем я заслужил вашу милость? И как вы меня разыскали?

– Милость? – искренне удивилась дама. – Нет же, страх! Где же можно спрятать человека вашей фамилии, случись ему даже приютиться у бедняков! Юноша благородного рода пирует среди чёрного люда, расточая имение своё…

При этих словах Фортеска покраснел.

– Я ведь уже посылала вам приглашение на праздник, но вы отказались, и…

– Госпожа моя! – заволновался юноша. – Скажите мне, как давно это было? Клянусь, несмотря на юность, память подводит меня. Если я обидел вас отказом, я готов загладить вину! Только скажите, как так вышло и что же было потом?

– Я не знаю, – покачав головой, ответила дама. – Вы ответили мне отказом, а дальше… По слухам, и вовсе уехали из города. Это было полгода назад. Вам виднее, что происходило с вами.

Молодой Фортеска покачнулся так, будто земля ушла у него из-под ног. Его лицо сделалось пепельно-серым. Он до боли сжал кулаки и больше уже не смотрел на синьору Грацию.

– Человек, позабывший себя самого, – кротко и ласково сказала она, – становится лёгкой добычей сил вражьих.

Почему-то сейчас юноше эти слова показались неуместными и пустыми.

– Позвольте… дайте мне уйти, – прошептал молодой Фортеска.

– Нет! – горячо возразила женщина, преграждая ему дорогу. – Не сейчас, когда вам, мой храбрый друг, угрожает беда! Разве вы прибыли только вчера? Вы не слышали, что говорят у нас люди? Так вот, это – правда! Лукавый бес, скрывая лицо под маской, бродит по городу, выдавая себя за человека… Что вы улыбаетесь?

Фортеска не знал, смеяться ему или плакать. Он только и вымолвил:

– Это похоже на детскую сказку! Как верить такому? И вот я слышу от вас…

– Да, – перебила синьора Грация, – признайтесь по совести, вы видели прежде человека, с которым я говорила сегодня? Нет?! Но тот, кто оскорбил вас, разве не назвал чужое имя? Не иначе как желая посеять рознь и смуту! Немудрено. Говорят, видеть двойника – к смерти. Можете мне поверить…

Тут дама понизила голос:

– Синьор Скьяри мой друг, он признавался мне, что видел нечистого, обличьем и видом неотличимого от него. Скьяри застыл, и они разминулись на мосту. Больше мой друг его не видал, но теперь, когда лукавый назвал вам имя господина Скьяри…

– Что же теперь делать? – спросил молодой Фортеска, совершенно сбитый с толку. – Если чёрт явится на поединок, я с ним сражусь, но как моя гибель поможет вашему другу?

– О-о-о! – протянула дама, и глаза её вспыхнули радостным огнём. – Вы хотите сразиться! Иного ответа я от вас не ждала. Так слушайте. Я дам вам шпагу. На время. Она досталась мне по наследству, и ей нет цены. Не земным пламенем она закалена.

Синьора Грация хлопнула в ладоши, и, шелестя шароварами, в комнату вошёл высокий красивый арап и с поклоном подал своей госпоже шпагу, лежавшую на алой бархатной подушке.

Никогда ещё Фортеска не видел столь благородного клинка, чистого и белого, словно луч лунного света. С великим восторгом он принял шпагу из рук прекрасной хозяйки и поцеловал ледяной клинок.

– За такой дар короны Наваррской не жалко! – воскликнул юноша.

– Да! – с улыбкой ответила женщина. – А ещё многих других корон. Всякую суть всякого создания Божьего или людского он для вас обнажит. И нет от него защиты. Но поклянитесь, что не оставите его себе.

– Клянусь! – с жаром воскликнул юноша. – А если нужен залог – вот вам моя собственная шпага. Она вам и будет порукой!

– Хорошо! – произнесла синьора Грация, после чего уже шпага юноши легла на бархатную подушку.

– А теперь, – не сказала, а пропела дама, – нам пора расстаться. Я провожу вас.

И весь путь повторился в обратном порядке, с той лишь разницей, что диковинные комнаты утрачивали своё великолепие, стоило только хозяйке войти. Ничто не могло сравниться с её красотой.

Она говорила, что чудесные двери из красного дерева привезли из восточных стран, что зала, где не горело ни одной свечи, сплошь устлана персидскими коврами… И только перед статуей дракона на каменном дворе дама остановилась.

– А это двор чудес! – сказала синьора Грация с лучезарной улыбкой. – Вы знаете почему?

– Нет, – признался юноша, глядя на испещрённые звёздами небеса.

– В солнечный день из глаз моего дракона текут слёзы, – сказала дама, – это фонтан.

Юноша вздрогнул. Эта весёлость в голосе красивой женщины заставила его почувствовать к ней неприязнь. Ведь и впрямь на щеках каменного дракона пролегли тёмные борозды.

А на причале возле дома уже поджидал синьора Фортеска гребец, задремавший в своей лодке.

Голоса поющих и веселящихся горожан доносило до юноши гулкое эхо. Тёмная вода сильно волновалась, и шум её походил на испуганный шёпот.

«Боже мой, – подумал юноша, – та Венеция, что была светлей принцессы в церкви, нынче одета вдовой».

И никто не мог бы подумать, увидав его в этот час, что душа синьора Фортеска воспротивилась:

– Стой! Чёрт или человек, не важно, но ведь ты – не убийца!

Мальчишка замер на мгновение, но потом шагнул в лодку.

Прежде ему не доводилось драться, это так. И потому не хотелось думать: правда ли нельзя отразить клинок, похожий на луч непорочного света? Да нет же, отец говорил ему, что ничего непобедимого нет на свете, а значит, и битва будет честна! Но все же… Откуда тогда эта оторопь, гадкая до тошноты? Будто собственного сердца не вынести человеку!

Лодка мерно скользила по чёрной воде. И луна, и звёзды, и ночные огни растекались на беспокойных волнах длинными лентами света.

Молодой Фортеска смутно сознавал, что праздник его окончен, но пусть он продлится ещё, пока лодка плывёт, пока душа свободна от непоправимого.

Но уже поднимался из вод тяжёлый купол церкви Спасителя, выстроенной в честь избавления от чумы.

4
Поединок

Не странно ли, что встреча с чёртом назначена в тени церковной громады? Там и предстояло дожидаться самого воровского и глухого часа ночи. В строгой тишине только и было слышно, как скрипят, покачиваясь, лодки и плещется вода. В этот миг вся красота великолепной Венеции, всё богатство её дворцов показались юноше сродни утлой барке на груди моря.

Было зябко, а тонкие перчатки совсем не грели. Молодой Фортеска снял их и принялся согревать руки своим дыханием.

Ожидание чёрта вскоре стало невыносимым. Юноша успел перебрать в уме все молитвы и все песенки, которые знал с детства припомнил по именам всех былых сослуживцев отца, и, наконец, взмолился Мадонне, чтобы не уснуть. Измучившись, Фортеска решил, что Скьяри, кем бы он ни был, не явится, а значит, осталось только дождаться утра и возвратить госпоже Грации её шпагу. Что поделаешь, если чёрт оказался обычным трусом?

Как вдруг…

Фортеска, озираясь по сторонам, заметил человека. А человек – его, и медленно отошёл от церковной стены. Некто встал на самой границе тени и лунного света. Ошибки быть не могло. То же безликое, несуразное существо смотрело на него. Птичья маска, чёрная треуголка, длинный плащ из чёрных и золотых обрезков.

Юноша приблизился к нему. Кавалер Домино не шелохнулся и не проронил ни слова. Высокий и тощий, он чем-то неуловимым напомнил юноше ворона.

Фортеска крайне удивился, когда его противник произнёс:

– Вы не передумали?

Голос, глубокий и спокойный, был безгневен. Ни страха, ни насмешки в нём не было.

– А вы? – проронил юноша с обидой. – Почему так долго?!

– Я пришёл в срок, – тихо вздохнул человек в маске, – но, как видно, рано. Вижу, дня вам не хватило, чтобы в разум прийти!

– Не надо нравоучений! – рассердился Фортеска. – О моём поведении я могу печалиться сам. Если хотите знать, мне меньше вашего понравилось то, что вчера случилось…

Юноша стиснул зубы так крепко, словно испугался, что скажет лишнее.

– Но что же сделали вы, Лодовико Скьяри? Если это ваше настоящее имя? Я предлагал вам замирение, вы же сказали, что не знаете меня!

Голос юноши жалобно дрогнул.

– Снимите маску, кто бы вы ни были! Я хочу видеть того, кто оставил меня в дураках!

Кавалер Домино на миг опустил голову, ибо его хищный клюв коснулся груди.

– Нет! – только и вымолвил он.

– Я всё ещё требую, – злым шёпотом вымолвил молодой Фортеска, – снимите маску или скрестите шпагу со мной. А лучше и то и другое! Ну же! Так ли вы благородны на деле, как на словах?

Молчание.

– Нет, – вымолвил кавалер Домино. А затем произнёс: – Хм-м-м…

Впервые в его голосе скользнуло лёгкое подобие насмешки.

– Кажется, вы сами не понимаете того, о чём говорите.

Сердце молодого Фортеска готово было лопнуть от гнева. Хорош чёрт, ему бы сутану носить! Но это сожаление… О, лучше бы он насмеялся над ним! Проклятый Скьяри!

– Что же?! Не желаете драться?! – горько выкрикнул юноша. Тщедушный и тонкий, ещё совсем безусый, он изо всех сил пытался сдержаться и не выбранить этого носатого чёрта, словно базарная баба.

– Я не дерусь с детьми, – спокойно сказал кавалер Домино, – хотя, если вы нападёте, я буду защищаться.

– Вот как! – воскликнул Фортеска, с презрением вскинув голову. Рука сама легла на эфес чудесной шпаги, а в голосе впервые зазвучало ожесточение.

– Это вам нужен ответ, – холодно произнёс Скьяри, – вам его и взыскивать, ведь я оскорбил вас, верно?

– Б-будь по-вашему, – пролепетал юноша, вытаскивая шпагу из ножен. Он сделал выпад, желая только ранить противника в руку, как учил отец. Да и то нехотя, лишь бы не стоять истуканом под пристальным взглядом странного существа, не человеческого, но и не бесовского.

Но произошла удивительная и жуткая вещь: рука не послушалась юношу. Кавалер Домино отскочил назад, отбивая удар за ударом.

И рука, и шпага точно обрёли свой собственный разум. Какую лёгкость, какое упоение и в то же время ужас испытал Фортеска, владея чудесным оружием! Рука его творила страшные выпады, такие, каким не мог научить его отец, но и треклятый Скьяри был совершенно неуловим; подвижный и лёгкий, несмотря на рост, он бился искусно и хитро. В другое время юноша подивился бы его умению, но теперь он испытал жалость к этому человеку, скрытому под маской. Даже его великолепная манера была бессильна перед чудесным клинком. А вослед жалости пришёл и… стыд.

«Умоляю, остановись, остановись! – думал юноша, нанося новые и новые удары. – Повинуйся мне или вернись в ножны! Что это за победа такая?!»

Неожиданно кавалер Домино вскрикнул. Не от страха или боли, а скорее от изумления.

Юноша остановился, рука его наконец ослабла. Не сразу, но Фортеска понял, что он ранил противника.

– Маску! – прохрипел юноша. – Сейчас же! Отвечайте, кто вы есть?

Кавалер Домино попятился; видно, рана и впрямь пришлась в руку. Но когда юноша выставил клинок, чтобы повторить свои слова, Скьяри бросился бежать.

Да! Самым подлым и беззастенчивым образом. Молодой Фортеска и рад был расхохотаться, но это было уже не смешно. Лицо мальчика залила краска стыда:

– Постойте!

Но ответа не было, и Фортеска побежал чёрту вослед.

В горле стоял неприятный комок. Теперь уже, когда дело сделано, юноше стало ясно, что его кругом обманули. Ибо не может лукавым быть существо, не желавшее крови чужой, как не может считаться дуэлью поединок с заговорённым оружием. Нет, подумать только, та, кто дала этот клинок…

– Стойте!

Чёрт удирал, перепрыгивая лодки, ныряя во мрак зловонных переулков, где застоявшаяся вода походила на обсидиановое стекло. Фортеска не отставал. Наконец, забежав за угол дома, Скьяри остановился, будто задумавшись. И юноша успел ухватиться за его плащ. В следующий миг неодолимая сила потянула Фортеска за собой. Ему почудилось, что снова он стоит в зале синьоры Грации, где только темнота и ничего больше. Но потом темноту прорезала полоса бледного лунного света.

Окно! Стало быть, в пылу погони они оказались… Гм, не иначе, как в какой-то каморке с гнилыми досками вместо пола. За окном виднелись чешуйчатые спины крыш.

Как такое возможно? Скьяри затащил его в эту лачугу? Выходит, он и впрямь чёрт!

Кавалер Домино лежал на полу, тяжко дыша и прижимая раненую руку к груди. Повинуясь острому страху, Фортеска пригвоздил к полу край цветастого плаща. Небо над крышами медленно начинало сереть.

– Ма-маску! – потребовал юноша, протягивая руку.

– Нет, – прохрипел Скьяри. Что-то в его голосе заставило юношу затаить дыхание.

– Ну так не суди! – в сердцах бросил Фортеска и ухватился за потешный птичий клюв.

Маска очутилась у него в руках, чтобы через мгновение упасть на пол. Юноша ожидал увидеть что угодно: высокомерную улыбку щёголя Скьяри или отвратительную харю чудовища, но не это…

Лицо, сморщенное, точно печёное яблоко, с бесцветными глазками и носом, которому могла бы позавидовать иная потешная рожа.

– Проклятие! – простонал Фортеска и отшатнулся.

Не оставалось сомнений, что его обманули. Это не Скьяри, это даже не двойник Скьяри. Это какой-то ветхий старик, из которого песок сыплется!

Юноша прижался к подоконнику и повернулся к противнику спиной. Лишь бы не видеть тоскливого, немого страха на старческом лице.

Бледная заря занималась над скопищем ветхих лачуг. Они теснились, как бедняки у ворот менялы, стена к стене. Должно быть, то было Гетто. Но молодой Фортеска будто забыл, каким чудом его сюда занесло. И беззвучно заплакал. Сколько глупостей совершил он за последние дни? Фортеска сбился со счёта. А теперь ещё и это… Как и когда он дошёл до подлости? Юноша и сам не мог ответить на свой вопрос.

– О господи, – прошелестел у него за спиной изумлённый голос, – да ты ведь девчонка!

Фортеска вздрогнул всем телом и обернулся. На мгновение в его глазах промелькнул страх.

– Надень свою маску, – грубо произнёс юноша, – смотреть на тебя тошно!

И отвернулся, не отвечая на оскорбление, чтобы скрыть постыдные слёзы. Зашелестела ткань. Видать, и чёрт был не рад своему личику.

– Девчонка! – повторил вдруг старый Скьяри, и в его голосе, совершенно непохожем на старческий, зазвучало неподдельное веселье. – А ведь я что-то подозревал! Не станет же храбрец при каждом удобном случае хвататься за шпагу?! К чему бы?

Фортеска содрогнулся и, резко выпрямившись, повернулся на носках.

– Послушайте, вы! Кем бы вы ни были?! Не повторяйте свою ошибку, оскорбляя меня, а не то я… я…

– И что вы сделаете? – с любопытством спросил чёрт. Теперь его лицо снова скрывала птичья маска, а ворот был поднят, но юноша не сомневался, что его противник улыбается.

– Проклятие! – пронзительно закричал Фортеска, забывшись. – Да я проткну вас, точно мотылька!

Он резко шагнул незнакомцу навстречу, схватился за рукоять подаренного клинка. И… застыл. Юноша вспомнил о его ужасающей силе, которую, раз освободив, нельзя загнать обратно в ножны, и по-настоящему испугался.

Кавалер Домино медленно и совершенно беззвучно поднялся, словно длинная тень, что ползёт по стене.

– И отчего не пригвоздите? – мирно спросил он. – Вы меня видели и догадались, наверное, что мне такая жизнь, извините за каламбур, осточертела! Вас я оскорбил! Молчите? Так я скажу почему! Сама ваша природа вам противится. Она ведь предназначена жизнь давать. Я прав?

Юноша стоял, опустив голову и закусив губу. В конце концов, он топнул ногой и бросил зачарованную шпагу.

– Ваша взя-взяла! – крикнул Фортеска. – Будьте вы прокляты, Скьяри! Я… я…

Голос его сорвался.

И вот мнимый синьор Фортеска прислонился к стене ветхой лачуги и зарыдал.

Солнце поднималось над крышами Гетто, и полоса ослепительного света пролегла между человеком и чёртом. И поплыл над лачугами бедных и дворцами вельмож колокольный бой. Мерный, неотвратимый. Быть может, в той самой церкви Спасителя служба уже началась.

В самом деле, нынешней ночью мой двойник делал всё, что возможно: таился и боролся, любезничал и не давал никому спуску. А всё равно от чёрта не скроешься…

Слёзы смыли всё напускное мальчишество. Уже нисколько не притворяясь и не прячась, тонкая девушка в лазурном камзоле утирала слёзы рукавом.

– Меня сразила девчонка! – с какой-то странной гордостью произнёс кавалер Домино, размышляя вслух. – Кто может похвастаться подобным? Меня – и девчонка?! Клянусь, это самое удивительное, что случилось со мной за мою недолгую жизнь, не считая…

Девушка затихла, не веря своим ушам. Она подумала сперва, что её противник спятил. Но нет, он, видно, лишь издевается над ней.

– Какое было ваше собачье дело! – всхлипнув, закричала она. – Куда вы влезли, старый хрыч?! Вам бы дома сидеть в ночном колпаке! Я искала своего брата, но его не было нигде; он точно сквозь землю провалился. И…

Девушка снова заплакала.

– Синьора, синьора! – забеспокоился чёрт. – Ведь я ещё здесь, говорите же до конца! Как зовут вашего брата?

Девушка замолчала. Губы её ещё дрожали, когда она произнесла:

– Алонзо Фортеска. А я – Клариче.

Она подняла взгляд на чёрта и застыла в ужасе. Кавалер Домино протянул к ней руку, но яркий солнечный луч прошёл насквозь через его ладонь, оставив лишь неясную дымку в пустом рукаве.

«Скьяри» охнул и укрылся в тени.

5
Дуэль самозванцев

Моя бедная сестра! В нашем привольном детстве, бегая с мальчишками наравне, она не смела заплакать, если ей случалось поранить коленку. И, отправляясь сражаться с чёртом, до последнего надеялась, несмотря на всё происходящее, что перед ней человек. Причём не высокомерный щёголь Скьяри, одним своим видом навевавший отвращение и скуку, а тот самый незнакомец из кофейни; именно с ним любой из Фортеска почёл бы за честь скрестить свою шпагу, даже если придётся проиграть.

А тут?! Неужели и впрямь чёрт?!

Клариче подняла клинок:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Говорю в последний раз. Отвечайте, кто вы и что вы! Дух в аду или тварь на земле?

Сестра шагнула в полосу света, и её шпага в полумраке каморки показалась солнечным лучом, покорившимся человеку.

Кавалер Домино попятился, отступил в тёмный угол и медленно обмяк. Померкло золото на его плаще, он отпустил раненую руку, и Клариче с удивлением увидела не кровь, но тонкий белый след, похожий на нитку.

– Вы до дна меня проглядеть хотите? – тихо и очень грустно сказал чёрт. – Зачем это вам? Я же сказал: я полностью в вашей власти. Хотите – убейте, но…

Скьяри затрясся.

– Вы хоть понимаете, что если разоблачите меня до конца, как избавили от маски, то не останется ничего!

Нет, вижу, не понимаете! Вы имеете столько, что и голову свою любому проходимцу не боитесь заложить, даже имя своё оставили! Я одного не пойму: на что вам становиться братней тенью?! Ужели нету своей?

– Вы о себе ничего не скажете? – рассердилась Клариче.

Вздох. Долгое молчание, потом шелестящий ответ:

– Нет. Убивайте.

Клариче Фортеска задумалась. И тихо произнесла:

– Можем позже сразиться снова, коли вам пришла охота драться. Но от первой нашей дуэли не было никакого проку.

Сестра посмотрела на чудесный клинок с тоской. Шпага была великолепна, но чести не было в том, чтобы её носить. Клариче возвратила клинок в ножны и покачала головой:

– Нет уж, давайте биться иначе. Раз уж мы начали. Судите сами: я разоблачила вас, а вы – меня. Ничья! Однако за мной право нового удара. А вы уже торопитесь узнать, на что мне братнее имя! Нет, мой черёд. Говорите: вы – Скьяри? Или же Скьяри на самом деле молодой господин, что не знает меня?

Носатая маска снова коснулась груди.

– Я не Скьяри, – негромко произнёс кавалер Домино, – вы уже поняли это без меня. Я просто не мог назвать другого имени. Я жалею об этом.

– Почему же? – хмыкнула Клариче, с горькой усмешкой опуская клинок. – У вас что, своего нет?

«Всего этого могло и не быть, – подумала она, – а теперь даже чёрт в жалком положении!»

Как вдруг услышала:

– Нет.

Птичья маска теперь смотрела прямо на неё.

– У меня нет своего имени.

Это было похоже на глупую шутку, но шуткой не было.

– И как же вас называли раньше? – оторопев, спросила Клариче.

– Меня никто не звал, – понуро протянул чёрт, – даже господин Скьяри. Я и так ходил следом за ним без всякого зова. Даже не знал, что можно иначе.

– Так вы… служили у него?! – удивилась Клариче и улыбнулась про себя. – Ясно!

– И что же именно вам «ясно»? – впервые рассердился кавалер Домино. – Что я сбежал от господина? Думаете, угадали, да? И теперь сплю и вижу, как бы ему навредить?! А вы ничего не заметили странного в господине Скьяри? Он же так хорош! Наверное, даже и тени своей не касается?

Чёрт изобразил подобие поклона, нарочито льстивого и смешного. И кисло добавил:

– Да! Я его слуга. Нижайший! Почитай что раб. Каждый его жест ловлю лучше верного лакея. Словно актёришка дзани…

– Дзани? – улыбнулась через силу Клариче. – Вот уж не думала, что господину Скьяри служит чёрт! Ну что ж, будете Дзани! Не звать же вас именем бесовским?

Кавалер Домино, шелестя шелками, опустился на пол.

– Как вам угодно, – хмуро согласился он, – всё равно меня тошнит от одного имени Скьяри.

И, вздохнув, вымолвил:

– Ваш черёд. Вам-то чужое имя на что? Своё прискучило?

– Какое же оно чужое, если оно братнее? – возразила Клариче.

– Всё равно, – прошелестел Дзани и тихо рассмеялся, – куда вам две шкуры носить? Так своей не станет.

– Много вы понимаете, – фыркнула сестра, – одно вино в двух разных сосудах, но вкус не страдает от этого. Худо ли, что я девушка? Важнее, что род наш, по преданию, происходит от римских всадников, а прадеды сражали сарацин; оттого на гербе нашем полумесяц повержен крестом…

Сестра покраснела от удовольствия, даже голос её стал глубже и мягче.

– Отец не делал меж нами различий. И в нашем имении в Тоскане мы дни напролёт предавались играм и забавам. Среди деревенской детворы мы были атаманами всех проказ и никогда не расставались, как Луна и Солнце.

Признаюсь, быть может, отец и разбаловал нас, ведь после смерти матушки ни в какой потехе нам не было отказа.

Ненадолго Клариче замолчала, но потом будто опомнилась:

– Но вам это знать ни к чему. А важно вот что. Мы с братом и впрямь будто жили одной душой. Ничего тайного не было меж нами. От него я выучилась драться на шпагах, а так как в детстве мы были очень похожи, то не раз я, притворившись Алонзо, отвечала учителю братний урок. И никто ничего не знал! Немудрено, ведь мы родились в один день.

– О-о-о! – восхищённо протянул кавалер Домино. – Двое, рождённых под одной звездой! Я слышал о таком, но никогда не видел прежде! Ведь вся суть и радость человека в том, что он не повторится больше на земле, и вдруг… Сама природа даёт ему… т… товарища.

Клариче невольно улыбнулась.

– Но время неумолимо, – продолжала она. – Брат вырос, стал рассудительным и спокойным. За хорошей книгой он просиживал ночи напролёт. Учение давалось ему легко, а перо поэта и шпага воина с одинаковой радостью повиновались.

Я же любила больше шумные охоты и прекрасных коней. Все ручьи и перелески в нашем краю знала наперечёт, как имена всех собак на отцовской псарне. И не было для меня ничего хуже, чем сидеть в четырёх стенах, будь они даже золотыми! Здесь всё прекрасно и дивно, но притом и чуждо мне.

Клариче вздохнула и, смахнув со лба чёрную прядь, искоса поглядела на чёрта. Тот совсем заслушался.

– Отец одряхлел, а в брате моём видел он свою молодость, восставшую из пепла. Я знала, что Алонзо суждено меня покинуть, но случилось это внезапно. Пришли вести, что род нашей матушки вымер весь, и в этом городе его наследие по праву наше. А ведь в славной семье Фортеска не собирали сокровищ земных.

«Единой чести ищем» – начертано у нас на гербе. А дела наши давно не радовали отца.

И вот брат уехал. А я осталась дома, и каждое письмо Алонзо встречала как праздник. А потом письма приходить перестали. Мы ждали долго-долго. И день ото дня отец всё больше мрачнел и хилел, сетуя на то, что в наслаждениях городской жизни юнцы совсем позабыли головы. Хуже того: временами его охватывала то тревога, то невыразимая тоска: подолгу отец сидел, не желая ни видеть, ни слышать ничего вокруг. А ночами плакал: «Много их, распутников, нынче в шелках, а завтра, завтра и облик людской оставят!» Мне тоже сделалось тревожно…

Клариче запнулась:

– Я не верю в то, чтобы мой брат мог опуститься так, но… душой чувствую, когда с ним неладно. Оставаться дома я более не могла. И потому отпросилась у отца посетить монастырь Святой Клары, дабы помолиться за упокой матушкиной души, а дальше…

Тут сестра хлопнула в ладоши. Грусть и радость шли у неё рука об руку, а не похвалиться удачной проделкой, пусть даже перед чёртом, она не могла.

– Дальше было просто! Слуг у меня немного, а кормилица, любившая меня и брата, как собственных детей, знала, что со мной ничего не сделаешь, и, уповая на Мадонну, взяла узелок с братними вещами.

Правда, отец приставил ко мне дуэнью, старуху безобразную и злую, но почти не знающую нашего языка и тупую, как пробка. Я научилась от неё только помалкивать, когда нужно, и потому пусть за моё исчезновение ответит она. Ей-же-ей! Карга не заметила даже, что под моей чёрной покаянной вуалью всю дорогу скрывалась дочь кормилицы! Но, видать, её кротким молчанием ведьма весьма довольна.

С губ моей сестры сорвался едкий смешок.

– А вы ещё меня чёртом зовёте? – возмутился Дзани. – В самом деле, чёрт, что ли, будет отвечать за ваши проделки? Да и братнее имя вы носите не слишком хорошо. Каково ему будет узнать, что у него завелась… такая тень?

– Я не тень! – разозлилась Клариче и топнула ногой. – Два синьора Фортеска не могут находиться в одном месте, а значит, непременно к самозванцу должен явиться настоящий Алонзо, но…

Сестра покачала головой:

– Я хотела найти брата первой. И вот я нигде не нахожу его. Даже низкий люд, что вечно знает о нас больше нас самих, ничего не смог мне поведать. Ни лодочники, ни прачки, ни ростовщики не видели до меня ни цехина от синьора Фортеска. Я был… была в отчаянии.

Клариче посмотрела с тоской на собеседника-черта:

– А вы решили, что я веселюсь! Да я бы и в разбойничье гнездо отправилась его искать! Но Алонзо Фортеска будто и не было никогда в Венеции, только вот…

Сестра вспомнила о синьоре Грации и её странных словах, но не стала договаривать, ощутив тревожный холодок у самого сердца.

Однако хитрость удалась; наново крещённый Дзани, увлечённый её рассказом, хлопнул себя по коленям и вскочил на ноги.

– Синьор… а! Человек, если только он живёт на свете, не может пропасть бесследно! Вы уверены, что он был в городе? Если да, он не пропадёт (коли женщины в вашей семье дают чертям фору, чего ждать от мужчин?). Если нет, вам следует вернуться домой; с вашим характером только и жди беды.

– Он пропал здесь полгода назад! – побагровев, воскликнула Клариче и добавила печально: – Хотя бы это я знаю.

– Если так, то… дело плохо, – грустно молвил Дзани. – Да это же… подумать только! Полгода назад меня ещё даже не было в помине… А-а-а-а-а!

Кавалер Домино обхватил голову руками. Треуголка свалилась у него с головы. Только на висках серебрились ещё длинные белые пряди, а макушка была гладкой и тёмной, словно старый жёлудь.

Клариче и подумать не могла, что ослышалась.

– А где вы были полгода назад? – не раздумывая, спросила она.

Молчание.

– Отвечайте!

Дзани отступил в свой угол, будто надеялся укрыться там.

Сердце сестры забилось сильнее.

– Ну же! – крикнула она. – Я открылась вам, теперь ваш черёд! Думаете, моя тайна не стоит вашей? Если да, мы будем биться снова, хотите вы того или нет!

Дзани ударил кулаком по стене.

– Чёрт бы вас побрал, – прошептал он, – будь по-вашему!

Кавалер Домино резко обернулся и подошёл к девушке. Длинный и тощий, он встал на самой границе солнечного луча, и птичий клюв его маски навис над Клариче.

– Ваша тайна стоит моей?! – зло прошипел он. – Я что-то сомневаюсь. Но мой долг услужить даме. Можете любоваться!

С этими словами он шагнул в полосу света. Кисти его пропали, маска повисла в пустоте. От всего человека остался только огромный плащ, испещрённый золотыми ромбами.

– Как я, хорош? – язвительно спросил бестелесный голос.

В следующий миг плащ очутился в тени. А Клариче снова увидела долговязого господина в птичьей маске, чему втайне обрадовалась. Всяко лучше, чем говорящее ничто.

– Только не говорите, что ничего не видели, – прошептал Дзани, сложив руки на груди, – я фокусы не показываю!

Он презрительно хмыкнул:

– Ну что, хороша ли моя натура? Конечно, не чета вашей: плоти у меня сроду не было, настолько я беден, но я не чёрт! Я… Неужели вы правда ничего не видели?

Клариче молчала. И хотя молчание не было долгим, Дзани не стал дожидаться ответа.

– Тень! – воскликнул он. – Неужели не догадались вы, или никогда не глядите на тех, кого топчете?! Тень видели вы, сами того не сознавая. Кто же ещё исчезает от света и растёт в час вечерний? Я – тень господина Скьяри!

Сказал и будто задохнулся. Кавалер Домино медленно обошёл солнечный луч, падающий из окна, и вернулся в свой угол, где поднял треуголку и, отряхнув её, прикрыл безобразную плешь.

За всем этим Клариче наблюдала молча. Наконец она негромко произнесла, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику:

– Когда я видела господина Скьяри на площади, я не заметила, есть ли у него тень. Точнее, нет, я не помню. Лучше бы вы были чёртом, Дзани, но вы… Клянусь Дианой, будь вы человеком, Скьяри, которого я повстречала при свете дня, в лакеи бы вам не годился! Клянусь Геркулесом, вы могли убить меня в поединке, но…

Тут сестра осеклась, ибо одно воспоминание о заговорённой шпаге заставило её устыдиться.

– Но вы… благородная натура, – вымолвила она наконец.

Кавалер Домино посмотрел на девушку. Выражения лица его, конечно, было не видно, но всё же… он удивился, без всяких сомнений.

– Мне ещё не говорили такого, – сказал он растерянно. – Вы уверены в этом? Благородная натура… тени?! Такое точно бывает?

– Вы – первая тень, с которой я говорю, – честно призналась Клариче, – но если это вы, так, стало быть, да. Бывает.

– О господи! – вздохнул Дзани. – Я и сам тому не верю, особенно когда вижу в час ночной лицо этого мерзавца.

Он указал пальцем на себя и погладил длинный клюв своей маски.

– Но как же так? – удивилась Клариче. – Тот Скьяри, которого я видела, чуть старше брата, а вы…

– Старый хрыч! – хмыкнул кавалер Домино. – Помню, помню, но я не в обиде. Хотя бы из-за рожи драться не будем. Очень прошу.

Дзани прошёлся по комнате, собираясь с мыслями. И наконец жалобно признался:

– Нет! Я не знаю, как рассказать такое! Вот вы помните, как явились на свет? Не помните! А я… сам не знаю, как так произошло. Хотя мне тогда показалось, что я шагнул свету навстречу, в самое-самое пламя.

Дзани указал пальцем в сторону окна, а за окном бледное солнце сверкало во всём великолепии раннего утра.

– И не сгорел. Но лучше я расскажу по порядку.

Кавалер Домино перевёл дух и начал так.

6
Тень господина Скьяри

– Я бы мог рассказать о господине Скьяри не меньше, чем вы о своём брате. Ведь, в конце концов, мы прожили вместе целую жизнь, но с тех пор как отдалился от него, я стал замечать, что многое просто не помню. Да оно и к лучшему.

Поначалу всё было неплохо: господин Скьяри был резвым мальчонкой, капризным, конечно, но зато ни в чём не знал недостатка. О тех временах я ничего не помню, но, когда он немного подрос, житья от него не стало всей округе. Это был такой пустосвят, грубиян и картёжник, что, если бы его видели той порой настоящие черти, они покраснели бы, как барышни, от самой невинной из его шуток. Даже в полку, где хватало других забияк и охальников, его не стали долго держать.

День за днём: карты, кости, драки и кутежи.

А я во всём ему вторил. Тени это… умеют. Всё, что он делал, сказывалось и на мне, но я ещё не сознавал, что со мной делает господин Скьяри, а главное… Самое главное, я не боялся того, что он может сотворить всё что угодно.

Кавалер Домино замолчал, собираясь с духом.

– Теперь я думаю, мой, м-мой хозяин, – последнее слово Дзани произнёс с придыханием, – сам ничего не сознавал. Даже того, что касалось его напрямую. Он облысел, и брюхо его обвисло, но всё же господин Скьяри оставался верен себе; хорошенькие девушки не знали, куда деваться от его скучных разговоров и похвальбы, а он думал, что все вокруг смотрят на него восхищёнными глазами.

Наверное, так и суждено ему было прожить восемнадцать лет, а потом Скьяри махнул рукой на всю остальную человеческую жизнь. И с тем остался и душой, и разумом, только вот…

Дзани запнулся и беспомощно развёл руками:

– Вы и сами понимаете, Клариче! Господин Скьяри менялся, и я менялся следом. Странное дело: я жил его жизнью, но она приелась мне хуже сухой лепёшки, радовался его радостям, но… понимал, что они мерзкие, не догадывался только почему. Его лысая плешь, обвисшее брюхо и сухие ноги были и моими, но всё же я до сих пор как-то благодарен этому человеку. Да! С ним вместе я мог пригубить кипрского вина или ощутить тончайший запах утренней свежести. Я до сих пор удивляюсь тому, сколько вы, люди, чувствуете и знаете. Да, Клариче! И по-своему я гордился, что у меня есть такой Скьяри! Это великий человек, он может слышать ропот моря и знает, каково это, когда слёзы бегут по щекам! Знает радость, знает горе, гнев и тоску… Я так им восхищался! Тьфу!

Кавалер Домино сокрушённо покачал головой:

– Наверное, и я остаюсь восемнадцатилетним мальчишкой, Клариче, который счастлив, если важная особа поглядит на него. Меня даже не занимали дела господина Скьяри, хотя собственных у меня не было. Главное – я с ним. Повсюду. Я приближён. И мне было этого довольно! Можете меня теперь презирать.

Клариче молчала. Кавалер Домино посмотрел на неё с тревогой, но, не дождавшись ни слова, продолжил:

– Наверное, нам перевалил за шестой десяток, но я не уверен. Во времени я не силён. Господин Скьяри завёл целую аптеку настоек и мазей и обильно поливал свою плешь какой-то зловонной дрянью. Однако ничего, кроме затрат и расшатанного здоровья, не приобрёл. Даже волос не проклюнулся.

За этими потугами я наблюдал равнодушно, поскольку меня не трогали перемены, после того как господин Скьяри высох, точно финик на солнце.

Как вдруг… Он подался к чародею. Да-да, а я думал, из этой глупости ничего не выйдет, но господин Скьяри сделался значительно бодрей. Снова в ход пошли вино и карты, не так, как раньше, но всё равно. Но праздник жизни был недолог.

У цирюльника одни припарки, у чародея другие, но хочешь радости – плати. Конечно, нет цены у юности, но всё же господин Скьяри был неприятно удивлён тем, как в скором времени опустела его мошна, да и голова раскалывалась после каждого кутежа.

Я тоже был этому не рад. Мой умница господин только-только нашёл выход, обманул жестокое время! Ах, какой ловкач! А время всё равно потребовало своё.

Нет, это нечестно! Столько нового появилось на свете! Новые чувства и костюмы, новые духи и музыка. Дивные красавицы народились на земле. И всё это – не ему! Несправедливо! Ну разве можно среди стольких красот и радостей стоять трухлявым пнём!

Дзани согнулся и сделал вид, что у него прихватило спину. Затем резко выпрямился и махнул рукой.

– В общем, в один из тех противных вечеров, когда вдоволь вина, но желудок расстроен, а прекрасные дамы никаких шуток слышать не хотят, моему господину принесли письмо.

Я до сих пор не знаю, что там было, но стоило синьору Скьяри его прочесть, как он возликовал. Будто какая красотка ответила ему взаимностью! Давно такого не было!

С незапамятных времён юности он таким восторженным не бывал. Господин Скьяри немедленно умчался домой, не простившись с хозяином.

О, вы бы видели, с каким наслаждением он переворошил весь свой немалый гардероб, чтобы облачить свои телеса в лучшие одежды. Даже слуг не позвал. Хотя почему? Ведь я был с ним и подпевал ему, но господин Скьяри меня не слышал:

– Душка-хозяин! Какой красавчик, всем на загляденье! Умница! Знатный кавалер.

Мне и самому было радостно облачаться в лучший камзол вместе с ним, хотя даже на палке он сидел бы лучше, чем на любом из нас.

– Подумать только! – напевал господин Скьяри, поправляя кружева. – Она обязательно согласится! На ран-де-ву! И если я только не побоюсь…

– Не побоишься! – подольстился я вослед господину, ухарски надевая треуголку, даже не понимая, о чём речь идёт.

– Как же просто! – хрипло смеялся мой господин. – Взять и стряхнуть этот кошмар, смыть обман, словно пудру! Ведь и правда, моей душе до сих пор только восемнадцать лет! Кхе-кхе!

Дзани закашлялся, а потом будто приложил к носу понюшку невидимого табака. Позже Клариче рассказала мне, что, когда кавалер Домино забывался, его привычка к подражанию, присущая всякой тени, брала верх над ним.

Опомнившись, Дзани смутился и опустил голову:

– А вот дальнейшее я помню хуже всего, словно ослепительный свет, пронзивший меня, заставил поблекнуть всё вокруг. Была глубокая ночь, когда господин Скьяри покинул дом. Один, в самом пышном и богатом костюме и при шпаге. Смутно я ощущал его восторг, но вместе с тем и тревогу. Растолкав сонного лодочника, он велел отвезти его… ах, забыл, как называется это место. Если бы я только мог его найти! Но, впрочем, неважно.

Всю дорогу господин Скьяри ругал ленивого гребца, как собаку. Радость моего хозяина легко становится гневом, и наоборот. Я же, уютно покачиваясь в лодке при свете луны, только посмеивался, радуясь, что меня никто не слышит:

– Так его, каналью!

Дзани глубоко вздохнул:

– А дальше всё было словно… как там у вас, людей? Во сне.

Лодка стукнула о причал. Мой господин вдрызг разругался с лодочником. А потом, словно боясь, что его могут застукать, господин Скьяри поспешил войти в дом, где нас уже поджидали. Вмиг исчезло всё: и набережная, и гладь канала, озарённого луной. Дом будто проглотил нас.

Я чувствовал всем существом страх своего господина, но притом и жадное нетерпение, пробиравшее его до мурашек.

И вдруг… Голос. Сырой, нечеловеческий, будто заговорила ржавая дверь или… или что похуже:

– Кто ты?

Ответили мы оба, обмирая от страха:

– Лодовико Скьяри!

Боже! Я бы сбежал, если б мог, но как же тень убежит! Странная и страшная блажь заставляла моего господина стоять на месте.

– Я знаю, кто и что ты такое! – рассмеялся голос. – Поскольку ты всё-таки явился. Или ты позабыл условие, старикашка? Не спеши, подумай и вспомни.

– Я помню про условие! – взвился господин Скьяри. – Ты зря пугаешь меня, адский дух! Я-то лучше знаю, каков я на самом деле. Сколько раз… я дрался на дуэли! Да что мне старуха с косой! Пусти! Я спешу, меня ждут!

Дзани затрясся, передразнивая своего господина, и грустно сказал Клариче:

– Враки это всё. Пустая бравада. В следующий миг хозяин не выдержал и закричал:

– Слуги! Кто-нибудь, сюда! Огня и света! Ни черта не видно! Ей-богу!

Господин Скьяри готов был расплакаться.

– Разве можно заставлять ждать человека в моём возрасте и положении?

– Света? Света! – пуще прежнего рассмеялся голос. – Ты сам готов его вынести? Учти, когда стряхнёшь всю немощь пролетевших лет, тень твоя, разлучившись с тобой, заберёт это бремя. А ты останешься жив! И тебе не страшно?

– Нет! – воскликнул господин Скьяри, и голос его прозвучал отчаянным писком. – Я… Да мне всё равно, лишь бы… Да что это за жизнь такая! На кой чёрт мне то, чего никто не замечает? Тень – дребедень, хоть все потроха заберите, но…

В темноте я услышал, как господин Скьяри заплакал, и восхитился тем, как он умеет желать.

«Какое сердце! – подумал я, затаив дыхание. – Ну дела! Какой у меня хозяин!»

– Только верните мне мою юность! – пролепетал господин Скьяри, и тут…

Дзани сделал глубокий вдох.

– Мне до сих пор страшно вспоминать, Клариче. Комната будто раскололась надвое, и грянул свет.

Он охватил всё вокруг. И мы закричали: я и господин Скьяри. Ему было страшно, а мне ещё и больно. В мгновение ока я вытянулся и… встал, дрожа, словно осина, и закрываясь от света. А когда кончился этот кошмар, начался другой.

Комната походила на жарко натопленную печь. Кругом позолота и вроде бы… зеркала. Эх, голова, гудевшая, словно колокол великопостный, плохо соображала. Никогда ещё мне не было так худо, Клариче. Но то были ещё цветочки. Господин Скьяри обернулся ко мне. Душка-хозяин, прекрасный, точно в пору светлой юности, стройный, как тюльпан.

– Получилось! – выдохнул я, от счастья сам не свой. Но чистое лицо моего господина исказила гримаса отвращения.

Я понял, что он смотрит не сквозь меня, как всегда, а на меня и видит… Ах!

Дзани сдёрнул с себя маску в каком-то ожесточении.

– Там вокруг были зеркала, – грустно произнёс кавалер Домино. – Но знаете, чего я испугался больше всего? У меня по-прежнему было лицо господина Скьяри, но я уже нисколько не походил на него. Я закричал.

7
Без лица

– Дзани, – вздохнула моя сестра и, не найдя слов, уставилась в пол.

О, если бы она знала, что сказать! Сама мысль о том, что кто-то, едва родившись, обречён по глупой прихоти нести чужое бремя, была тошнотворна.

Дзани понял её иначе и снова нацепил маску. Немного помолчав, он изрёк:

– Я тогда не знал, что мой хозяин сразу же возненавидел меня. Он выхватил шпагу из ножен, я собирался сделать то же самое, но не успел. Впервые. И очень удивился этому.

– Это вы-вы… – схватив меня за воротник, прорычал господин Скьяри. – Тот, кто, тот, о ком…

А я и не мог тогда назваться.

Из глубины дома донёсся какой-то шум. И господин Скьяри, испугавшись, как бы нас, его не застукали в двойном положении, вытолкал меня на улицу.

Лодочник со злорадным смехом окликнул нас:

– Что такое, господин Скьяри? Ваш сын погулял нынче ночью? Ай-ай, негоже так-то.

Я ещё не пришёл в себя, Клариче, а тут… лодочник смотрел прямо на меня, посмеиваясь над моим нелепым видом.

Тогда мой господин опомнился. Потянув меня за рукав, он зло прошептал:

– Слушайте меня и делайте, как я велю, вы, тень старого Скьяри! Отвесьте тумака этому болвану и садитесь в лодку.

Я не посмел ослушаться, Клариче, даже не подумал; сколько раз я видел подобное. Я ударил лодочника, а мой хозяин сунул гребцу цехин, чтобы он не слишком кричал.

После чего мы отплыли. А дома господин Скьяри, затворившись в своих покоях, объявил мне, что я… Отныне Лодовико Скьяри.

Да, да. Тогда я удивился, но сейчас понимаю, что иначе хозяин не мог поступить. Насмешка гребца подсказала, как быть молодому Скьяри. Представьте себе: что, если бы в Венеции внезапно пропал богатый старик и тут же объявился юноша, который претендует на имя его и состояние?!

Даже если юноша-Скьяри назовётся сыном старика (а мой господин так и хотел поступить поначалу), этого было бы недостаточно. Кто же докажет? Зато со мной…

В голосе Дзани скользнула непрошеная гордость, и он отвернулся, стыдясь.

– Со мной покою и счастью юного Лодовико Скьяри ничего не угрожало. Так и началась моя собственная жизнь.

Кавалер Домино вздохнул:

– Конечно, не совсем человеческая, но всё же… Я продолжал оставаться тенью. Вы и сами убедились: дневное солнце обнажает меня до конца, хотя и не обжигает. Зато в тени и при свете лунном я – полное подобие своего хозяина, ну того, прежнего. Это, кстати, держало меня в повиновении не хуже, чем в былые годы. Дни я проводил в четырёх стенах, пока юный синьор Скьяри отсыпался после кутежа или обедал в гостях. А вечерами…

Дзани содрогнулся:

– Ради приличий появлялся на публике с моим мнимым сыном. Я, старая развалина, плешивый пёс. И тут-то я понял, как на самом деле смотрят люди на моего господина. Понял, почему у него ни любимой, ни друга, понял, как его презирает чёрный люд за скупые подачки и лютый нрав. А ведь когда-то мне казалось таким потешным делом взгреть кого-нибудь палкой!

Кавалер Домино умоляюще посмотрел на Клариче:

– А дело в том, что тень боли не чует, но и радостей у неё своих нет. Только господские!

Дзани снова устроился в своём углу, ссутулившись и сжавшись.

– Откуда мне было знать, что радости могут быть другими? А они всё время были рядом. Только руку протяни! Вот и на нынешней неделе все вокруг смеются и играют, поют и шутят, беззлобно, искренне. А бывают ещё лучше вещи. Художник вдруг загорается изнутри светом нового замысла, или женщина идёт чинно и важно, распустив пояс, и будто сияет изнутри… Конечно, ведь она приведёт на свет тех, кто отнюдь не тени, тех, кто познает и детство и юность.

Он закрыл руками лицо и глухо простонал:

– Господи, почему я прежде не знал о таком? Только ли потому, что моему господину не было до этого никакого дела?

Клариче тихонько подошла к нему в полной растерянности.

– Знаете, Дзани, – произнесла она, плохо сдерживая негодование, – ваш господин…

Сестра бы непременно высказала всё, что уяснила себе о характере господина Скьяри ещё со времён их первой встречи, но кавалер Домино её опередил:

– А… понимаю, – протянул он, – слуги всегда и во всём винят хозяев. А я, что был ниже любого лакея, ещё и радовался, когда господин начал говорить со мной! Да, мне казалось…

Дзани запнулся:

– Ах, неважно, что мне казалось! Да, ни одной тени не было даровано такой чести, ходить впереди господина. Так что?! За это приходилось расплачиваться. Каждый вечер я исполнял роль старого Скьяри. Ослушаться я не мог. Надо признать, сначала мне было даже интересно: хозяин мой объяснял, как и с кем я должен говорить. С должниками – сурово, с господами – кротко, с девушками…

Дзани махнул рукой:

– Тут вы и сами можете представить. В общем, я вовсю изображал старого хрыча, как и раньше, но с той лишь разницей, что… Если один господин Скьяри уже есть на земле, я просто не могу быть им, Клариче. Ужели нужно десятки раз твердить одни и те же пошлости и пересказывать набившие оскомину шутки, когда кругом столько ещё неведомого никому?! Но ведь и у людей бывает такое! Вы сами говорите, что вечно повторяете чужие ошибки. Неужели нет никакого выхода вовсе?

– Дзани!

Клариче ласково покачала головой. Она бывала необыкновенно хороша, когда вот так же смотрела на меня или на нашего папу, если дела шли из рук вон плохо. Но стоило мне сказать ей об этом, как она начинала сердиться.

– А потом, – вздохнув, произнёс кавалер Домино, – мой хозяин вошёл во вкус. Он будто хотел отомстить прежнему своему облику.

«Скьяри, сегодня вы скажете этой задаваке-графине, что у неё гусиная шея. При всех. То-то будет потеха!»

Или:

«Отошлите этого дурака Джеромо купить каштанов. Ну подумаешь, ночь! Когда ещё вы ему покажетесь! А не принесёт…»

Дзани опустил на грудь клюв своей маски.

– Будто, прожив на земле столько лет и начав всё заново, он попросту не знал, чем себя ещё развлечь. Вот и вернулся к глупому мальчишеству. Так как стыдиться уже не мог.

Ах! Он ведь знал, что я не могу ослушаться, просто не знаю как! Хотя и простачок Джеромо был куда любезней моего хозяина, а графиня так и вовсе красавица; она всего-то отказала юному Скьяри. Одно хорошо. Мой господин всё чаще пропадал где-то дни напролёт, а когда приходил – спал как убитый. По всей видимости, он снова влюбился и более был не намерен выводить меня в свет. Кто же удивится тому, что старик слёг? А я подолгу оставался дома. Право, мне было так хорошо в одиночестве!

За окнами сверкала вода, плыли лодки, а на мосту скользили за людьми их тени. А ведь и мы бываем по-своему счастливы. Да, Клариче! Честь и слава для всякой тени – её человек. Прилично ли на миру без лица ходить или носить одежду навыворот? Вот так и здесь… Каждая птичка свою жёрдочку хвалит. Но что бы сказал я какой-нибудь тени Джеромо или тени красавицы, которая не надышится на лапушку-госпожу, румяную, как персик, чистую, словно хрусталь?

Кавалер Домино прищёлкнул языком и тут же погрустнел. Впервые зазвучала обида в его голосе:

– Не слышат люди нашего лепета. Я тоже его не слышу, с тех пор как обжёг меня ослепительный свет. Оно и лучше… Гнусно признаться: тот, за кем ты по пятам ходил, от кого не смел отвести умилённого взгляда, на самом деле таков…

Дзани содрогнулся и затих. Клюв его птичьей маски опустился на грудь. Моей сестре показалось даже, что Тень больше не заговорит, как вдруг раздался его негромкий и вкрадчивый голос:

– Частенько я думал, что не было на свете тени удачливей и несчастней меня; я занял место господина, но… в минуты отчаяния с радостью променял бы его на ничто. Хотя нет, хорошо всё-таки на свете! Эх, ну кто в здравом уме захочет среди всей этой благодати быть… таким вот Скьяри!

Позже Клариче призналась мне, что в тот миг подивилась, как мало Дзани ещё повидал. Он и не ведает про тенистые миртовые рощи, наполненные благоуханной росой, про долины, окутанные голубоватым туманом, где медленно течёт сверкающей лентой ласковая Арно. Да мало ли какие сокровища есть на земле! И ужас охватил её.

– Нет, я не забылся, Клариче, – грустно сказал кавалер Домино после некоторого молчания, – а то вы могли бы подумать, что, выйдя на свет божий, я кругом недоволен. Конечно, о сытном обеде или крепком сне я не помышлял. Это дело господское. Не будь хозяина, я бы даже вина не понюхал. Нет, все эти радости были доступны лишь господину Скьяри; о том, как это замечательно, я знал только от него. Нет, я не завидую! Ну, может, немножко.

Главное, что моя плохонькая, скупая на радости жизнь всё-таки… моя. И мне было очень горько, что приходится проживать её по мерке старика, опустошившего себя до самого ничего. Кстати, вот вам ещё одна причина, почему я полюбил одиночество, Клариче.

В отсутствие господина Скьяри, даже находясь в четырёх стенах, я купался в мыслях, которые были моими и ничьими больше. Слышал желания, не похожие на желания господина Скьяри. Каково это, стоять на солнечной набережной, посреди тёплого света? Когда солёные брызги щекочут кожу, а ветер разбрасывает непокорные кудри по щекам? И почему люди краснеют иной раз, глядя друг на друга? Ах, хорошо!

– Боже мой! – не удержалась Клариче. – Да вы же… да это ведь как в тюрьме!

– А что такое тюрьма? – спросил Дзани.

Сестра смутилась. И правда, зачем говорить о горьком с тем, кто и сладости не вкусил?

– Это… это… – замялась Клариче, – лучше вовсе не знать. Да это и не про вас. Разве тень возможно уловить?

Она сказала это с улыбкой, надеясь, что Дзани обрадуется непрошеной похвале. Но кавалер Домино вскочил на ноги в негодовании и беспокойно заходил по комнате.

– Ну, знаете! – воскликнул он. – Разве я не хотел тогда пройтись по городу просто так, заглядывая в лица прохожих, как сейчас хожу перед вами? Кто ж мне запретит, коли сам господин Скьяри без раздумий выкинул меня в мир? Смешно?

Сколько раз я думал об этом, представлял, как просто гуляю, просто говорю. Мечты, бесплодные мечты! Разве я перестану от этого быть тенью? Я… я ношу лицо господина Скьяри и отрешиться от него не могу. По нему завсегда можно меня узнать; оно обличает меня в том, что… что я не сделал бы ни в жизнь.

Кавалер Домино замер на месте, поглядел на мою сестру и отвернулся, словно ему не давало покоя то, о чём трудно поведать. Снова зашелестел по гнилым половицам плащ. А потом Дзани опять застыл в нерешительности. Так повторялось несколько раз. Наконец, когда Клариче готова была крикнуть: «Да говорите уже!» – он глухо молвил:

– Когда я увидел вас в той кофейне, подумал сперва: «Не подойду!» К такому красавчику, умнице да задире не сунешься запросто. У него и тень, должно быть, под стать. Куда мне? Но что, если она довольна вашим разгулом? А то и хуже – молчит? Я ждал, ждал окончания сей комедии, но не утерпел. Думаю: «Коли вы не слышите свою тень, так скажу вам то, что лишь Тень одна и в силах вымолвить. Когда, как не теперь?»

Кавалер Домино сокрушённо вздохнул:

– Но кто ж знал, что язык господина Скьяри брякнет совсем-совсем не то… Лучше бы я помалкивал!

И вдруг он осёкся:

– Простите меня, Клариче!

– Но ведь вы всё верно сказали! – возмутилась моя сестра. – И не знали тогда, что я дама… и вообще…

Клариче умела краснеть, как никто, вот только это случалось с ней редко. А тут… Но к её великому утешению, Тени господина Скьяри было не до того. Заглянуть в лицо моей сестре он бы в тот миг не решился.

– Я не о том, – сказал кавалер Домино, устыдившись. – Если бы я не забылся, никогда бы вас не узнал. Я не жалею.

Сестра моя даже не улыбнулась. Она и не думала спорить. Простое приличие требовало согласиться с тем, кто выведал её секрет. А этого сделать Клариче никак не могла. Во всяком случае, вслух. Но в душе она ощутила признательность существу, которому доверила своё имя. Притом, что его молчание тяжелей, а тайна – горше.

Дзани резко остановился и вдруг спросил:

– Вам ведь тоже не нравится это лицо, Клариче?! А я предпочёл бы ему рожу в десять раз гаже, но свою. Не думайте, пожалуйста, что я завистник, мол, у господина моего красота и юность, а у меня финик сушёный. Нет! Ничего чужого не нужно мне. Своего-то не было отродясь.

Я уверен, Клариче было что возразить на это. Она не проглотила бы подобный упрёк, если бы кавалер Домино не заговорил опять:

– Так-то, Клариче. Господин Скьяри не мог даже заподозрить, что у меня появились такие мысли и мечты. Наверное, я для него ничем не лучше обыкновенной вещи. Так я полагал. И я ошибся.

8
Плащ Домино

Дзани вновь заходил по комнате, забыв от волнения, что ему нельзя выходить на солнечный свет. Потому пустой цветастый плащ пролетел привидением рядом с моей сестрой.

– Я… я знал, как господин Скьяри презирает меня. Но мне и в голову не приходило, что он ещё и боится. Да! И захочет избавиться от меня!

Кавалер Домино хрипло рассмеялся:

– Ведь как всё просто! В собственном доме юный господин Скьяри не хозяин. Имение-то по праву в руках старика! А я ещё удивлялся, дурак: что случилось? Ведь не давал же хозяину повода меня упрекнуть! Я повиновался, до тех пор, пока…

Дзани глубоко вздохнул:

– Нет, не могу, надо рассказывать с начала. Три месяца минуло с моего появления на свете, когда я увидал этот плащ. Он лежал в комнате моего хозяина, покуда сам господин Скьяри отсыпался после, ну вы понимаете… Это был его маскарадный костюм – пёстрый плащ и…

Дзани погладил рукой длинный птичий нос карнавальной маски.

– И вот это. И мне пришла в голову шальная мысль: пока господин спит, примерить его платье. Не знаю, чего тут было больше: любопытства или моей дурацкой манеры повторять всё за ним. И вот, захватив в охапку неряшливо скомканный плащ, я как в былые дни нацепил хозяйскую треуголку. Мне сразу сделалось веселей. А так как господин Скьяри спал сном младенца, я похитил у него ещё и шпагу.

Выбравшись из спальни в небольшой салон, где хозяин подолгу стоял подле зеркала, я начал облачаться.

Ух, какое это было удовольствие! Видно, я тоже щёголь, как и мой господин. Под шляпой не видать гадкой лысины – это хорошо. А если накинуть плащ, тощие ноги уже не так бросаются в глаза. Прекрасно! А нацепив маску, я и вовсе возликовал. Господин Скьяри пропал окончательно, стоило мне только поднять воротник. А кто же тогда стоял передо мной?

Дзани смущённо опустил голову:

– Вы не осудите меня, Клариче, если я скажу?! Это… это плохо, наверное…

– Говорите, – мягко произнесла Клариче и сама удивилась тому, как прозвучал её голос.

– В общем, – пролепетал Дзани, и хищный клюв его маски гордо вздёрнулся вверх, – я понравился сам себе. Очень! Ужасно! Нет, это, это было самое большое счастье в моей жизни! Я крутился перед зеркалом, смеялся, тихо-тихо напевал какие-то лихие песенки, всё ещё боясь разбудить хозяина. И только повторял, как полный идиот:

– Я?! Я! Я…

А потом, прицепив шпагу, я и вовсе сомлел от восторга!

Красавчик, умница, настоящий кавалер! Боже, как я был глуп! По дурацкой привычке не мог обратиться иначе к тому господину, которого видел в зеркале. Я отвешивал поклоны самому себе, как господину Скьяри, сыпал комплименты и не мог остановиться, пока… Не шагнул в полосу света, падавшую от окна. И я исчез. Всё исчезло.

Дзани содрогнулся:

– Так вот кто я такой! Как я мог так… так забыться! Пустое место! Ни-че-го.

Я хотел было сорвать эту маску, да пожалел. Снова шагнул в тень, и мой облик вернулся! Я затаил дыхание. Попятился и вновь пропал в ослепительном свете.

Нет, это нечестно, нечестно! Будь я человеком, я бы заплакал. Только у меня появился собственный вид, да ещё такой, как он тут же оказался пустышкой, обманом природы и самого себя.

Лучше бы вообще меня никогда не было!

Да, Клариче, мне самому было жутко видеть этот плащ, висящий в темноте посреди комнаты, и я был столь поглощён собой, что не пошевелился, даже когда услыхал, как приоткрылась дверь. Хозяин мой увидал висящие в пустоте плащ и треуголку и заорал спросонья, как будто его режут!

Я насмерть перепугался.

Клариче засмеялась. Она представила лютый страх на бесцветной роже щёголя Скьяри и удержаться не смогла, хотя очень старалась. Это же неуместно, невежливо…

Дзани совсем смутился и закутался в свой плащ.

– Трус, трус, – лепетала Клариче, пытаясь объясниться.

– Я?! – недоуменно спросил кавалер Домино, ткнув себя пальцем в грудь.

– Трус боится с-собственной тени! – вымолвила Клариче наконец, переводя дыхание. – А я ещё вызывала его на бой! Вот ведь!

– Хех, действительно! – произнёс Дзани, и голос его будто потеплел. – А я… и не знал! Ха-ха-ха!

Он рассмеялся ещё почище моей сестры, а такое, скажу вам, бывает нечасто.

– Ой, ну хватит, хватит, мне было совсем не до смеха! Это было ужасно.

Дзани еле справился с собой и, глубоко вздохнув, сказал:

– Я испугался куда больше своего господина. Шаг назад, и вот я стою в тени и пытаюсь, пытаюсь найти слова, чтобы оправдаться.

Господин Скьяри страшно вытаращил глаза и стал пунцовым. Он молчал, а я не мог выдавить из себя даже беспомощный писк.

Потом выражение лица моего хозяина стало совершенно новым и жутким.

– Снимай! – хрипло потребовал он. – Сейчас же!

Моя рука потянулась к застёжке, но вдруг замерла в воздухе.

Сам не знаю, как так. Это было очень странно, Клариче, наверное, оттого, что мы с господином стали настолько непохожи.

Тогда хозяин, чтобы я не смог удержаться, сам потянулся к собственному горлу. Я повторил за ним этот жест по старой привычке, нисколько не колеблясь, но вдруг у меня вырвалось:

– Нет!

Рука моя опустилась.

Не знаю, что сделалось с господином Скьяри. Он будто помертвел. Дальнейшее было как во сне.

– Нет? – эхом прогремел хозяин.

И его рука метнулась к поясу, надеясь выхватить шпагу, которой там не было и быть не могло. Всё произошло молниеносно. Этот жест я повторил, но моя шпага была… была при мне. Я обнажил её.

И тогда господин Скьяри заорал не своим голосом:

– Завистливый гад! Подлый выворотень, ты убить меня хочешь? Я тебе покажу, кто из нас господин Скьяри! Сюда! На помощь! Убивают!

Я стоял ни жив ни мёртв. Топот ног, голоса слуг… Дверь распахнулась, и я бросился прямо на лакея. Но, оказавшись в солнечном свете, исчез.

– Дьявол! – завопил несчастный слуга. Я промчался мимо него, ничего не замечая вокруг, и, преодолев лестницу, очутился внизу. Через прихожую, на свет, во что бы то ни стало!

Сначала я ослеп, как в тот первый раз, когда свет коснулся меня. Благо, ранним утром улица была пуста. Но всё равно в ушах у меня звенел крик. Скорее в тень, скорее бы этот кошмар кончился!

Я забежал в тень и зажмурился. Вмиг всё пропало, будто я очутился опять в тёмном зале. Мне стало так хорошо!

Ни улицы, ни господина, ни-че-го. О, хоть бы так и было всегда! Прохладно, спокойно, словно в узеньком переулке, куда солнце не заглянет и где двоим не разойтись. Отдышавшись, я открыл глаза и понял, что очутился в совершенно ином месте.

Признаюсь, Клариче, я струсил. Хотя должен был радоваться, что мне удалось спастись. Место казалось смутно знакомым, даром я только вообразил его. Но у меня закружилась голова. Где я нахожусь? И самое главное…

Дзани понизил голос:

– Где мой хозяин? Поймите, он, конечно, отлучался по делам в город, но прежде я никогда не уходил так далеко от него. И… как же мне быть?

Кавалер Домино раскинул руки так, будто пытался обхватить всю комнату.

– Сам не знаю, как же это случилось со мной. Много позже я понял, что всё, в сущности, очень просто. Люди дышат воздухом, рыбы плавают в море. А я тень. В своей стихии я волен творить, что захочу. И если свет пронзает меня насквозь, то в тени я могу просто растаять и скользить куда пожелаю; кануть иглой в полумрак переулков Джудеки, чтобы вынырнуть у рынка Риальто за спиной у купца.

В голосе Тени послышалась гордость.

– Если только представлю воочию то место, где меня нет, ну, и если, конечно, какая-нибудь синьора не поймает меня за шкирку. Вам же удалось меня уловить!

– Вы всё-таки чёрт, Дзани! – улыбнувшись, сказала моя сестра и покачала головой. – Вы тоже меня уловили. Я-то думала раньше: куда в тени пропадает тень? А во-о-он куда… кстати, что это за место?

– Чердак над жилищем одной вдовы, – пожал плечами бывший чёрт, – я частенько тут отдыхаю. Днём. Может, и вам пора? Вы же всё-таки человек! Вы, наверное, есть хотите, как это в обычае у людей? А?

9
За чужой счёт

Это было очень кстати. Моя сестра сроду ни о чём таком не попросила, тем более того, у кого и шкуры собственной нет. Даже в пустыне Клариче говорила бы всем, что ей нисколечко не хочется пить! Можно представить, как она измучилась после бессонной ночи и долгой дуэли, если сразу же сказала:

– Да, неплохо бы! Но к чему эти разговоры, я что-то не вижу здесь…

Дзани махнул рукой:

– Да, ничего нет! Но я же всё-таки чёрт…

И жеманно поклонился:

– Позвольте служить вам, синьора Клариче Фортеска!

– Я синьор, – с нарочитой строгостью отвечала сестра. – И меня зовут Алонзо. Запомните это.

Клариче не могла про себя не улыбнуться. И впрямь, точно в сказке бесплотная тварь вызвалась исполнить её желание.

Только что это за слуга, который света дневного не выносит?! Уже нащупав в кармане парочку завалящихся сольдо, сестра покачала головой:

– Забудьте! Ну куда вам в таком виде? Вам и лепёшки не продадут.

– Не скажите, – обиженно протянул Дзани. – Я осторожно, только по теневой стороне… И не буду никого пугать.

– Ну хорошо, – сдалась Клариче, – только что попроще. Лепёшка с козьим сыром и кувшинчик воды вполне устроят меня.

– Слушаюсь, – поклонился «чёрт», принимая монеты от моей сестры.

– Только не…

Клариче хотела сказать: «Не забывайтесь», но Дзани, отступив на шаг, исчез. Будто растворился в полумраке.

Сестра поёжилась, но что поделаешь! Надо быть готовым ко всему, когда берёшь в услужение чёрта.

Время тянулось медленно, а солнечный свет из окна так припекал макушку, что сестра в конце концов опустилась на пол и прислонилась спиной к стене.

– О, Мадонна, не могу больше! Хоть бы не…

Клариче принялась вспоминать клички всех щенят на отцовской псарне, народившихся в этом году, но на пегом Тигре голова склонилась на плечо, и…

Она уснула. Ей снился огромный дракон посреди пустого мощёного двора, неясные шорохи и собственная длинная тень, лежавшая перед ней, как поверженный великан.

«Насколько же Тень человека больше его самого!» – удивилась сестра, не радуясь этому.

А дракон плакал над ней:

– Клариче! Клариче!

Сестра проснулась от того, что её правая рука будто обратилась в камень. Немудрено! Клариче обнаружила себя лежащей на полу в убогой каморке вдовьего дома. Было прохладно. Солнце ушло.

Ругая себя за слабость и гадая, сколько времени она провела, свернувшись на полу, словно котёнок, сестра потянулась и встала, отряхивая от пыли камзол.

– Добрый вечер, синьор.

Клариче вздрогнула. Словно во сне или в сказке человек в маскарадном костюме стоял перед ней, держа в руках серебряный поднос. Будто вырос из темноты.

Сестра выглянула в окно. Так и есть! День почти прошёл, и он потерян.

Раздосадованная Клариче отвернулась и посмотрела на Дзани так, будто впервые его видит.

– Что? Что это ты принёс?

– Завтрак, – грустно протянул Дзани, – который совсем остыл.

С этими словами он поставил поднос на ветхую бочку.

– Я… схожу ещё раз, – виновато сказал кавалер Домино.

Клариче обомлела. На подносе была чашечка шоколада, густого, как крестьянский суп. И тарелка с жареными бекасами.

– Да ты… – пролепетала она. – Где достал это? У меня не хватило бы на подобный обед!

Кавалер Домино хмыкнул:

– Всё верно! Ваши гроши вам нужнее, пусть лучше будут при вас. А я, как вы помните, старый господин Скьяри? Почему бы мне не пообедать в долг за счёт юного? В конце концов, это честно, я же тащу его бремя.

Клариче рассмеялась:

– А вы всё-таки чёрт, Дзани!

– Ага! – отозвался тот голосом, повеселевшим от похвалы.

Сестра принялась за еду. Шоколад остыл и покрылся плёночкой, ароматное мясо и холодным было весьма недурно.

– Эм… госпожа, синьор, – робко начал Дзани, – может, всё-таки я унесу, ведь всё остыло.

– Ты с ума сошёл! – возразила Клариче. – У нас в семье никто не гоняет слуг просто так. Благородный человек и корку съест в час нужды, как царскую трапезу. Мой отец как-то вспоминал, что однажды у них в походе из всего провианта остались только сухари, траченные крысами. И знаете, что ещё папа сказал: «Неженка проиграет битву даже собственному животу!»

– Ух ты! – восхитился Дзани. – У него, должно быть, очень величавая тень!

– Не подлизывайся, – улыбнулась моя сестра, – хотя, наверное, ты прав, он вроде большого крепкого дерева, под которым всегда можно было укрыться.

Клариче вмиг погрустнела.

– Здорово, наверное, – вздохнул Дзани и добавил с усмешкой: – Мой господин ни за что бы не стал есть! Он так и закричал, едва увидев: уносите к чертям! Вот пусть не жалуется. Три завтрака успевают простыть, пока он глаза продерёт.

Сестра чуть не поперхнулась:

– Ты что же, притащил ко мне завтрак господина Скьяри? Да ты…

– Нет же, синьор! – пролепетал «чёрт» и попятился, увидав в гневе мою сестру. – Ну что же, в конце концов, старый господин Скьяри не может ничего взять в собственном доме?!

Клариче едва не задохнулась от возмущения, но возразить ничего не смогла. Как ни крути, а всё верно.

– Не будь вас, я никогда бы туда не сунулся! – обиженно протянул Дзани. – Если б вы знали, как давно я стараюсь держаться подальше от своего хозяина! Тенью-то я быть не перестану. Брр! Если хотите давиться сухим сыром, так милости прошу! Но без меня! А с вами я могу не бояться, что всё начнётся по новой. Нельзя одну тень разделить на дво… О господи!

Кавалер Домино схватился за голову:

– Клариче, простите, простите меня!

– За что же? – произнесла моя сестра в совершенной растерянности.

– У вас ведь есть ваша собственная тень, – прошептал Дзани, – и весьма недурная, как я погляжу. О-о-о! На что вам вторая, да ещё и…

Кавалер Домино погладил длинный клюв своей маски.

– Такая, как я?

– Да что с вами такое? – изумилась Клариче.

– Я п-просто подумал, – еле вымолвил Дзани, которого трясло, – что, если господин Скьяри потребует меня назад? Ведь он всё ещё в своём праве! Но если вы согласитесь, чтобы я стал вашей тенью, мне не придётся к нему возвращаться, верно? Вы не отдадите меня, Клариче?

– Да что вы несёте! – вне себя закричала моя сестра. Она сильно испугалась, но в такие мгновения со стороны могло показаться, что Клариче злится. – Не забывайтесь! Ведь вы же кавалер, мы с вами бились на дуэли… и… и…

Она умолкла, не находя слов.

– Что с вами случилось, Дзани? – печально и тихо спросила Клариче. – В чём дело, скажите мне? Как может негодяй вернуть то, от чего сам отказался? А если захочет, на что нам шпаги?!

– Шпаги… – повторил кавалер Домино, медленно приходя в себя. – Хорошо, Клариче, я расскажу.

Дзани снял треуголку и опустил голову так, что клюв его маски уткнулся в грудь.

– Понимаете, после того как ушёл, я подумал: почему вы одна среди всех господ Венеции будете грызть пресную лепёшку с куском сыра? Далась она вам? Решил вас удивить, и ничего не пришло лучше в мою пустую голову, как похи… принести из дома господина Скьяри его завтрак. Это показалось мне бог весть каким подвигом, поскольку с тех самых пор, как спасся от гнева хозяина, ни разу не возвращался я на прежнее место. И не думал, что господин Скьяри хочет, чтобы я вернулся.

Дзани перевёл дух:

– Мне казалось, Клариче, он только обрадовался моему исчезновению. Ведь можно сказать, например, что старик Скьяри помер.

А я-то – живой… Только первое время был настолько сбит с толку, что и не знал, как говорить с людьми. Просто скитался как призрак по городу. Казалось бы, вот она, воля. Лети, куда хочешь: хоть во дворец на праздник, хоть в утлую лачугу, где булькает на огне вчерашний суп. Вроде сбылось то, о чём я мечтал, но… что же мне делать? О чём я могу рассказать? Из всех людей я знал в жизни только своего хозяина, но вряд ли ужимки господина Скьяри теперь хоть на что-то годятся. Бывало, конечно, всякое. И как с вами вначале, и похуже.

Дзани поёжился:

– Из меня и чёрт вышел непутёвый. Люди верно все говорят: мол, ходит лукавый по городу, выведывая дела человеческие. Да всё никуда не прибьётся… Но даже чёртом быть лучше, чем, чем…

Кавалер Домино глубоко вздохнул, и голос его стал спокойнее.

– Вы же поняли, Клариче! Теперь – не вчера. От прошлого дня уже ничего не возьмёшь, а нынче и хорошо бывает. Вас вот встретил…

Дзани тут же отвернулся и нацепил треуголку.

– Ну так слушайте! – быстро произнёс он. – Я очутился в доме своего господина. Там всё было как всегда. Пустота и скука. Только свет заливал покои, и в лучах солнца кружилась пыль.

Я подумал, что господин Скьяри спит, и потому весь дом затаил дыхание. Но нет, из анфилады донёсся его голос. Я чуть не подпрыгнул:

– Унесите это к чертям, не буду есть, оставьте, оставьте нас!

Ужели он поднялся в такую рань? Да что с ним такое? Голос моего хозяина был и гневным и жалобным сразу, словно у кошки, которой наступили на хвост.

Я дождался, пока стихнут испуганные торопливые шаги слуг, и, затаив дыхание, пошёл на крик. Мне было не по себе, Клариче, я…

Дзани запнулся и с трудом выговорил:

– Я до сих пор боюсь господина, ведь рядом с ним я ничем иным, кроме тени, быть не могу.

Но вот я вошёл в кабинет господина Скьяри. Да, да, тот самый, с огромным молчаливым зеркалом почти во всю стену. Оно будто приветствовало меня.

А на туалетном столике царил беспорядок. Поднос с позабытым завтраком соседствовал со вчерашним миндальным пирожным, надкусанным, но не съеденным.

Точно так же алое вино сверкало рубином в бокале, а господин Скьяри бросил его, недопив.

Дзани вздохнул:

– Смотреть на всё это было очень грустно. И комната, где я узнал, что такое счастье, показалась мне совершенно чужой, будто ограбленной, что ли. По ней гулял морской ветер, раздувая шторы, как паруса, но не находил ничего, кроме запустения. А что ещё скажешь? И доброе вино забыто, если радости в нём нет.

Я хотел было стя… взять поднос и сразу податься к вам, не искушая судьбу, как вдруг.

Голоса!

Прямо за дверью! Один голос был господина Скьяри, хоть и не походивший на его обычный журчащий и несколько ленивый тон. А другой я не знал. Говорила женщина, да так сладко и ладно, что я едва не заслушался. Будто маслом лепёшку смазывала.

– Богиня! Красавица! Звезда несравненная! – умоляюще напевал господин Скьяри, словно мальчишка, которому сладостей не купили. – Как же вы могли так поступить со мной? Неужели наглый щенок теперь владеет вашим сердцем? Ему бы только бегать с деревенскими ребятами взапуски?! И вы его… приблизили. Да что он вам? Молокосос! Жалкий молокосос!

И я услыхал, как плачет господин Скьяри, в первый раз с тех пор, как снова стал молодым. Я был совсем сбит с толку и позабыл про дурацкий поднос.

– Успокойтесь, друг мой! – проговорила дама тем голосом, от которого всякое сердце растает как воск. – Вам негоже так убиваться! В вашем возрасте переживать из-за мальчишки незачем. Будьте мудрее, позвольте же юным наломать дров!

Лёгкая насмешка дамы даже не ранила, она звенела, как золотой колокольчик.

– А что же худого, если ребёнок исправит оплошность старика? Так суждено природой. О чём же тут скорбеть? Вы должны радоваться тому, что кто-то примет ваш бой вместо вас.

– Нет, нет! – горячо возразил господин Скьяри, и в голосе его зазвучал неподдельный страх. – Лучше уж бой, чем, чем…

Ах, моя богиня, вы же отдали меня всего с потрохами! Я бы с радостью придушил этого черта Скьяри, если бы у него было горло! Когда он рядом, мне не по себе, а когда вдали – я не могу спать спокойно. Пока он бродит по свету, я всё ещё не я!

– Так чего же вы от меня хотите? – рассмеялась дама с лёгким раздражением. – Тень сбежала от господина, но ещё ни один человек от своей тени не убежал! Хотите быть Лодовико Скьяри – милости прошу! Почему же тогда вы отказали в поединке юноше, который назвал ваше имя?

– Вы всё смеётесь! – безутешно воскликнул мой господин. – Мне в мои годы драться с безусым задирой? И потом… Разве я должен жить в страхе перед собственной тенью? Ох, попадись мне теперь этот Скьяри!

– И что? – спросила дама ледяным тоном. – Что вы сделаете? Если какой-то мальчишка так взволновал вас, где вам против «чёрта» выстоять?

Воцарилась тишина. В комнате моего господина зашелестел шёлк, вероятно, дама встала, и я обмер. Как и мой хозяин.

– О, прошу вас, не презирайте меня! – захныкал он самым постыдным и жалким образом. – Богиня, ангел красоты! Рабом вашим буду!

– Я не сержусь! – певуче и ласково ответила неведомая дама. – Разве не видите вы, что ваше благо – моя единственная забота? Кто, как не я, избавила вас от гнева этого сердитого львёнка? Сберегла вашу честь от неверной, завистливой тени?

Тут до меня наконец дошло, Клариче, что всё это время они говорили о вас… Вы – мальчишка! Я чуть себя не выдал, облокотившись на поднос.

Но тут господин Скьяри громко запричитал:

– О, богиня моя! Какая же честь, когда лукавый раб позорит моё имя на каждом углу, втравливая в подобные стычки? Его место у ног моих, а он…

– Тьфу! – не выдержала Клариче.

Пока Дзани рассказывал, она не знала, смеяться ей или плакать. Тень господина Скьяри так потешно и правдиво говорила за своего хозяина, что моя сестра будто увидела снова холодное холёное лицо щёголя с выпученными, как у рыбы, испуганными глазами. Отвращение сменяло желание расхохотаться в голос, и наоборот.

Но с другой стороны, в сердце своём Клариче ощутила едкий укор. Это как же её обманули, отправив на бой с неповинной тварью, которую сами вынудили жить в страхе!

А ведь всего этого могло и не быть, если бы… Но сделанного не воротишь. Одна ошибка ведёт за собой другую, пока не случится непоправимое. Всё началось с глупой горячности, а кончилось дуэлью, которая горше позора. Что бы сказал отец, узнав о таком?

Хороша дочь, ничем не лучше татя ночного!

Клариче отвернулась и посмотрела на крыши в лиловом мареве сумерек. Город походил на дракона, греющего на солнце алые чешуи бесчисленных крыш.

– Дзани, – пролепетала Клариче, – я больше молчать не могу. Я грешна перед вами.

10
Плач смоковницы

Теперь, когда настал черёд Клариче рассказывать о таинственной даме и заговорённом клинке, кавалер Домино не мог усидеть на месте. Он ходил по комнате, бормотал про себя: «Ну дела!» Даже снял от волнения маску, и Клариче впервые увидела на сморщенном старческом лице живое умное выражение. В серых глазках, бесцветных и водянистых, окружённых сеточкой тончайших морщин, грусть то и дело сменялась лукавым весельем, и, напротив, сама радость была необычайно серьёзна.

«Всё приятней, чем личико юного Скьяри, похожее на непропеченную лепёшку!» – подумала сестра.

– О-о-о – зачарованно протянул Дзани, – покажите мне ещё раз ваш чудесный клинок!

Клариче вынула шпагу из ножен и подала её кавалеру Домино, словно королю.

– Вот! – с горечью сказала она. – Я не вправе его носить, как и любую другую шпагу. Я не знаю, как теперь вы поступите, Дзани, можете вызвать меня на бой, хотя за то, что я чуть не сделала, меня стоило бы повесить.

– Ну нет! – рассердился бывший чёрт. – Давайте хоть сегодня без драк обойдёмся! Да и не хочу я с вами драться, Клариче.

Кавалер Домино потянулся к сверкающему клинку, но отдёрнул руку в последний миг. Искреннее восхищение, озарившее старческое лицо, сменилось замешательством.

– Однако… что за шпага у вас! Загляденье! Ещё ни одно оружие меня не задевало, а тут…

– Дзани! – воскликнула моя сестра. – Да как же я так забылась! Покажите руку, скорей!

Кавалер Домино покорился. Тонкой царапины, похожей на бледную нить, не было в помине.

– Хвала Мадонне, – вздохнула Клариче, – она уберегла меня от горшего! Как вы чувствуете себя?

– Волшебно! – хмыкнул Дзани, кутаясь в плащ. – Только не смотрите на меня так, будто я сейчас на части развалюсь. Очень прошу!

Он ненадолго задумался:

– Мне даже больно не было, только немного щекотно, как от зажжённой свечи. Я больше удивился тогда.

– Всё вы врёте! – бросила Клариче. – Я-то видела!

Она убрала в ножны великолепную шпагу, которая стала почти ненавистна ей. Видно, в голосе моей сестры была такая безнадёжная тоска, что Дзани замялся.

– Ну, ну, Клариче, я же не собираюсь вас это, как вы сказали… в-вешать. Да я… да мне…

Он отвернулся и вновь нацепил свою носатую маску.

– Я хочу с-сказать, вы сами не знали, что делаете. И я не знал.

Голос его окреп.

– И господин Скьяри тоже. В первый раз он сделал мне что-то хорошее.

Но Клариче пропустила последние слова мимо ушей. Новая мысль захватила её. Женщина, что дала ей чудесный клинок, который нельзя себе оставить, эта женщина… Она, быть может, последней видела Алонзо Фортеска, пропавшего полгода назад.

И Клариче ощутила очень неприятный холодок у самого сердца.

Она так долго молчала, погрузившись в свои раздумья, что кавалер Домино в конце концов не выдержал:

– Будет вам убиваться, Клариче, если хотите знать, я вас давно уже простил! Могу простить ещё раз! О-о-о, да разве меня кто тянул за язык? Назваться именем хозяина!

Клариче покачала головой:

– Нет, Дзани, вы не хотели биться, зная, что простая сталь не может вас ранить, а я… с чем вышла против вас? А ведь та особа, что дала мне неотразимый клинок, даже не таилась. Но я не приняла всерьёз её слова.

Клариче вздохнула:

– Как ни крути, у вас чести поболее, Дзани. Вы меня пощадили…

Моя сестра, гордая, острая на язык, поклонилась легко, словно ивовый прут, да так, что шляпа коснулась пола.

– К вашим услугам, синьор Тень. Долг свой я непременно верну.

Кавалер Домино оторопел. Он отвесил церемонный поклон, поддавшись своей привычке, но толком ничего не смог ответить.

– Я?! Я! Мне? Да вы? – лепетал он, совершенно потеряв голову. Видно, такая похвала повергла его в ужас.

– Знаете что?! – наконец вымолвил Дзани и лукаво добавил: – Да отдавайте! Прямо сейчас! Дайте мне вашу руку, сударыня.

Клариче удивилась, но спорить не стала.

Стоило кавалеру Домино коснуться её руки, как исчезла каморка, провалившись в тартарары, а моя сестра поняла, что стоит не то на мелких камнях, не то…

В этот миг темнота распахнулась, как штора, и ночь предстала перед ней во всём великолепии.

Куда ни глянь, крыши вздымались и опускались, как волны; их тёмные густые тени наползли друг на друга, отчего город здесь казался живым, но притом словно зачарованным колдовским сном.

Огромная торжественная Луна царила надо всем. В дымке сиреневых облаков, окружённая частыми звёздами, она походила на юную красавицу, что спешит любимому навстречу.

– Ну как? – немного смущённо спросил Дзани, и Клариче вздрогнула. – Здесь хорошо, синьор! Не спешите со мной рассчитываться! Я, в сущности, ничего не сделал!

Клариче улыбнулась.

– Да, – тихо сказала она. – Надо же! Луна совсем как в Тоскане.

И замолчала, думая обо мне, своём брате. Луна у каждого из нас теперь была своя и говорила нам разное, хотя ничего в природе не поменялось. Непрошеная и горькая мысль не давала Клариче покоя: а что, если некого больше искать? Она ругала себя за трусость, гнала прочь худшие страхи, но, пристыженно затаившись, они и не думали уходить.

Тихо, тихо, как течёт по камням ручей, женский голос, грудной и глубокий, поднялся над крышами Гетто и полетел прямо к луне.

– О-о-о! – прошептал Дзани в полном восторге. – Послушай, Клариче, вдова поёт!

Действительно, то была колыбельная, нежная и полная печали, прозрачной, как стекло:

Слушай, дитя, и запомни отсель:
Чудное древо из дальних земель
Долго растёт на высокой скале,
Стонет от зноя и мёрзнет во мгле.
Только однажды плоды принесёт.
Дивный источник у дерева бьёт.
К древу стекает нищий народ,
Вечно гонимый от всяких ворот.
Мати смоковница, мати, взгляни:
Не высыхает источник в тени.
Милая мати, укрой нас, укрой,
Солнцем палимых, прохладной листвой!
Худо бездомному люду, когда
Гордая ветка нага и пуста.
Негде укрыться и нечего есть,
Знать, никого не останется здесь.
Древо иное в далёкие дни
Плода не дало, не дало тени.
Проклял Прохожий его красоту:
«Мёртвым пребудешь и стоя в цвету!»
Помни, дитя, и другим передай:
Плачем смоковницы полнится край.
Тем, кто плода не подарит, учти,
Поздно бывает на свете цвести.

– Спасибо, синьора! – вздохнула Клариче.

Только что целый город будто обрёл голос и вдруг онемел, едва колыбельная стихла.

11
Чудище

– Здесь хорошо! – довольно повторил Дзани, поглядывая на мою сестру, которая стояла, будто заколдованная. – Тут есть на что посмотреть, и я мог бы вам многое рассказать о здешних жителях. Видите вон то окно? Там живёт продавец скобяных изделий. Малый добрый, но настолько нерачительный, что только милостью Мадонны ещё не разорился вконец. Но, наверное, дело тут в том, что его жена из простого скудо солид выточит[9], а из камня масло выжмет.

Брр!

Дзани в каком-то порыве вдохновения подошёл к самому краю крыши. Клариче едва не разозлилась на него, но вспомнила, что для тени скользить вдоль карниза дело нетрудное.

– А там, – продолжал кавалер Домино, – живёт старый доктор, подагрик и редкий зануда. Ах, ну вы скажете, кто бы говорил! Что ж, его сосед цирюльник, тоже занятная особа: заучив пару латинских фраз, вовсю щеголяет и хвастает близостью к учёному человеку. Совсем как… Да что ж такое!

Клариче рассмеялась почти против воли:

– Да при чём тут доктор! Вы же младше меня, Дзани!

Услыхав такое, Тень старого господина Скьяри совсем сомлела от удовольствия. Потому что в следующий миг Дзани, едва не перегнувшись через край, лукаво протянул:

– А здесь…

Наверняка он хотел рассказать что-то очень смешное, но в следующий миг вскрикнул и подался назад.

– О чёрт! – пролепетал он. – Опять этот, как он только меня нашёл?! Проклятие!

– Кто? – удивилась Клариче. – Ваш господин?

Дзани обернулся и резко замотал головой.

– Какое там! Э-этот!

– Да кто же? – воскликнула моя сестра.

– Ну как я скажу? – возразил Дзани, на мгновение растерявшись. – Не знаю. С-смотрите сами. Только руку дайте. Осторожно!

Черепица хрустела под ногами Клариче; несколько чешуек, расшатанных временем, всё же скатилось вниз. Но с помощью кавалера моя сестра добралась-таки до края крыши и посмотрела вниз, на узкую улочку, залитую лунным светом.

Ничего особенного. Медленно и мерно, будто считая каждый свой шаг, по улице шёл одинокий прохожий. Но чем дольше сестра смотрела на незнакомца, тем более странным он ей казался.

«Будто лунатик, вышедший погулять!» – подумала Клариче, но ничего забавного в этом не было.

От незнакомца доносился едва ли не треск. Он шагал и шагал. Будто ничего больше не умел делать на свете. Бледный, широкоплечий и какой-то нескладный, будто вытесанный из худого дерева.

– Экая дубина! – вырвалось у моей сестры.

– Ага! – хмуро согласился Дзани. – Увязался за мной, проклятый, а что я ему сделал? Чёрт меня дёрнул тогда сказать, что я… Ах! Будто мало мне горя, так ещё и чудище это! Сколько раз я говорил ему: у меня ни скудо! Зачем они мне, я же тень?

Меж тем странный прохожий всё удалялся и почти дошёл до конца улицы.

– Так вы и ему назвались именем хозяина?! – догадалась Клариче.

– А что я мог поделать! – сокрушённо простонал Дзани. – Я же вечно повторяю одни и те же ошибки!

И тут он встрепенулся:

– Ну, знаете, сегодня с меня довольно! Я ему покажу! Покажу, какой из меня господин Скьяри! Идёмте, Клариче, а то упустим.

В следующий миг они очутились на теневой стороне улицы.

– За ним, – пролепетал Дзани, – тихо и скоро, как… как тени!

Странное дело, когда они почти настигли незнакомца, Клариче изумилась: нескладный лунатик так же мало походил на человека, как тень господина Скьяри на своего хозяина.

«Болван! Сущий болван!» – подумала сестра и ужаснулась.

И правда, существо только напоминало человека издалека и при неверном лунном свете. Но тяжёлый затылок в паутине тонких трещин, необъятный торс, будто у богача, раздавшегося вширь, и странная походка: «шаг, шаг, тишина, снова шаг» – всё это наводило на мысли о какой-то безобразной кукле. Или скажем иначе: слепив это создание, щедрая природа не обожгла его в пламени жизни, оставив навеки неоконченным и сырым.

– Что это, Дзани?! – еле вымолвила Клариче, не в силах унять омерзительной дрожи в голосе.

– Сам не знаю, – грустно признался бывший чёрт. – Дьявольщина! Но не человек – это точно. И не творение Божье.

Странный болван завернул за угол, и пришлось ускорить шаг, чтобы не упустить его из виду.

– Так слушайте! – сильно волнуясь, прошептал Дзани, ведя Клариче за собой. – Как-то раз, примерно через месяц после того, как спасся от хозяина, я бродил по острову Лидо. Недалеко от того места, где с вами встретился. Солнце уже почти зашло, лишь тонкая полоса света разделяла море и небо. Там, у самых морских ворот, среди грубого люда меня никто не мог узнать, и я, старый болван, снял свою маску и ходил, наслаждаясь прохладой. Да, это был чудный вечер, и даже безобразие былого господина Скьяри меня не огорчало. Я дошёл до того, что сунулся под навес кофейни, где отдыхали матросы. Без маски, чего прежде не делал! Но как же там было славно! Неаполитанцы, генуэзцы и даже сицилийцы! Каждый смеялся или жаловался на своём наречии. И я заслушался и не заметил, как некто подошёл ко мне. Незнакомец встал подле меня, как глыба.

Я хотел было уйти, но такое пугало не обойдёшь.

– Господин Скьяри? – спросило пугало.

– Д-да, – ответил я сдуру.

– Шестнадцать сольдо!

– Что? – изумился я.

– Господин Скьяри.

– Я вас не знаю!

Я сказал чистую правду, но этот верзила не дал мне пройти.

– Шестнадцать! – повторило пугало.

– Но у меня нет денег! – запричитал я.

Со всех сторон полетели хохот, насмешки и брань. Я бросился бежать, сам не свой от стыда и страха. А этот – за мной!

«Господи! – думал я. – Теперь ещё и долги господина Скьяри с меня будут взыскивать! У меня же нет ни черта!»

Ни в жизнь не подумал бы, что такой верзила может так быстро бегать. Дались ему эти сольдо!

От унижения и страха я позабыл обо всём на свете. Должно быть, весело со стороны смотреть, как удирает старик от широченного детины, но мне было не до смеха. Кругом люди смотрят, деться мне некуда.

Добежав до причала, я ничего не смог придумать лучше, чем, ухватив весло, трахнуть этого болвана со всей силы, надеясь, что он свалится в воду. Но окаянный так и остался стоять, а его голова… Упала и покатилась по доскам причала, словно худой кочан…

После всего увиденного Клариче не сомневалась в том, что кавалер Домино говорит чистую правду. Но всё же еле удержалась от смеха, когда услыхала про «гнилой кочан».

– Я, кажется, слышала эту историю, – сказала она.

– Люди больше врут, – отрезал Дзани. – Но вот что страшно… Это чудовище отступило назад и как ни в чём не бывало, взяв голову в руки, отправилось восвояси. Уж на что я чёрт, но это… это…

С тех пор я видел его ещё несколько раз. Всегда одно и то же. «Шестнадцать сольдо!» Проклятие! И всякий раз я удирал от него!

– А теперь? – улыбнулась Клариче.

– А теперь я ему покажу! – серьёзно сказал Дзани, не заметив лукавства. – Идёмте!

12
Кукла чародея

Моя сестра успела припомнить все сказки нашей кормилицы, которые так любила в детстве. Особенно те из них, что заставляли по ночам звать на помощь ангелов. Каких только пугал не сотворит человек!

«Как-то раз, – насказывала наша няня, – один чародей оживил восковую голову и советовался с ней по всякому поводу. Другой – обратил прекрасного юношу по пояс в камень. Но милостью Мадонны всякая чародейская премудрость рассыпается на глазах! Так-то, милые».

«Ах, бабушка, – думала Клариче с тоской, – хорошо, тебя нет со мной, храни тебя святая Клара!»

Улица вилась как бледная шёлковая лента среди высоких домов, она становилась всё уже, пока наконец не обернулась тёмным ущельем, куда не проникал даже лунный свет.

Дзани ускорил шаг и в предвкушении схватки положил руку на эфес шпаги.

– Идём, идём, – шептал он еле слышно. И в его голосе Клариче чувствовала озорное, горячее нетерпение.

«Вот это хрыч! – подумала она, сама того не желая. – Ох, прости меня, Мадонна! Какой же он…»

Неожиданно Дзани замер. И Клариче так и не нашла ответа на крайне щекотливый вопрос: можно ли быть сразу и молодым, и старым.

– Стойте! – прошептал кавалер Домино, обнажая шпагу. – Смотрите!

Нелепое существо завело их в тупик и застыло, словно изваяние. Дальше преследовать его не было смысла.

– Попался! – в полном восторге прошептал Дзани. – Нынче же с ним рассчитаюсь!

– Дзани, – серьёзно возразила моя сестра. – Вы правда хотите вызвать этого… на бой?

– А-а-а почему нет? – искренне удивился кавалер Домино.

– Почему?! – прошептала Клариче. – Да ведь в этом нет никакого смысла! Скажите на милость, зачем вы решили снова снять голову с того, кто ещё с прошлого раза ничего не понял?

– Затем, что, что. – Кавалер Домино не на шутку обиделся. – Э-это дело моей чести, Клариче. Не мешайте! Надо будет – обезглавлю вновь. Что поделать!

И, крайне раздосадованный, он отправился навстречу неприятелю.

«Точно мальчишка с великаном биться пошёл! Тьфу», – подумала моя сестра и сама невольно положила руку на эфес чудесного клинка.

Тем временем Дзани обошёл вокруг застывшего в оцепенении противника и присвистнул от изумления. Затем совершил глупейший и очень несвойственный своему почтенному возрасту поступок: хлопнул мучителя по плечу. Ничего не произошло! Кавалер Домино расхохотался в голос, как заведённый.

– И-идите сюда, Клариче! Не бойтесь! Он совсем меня позабыл!

Что ни говори, а Клариче была живым человеком, и приближаться к молчаливой груде, которая только-только ходила, как всякий из нас, было противно до дрожи. Но делать нечего.

Дзани ликовал самым беззастенчивым и бесстыдным образом.

– Э-это подделка! – хохотал он. – Ничего такого! Просто краска и воск! Подумать только! Ему даже возразить на это нечего! Кем он себя возомнил?!

Странное создание в неподвижности своей походило вблизи на статую, грубо сделанную, чьё лицо, напудренное, тронутое румянцем ради людского подобия, оставалось по-прежнему мёртвым.

Что за диковинный скульптор изваял этого истукана? Самым ужасающим или смешным было то, что неотёсанного болвана облачили, словно огромную куклу, в кафтан, видно, не раз уже перешитый. Будто человеческая одежда непременно должна обманывать всех и каждого!

Но таков был этот чурбан, движимый колдовской силой.

– Клянусь святым Марком, вы были правы, Клариче! Вот как с таким драться! – насмехался кавалер Домино и, церемонно поклонившись истукану, провозгласил:

Красавчик, умница, высокая особа
Покраше размалёванного гроба!
Мой дальний родич, тело без души!
Ты господина моего ищи.
Друг с другом вы споётесь без сомнений;
Нет у тебя мозгов, у Скьяри – тени!

Однако мёртвое молчание остолбеневшего существа не вызывало у моей сестры восторга. Даже после того, как прошла оторопь. Чему тут радоваться? Тому, что страшилище не может ответить?

Позже Клариче рассказывала мне, что Дзани не удержался и дёрнул своего недруга за нос.

Но болван продолжал стоять так, словно уснул на тысячу лет.

Сестра невольно содрогнулась:

– Оставьте его! Что с него взять?

– А я найду! – вскипел кавалер Домино, входя во вкус. – Мало, что ли, я натерпелся страху от чёртовой куклы?! А ну как она снова пойдёт?

И Дзани обратился к молчаливому пугалу:

– Что скажешь, адский дух? А ну как я разоблачу тебя от шкуры? Будешь помнить мои шестнадцать сольдо! Шут безголовый!

И тут случилось ужасное. Неподвижный верзила вдруг загудел.

– Лодовико Скьяри?

– А? – только и успел выдохнуть Дзани, прежде чем тяжёлым шагом существо двинулось на него.

Думать было нечего. Клариче обнажила сверкающий клинок и ударила чудовище наотмашь с криком:

– Стой!

Истукан замер, как позже оказалось, навсегда, но перепуганный Дзани набросился на него, пронзая страшилище шпагой снова и снова.

И тут противник начал распадаться на глазах: треснули швы на его кафтане, отпали руки, с деревянным стуком ударившись о мостовую, и солома хлынула из рукавов. После чего голова, круглая, точно кочан, рухнула вниз.

И вот, когда страшилище пало у ног Клариче, моя сестра могла убедиться, что состояло оно из чего ни попадя: самой безобразной и никчёмной ветоши, которой на свалке места не нашлось.

– Ты посмотри, что у него внутри! – возмутился Дзани, возвратив клинок в ножны! – Какая гадость! И вот оно преследовало меня всё это время! Что вы на это скажете, Клариче?

Однако сестра ничего не могла сказать. Она стояла, оцепенев, и смотрела на чудесную шпагу, что не земным огнём закалена.

И тут в тёмный переулок ворвался луч золотого света из распахнутой двери.

– Кто здесь? – проскрипел тихий встревоженный голос.

С фонарём навстречу незваным гостям и ночному мраку вышел ветхий старик, подслеповато щурясь.

– Это ты, Карбон? Чего шумишь?

Весь его облик кричал о тоскливой бедности, в которой и последний лоскут за рубашку сойдёт. Клариче не могла отделаться от мысли, что старик странным образом походил на крысу, которая выбралась из подпольной щели и теперь озирает божий мир.

– Кто здесь? Кто?

Ответа не было. Но едва луч фонаря коснулся Клариче, что стояла с обнажённой шпагой над павшим истуканом, старик заголосил:

– Боже! Боже! Прибежище моё!

Он отбросил фонарь и, упав на колени возле болвана, обращённого в ничто, горько разрыдался:

– Что вы сотворили? Вы же погубили меня, синьор!

Огонь фонаря, разбитого о мостовую, вскоре погас.

– Господи! – прошептал Дзани. – Да это же… Понятно!

И потянул мою сестру за рукав.

– Кла… Синьор, пойдёмте скорее, куда угодно, только идём!

Но моя сестра не тронулась с места. Она не могла отвести глаз от жалкого и печального зрелища: ветхий старик убивался по растрёпанной кукле, словно по живому существу.

– Словом жизни, словом власти заклинаю тебя, – лепетал он в глубокой печали.

И вот, не слушая кавалера, моя сестра обратилась к старику. И голос её дрогнул.

– О чем вы плачете, синьор? В чём моя вина перед вами? Что погибло?

Старик ответил не сразу. Но злость исказила его лицо, как только он посмотрел на Клариче.

– А не любо ли вам смотреть, как плачет Исмаил? Про что он плачет, вам не ведомо. Глядите: тут две руки от деревянной статуи монаха, а голова – горшок, набитый модной чепухой! Лицо – восковая маска. Се – человек не хуже вас. Хе-хе-хе-хе! Вечно наши руки тянутся к добру, жаль, пустая голова не даёт ничего сделать. Но где юноше понять старика Исмаила? Ступайте! Веселитесь! Придёт и ваш черёд!

– Синьора, синьор! – нашёптывал ей на ухо Дзани. – Идёмте, я знаю, я вспомнил, что…

– Это не человек, синьор, – возразила Клариче очень серьёзно. – Человек – это вы или я! А это чучело, набитое трухой, которое водила по городу сила колдовства. Нам пришлось сразиться с ним, хоть, скажу вам по чести, не было смысла губить безвольную тварь. Ответьте, синьор, не вы ли пустили её ходить по свету?

С этими словами Клариче посмотрела на Дзани с укоризной. Он понял и затих, только острый клюв его маски резко поднялся вверх.

Старик медленно встал, губы его дрожали, а руки тряслись. Но через силу он улыбнулся, заискивающе, как слуга.

– Это вас водит по свету безмозглая голова, – прошипел Исмаил, – а я же в конце дороги! Я повидал немало таких, как вы, синьор. Но вы в первый и, быть может, последний раз видите перед собой Исмаила. Не дано вам знать, кто может ходить по свету, а кто нет… А я знаю. Говорите, вы видели чучело, похожее на человека? А? Ха-ха-ха! А бывают люди, набитые трухой! Поведайте лучше об этом. А невежды всё равно быль от небыли не отличат.

Исмаил не без труда нагнулся и поднял голову истукана.

– Иные ходят без неё! – бросил старик со странной усмешкой, посмотрев на Клариче, и в глазах его блеснуло презрение. – Что ж, расскажите людям, синьор, как вы разрубили на части чучело возле дома старьёвщика! То-то будет потеха!

Исмаил медленно побрёл домой, словно побитая собака. Сестра моя молча смотрела ему вслед.

– Синьора, синьор, – отчаянно зашептал Дзани у самого уха. – Я узнал его! Это же тот чародей, у которого мой господин покупал себе юность! И с меня он желает взыскать его долг. Поспешим! Нам тут нечего делать!

Но Клариче не шелохнулась.

– Дзани, – тихо сказала она, и лицо её вдруг просияло, – да, похоже, всё так! Как ты думаешь, правду сказал он, что знает, кто ходит ещё по земле? А кто – нет…

– Клариче! – взмолился Дзани. – Разве мало вам одного чёрта?

Но сестра уже не слышала. Такова надежда, что от единой искры вспыхивает пожаром.

Клариче ринулась к приоткрытой двери лавки старьёвщика, да так скоро, что Дзани только охнуть успел.

Исмаил ещё не затворился; а на пороге, раскинув руки, встала Клариче:

– Стойте, синьор! Заклинаю Мадонной и всеми святыми! Ведомо вам, кто может ходить по свету, а кто нет? Если да, помогите! Откройте мне, где мой брат!

13
Шестнадцать сольдо и голова в придачу

Старик отпрянул, не то в страхе, не то в крайнем замешательстве. Ещё бы! Он уже взялся за тяжёлый засов, а тут знатный молодой ухарь предстал перед ним, еле дыша от волнения.

«Откройте!»

Наглец!

Как будто тайну, сокрытую от глаз, ему должны поднести на блюде! А кто её, тайну, выведет на божий свет?

Но как выдворишь такого? Проклятый мальчишка вытворяет всё, что ему заблагорассудится, и вечно бежит туда, куда ведёт его пустая голова! Но в глазах…

В глазах неведомого юноши ярое, высокое пламя жизни пылало так, что чародей невольно поёжился. Ибо нашлось на земле нечто такое, чего он ещё не видал.

Исмаил странно улыбнулся, будто предвкушая никому не ведомую радость, и с поклоном произнёс:

– Входите, входите, синьор! Мой дом будет рад благородному гостю.

Старик отступил в сторону. В последний раз перепуганный насмерть Дзани прошептал над ухом моей сестры:

– Синьора, синьор!

Наверное, он был совершенно сокрушён, сознавая, что привёл её сюда сам. Но ничего не мог поделать. А Клариче не могла отступить.

В убогой лавке было тесно от ненужных, богом забытых вещей. Пыль и паутина, плесень и моль.

«Святая Мадонна! – подумала Клариче с негодованием. – Как среди всего этого может жить человек!»

Ветхая рухлядь, жалкие осколки некогда прекрасных статуй, книги с пожелтевшими страницами, полные могущественных слов… И вдруг над кипой фолиантов – крохотная шкатулка, из которой выглянул уголок письма. Сколько тут подобных вещей, некогда драгоценных и любимых!

Действительно, трудно было поверить, что кто-то приходил сюда в поисках юности. Во всём этом убожестве только красноватый огонёк свечи внушал надежду. Но свеча почти прогорела, и на грубый деревянный стол слезами капал золотистый воск. А рядом с этим несчастным огарком на тонком подсвечнике песочные часы возвышались крепостной башней. Огромные, овитые паутиной, они будто простояли тут целую жизнь, и никто ещё не посмел сдвинуть их или… Перевернуть, дабы вспять побежал песок.

Кавалер Домино стоял позади Клариче, поодаль, в тени, а не у самого плеча, как прежде. Были тому виной его воспоминания о господине Скьяри, или он боялся, что земной огонь может изобличить его, как небесный, я не знаю. А может, таким образом Дзани себя готовил к тому, что, схватив за руку мою сестру, сбежит от чародея. И тогда тень Клариче поможет им вместе нырнуть в его родную стихию – темноту.

Медленно, чуть подволакивая ногу, обошёл старик вокруг стола, поставил голову болвана рядом со свечой, а затем, точно ворон, опустил тощую руку на восковой лоб своей разбитой игрушки.

– Ну-с, – то ли прошептал, то ли пропел он, – о чём вы решились спросить Исмаила? Того, чьё создание вы разбили и погубили прежде, чем пришёл бы срок ему упасть! Говорите, юноша…

И в голосе старика, дребезжащем и слабом, ледяной струной зазвенела ненависть.

– А как же ваш драгоценный срок? Вы его разве ведаете?

Как задуешь пламя жизни,
Так обратно не зажжёшь.
Будь высок ты или низок,
Человек ты или вошь.

Хе-хе-хе! А вы спрашиваете о сроке брата своего? Ещё с давних времён повелось: никто никому не сторож. Потому сначала я потребую ответа от вас: что можете вы дать за голову моего слуги? У него и своего огня не было, только уголь, и тот потух по вашей вине!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лирическое стихотворение в строфической форме, распространённый жанр в поэзии трубадуров XII в. – Прим. ред.

Вернуться

2

Удалец. – Прим. ред.

Вернуться

3

Карнавальная маска. – Прим. ред.

Вернуться

4

Праздник-карнавал, отмечается в канун Пепельной среды, знаменующей начало Великого поста. – Прим. ред.

Вернуться

5

Золотые и серебряные монеты, ходившие во многих европейских государствах. – Прим. ред.

Вернуться

6

Жители Пьемонта, находящегося на северо-западе Италии. – Прим. ред.

Вернуться

7

Прислужница в гареме. – Прим. ред.

Вернуться

8

Чернокожий, темнокожий человек. – Прим. ред.

Вернуться

9

Из серебряной монеты золотую. – Прим. ред.

Вернуться