Софи Фаблер
Баю-бай, нитка за иглой ступай

Глава 1

Вокруг тихо, как бывало лишь перед той самой датой. Мрачные числа зудели на коже вместо часов и вместо минут – днём и месяцем. Сколько не расцарапывай цифру за цифрой, они снова выступали вспухшими ссадинами. Проще не смотреть.

Не смотреть. Не слышать. Не дышать. Но так не получалось.

Пустота кухни тянула к окну. Там, за провалом стекла, белело пятно Луны над тёмным кружевом деревьев. Ещё немного и круглолицая сорвётся с небесного крючка, а следом кинется прямо в проём. Кинется хохотать. Никогда с. Только над. Такая она – Луна перед той датой. Злорадная. Подглядывающая. Нетерпеливая. Она могла долго-долго разливать свой едкий смех, но ждала только одного.

– Ты как всегда вовремя, душа моя, – остриё улыбки в отражении окна.

Оборачиваться не хочется. Видеть его не хочется. Быть здесь – в этой заставленной прошлым кухне – не хочется. Но кто будет спрашивать? Придётся повернуть голову и посмотреть на него. Посмотреть в его белые отсветы Луны вместо глаз и раскрытое лезвие рта в темноте лица.

– Что же нам с тобой делать, душа моя? – он скалился всё шире и шире.

Захотелось ответить, но рот не открыть – зубы свело толстой нитью. Ноги пристыли к месту. Не сдвинуться. Оставалось только смотреть, как он расхаживал по кухне в постановочном размышлении. Он длинный. Нет, вытянутый! Он – тень. Тень, растянутый по всей кухне, и его тёмная голова царапала собою потолок. Где же тот, кто отбрасывал его сюда снова и снова? Где он прямо сейчас?

А где другие? Те, другие, кого тоже заперли здесь?

Кожа зудела сильнее и пальцы тянулись пустить кровь. А что, если так и должно быть? Что случится, если напоить всю кухню собственной кровью? Может тень ждёт именно этого и примет подношение? Примет и отпустит всех.

– Как же наивно. Тебе никого не спасти! – слова забились из него хохотом и ударили.

По лицу. Больно хрустнуло. Зуб? Вся челюсть? Остатки сознания?

С губ полилась чëрная, липкая жидкость. Вязкий сироп. Нет. Этого он не примет. Внутри не осталось того, что можно было бы предложить ему взамен тех других и отмотать время назад, нанизать мясо на кости и завернуть в кожу. Но где они? Где? Их даже не слышно! В этот раз.

А если всё же сбежать? Оторвать ногу от застывшей плоти кухонного пола и рвануть… в неизвестность. Разве было что-то ещё, кроме скособоченных стен вокруг, тянувшихся бесконечными коридорами?

Было. Был ещё лес. За стенами этой кухни был лес. Откуда вдруг эта уверенность? Но она есть, как и лес, что шумел ветрами так далеко. Если бы удалось выйти! Пройти от выхода до самого входа, чтобы всё сделать по-другому и больше не возвращаться. Оставить позади эту постоянную точку во времени. Перешагнуть, не увязнув в ней. Так просто. Просто, но.

Если удастся выйти, то впереди всё также ждал коридор. Он никуда не исчезал, сколько не зажмуривайся. Нескончаемый коридор чередовался неровным строем дверей. И можно подумать, конечно, можно подумать, что за одной из них найдётся тот самый лес. Найдётся выход, ведущий к желанному входу. Но, нет. За любой из тех дверей ждали только кухня, ванная комната, кухня, зал, кухня, и снова кухня, кухня, кухня…

– Бежать некуда, душа моя, – тень точил улыбку ножа. – Даже не думай.

Вот так. Не спасти. Не спастись. Только мириться с неизбежностью. Но всë-таки. Всë-таки! За кухней и коридорами, за смеющимися Луной окнами был лес. Был. И это знание верное, как постоянство прошлого. Но между нескладными стенами и лесом было и кое-что ещё, что казалось невозможным преодолеть. Темнота. И, конечно, он. Когда-нибудь нож в его руках вспорет мешок плоти и пол зальёт внутренностями, как проливался смех Луны с безмерно тёмного неба. Остаётся только ждать. Остаётся принимать всё происходящее, как данность. Остаётся подчиняться снова и снова. Смирение горчило на языке чёрным сиропом нутра. Не грех ли – смирение? И существует ли в этой кухне само понятие греха?

– Что же мне придумать для тебя? – длинные тёмные пальцы барабанят по столешнице.

Бам. Бам. Бам.

Что на этот раз? Заставит снова собирать кости? Сшить ему кожаную рубашку, чтобы, конечно же, было в самый раз по всему его тощему телу?

Бам. Бам. Бам.

Серп иглы блестел на краю стола. Ещё немного и игла сорвëтся вниз, а мясо пола проглотит её, утягивая за собой красную нить в оттопыренном ушке. Ту нить, что намотана на шпульке-ноге, которой не двинуть. Или не проглотит. И не потянет.

Бам. Бам. Бам.

А точно ли не двинуть ногой? Точно ли не открыть рта?

Бам.

Точно ли?

Бам.

Точно?

Бам.

Под ногами содрогнулся пол. Его поверхность рвалась, облизывала ножки стола и дверцы шкафов. Всё чавкало. Стены покачнулись, сочась чёрным. С потолка капало. Липкий сироп поднимался наружу из кухни, наросшей поверх происходящего. Это была не кухня, а тело. Живое тело мёртвого прошлого, повторяющегося снова и снова. Извергающегося чёрным гноем. Липкой кровью. Сырой безнадёжностью. От дрожащего мяса кухни дребезжала посуда. Звяк-звяк. Тень вновь расхохотался и его хохот слился в единый поток с лунным светом. Стало громко. Оглушительно громко дрожала действительность вокруг.

Дрожь билась и бежала вверх. За ней не угнаться. Мучения только начинались. Снова начинались. Значит, придётся тонуть. Излюбленная пытка Тени в неисчислимых вариациях. Лишить возможности дышать. Лишить возможности думать. Лишить любых возможностей. Лишить, лишить, лишить! Он метался из стороны в сторону, пока не навис сверху, заглядывая внутрь. Темнота его естества раскрылась бездонным ртом и выпустила наружу слова-ножи, разрезая кошмар:

– У меня для тебя приготовлено кое-что свеженькое, душа моя!

Глава 2

Она открывает глаза. Вопль. Её собственный вопль натянул связки до невыносимого скрипа и вытолкнул из ещё одного кошмара в реальность. Она дрожит. Она отчаянно пытается вспомнить, как дышать. Воздух кружит вокруг. Не ухватиться. Она впивается в него губами и тянет в себя. Чувствует всем телом, как глохнет звук внутри её горла, возвращаясь обратно в темноту нутра.

Сев в постели, она считает вслух:

– Один, два, три, – глубокий вдох.

«Четыре, пять, шесть, семь» – в голове и выдох.

Привычка, выработанная годами. Рутина почти каждого пробуждения, выверенная до минуты. Она дышит. Дышит под счёт, пока спазмы паники не ослабляют хватку. Комкает в ладонях одеяло, каждой подушечкой пальца ощущая шероховатую материю икеевского постельного. Любимого постельного. Купленного три года назад по распродаже. В её квартире всё по распродаже. Как и квартира. Как и она сама.

Вдох. Выдох. Дрожь не унимается. И снова вдох. Выдох.

Она в своей постели. В своей квартире. Пальцы всё ещё дрожат, но дыхание выровнялось и, кажется, можно встать. Встать и ощутить ступнями прохладу пола. Нащупать телефон и, нажав на кнопку, убедиться, что сейчас три двадцать один ночи двадцать первого июня две тысячи двадцать первого года. Две тысячи двадцать первого.

Вдох. Выдох. От десяти до единицы, пока глаза привыкают к темноте.

Шлëпая босыми ногами по полу, она идёт на кухню, продолжая шептать под нос счёт по кругу: от одного до десяти, от десяти и обратно.

Один, два, три. Бездумно и коротко проверяет чайник – не горячий ли? – и наливает прохладной воды в стакан.

Четыре, пять, шесть. Стакан холодит руку, а глоток воды успокаивает содранное криком горло.

Семь. Кажется, стало легче.

Восемь. Тишина прижимается к ней со спины и дышит в затылок, где путаются узлами волосы. Кожа вспыхивает дрожью, будто собирается сбежать с тела в ту же секунду.

Девять.

А, ведь, за три года в этой квартире соседи так и не отреагировали на её ночные крики. Ремонтная бригада справилась на отлично, когда она объясняла, что у неё чуткий сон и не хочется мучиться недосыпом. На самом деле она не хотела мучить соседей. Зная свою особенность, привлекать к себе внимание было лишним. Особенность эта по мановению волшебной палочки и курса препаратов не исчезала. Увеличивался промежуток между такими громкими кошмарными снами, что снова и снова тонули за слоями отделки. На эту шумоподавляющую прихоть ушёл весь остаток денег и квартира погрузилась в безвременье ремонта.

Десять.

Она замирает в гулкой и тягучей тишине, сжимая стакан в руках и продолжая глубоко дышать. Утренние сумерки уже крадутся по оконным рамам внутрь кухни, но это совершенно не значит, что с их приходом начнётся новый день. Летние ночи короткие и предвещающие неминуемое. А завтра, на очередной сессии с психологом она должна рассказать, что панические атаки и в этом году навестили по расписанию. Они рушились на неё, крутили и душили, никогда не ошибаясь перед тем самым днём. Днём, пропитавшимся истошным запахом сырой крови и сдобренного приправами мяса. Тем днём, где снова и снова задавали одни и те же вопросы, но она не слышала их.

Да.

Тот самый день.

Вот уже шесть лет на исходе июня кошмары возвращаются к ней. Сколько бы ни прописывали, меняли, подбирали лекарства – легче не становилось. Никакие таблетки не заглушают её саму, орущую в темноту прошлого. Это прошлое ступает за ней след в след, не теряя из виду, и сыто улыбается как только звучит её имя:

– Василиса Красова? Ты же та самая подруга «лунного»?

Лучше ничего придумать не могли? Она злится, но отвечает:

– Можно просто Ли́са.

Василиса знает какого слова не хватает после «лунный». Полотна слов. И это знание бьёт её жаром злости, которую страшно хочется обрушить на любого спросившего:

Ну же! Давай! Почему ты остановился? Продолжай! Подружка лунного маньяка! Убийцы! Психопата! Ублюдка, слетевшего с катушек одной ночью и порешившего всю компанию друзей, что спала у него же в квартире! Близких друзей. И, хах, оставившего в живых из той компании только одну единственную бабу, которая с ним встречалась, да? Что молчишь? Нарезавшего близких на рагу, сварившего солянку из подруги детства, запëкшего голени друга-футболиста… Ну? Что же ты не говоришь всего этого? Давай! Я жду!

И прочее, льющееся путанным потоком тех дней: допросы, следствие, журналистские сводки, суд. Она может в точности до запятой пересказать каждую страницу того дела, пропечатанного в её памяти несмываемой краской и выцветшим голосом прокурора, читавшего это снова и снова. Каждую деталь разложить на буквы и сыграть в «Эрудита». И никто, да-да, никто не обыграет её в этом туре по гастрономическим изыскам меню того дня. Не стряхнет весь этот ужас в коробку, а спрятав на полке, позабудет до следующего раза. Невозможно. Не забывается. Едкое пятно на самом основании памяти расползается лишь сильнее. Психиатры и психологи день за днём трут железными губками препаратов её прошлое, выжигают химическими соединениями назойливое пятно… Бесполезно. Пятно сверкает полированными боками, нисколько не теряя в кровавом цвете. Василиса продолжает кричать по ночам.

Десять.

Она садится на прохладную кухонную плитку. Успокаивающе гладкую под пальцами.

Девять, восемь, семь. В безмолвии квартиры громыхает секундная стрелка настенных часов.

Шесть, пять, четыре. Пустой стеклянный стакан зажат в ладони.

Три. Телефон остался у подушки.

Два.

Никто не стоит у её двери.

Один.

Нечем дышать.

Счёт снова не помогает.

Ничего не помогает.

Совсем.

Ничего.

Темнота зовёт Василису. Зовёт туда, где всё повторяется. В родной до боли Новосибирск – город N, что в каждой книге во времена юности казался именно им и никаким другим городом.

Темнота дёргается и всё разом валится на Василису, кружит нескончаемой каруселью. Тянет за собой, заставляя снова и снова застревать там: на пороге квартиры, дверь в которую была заботливо приоткрыта. Нужно только сделать шаг.

И войти.

Глава 3

Новосибирск, июль, 2015

Луна заглядывала в окна без стеснения, пробираясь через старую кухонную тюль бледным светом. Её не прикрывала тень, обнажив круглолицую полностью. Она смотрела во все глаза на Василису, курящую на тёмной кухне, пока друзья громко о чём-то спорили в соседней комнате. Июньские сумерки принесли за собой прохладу после изматывающего духотой дня, и она наслаждалась лёгким ветерком из открытого окна. Шум усиливался, но Василиса не обращала внимания. Она разглядывала улицу. Под светом луны та была похожа на негатив плёночного снимка середины девяностых: пустая детская площадка, состоящая из покосившейся горки и турника в несколько уровней, а на лавке рядом сгрудились дворовые пацаны. Все спортивные, словно только с пустующего турника. Они пели что-то про платье невесты своими лёгкими голосами, а в руках одного из них подпевала гитара. Редкий автомобиль бросал контрастный свет фар, направленный прямиком на этих ребят. В этот миг старая лавка становилась филиалом сцены маленького концертного клуба, где выступала совсем ещё зелёная группа шансонье. Василиса улыбалась своим наблюдениям, прислушиваясь к дворовым распевам.

Голос Яна за её спиной:

– Лис, сделать тебе чаю?

Василиса обернулась. Тут же потушила сигарету в стеклянной пепельнице, умыкнутой давным давно из бара, где Ян работал поваром. В кухне в равной пропорции смешались лунный свет и сумерки. Она всматривалась в тусклые очертания возлюбленного, ловя себя на неестественности этого слова. «Возлюбленный» – протянулось в её мыслях, но вслух:

– С ванилью, пожалуйста.

Ян Якин улыбался ей. Ян Якин заботился о ней с их первой встречи. Ян Якин знал, что Василиса любит «этот противный» гринфилдовский чай с ванилью и знал, что она всё равно каждый раз уточняла.

– Сейчас будет свет, ― предупредил он.

Василиса зажмурилась. Выключатель щёлкнул и за веками побелело. Глаза открылись в тот момент, когда Ян уже ставил чайник. Василиса наблюдала за его ловкими руками над кухонными поверхностями:

– Там опять Никитка разошёлся?

– А кто ещё, ну? ― рассмеялся он. ― Спорит с Антохой, почему новый «Assassin's Creed» будет лучше предыдущего.

– Боже, избавь меня от этого, прошу тебя!

Он погладил её по волосам:

– Я могу, ― его голос окутывал Василису нарочитым спокойствием. ― Ты же знаешь, Лис, попроси и я всё сделаю. Могу запретить впредь поднимать тему ассасинов в моей квартире!

– Не грузи хотя бы ты этими вашими играми! У нас в цехе новенькая трещит про консоли каждый день.

– Ты ж моя несчастная! ― вновь рука Яна погладила её по макушке. ― Приходится терпеть нас, придурков!

Чайник зарокотал, вскипая.

– Ты же знаешь, что я не считаю вас придурками.

– Всех? ― он хитро посмотрел на неё, наливая кипяток в кружку с пакетиком ванильного чёрного чая.

Василиса лишь коротко ответила:

– Почти.

Он поставил перед ней полную кипятка кружку и выудил из шкафчика упаковку вафель:

– Твои любимые.

– Спасибо, дорогой.

«Дорогой» ― вновь тянул её внутренний голос с какой-то фальшивой интонацией. Плечи Василисы чуть дёрнуло.

– Ребят, вы чего тут застряли? ― курносая Алёна заглянула в кухню.

Ян вдруг сделался серьёзным, хмуро глянув на неё:

― Лёнк, мы сейчас придём, ну.

Не решаясь пройти дальше порога, Алёна мялась у входа в кухню, как один из тех вампиров сериала про какие-то дневники.

– У нас кончился сок, Януш, ― она осторожно постучала пальцами по косяку, давая понять, что с пустыми руками не уйдёт.

Лицо Яна оставалось хмурым, сигнализируя, что на драгоценную кухню в его маленькой двушке лучше не входить. И даже имя, то самое имя, которым его звала бабушка, не сглаживало напряжения, так резко опустившегося на него.

«Януш» ― всё ещё шелестело в воздухе. Это имя, вытянутое из вороха газет прошлого столетия, такое небывало сладкое в своей звучности! Януш. Разложить по буквам и любоваться, вслушиваться в каждый звук.

Алёнка любила звать Яна именно так. Звать его из самого детства, когда они пили чай в доме его бабушки. Она разливала им земляничное варенье по блюдцам, приговаривая на их семейный манер: «Януш, душа моя, кушай то, что бабушка приготовила». И Ян в те далёкие теперь года закатывал глаза. Вместе с Лёнкой он ждал, когда бабушка оставит их в покое и тогда они проберутся в недра огромной печи, занимавшей половину кухни. Там, в духовой утробе, Ян шёпотом рассказывал Лёнке сказки про страшные леса и кота Баюна, про загадочных всадников и что-то ещё, совсем позабытое ими, такими взрослыми. Алёна помнила того мальчишку с серыми глазами и тускло-пшеничными вихрами на затылке. И его шёпот на ухо в печном чреве, когда летнее солнце сияет так высоко на конце дымохода, а губы липкие от сахарной земляники.

Но всё это было до гибели родителей Яна. До внезапной кончины любимой бабушки. До встречи с Василисой.

Каждый раз Василиса слушала про детство Яна и Алёны, чувствуя внутри приятное тепло воспоминаний. Пускай чужих, но таких осязаемых. Примеряла их на себя, как самое удобное платье. Перебирала каждый памятный момент, как горсть пуговиц в детской ладошке ― самые ценные сокровища. Не её сокровища, но вверенные ей на надёжное хранение. Прочная нить-связь двух людей переливалась перед Василисой. И сейчас она видела как эта связь натягивалась под тяжёлым взглядом Яна.

Он достал из под стола пакеты, спрятанные от ног футболиста Антохи:

– Что ещё у вас кончилось? ― с раздражением спросил он. ― Лёнк, только сразу скажи. Нам с Ли́сой поговорить надо.

Алёна коротко посмотрела на Василису. В ответ она непонимающе развела руками.

– Януш, что-то случилось? ― Алёна весь вечер не спускала с него глаз, заметив какой он дёрганный.

Она и Василису об этом спрашивала, но та лишь пожимала плечами. С ней Ян такой же как и обычно: слишком заботливый, слишком внимательный и бесконечно пытающийся её накормить. Вафли, пряники, блины ― лишь малая часть того, что он обычно предлагал, а потом смотрел за каждой крошкой. Забудь она доесть хоть кусочек, лицо Яна становилось именно таким, какое сейчас обращено к Алёне.

– Лёнк, бутеров к чипсам сделать? ― нетерпеливо переспросил он.

– Их самых, ― Алёна широко улыбнулась и забрала из рук Яна набитый соком пакет, исчезая в направлении зала.

На кухне стало тихо. Теперь нахмурилась Василиса:

– Ты хотел со мной о чём-то поговорить?

Ян молчал, ныряя в холодильник за запечёной куриной грудкой, огурцами и соусом для бутербродов. Следом он достал поварской нож, подаренный ему на работе полтора года назад, где-то через неделю после их с Василисой знакомства. Она смотрела на этот нож, вспоминая как тем самым вечером они обмывали и его, и повышение Яна до су-шефа. Они тогда так много смеялись, устраивая шутливые поклонения поварскому инструменту и щедро поливая его алкоголем. А где-то через месяц они начали встречаться. Швея Ли́са-Василиса и повар Ян-Януш.

Василиса позвала его:

– Ян.

Округлая луна смотрела прямо на них своим немигающим светом. На короткое мгновение Василисе показалось, что кожа у Яна совершенно белая и матовая, как льняная ткань с их склада.

– Слушай, Лис, ― он не смотрел на неё, нарезая куриное мясо на бутерброды для всей компании. ― Давай ты домой поедешь, ну?

Василиса вздохнула и отвернулась к луне. Ян отправлял её домой, когда к нему набивались друзья. В отличие от него, рабочий график Василисы выглядел как одна сплошная прямая рабочих дней, а завтра будет первый выходной после череды нескончаемых заказов, свалившихся на их ателье. Ян знал. Ян помнил. И, конечно, хотел, чтобы она уже выспалась после столького времени за раскроечным столом и швейной машинкой с восьми до восьми.

Луна осторожно гладила своим светом щёки Василисы.

– Можно я хотя бы ещё часик потусуюсь с вами и бутеров твоих вкусных похватаю? ― Василиса обернулась к Яну, пытаясь заглянуть ему в лицо.

– Можно, Лис, ― Ян не смотрел на неё. ― Тебе всё можно. Только скажи.

Всё, да не всё. Василиса кивнула самой себе и допила чай в несколько уверенных глотков. Бутерброды ― как с витрины местной кофейни ― выстроились на паре тарелок. Кусочек курицы к кусочку огурца на ломтиках зернового хлеба, с каплями пряного соуса по краям красовались под жёлтым светом кухонной лампочки у потолка. Василиса взяла одну из тарелок, а Ян ― другую, прихватив ещё один пакет с напитками спрятанный под столом. Их ждал маленький зал, зазывая к себе шумом музыки и смеха.

– Наконец-то! ― стоило войти и хор голосов потянул глубже в комнату.

Посреди зала белел низкий икеевский стол, чья краска потрескалась от частого использования. Стол благодарно принял на пустующую поверхность тарелки с едой, а ребята вокруг оживились, протянув к ним руки. Все они были друзьями Яна: громкий Никитка, улыбчивая Алёна, всезнающая Диана и Антон, игравший в футбол в местном клубе. Василиса обалдела, что тот, кто бесконечно то ли запинался, то ли специально пинал всё вокруг ― футболист. Все они сразу приняли Василису. Она забывалась рядом с ними и отпускала снедающие её мысли. Она не знала кого благодарить за такой поворот судьбы: за этих людей, за вечера. За Яна. Он смотрел на неё своими пыльно-серыми глазами, в которых невозможно было ничего прочитать, если светлые брови не добавляли эмоциональности. Ян никогда не выпускал её из поля зрения, продолжая подмечать малейшие изменения, подставлять плечо или протягивать носовой платок, если нужно. В какой-то степени Василисе здесь было спокойно. В этой квартире, с этими людьми, вне того мира, что продолжал жить и шевелиться за стенами старого панельного дома. Она не помнила, когда ещё с ней происходило что-то настолько же спокойное. Наверное, когда была жива мама?

– Василиса, а, Василиса! ― Никитка позвал её из глубины мыслей. ― А ты сошьёшь мне кенгурятник, как мы договаривались? Фиолетовый, помнишь?

– Помню, конечно, ― она достала телефон.

– Никит, у тебя всё в порядке, ну? ― Ян пристально посмотрел на него. ― Лиса без продыха пашет в той богадельне, ещё ты со своим кенгурятником!

– Ты чего, дружище? ― рыжие никиткины кудри встревоженно колыхнулись в хвосте, собранном на самой макушке. ― Я ж хорошо заплачу. У неё руки золотые, а мне жуть как хочется худи по моим меркам и не из магаза.

– Януш, никто твою Василису не обижает! ― Алёна обняла его.

– Я сама разберусь, обижают меня или нет, ― пыталась смеяться она. ― Вы чего развели то? Никит, смотри, я сейчас целых три дня выходная. В первый день, конечно, хочу отдохнуть, ― она показала ему экран своего телефона с открытым приложением календаря. ― Но вот второго или третьего можешь приехать ко мне, снимем наконец мерки.

– Спасибо тебе, свет-Василиса! ― Никита шутливо поклонился ей, прижав к худой груди ладонь.

– Вам спасибо, барин! Лучше завтра напиши мне с утра, договоримся по времени.

Василиса рассмеялась и её смех подхватили остальные. Не смеялся только Ян. Он смотрел на всех пустым взглядом, поджав губы в ровный отрезок. Вдруг разговор пустился в русло обсуждения сериалов и Ян оживился, разулыбавшись, а Василиса снова погрузилась в свои мысли и кресло-мешок. Смотря в высоченный потолок, она думала сколько до него метров: три? Четыре? Последний этаж ― потолки выше. Можно было бы поддержать беседу, но про сериалы Василиса мало что знала. Она смотрела только «Декстера» и «Друзей» вместе с Яном, да захватила несколько серий того сериала про вампиров, что не могут войти в дом без приглашения. Работа беспощадно пожирала её время, оставляя короткие промежутки на дружеские встречи и сон. А больше толком ничего не оставляла.

Как бы того ни хотелось, но Василиса не могла отказаться от двенадцати часового графика в пошивочном цехе, который все работники в шутку называли «ателье». Она умела лишь шить и больше ничего. Мачеха с юности бесконечно повторяла: «крутись сама, никто тебе помогать не будет». И Василиса крутилась. Крутилась и крутилась, снимая комнату в хрущёвке на Речном. В свои двадцать пять она не видела ничего, кроме родного Новосибирска и близлежащих деревень, которые они с отцом объезжали в таком бесконечно далёком детстве. Наверное, от того все эти памятные рассказы Алёны про бабушку Яна, печь и ягодные варенья ― казались ей отчасти своими. Василисе хотелось, чтобы и у неё были такие моменты прошлого, а не только заплатки из воспоминаний, где поверх маминых колыбельных легла влажная кладбищенская земля.

Она ушла на кухню. Не включая свет, села к окну и закурила. Ей было не так важно, что она не может поддержать каждую тему с друзьями Яна. С собственными друзьями. Василиса знала, что они поймут её уход. Важным было иметь возможность уйти, когда она хотела. Но в этот раз Ян снова решил за неё. Было обидно, но терпимо. Привычно. И нужно было успеть перестроиться до того, как он вызовет ей такси, не спрашивая. Иначе она заплачет, а он… А, что он? Нового ничего не скажет, а ребята снова будут волноваться. Поэтому она иногда проскальзывала посидеть где-нибудь одной. Как сейчас. Она дышала сигаретным дымом и украдкой играла в «гляделки» с луной в прозрачной синеве сумрачного неба.

– Лис, ― голос Дианы заставил Василису вздрогнуть. ― Угостишь сигареткой?

Василиса кивнула и протянула пачку сигарет, блеснувшую в лунных сумерках глянцевым боком. Диана села напротив и в полутьме сверкнул огонёк зажигалки.

– Ты уже думала про отпуск?

– Нет, ― Василиса затушила сигарету в пепельнице и подвинула в её сторону. ― Сдаётся мне, что отпуска не видать ещё полгода.

– Да, блин, ― пепел искрами полетел в пепельницу. ― Ты уже год не видела отдыха, дорогая. Так нельзя!

– Комната сама себя не оплатит, ― Василиса пожала плечами. ― Я знаю… То есть чувствую, что это неправильно.

– Правильно чувствуешь, ― силуэт Дианы закивал. ― Надо что-то менять, Лис.

Василиса всматривалась в сумерки перед собой. Ей не хотелось об этом говорить, но она знала, кто был реальным зачинщиком этого разговора. Если не прямо, то исподтишка. Конечно же.

– Ян попросил, да? ― Василиса вновь закурила.

Диана молчала, стряхивая вереницу искр в пепельницу.

– Диан?

– Да, Лис, ― наконец отозвалась она. ― Ян попросил.

Василисе хотелось материться. Громко и не скупясь в выражениях. Но она сжала ладони в кулаки, чувствуя как тонкие иглы боли от впившихся в кожу ногтей расходились по её телу. Злость стихала в ней. Это помогало.

– Лис, я понимаю… ― начала Диана, но она перебила её.

– Нет, Диан, не понимаешь. Никто не понимает.

– Прости, ― она перешла на шёпот. ― Я не хотела тебя задеть! Мне кажется, что Ян…

– Прав, знаю, ― Василиса закрыла лицо руками, надеясь спрятаться от всего и всех.

Но луна пристально смотрела на неё за окном, ничего не стесняясь. Даже в мигающей темноте за закрытыми глазами, Василиса знала, что бледное лицо луны всё также устремлено к ней. И спрятаться негде, как ни старайся.

– А чего в темноте то сидите? ― щёлкнул выключатель вместе с торопливым гомоном Антона.

– Блин, Тоха! ― Диана вскрикнула и раздался смачный шлепок.

Василиса открыла глаза. Антон потирал бок и морщился. Его угловатая фигура как-то неестественно изогнулась, а из-за ворота футболки намеревался спрыгнуть кузнечик, набитый на груди. Но Василиса моргнула и Антон выпрямился в этот пропущенный ею миг.

– Девчонки, чего вы такие? Хотите в следующую среду на матч?

– Ты точно кухней не ошибся, друг дорогой? ― тёмная бровь Дианы поднялась вверх. ― Может быть ты шёл на кухню какой-то другой квартиры?

– Дианочка, чего ты начинаешь? Я всё ещё не теряю надежды, что вы придёте посмотреть на нас в этом сезоне!

– Не в этом, не в следующем, не в каком-либо другом, Тоха, ― она затушила почти истлевшую сигарету. ― Меня тошнит от запаха пива и громких криков.

– А ещё кто-то в среду идёт гулять вдоль Красного, да? ― Алёна заглянула на кухню.

– Не пали контору, Елена, ― нарочито серьёзным тоном оборвала её Диана.

– Ты хочешь сказать, ― Антон облокотился на кухонный стол. ― Вместо того, чтобы поддержать своего дорогого друга, вы идёте гулять по центру?

– У «Кофемолки» встречаемся в шесть тридцать, ― кивала Алёна, не замечая никаких сигналов Дианы. ― А что такого?

– Ничего. Я вас всех запомнил!

Василиса наблюдала за разворачивающейся драмой с улыбкой. Она знала, что всё это в шутку: никто не обиделся и не устраивал тайных встреч… Их особенный шифр общения ― сделать представление из невозможности увидеть матч Антона. Неизменно они разыгрывали сцену с заговором, непониманием и полными скорби лицами. И Василиса считала эти сцены милыми. В них было что-то тёплое и смешное. Что-то объединяющее их. А знание того, что всё лишь спектакль ― вплетало в их общую картину и Василису.

– Да, Ли́са? ― Ян оборвал её мысли. ― Я вызываю машину.

Оглядев кухню, которая за короткий промежуток её размышлений наполнилась всеми, кто до этого беседовал в зале, Василиса кивнула. Улыбка не дрогнула на её губах и она поблагодарила себя за это. Уезжать не хотелось. Луна невидимым светом обнимала её за плечи. Василиса чувствовала её. Василиса знала, что её чувствовал и Ян. Откуда? Откуда в её голове такое знание?

– К вам подъедет Хан Соло на «тысячелетнем соколе», цвет серебристый, ― объявил он, заглядывая в мерцающий экран мобильного. ― Пойдём, Лис. Я провожу.

– Хорошая шутка, надо запомнить, ― одобрительно улыбался Никита, пропуская Василису в тёмный коридор.

Она пыталась нащупать выключатель, но тот будто подвинулся с прошлого раза, не желая попадаться под её пальцы. Она обернулась к кухне и посмотрела на друзей. Они улыбались ей ожившей картиной художника гиперреалиста в дверном проёме вместо рамы. На секунду ей показалась абсолютная тишина по всей квартире. Но тут же вся тищина рассеялась обрывками музыки из зала и разговорами ребят, которые вовсе не замолкали.

– Всё хорошо, Лис? ― Ян накрыл её ладонь своей и двинул по стене, щёлкнув найденным выключателем. ― Всё никак не запомнишь, где тут что.

От его близости Василиса дёрнулась, но успела не потерять лицо в ослепившем её свете. Он знал, что она всё никак не может привыкнуть к тому, что до неё дотрагиваются. Все эти полтора года она вздрагивала от его холодных пальцев на своей коже, предпочитая первой касаться его.

Она кивнула ему, проваливаясь ногами в заношенные сникерсы. Ребята один за одним тянули к ней руки ― обнять и прижать к себе на прощание. И она смеялась в их неловких объятиях, подгоняемая Яном.

– Тише, Януш, ― Лёнка шикнула на него. ― Никуда этот «сокол» не улетит, а с Ли́сой когда ещё увидимся?

Усмешка исказила лицо Яна на доли секунды.

– К обеду тогда наберу тебе, да? ― Никита поднял Василису над линолеумом.

– Конечно, и мы договоримся, ― Лиса повисла в его руках. ― Только не забудь.

– Не забуду, ― и Никита поставил её обратно под неодобрительное ворчание Яна.

– Пока, ребят! ― помахала всем Василиса и шагнула в раскрытую Яном дверь.

– Пока-пока! ― хором отвечали ей Алёна и Диана, а парни махали за их спинами.

Дверь закрылась, оставив Яна и Василису в темноте подъезда. Они спускались привычно наощупь. Когда-нибудь в этом подъезде перестанут выкручивать лампочки. Они молчали с пятого по третий этаж, где задребезжал первый вестник электрического света, и Ян нарушил молчание:

– Лис, ― позвал он и осторожно сжал её ладонь на перилах.

Василиса обернулась к нему. В полутьме его глаза сияли, как подсвеченные изнутри. Вновь на неё опустилась тишина, как в квартире перед уходом. Но сейчас Ян сжимал её руку, поднеся к своей груди. Они остановились в коротком промежутке между чернотой подъезда и светом жёлтой маловаттной лампочки, ждавшей их этажом ниже.

– Там же машина внизу, Ян! ― смутилась Василиса.

Он редко был таким робким. Это слово она подобрала к нему не сразу, но когда нашла, то невольно прониклась моментом. Такое происходило с ними время от времени. Ян мог долго целовать её пальцы, стоя под мигающим уличным фонарём в три часа ночи, и улыбаться так, как почти никогда не улыбался. Только с ней. Только наедине. В укромном пространстве их близости. Сердце Василисы ухнуло вниз, когда он коснулся губами её обветренных костяшек.

– Я давно должен был сказать тебе, ― и вновь та улыбка. ― Наверное, ты и так знаешь.

– Машина, Ян! ― дрожащим голосом напомнила она.

Он усмехнулся:

– Только через пять минут, ― и посмотрел ей в глаза. ― Ты же знаешь, что я хочу сказать? Должна же знать, ну!

– Нет.

Пальцы Яна переплелись с её, а сам он навис над ней, не отрывая глаз.

– Я люблю тебя, Ли́са, ― его шёпот громом пронёсся по немому подъезду.

И он прижался губами к её губам, ловя дрожащий выдох Василисы.

– Ничего не говори, ― торопливо сказал он, оборвав поцелуй и потянув её вниз по лестнице, навстречу тусклому свету.

Василиса бежала за ним по ступенькам, прижимая пальцы к губам и боясь, что потеряет короткий поцелуй, полный признания Яна. Волнительно. Колени дрожали страхом, пытаясь рассыпаться в любой из шагов и уронить её. Но вот уже открылся выход. У подъезда ждал автомобиль, сверкая фарами. Дверь за их спинами грохнула натянутой до предела пружиной, а Василиса вздрогнула от звука, прижавшись к Яну. Тот обнял её на прощание и вновь поцеловал, махнув водителю такси.

– Ничего не говори, Лис, ― повторил Ян, распахнув перед ней автомобильное нутро. ― На Гурьевскую, да? ― обратился он к водителю и захлопнул дверь после кивка.

Такси везло Василису всё дальше и дальше, а она никак не могла отдышаться. Ян махал ей, не двигаясь с места, пока совсем не растворился в тусклом свете уличных фонарей и ночной темноты. Салон заполнил тихий рокот немецкого метала и это стало причиной для улыбки. Как часто в такси слышишь не заезженную попсу авто-радио, а что-то другое ― редкую в краях сибирской провинции тяжесть забугорного рока? Василиса расплылась по сиденью, просачиваясь в собственное сознание раскатами немецких слов и биением встревоженного сердца. Этот Ян Якин, повар из бара на Советской, чьи кулинарные умения и какая-то нарочито беспокойная забота поднимали внутри волнение ― признался ей в любви. Тот, кто, казалось, совершенно не способен любить, только оберегать, направлять и непременно быть рядом.

«Люблю» ― попробовала слово на вкус Василиса. Вот так, мысленно катая каждый звук на языке. Незнакомое ей слово. Новое. Мама когда-то говорила ей что-то такое, но когда это было? Ещё до больниц, до надрывных звонков ранними утрами и поздними вечерами. До холодных комнат дома тётки, которую она не видела с тех пор, как посреди усыпанного цветами пола на двух табуретах, сколоченных ещё во времена революции, возвышался обитый ситцем гроб. До сухого поцелуя в незнакомый, но горячо любимый лоб, такой вазелиново-бумажный на короткое касание. До стучащих ложек о дно тарелок на поминках. До моросящего дождём и снегом неба за окном. Потом Василиса много думала о том, всегда ли плачет небо по усопшим или это ей так хотелось, чтобы кто-то там наверху скорбел вместе с ней?

«Люблю» ― повторила она одними губами и поймала себя на тонком отголоске ужаса, прятавшимся за первым волнением. То обжигающее холодом чувство одновременно похожее и на привязанность, и на животный страх, развернулось внутри неё до громадных размеров оцепенения. Не в первый раз. Оно непременно настигало её в объятиях Яна. Именно это чувство искажало все более-менее тёплое в отношении Яна. Именно оно коверкало каждую мысль о нём.

– У какого подъезда? ― водитель обратился к ней, вытряхнув из навалившихся мыслей.

– Четвёртый, пожалуйста, ― улыбнулась ему Василиса.

Оказавшись на свободе от гремящего музыкой салона, она глубоко вдохнула. И выдохнула, найдя глазами луну над своей головой, а та подмигивала ей из-за ветвей клёна.

Щёлкнув зажигалкой, Василиса закурила. Свет в квартире не горел, значит соседка уже давно спала и на балкон не пробраться, а курить в окно комнаты не хотелось. От чего-то так сильно захотелось спать, но не быть одной прямо сейчас и поговорить хоть с кем-нибудь о том, что сказал Ян. Василиса открыла в телефоне ватсап и, отыскав чат с Алёнкой, набрала ей сообщение: «Позвони мне, как проснёшься! Очень надо поговорить с тобой, плз». Мобильный завибрировал через пару минут, стоило окурку приземлиться в урну. «Конечно, наберу» ― высветилось на экране с комичным смайликом огонька вместо точки.

Вдох-выдох. Завтра она сможет понять, как быть дальше.

Квартира встретила Василису тишиной, а за дверью комнаты ждала она. Маленькая тряпичная кукла ― всё, что осталось от матери. Куколка сидела на разложенном диване, чуть завалившись на бок. Василиса возила её за собой по всем съёмным квартирам и держала у изголовья спального места. Когда-то мама рассказывала Василисе сказки об этой кукле-помощнице: о её небывалых похождениях в тёмных лесах, битвах с косматыми старухами-людоедками и трудном пути обратно. «Пусть охраняет твой сон, Ли́са-Василиса», ― говорила мама и целовала маленькую Василису в лоб на ночь.

– Привет, ― шептала Василиса, закрывая за собой дверь в комнату. ― Сегодня был странный день.

Она, не раздеваясь, забралась под плед и продолжила шептать куколке обо всём, что с ней случилось. Это был её ритуал каждый вечер вот уже двадцать лет. Все эти годы от начала болезни мамы Василиса не чувствовала себя одиноко только перед сном, когда выключался свет, а голова касалась подушки. Тогда можно было нашёптывать все свои печали и радости маленькой тряпичной кукле, смотрящей на неё из темноты чёрными глазками-бусинами.

– Он сказал, что любит меня, ― тише шёпота говорила Василиса. ― И ничего не просил в ответ, представляешь?

Глазки-бусины мигнули отсветом фар, проезжающего под окном автомобиля. Василиса засыпала, в надежде проснуться от звука нового сообщения утром. В квартире было совсем тихо, а под тяжёлым пледом уютно. Сон забрал её с собой так странно и быстро, показывая ей картины и миры, полные покоя и искрящегося солнца. Думала ли она, что спит так сладко последний раз на годы вперёд? Но Василиса не могла и представить, что ждёт её впереди. Укутанная сном, она бежала из мира в мир, целуясь с тенями и смеясь над самыми глупыми шутками, что выдавал Никитка, почему-то застрявший в раме кухонного проёма вместе с остальными. Она смотрела на них откуда-то из другого пространства квартиры, посылая им пламенные речи в ответ. Только Яна там не было. Яна нигде не было. А за её спиной закручивалась буря.

В комнате щёлкнула часовая стрелка. Телефон лежал рядом с подушкой, обращённый мёртвым экраном к потолку. Василиса улыбалась своим снам, натянув плед до самой макушки, а куколка не отрываясь смотрела на неё глазками-бусинами.

Глава 4

Так происходило каждый раз. Темнота вокруг Василисы нарастала ороговевшей кожей, закручивалась и выпускала во влажное небытие старой двушки где-то в спальниках города N, где на пятом этаже её ждала приоткрытая дверь. И стоило ступить на порог, как дверь хлопала за спиной, толкая глубже в квартиру.

– Тебя здесь быть не должно! ― кричали Василисе со всех сторон. ― Не должно! Не должно!

Руки тянулись к ней из темноты и тащили на кухню, сквозь картиной очерченный вход. Василиса не могла пошевелиться, зажатая в тиски крючковатых пальцев. Она не хотела смотреть вперёд. Она знала, что увидит. Каждый раз всё начиналось именно отсюда.

В окно смеялась огромная Луна, освещая белым цветом кухню. Тёмный силуэт у окна что-то резал на столе. «Тук-тук» ― стучал нож. Тук-тук. По клеёнке стекал чёрный, густой сироп, заливая выбеленный лунным светом пол. Запах. Металлический запах крови и тошнотворный аромат сырого мяса душил Василису. Тяжёлый ком опустился ей прямо в горло.

– Как же вовремя, душа моя, ― говорил ей тёмный силуэт, не показывая своего лица и бросая чёрные куски на стол перед собой.

Нож блестел в смехе Луны на все цвета радуги, но говорящий оставался в тени, сам став тенью с горящими точками глаз. Тук-тук. Он отрезал кусок за куском от нескончаемой массы под своими руками.

– Я не хочу здесь быть, ― шептала Василиса, пытаясь зажмуриться, но у неё не получалась не видеть растущую гору чёрного мяса на столе. ― Не хочу! Нет!

– Но ты должна быть здесь, душа моя, ― в голосе тени слышался смех. ― Ты же должна помочь мне.

Ещё один кусок упал сверху и Василису обрызгало чёрным сиропом с головы до ног.

– Помоги же мне шитьём, душа моя, ― ласково говорил ей тень, сверкнув остриём улыбки. ― Скоро гости придут, а я совсем не успеваю с кушаньем.

Шлёп. Падало на стол мясо. Шлёп. По лицу Василисы текла липкая жидкость. Шлёп.

– Отведите же её, ― рассекал воздух нож.

И руки несли Василису в темноту позади неё. Тащили через множество дверей и душных коморок, в жерло ванной комнаты, где под самым потолком тускнела жёлтая лампочка. Руки бросили её на пол, усыпанный ромбами старой плитки, и исчезли в закрывшемся проёме, оставив за собой глухую стену.

– Нет, ― Василиса отползла в угол подальше от ванной, возвышающейся над полом на двух табуретах. ― Нет! Нет! ― кричала она, заслоняя лицо руками, но снова и снова возвращаясь в ту же комнату.

Она закрывала глаза, но те открывались вновь. Давила веки пальцами, но под тонкой плёнкой слепоты проступала рябь плитки на полу.

– Тише, Лиса-Василиса, ― щебетало у неё в кармане. ― Тише, ты их разбудишь!

Из ванной раздалось протяжное бульканье.

– Ты же знаешь, чего он от тебя ждёт, ― щебет не прекращался. ― Иначе он тебя не отпустит.

Дрожащими пальцами Василиса вытащила из кармана маленькую тряпичную куколку с блестящими глазками-бусинами.

– Иголка с ниткой там же, где и в прошлый раз, ― не останавливалась куколка. ― Ты должна выбраться отсюда, Лиса-Василиса! Но для этого тебе нужно шить.

– Я не могу, ― слёзы прыснули из её глаз, смешиваясь с чёрными подтеками на лице. ― Я не хочу! Нет!

– Лиса-Василиса, никто не отпустит тебя, если ты не сделаешь этого, ― куколка грустно щебетала в её ладони. ― Бери иглу и принимайся за работу!

Она кивнула ей и спрятала обратно в карман. Ноги разъезжались в попытках подняться. Вдруг силы вернулись и она рванула к окну, где на подоконнике лежала красная нить и большая скрюченная игла-месяц. Глаза Василисы встретились с Луной и та вновь рассмеялась, подсветив ванную, что ждала за её спиной.

– Поспеши, Лиса-Василиса, ― щебетала из кармана куколка. ― Ты должна выбраться!

Она повернулась, сжимая в пальцах иглу с продетой в неё нитью на всю её бесконечную длину. В недрах ванной бурлил чёрный сироп. Тот самый, что разлился по кухне.

Кап.

Липкая жидкость капала с краёв на пол, разбиваясь с оглушающим звоном.

Кап.

В полной сиропом ванне покоились конечности. Не первый раз Василиса видела их: мужской торс, женские бёдра, пара рук и ног. А ещё голова, чьи спутанные волосы блестели чёрной жижей под смехом Луны.

– Ты же помнишь, Лиса-Василиса? ― щебет куколки задержал её. ― Голову пришивай последней!

Василиса кивнула ванной, распростёртой под её взглядом. Она давилась слезами, вылавливая в липком сиропе руку и прокалывая кожу остриём иглы. Продевая нить сквозь мясо, она пыталась не выпустить из пальцев липкое плечо безголового торса. Игла прошивала плоть, стягивая куски между собой, и сироп хлюпал каждый раз, когда часть вставала на место. На груди кадавра зеленело пятно татуировки ― маленький кузнечик навострил свои длинные ноги и вот-вот спрыгнет на Василису из под липкой черноты. Слёзы капали в ванну, застилая глаза, но Василиса не останавливалась, сшивая часть за частью. Её руки рябили дрожью. Потянув голову за волосы, она с трудом приставила её к обрубку шеи.

– Не могу, ― Василиса застыла с иглой, продетой меж плотью. ― Я больше не могу…

– Поторопись, Лиса-Василиса! ― птичьим щебетом голосила куколка из кармана. ― Поторопись!

И она вытянула нить наружу, продолжая вести перекрёстный шов. Чуть-чуть и голова сомкнулась с остальными лоскутами тела.

Кап.

Чёрный сироп полился на пол, поднявшись дрожжевым тестом.

Кап.

Кадавр открыл глаза.

– Почему ты не с нами? ― разомкнулись мёртвые губы, роняя в черноту рта вязкий сироп. ― Почему, Лиса?

Прозрачно-голубые глаза Дианы смотрели на неё из распахнутых мёртвых век.

– Я… здесь… ― дрожащим голосом отвечала Василиса, зная, что это не имеет никакого значения.

– Почему ты не с нами, Лиса? ― повторили мёртвые губы знакомыми отголосками. ― Ты должна быть здесь! Вместе с нами!

– Но я здесь! ― она отшатнулась, роняя иглу в клокотавший сироп, но мёртвая рука схватила её за запястье.

– Почему ты не с нами, Лиса? Почему? ― повторяли мёртвые голоса губами кадавра, собранного ею.

– Я здесь! Здесь! ― заорала она во весь голос. ― Я всегда здесь! Всегда с вами!

Кап.

Кап.

Кап.

Крик драл василисино горло. Она проснулась в спальне своей квартиры. Она пыталась надышаться, хватаясь за край одеяла как за спасительный круг, а маленькая куколка смотрела на неё с изголовья постели.

Глава 5

Санкт-Петербург, 2021

В наушниках мерно разыгрывались скрипки на манер птичьей трели: звук струн поднимался всё выше и выше, перетекая в полноценное лето «Allegro non molto» Вивальди, опускаясь в тревожную грусть к концу трека. Сколько бы Василиса не удаляла из плейлистов барочно-нарочный концерт «Времена года», он возвращался к ней рандомом. Пробивался через тяжесть металкора и индастриала, огибая кричащую электронику и скандинавский фолк. Вот он. Вновь разворачивался в ушах беспокойством.

Василиса любила концерты Вивальди и этот ― особенно. Особенно избегая, но как только, так сразу погружаясь. Сердце её отдавалось в скрипичном пении снова и снова, когда плейлист подкидывал куски музыкального цикла, разбросанного беспощадным рандомом. Музыка подгоняла шаги ускориться за кофе.

Кофе ждал её на Садовой, если правильно выйти из перехода на Гостинном дворе. В этом городе ноги знали направление лучше самой Василисы, выводя к нужному месту ― за кофе, тканями или сокращая расстояние к кому-нибудь на встречу. Улицы петляли на карте, а шаги вели ровными и надёжными дорогами, будто внутри её грудной клетки бился за навигацию компас. Узкие переулки между набережной Фонтанки и Владимирским проспектом, широкие улицы, разрезающие проспект Просвещения, КАД над головой на Канонерском острове… Василиса знала карту лучше, чем дубльгис в её телефоне.

Заказывая кофе с собой, она запаузила накал тревоги в мелодии Вивальди и натянула на лицо медицинскую маску. Всего-то и нужно было, что дождаться пряный раф от улыбчивой баристы в цветных татуировках. Украдкой Василиса разглядывала цветочную россыпь по запястьям кофейной мастерицы, и в очередной раз ловила себя на мысли, как ей хотелось бы и себе такой отпечаток на коже. «Лучше на коже, чем кривая роспись по всей душе» ― думала она. Думала и вздыхала. Её непременно душила паника от вида игл, приближающихся к телу. Все мысли о татуировках так и оставались мыслями, полными трепетного восторга от каждого татуированного человека и несомненной ― по мнению Василисы ― отвагой перед иглами.

– Ваш кофе, ― перед ней встал большой картонный стакан, закрытый крышкой.

– Спасибо, ― она кивнула баристе и наконец-то хлебнула сладко-горький раф.

Кофе тут же растворился в василисином теле теплом и бодростью, скрашивая дождливый июньский день. Хотелось дышать этим кофе, а не тревожной летней прохладой. Но прохлада или духота ― было не так важно. Само лето внутри неё полно тревоги. Тревоги и ужаса.

Василиса глотнула кофе и только заметила, как прошла до здания цирка, свернула на Караванную, но так и не сняла с паузы летние скрипки Вивальди в своём смартфоне. Она смотрела в экран, раздумывая возвращаться ли ей в ту шелестящую тревогой жару «Allegro non molto». Телефон завибрировал и на неё прыгнуло сообщение из мессенджера: Лис, приезжай на Петрогу, мы как обычно. От Женечки.

Женечка редко писала заранее и часто огорошивала сходу «мы в баре, приезжай» и Василиса вздыхала, но ехала на зов.

Полчаса и буду на месте

Быстро напечатала она и устремила всю себя на Невский. Там она нырнёт в недра метро, где через плотный поток людей поменяет одну станцию на другую и через несколько коротких отрезков времени под толщей воды окажется в глубине Петроградки.

А Вивальди так и остался на паузе.

Эскалатор медленно поднимал её на поверхность. Ровно столько, чтобы написать Женечке и получить от неё ответ. Ровно столько, чтобы прощупать свои чувства на уровень тревоги. Дыхание под медицинской маской ровное, а щекочущая желудок тревожность вполне терпима. Улыбаться возможно, кофе допит, а её непременно ждали. Да, Василису ждали близкие люди.

Близкие друзья.

То сочетание слов, что скребло василисины внутренности ржавой арматурой тревоги. Страх назвать кого-то «другом», тем более «близким», преследовал её. Проникнуться кем-то, прорасти интересами и мыслями друг в друга… Чтобы в кошмарах стало больше тех, в чьи глаза невозможно больше смотреть.

Но случилось то, что случилось ― говорила себе Василиса.

А случилась Женечка, с которой они познакомились в кофейне на пересечении Вознесенского и Садовой в первый год переезда. Она так и представилась ― Женечка, осев в телефонной книге этим именем. Случился Лёша, работавший ассистентом на тех же съёмках, что и Василиса. Случились Мари и Вениамин ― любители ходить по концертам. А потом они все скрутились узлом, перемешавшись между собой. И вот уже несколько лет гуляли по выходным и после работы, планировали совместные поездки ― на радость психотерапевта Василисы.

Сама же Василиса признавалась, что только плывёт по течению. Она нерешительно вростала в этих людей. Наблюдала за ними. Училась улыбаться и смеяться вместе с ними. Они были близкими настолько, чтобы не разглядеть в ней глубокую трещину, полную ночных кошмаров. Или ей так хотелось, чтобы разглядеть было невозможно? «Тёмная лошадка Лиса» ― говорили они, но не лезли с расспросами дальше, чем она могла их впустить. Василиса была им благодарна за это. И за то, что они не гуглили её, ведь, она всего лишь швея из Сибири, откуда бы про неё что-то писали?

Эта тёлка явно была с ним за одно. Ну, та самая, что спала с этим ёбанным каннибалом. А имя то её знаете? Она училась в школе с моим корешем.

Кому бы понадобилось что-то про неё писать? Про самую обычную швею. Ещё и сироту.

Шкура. Подстилка каннибальская. Не просто же так он её не зажарил вместе с остальными? Хах, не, ну, жарил то он её явно. Только вот эта овца живёхонька, а те дурики на салями порезаны… Или что он там из них накромсал?

Она же никому ничего плохого не желала. Нет.

Да всё она знала! Поэтому и уехала в ночь, чтобы её любовник свои дела натворил. Вы же слышали? Говорят, он в студенчестве холодец из соседа сварил. А эта паскуда только глазки грустные делает, чтобы невинной овцой выглядеть. Она явно в тихаря жрала его тушёнку из человечины!

Зачем кому-то это может понадобиться?

Да, чуваки, вы не понимаете! Это она его надоумила! Тот чел ― повар был из лучших, а она ему по мозгам ездила. Баба же. Бабы все такие, кого угодно доведут. Вот у него крышу то и снесло! Они ж поругались накануне. Нормальный мужик был, пока эта тп его не охмурила. Теперь вот сидит.

Зачем кому-то читать форумы чужого сибирского города? Лазить по комментариям в пабликах соцсетей? Разгребать тысячи слов о том, что…

Почему она то не подохла под его ножом? По этой шкуре бы и не скучал никто. Не мамки, не котёнка. Даже батя от неё открестился, слышали? Это о многом говорит, между прочим. Родители то всё знают. Значит, у неё реально не всё в башке на месте. А если типа не знала, то чего ж тогда спала с этим уродом? По нему же всё видно. Вон, фотки открываешь и пиздец же!

Тысячи слов из комментариев и сообщений, что жили в её голове. Кричали ей на разные голоса, лишь иногда снижаясь до фонового шума. Василиса глушила их тяжёлым металкором в наушниках, перекрикивала в иступлении на концертах, запивала горстью противотревожных. Она жила с этими голосами двадцать четыре на семь.

Но это мелочи. Сырые дрова в очаге её вины, разгорающейся по ночам до адского пламени. Когда крик уже не спасал. Ничего не спасало.

Ты должна сдохнуть, тварь! Людоедка! Сама руки на себя наложишь или тебе помочь?

– Лисонька, ― Женя обняла её, звеня металлом в ушах.

Её голос, её объятия и тонкий звон пирсинга вырвал Василису из трясины мыслей. Друзья нашли её у входа в метро, смотрящую куда-то на фасад ДК Ленсовета.

– Мы уже потеряли тебя, ― Мари обняла Василису следом за Женечкой. ― Всё в порядке?

Василиса растерянно улыбалась, обводя глазами подруг:

– Да, ― кивнула она. ― По работе написали.

Скрип чужого осуждения затухал в её голове.

– Точно всё окей? ― нахмурилась Женя, заглядывая ей в глаза.

Та рассмеялась, чувствуя, как тревога отступила:

– Да, ― она огляделась. ― А мужчины то где?

Мари закатила глаза:

– Веничку забрали на конференцию, у них докладчик то ли запил, то ли отравился.

– А Лёша? ― Василиса посмотрела на Женю.

Все думали, что Женечка и Лёша встречались тайком. А они и не пытались их разубедить, но продолжали делать вид, что ничего такого между ними нет.

– Алексей Николаевич подъедет к нам позже, ― Женя взяла Василису под руку. ― Пошлите уже кушать вкусные тако и запивать их ягодным чаем!

– Боже, Жень, что за извращения! ― Мари двинулась по Каменноостровскому в сторону Петропавловской крепости. ― Рыбные тако чаем запивать.

– Ничего не знаю, ― она тянула всех вперёд. ― Лиса оценит!

А она молча смотрела на них, уносимая их настойчивым потоком навстречу новому вечеру. Хорошему вечеру. Тому, что будет греть её перед сном драгоценной бусиной, сверкающей между чёрными дырами ненависти к себе. А психотерапевт снова спросит её: «почему ты не можешь сконцентрироваться на здесь и сейчас?».

Василиса здесь и сейчас. На Каменноостровском проспекте ставшего ей родным Петербурга, что принял в свои сырые объятия, дав работу и людей. Людей, окружавших её теплом и заботой. Она шла по узкому тротуару здесь и сейчас. Улыбалась подругам. Считала, хватит ли ей денег на такси домой. Не слушала голоса в голове. Не смотрела на мёртвые лица, мелькавшие в отражениях витрин. Она здесь и сейчас. Охваченная виной, ненавистью к себе и бессилием, но улыбаясь Жене и Мари.

Василиса здесь и сейчас трескалась и сыпалась на порог гастропаба, становясь горкой пепла, чтобы в следующий миг уже заливисто смеяться на остроту Мари в сторону фоновой музыки. Внутри неё чернела пропасть. Но проще было именовать её трещиной, чем признаться.

― В чём признаться, Василиса? ― глаза психотерапевта смотрят прямо в неё.

– В том, что я здесь и там одновременно, ― отвечает Василиса.

Там. На старой кухне Новосибирска, где стол ломился от запечёных конечностей и грудей. Где из ванной в коридор натекла кровавая лужа, а на пороге рыжели волосы Алёнки. Там ноги Василисы вросли в пол и больше не двигались.

– А здесь? ― терапевт не отводит глаз.

А здесь Василиса фотографировала рыбные тако и отправляла в общий чат коллегам по последнему проекту. Смеялась с подругами и ждала Лёшу.

– А Веничка передаёт привет, ― вздыхала Мари, отложив телефон. ― Он допоздна с коллегами на конфе.

– Ничего-ничего, ― Женя разливала чай по чашкам. ― Тебе и с нами будет хорошо! Не захочешь к Веничке возвращаться!

Мари рассмеялась на весь зал гастропаба. Так громко и заразительно, что один из официантов чуть не выронил поднос от неожиданности.

– Сейчас бы на концерт, ― она сменила смех на серьёзность.

– Сейчас бы вернуться обратно года на два, ― ей вслед посерьёзнела Женя.

Мари оттянула маску на подбородке:

– Не без этого.

Все замолчали. Василиса смотрела на подруг с пониманием. Им всем казалось, что доковидная жизнь была лучше. Была полна возможностей. Как минимум возможности дышать, не боясь заразиться почти смертельным вирусом или отхватить штраф.

– Жень, я снова забыла твою книгу, прости, ― спохватилась Василиса.

– Мне не горит, всё в порядке. Главное, тебе понравилось?

– Если честно, всё ещё думаю.

– Ты наконец-то дочитала Патти Смит? ― Мари решила присоединиться.

– Да.

– И что тут думать? Она потрясная!

– Патти то? Да, бесспорно, ― засмеялась Василиса.

– И книги её тоже, ― продолжала Мари. ― После «Просто дети» она запала мне в сердце.

Женя прищурилась:

– Не после «Because the night»?

– Это попадание было первым и верным, но я говорила про книги.

– Я читала новую, которая «Преданность. Год Обезьяны», ― Василисе хотелось оправдаться за несложившиеся впечатления. ― Все эти воспоминания, фотографии, сны… Словно я застряла в сновидческом межмирье из «Года Обезьяны». Вросла в её несменяемое пальто с чашкой кофе в руках.

– Тоже мерещатся вездесущие фантики от конфет? ― Женя кивала ей.

– Можно и так сказать… И никак не могу ухватить чёткое ощущение от прочитанного.

– Так, ― Мари полезла в телефон. ― Пора мне пополнить свою библиотеку, ведь, я узнала про новую книгу Патти.

– Я говорила тебе! ― Женечка подлила ей чаю.

– Не спорю, ― та отложила смартфон, отключив мерцающий экран. ― С моей памятью, забыть не сложно.

– А вот и Алексей Николаевич! ― Женя помахала рукой.

Лёша подошёл к столику, стряхивая дождь с зонта.

– Привет, девчата, ― кивнул он всем. ― Что у нас по планам?

– Еда и немного чая, ― Мари раскинула руки над уставленным столом.

– Сегодня тоже без мяса? ― Лёша сел рядом с Женей.

И она закатила глаза, как Мари при встрече:

– Алексей Николаевич, вы не видите, что с нами здесь Василиса Андреевна?

– Да я так, ― он пожал плечами. ― Просто голодный.

– Всё хорошо, Лёш, ― Василиса передала ему меню. ― Можешь заказывать, что хочешь.

– Сегодня полегче? ― он посмотрел на неё.

– Да, полегче.

Теперь действительно было легче. Сидеть в людных местах, где готовили и подавали еду. Есть свою рыбу или морепродукты, говоря всем, что разделяешь пескетарианство. Не упоминая слово вынужденно.

Она так и не рассказала друзьям, почему не ест мясо. Рассказать о том, как запах плоти и пряностей вперемешку с вонью сырых внутренностей заставил её блевать до хрипоты не меньше увиденного ― казалось невозможным. Невозможным стало положить кусок чего-либо мясного в рот. Есть хотя бы рыбу Василиса смогла только через время. Долгое, закольцованное в её голове время, через которое она рассказала второму в её жизни психиатру, что не может прикоснуться к мясу. А как сказать об этом тем, кто видел её ― да, тревожную, но ― тихую и немногословную трудоголичку, понаостовавшуюся в Петербурге, но кто не знал то непростительно ужасное о ней? То самое, из-за чего она не ест мясо, кричит по ночам и никак не может простить себя за то, что осталась жива.

Она осталась жива, а те, другие, близкие ― нет.

― Ты не думала о том, чтобы увидеть в этом ценность? ― голос психотерапевта ведёт Василису по лабиринту её мыслей.

– В чём? ― не понимает Василиса.

Салфетка в её руках давно стала истерзанной ветошью, но она продолжает мять её в пальцах, будто ища в ней что-то.

– В своей жизни, ― спокойно говорит ей терапевт.

Василиса не понимает. Из раза в раз голова Василисы ломается в момент, когда они затрагивают эту тему.

Её жизнь.

Её жизнь ― шитьё костюмов для съёмок нового рекламного ролика про йогурты или музыкального клипа ещё одного столичного артиста. Её жизнь ― неожиданные питерские друзья, уютные и такие же далёкие от неё, как и близкие к ней. Это музыка, немного книг и тихие обсуждения. Это попытки выбраться на свидание, которых не было целую вечность с разрушительного конца прошлой жизни. Попытки, не увенчавшиеся успехом, потому что Василиса так и не решилась согласиться ни на одно предложение.

А ещё её жизнь ― это кошмары.

– Как ты, Лис? ― Женечка сжимала её плечо, когда они вышли на улицу покурить.

– Всё в порядке, ― врала она. ― Можешь угостить своими?

– Для тебя и отравы не жалко, ― грустно улыбалась Женя, протянув ей полупустую пачку кэмэла. ― Может скажешь, что случилось?

Зажигалка мигнула в дождливых сумерках, поджигая сигарету. Василиса втянула табачный дым и выпустила его на волю.

– Не сегодня, прости.

Мимо них шли люди в мокрых дождевиках, сверкали фары автомобилей, а у светофора грудились стаей зонты. Женя смотрела в глаза Василисе. Она молчала, давая понять всей собой, что подождёт. Конечно, подождёт. И Василиса мысленно благодарила её. За понимание и возможность не говорить больше, чем могла. Дождь прятал их от тех других, что зомбированными статистами шли и шли по мокрым улицам. Василиса тоже смотрела на Женечку, изо всех сил стараясь не замечать то странное, что тянулось к ней из самой периферии. Распространялось как вирус, подхваченный от описаний разноцветных обёрток и фантиков в снах Патти Смит.

Там ничего нет. Никого нет. И никогда не было.

― Давно ты это видишь? ― настороженно спрашивает терапевт.

Василиса жуёт нижнюю губу.

– Ты же знаешь, что можешь доверять мне. Всё только между нами, ― напоминает.

– С первого года.

Она смотрит в угол кабинета. Ей стыдно. За себя. За свою слабость. За надломленность. Если не сказать ― выломленность.

Когда Василисе нечем дышать, Женечка сжимает её ладонь. Она как маленький якорь, удерживающий от стремительного водоворота. Вот и сейчас, когда страшные тени, прячущиеся в уголках её глаз, вновь кинулись к ней, Женя с силой сжала её пальцы.

– Я здесь, ― шептала она. ― С тобой.

Василиса тяжело дышала, бросив окурок в сторону урны. И на каждый вдох-выдох под счёт жениного голоса она повторяла мысленно «спасибо».

― Мы должны подобрать новую дозировку, ― психотерапевт набирает что-то в своём планшете. ― Василиса, это серьёзно.

– Я понимаю.

– Мы здесь для улучшения твоего состояния. Чтобы вырваться из замкнутого круга.

Василиса кивает, вытирая слёзы остатками бумажного платка. Слёзы стыда за собственную нечестность. Слёзы неутихающей боли.

– Ты ценна. Попробуешь принять это? ― и терапевт возвращает обратно потерянную в тенях прошлого мысль.

Но Василиса никогда в это не верила.

Ушедшая мама, погибшие в печи безумия друзья ― где-то среди этих событий она окончательно потеряла надежду. Вся её значимость сводилась к тому, что Василиса ещё жива. Но какой в этом смысл, если они ― нет?

― Чем оправдана твоя вина?

Василиса не понимает вопроса.

– Почему ты виновата перед ними?

– Потому что дышу.

– Что в этом такого плохого?

– Я дышу. Дышу, понимаешь? А они ― нет.

Будь ты проклята. Ты ушла от правосудия, но все знают правду. Все знают, что ты ему помогала. Ты довела его. Ты натравила его. Ты. Ты. Ты!

― Это не твои слова. Василиса, это чужие голоса в твоей голове.

Это же жесть. Жесть полная! Эти ребята были чьими-то детьми, братьями, сёстрами… А стали фаршем. Почему её отпустили? Если он не тронул эту паскуду, то это же очевидно! Очевидно, что она замешана. Не могла же она не видеть? Ну, нет. Такое видно сразу. Я вот смотрю и вижу: диагноз, так сказать, на лицо. Он просто отдувается за двоих. Факт. Не её руки резали, но это не значит, что она не имеет к этому отношения.

― Ты же знаешь правду. Внутри себя, ты знаешь, что не виновата. Ты не могла знать. Не могла заглянуть в будущее. Понимаешь? Ты не можешь быть в ответе за действия других людей. Даже самых близких.

Всё она знала. А то, что не сидела на скамье подсудимых ― ещё не доказывает ничего. Ей просто повезло, что следователь слепошарый, а прокурору нужно было отработать удобный вариант.

― Василиса, мы работаем с тобой не первый год. Ты действительно веришь, что без тебя бы этого не случилось?

– Я не знаю.

– Ты помогала ему?

– Нет.

– Ты обсуждала с ним что-либо подобное?

– Нет, никогда! ― её глаза распахиваются так широко, что слёзы потоком льются на свитшот.

– Ты думала о чём-либо таком? ― продолжает терапевт.

– Нет! ― кричит она, сорвавшимся голосом.

Врёт она. Всё она врёт.

― У тебя нет причин сомневаться в себе, ― голос терапевта звучит ровно. ― То, что случилось с твоими друзьями и с тобой ― ужасно. Мне жаль. Искренне. Но ты не могла этого предотвратить.

Женечкина рука тёплая. Успокаивающая. Мягкая. Иногда она думала, что Женя ― тот самый клей между всеми ними. Даже Лёшка осел в их встречах благодаря её подколам.

– Евгения Сергеевна, хватит уже коптить лёгкие, ― он вышел к ним из дверей гастропаба. ― Берите Василису и пойдёмте откушаем торта!

– Идём-идём, Алексей Николаевич, ― Женечка тянула Василису за руку. ― Торт ― именно то, что нам нужно. Жахнуть сахару, да побольше!

Они смеялись, а Василиса улыбалась. Её уводили от тянущихся к ней теней. Но ничего. Ничего. Василиса знала, что тени дождутся её и встретят ночью, стоит ей только закрыть глаза. И никто не возьмёт за руку и не уведёт из душащих объятий привычного ужаса. Клетка из кошмаров снова сожмётся вокруг неё до самого утра.

― Я не могу заглушить эти голоса, ― Василиса берёт новый платок из картонной коробки на журнальном столике рядом. ― Как бы ни пыталась их не слушать, они всё равно прорываются. Чувствую себя в бесконечной агонии.

– Ты всё ещё не можешь допустить даже мысли, что они не правы, ― терапевт наблюдает, как свежий платок сминается в пальцах Василисы. ― Тебе легче от того, что они винят тебя? Оправдывают твои чувства?

Она думает. Трогает внутри себя каждый всплеск эмоций от слов, повисших в кабинете психотерапии.

– Нет, совершенно не легче, ― разочарованно отвечает она. ― Это бы упростило мою ситуацию, да? ― слабо смеётся.

– Нет. Главное, понять, как изменить твоё отношение к этому. И понизить тревожность.

Это малая плата за то, что ты осталась жива. Всего лишь кошмары и невозможность спокойно дышать. Какая смешная. Люди умерли, а ты на какую-то чушь жалуешься! Ничего. Переживёшь. Других же пережила.

Глаза Василисы вновь наполняются слезами. Она никогда столько не плакала, как во время сессий с психотерапевтами. Даже наедине с собой её слёзные протоки будто работают только в полсилы, открываясь на полную, когда она садится в кресло напротив отстранённо-заинтересованного специалиста. На сессии проще. На сессии можно. Да?

– Ты что-то сказала? ― уточняет психотерапевт.

– Почему-то здесь я могу плакать, ― Василиса трёт глаза платком. ― Никогда так не плачу, как здесь.

– Это хороший знак, ― мягко улыбается терапевт. ― Значит, здесь ты можешь расслабиться.

– Что-то вроде того.

– Хочешь рассказать, что расстроило тебя сейчас?

Да ты только и делаешь, что ноешь! Ноешь и ноешь!

Лёша вызвал им с Василисой одно такси на двоих. Все четверо жили в разных частях города, но Лёша и Василиса соседствовали станциями метро. Сидя в салоне автомобиля, он наклонился к ней и начал тихо говорить:

– Женька правда беспокоится за тебя, Лис.

– Знаю, ― она смотрела в окно автомобиля, как они миновали чёрную от ночи Неву. ― Я вам очень благодарна, Лёш. Честно-честно! ― последние слова она произнесла тоном Женечки. ― Можешь так ей и передать.

– Передам, ― Лёша вздыхал в её висок.

– Не стоит за меня переживать, ― она обернулась к нему. ― Лучше расскажи, куда едете завтра снимать!

Лёша смотрел в глаза Василисы, сжав губы, и казалось, что они совсем исчезли с его угловатого лица.

– Умеешь ты менять тему, Лиска, ― и рассмеялся.

Она улыбалась ему и его сбивчивому рассказу. Ей хотелось задержаться рядом с ним, остановить время внутри салона автомобиля. Только бы не оказаться вот-вот дома, наедине с собой.

– До встречи, Лис, ― он обнял её, когда она открыла дверь у своей непарадной парадной.

Она прижалась к нему всей собой ― немой просьбой не отпускать её в ночную темноту кошмаров, остаться с ней. Но так нельзя. И Василиса выскользнула наружу, мазнув прощальными словами и благодарностями водителю такси. Автомобиль отъехал, стоило двери хлопнуть за ней, оставив её одну. В паре метров сигналил домофон, пробиваясь огнями сквозь дождливый сумрак. Этот маленький маяк не давал сбиться с пути всем, кто жил в море из жилплощадей в перемешку с лифтами и лестницами. Василиса курила, когда телефон в кармане пискнул новым сообщением.

Наберу? От Женечки.

Давай

Трубка тут же закричала голосом Криса из группы Motionless in white, а в ней заговорила Женя.

– Лёша? ― перебила поток слов Василиса.

– Конечно.

Она вздохнула. Какой бы закрытой книгой она себя ни считала, человеку с достаточным уровнем эмпатии хватало нескольких сигналов, чтобы почувствовать внутри неё не то. Понять, как трескается и сыпется всё василисино нутро. Разглядеть, пусть и не ясные, но очертания той самой трещины. А Евгении и Алексею эмпатии было не занимать.

― Это пугает тебя? ― терапевт продолжает делать пометки в своём планшете.

– Эмпатия? ― переспрашивает Василиса.

– Да.

– Меня пугает, что я не могу быть честна с ними так, как они от меня ждут, ― снова кусает губы.

– А ты знаешь на сто процентов, что они ждут от тебя именно этого? ― пристальный взгляд. ― Ты склонна решать за других.

– Я не хочу их разочаровать.

– Чем же?

– Собой.

– Ты уверена, что они разочаруются?

Василиса молчит. Она не уверена.

– Я уверена в том, ― находит наконец слова. ― Что не хочу их потерять.

― Ты уже в квартире? ― Женечка всё также на обратной стороне разговора.

Василиса снимала мокрые кроссовки, зажав трубку плечом.

– Да, и я думаю, что успею наметать пару рукавов к завтра.

– А может баиньки?

На это ей отвечать не хотелось. Она молча прошла по квартире, включив свет на кухне, где в основном шила. Мобильный удобно устроился между ухом и плечом.

– Лиска, а ты не хочешь на неделе сгонять в Кронштадт? ― Женечка поняла, что лучше сменить тему. ― Алексей Николаевич обещает отвезти нас, а потом отужинаем где-нибудь. Как тебе?

– Заманчиво, ― тянула гласные Василиса, разбирая ткань на раскроечном столе. ― Но про отужинать ― надо подумать.

– Не хочешь шикануть посреди рабочей недели? ― смеялась Женечка.

– Хочу дожить до зарплаты не на воде, ― хмыкнула в трубку Лиса.

Нитка легко вплыла в игольное ушко, привычно обернувшись вокруг пальцев.

– Можем и в столовую пойти!

– Одна идея гениальнее другой!

Сложенная ткань не поддавалась, сопротивляясь острию иглы.

– Я то с заботой, а ты!

– Жень!

Игла дрогнула в пальцах.

– Шучу я, шучу! И знаю, что ты шутишь, ― оправдывалась Женя. ― Может поспишь, а? Время позднее, чтобы работать, Лис, ― осторожно продолжила она.

– Я лягу, не переживай так.

Спальня уже ждала её, переполненная темнотой. Но если не смотреть, то ничего и нет.

– Знаешь, я тебе сейчас колыбельную голосовым пришлю, ― не успокаивалась Женечка. ― Чтобы как спать ляжешь, так быстрее сон пришёл!

Совсем ничего и никого нет за её спиной.

– Как скажешь, Жень, ― Василиса держалась за трубку, как за последнюю возможность спастись. ― Как скажешь.

Но от себя спастись нельзя.

― Думаешь, они не примут тебя? ― спрашивает терапевт.

Экран планшета замер немигающим светом в её руках.

– Боюсь, что не примут, ― Василиса смотрит на неё, царапая пальцами джинсу на коленях. ― Мне правда страшно.

– Понимаю, Василиса, ― кивает ей. ― Но ты можешь попытаться.

– Попытаться?

– Да, в первую очередь принять себя. Ты так и не хочешь дать себе шанс.

Она прикрыла глаза, обняв подушку. Из телефона рядом Женечка пела голосовым сообщением «Тихо в лесу». Усталость накрыла Василису тяжёлым одеялом и она всё глубже вязла в тягучей дремоте. Казалось, сегодня сон будет сладким и совсем-совсем не страшным. Нисколечко. Женечка защитит её сновидения смешной колыбельной из старого фильма. Сон будет тянуться спиралью вокруг Василисы, а утром выпустит её на свободу ― чистую от темноты прошлого.

Она уснула, когда голос потух вместе с почерневшим экраном смартфона. Маленькая тряпичная куколка незамеченной упала на пол и её глазки-бусинки смотрели в потолок, где над спящей уже нависли бесконечные тени, сплетаясь в тугой узел кошмара.

Глава 6

Каймой по темноте блеснула Луна. В спину толкнули и Василиса провалилась в недра кухни. Липкая чернота лизала ей ступни. Тень обернулся к ней в раме окна.

– Как же хорошо, душа моя, ― скрипел ножом его голос. ― Как хорошо, что ты здесь!

Прутья-пальцы сомкнулись на шее Василисы.

– Наши гости уже так близко, ― тень коротко глянул в окно. ― И ты, душа моя, поможешь с угощением!

Всё существо Василисы потянули за шею вверх и подняли над полом. Она повисла дёргающейся куклой на невидимых нитях и каждый её сустав стал деревянным шарниром.

– Что же ты стоишь, душа моя? ― лицо тени порвалось сияющей улыбкой. ― Неси всё, что я заготовил, на стол!

Василису повело в сторону пальцами-прутьями, ударяя о каждый угол в темноте кухни. Руки её поднялись у дверцы холодильника, размером с огромный шкаф. Она не хотела дёргать ручку, но тело её не слушалось. Тело слушалось кого-то другого, кто двигал ею, направлял руки и каждый шаг.

– Тебя здесь быть не должно, Лиса! ― глухо стучало за стенами кухни.

А за дверцей чернело мясо, жирно переливаясь под лунным светом. Оно вываливалось наружу, падая кусками под ноги Василисе. Таз, полный мяса, плескался липкой чернотой. Он вдруг двинул краями и прыгнул Василисе в руки, облив её.

– Неси же скорее сюда, душа моя! ― окликнул тень.

И Василису развернуло на пятках. Прутья-пальцы жали так сильно, будто царапали горло по внутренним стенкам. Таз выпал из непослушных рук на кухонный стол, окатив всё вокруг чёрным сиропом.

– Как же много гостей к нам придёт, душа моя, ― сверкнули глаза-луны. ― Как хорошо мы подготовились к приёму.

Губы Василисы дрогнули, но она не могла ничего сказать.

– Бери нож, душа моя, ― блестящая рукоять толкнулась в ладонь. ― Столько работы нас ждёт.

Пальцы сжали металл. Перед Василисой упал кусок мяса.

– Режь!

Василиса пыталась разжать челюсти, но что-то мешало. А руки вдруг схватили мясо и стали тонко нарезать его.

– Вот так, вот так! ― довольно говорил тень. ― Всё правильно.

Чёрные кусочки уложились в глиняную форму, подлетевшую к краю стола.

– Смотри же, ― тень жался к плечу Василисы. ― Мы укроем ими самое лакомое.

Из рук его упало сердце, заставив стол дрогнуть. Голая мышца засверкала, когда Луна за окном вновь залилась смехом. Пальцы вопреки воле Василисы коснулись мышечной глади. Та шевельнулась.

– Смотри! ― зашептал тень у самого уха.

Керосин слёз защипал глаза. Она тянула руку, но не могла ею пошевелить сама. Под её пальцами мышца забилась, ласкаясь липкими краями.

– Только не мурчит, ― шёпот затопил её.

Крик вынырнул из глубин тела, ударившись о зубы. Он лез сквозь тонкие щели, обращаясь мычанием, но так и не став криком. Что-то мешало. Что-то сдавило василисины челюсти сильнее.

– Это не ты, ― кричали изо стен. ― Тебя здесь быть не должно!

– Не слушай же их, душа моя, ― шептал тень. ― Слушай только меня. Режь!

Нож поднял василисину руку над бьющимся сердцем. Нож опустился, разрезав сочащуюся чернотой мякоть. И мякоть прыснула на Василису живыми каплями. Те ударились о лицо, стекая тёплым сиропом. И нож сверкнул над столом, чтобы снова упасть в дрожащую биением плоть.

Даже глаза были не подвластны Василисе. Они неотрывно следили за тем, как её руки разделывают сердце той, чьи рыжие кудри устлали порог ванной.

– Лиса-Василиса, ― чирикал голосок из далёкого далека. ― Закрой глаза!

Но она не могла закрыть глаз.

– Лиса-Василиса, ― не замолкал голосок. ― Не смотри!

Но она не могла не смотреть.

– Лиса!

– Не останавливайся, душа моя, ― тень расправился в раме окна, очерченный Луной.

– Остановись, Лиса-Василиса! ― верещал голосок.

Нож повис в воздухе, а её руки соскользнули вниз. Пальцы-прутья исчезли с шеи и тело обрело свободу.

– Почему же ты остановилась, душа моя? ― голова тени склонилась на плечо. ― Почему ты не продолжаешь?

Ноги Василисы скользнули назад по липкому полу. Ей хотелось сбежать. Но бежать было некуда. Ей хотелось ответить. Хотелось наконец-то разораться ему в лицо. Но рот всё ещё не мог открыться. Василиса разомкнула свободными пальцами губы ― на дёснах трещала толстая нить.

– Что же такое, душа моя? ― сверкнула улыбка тени. ― Ты хочешь мне что-то сказать?

Крик толкнулся изнутри, а из глаз лились горячие ручьи слёз. Пальцами она пыталась разорвать нити, державшие её челюсти на замке. Но те не поддавались, крепко сжимая зубы. И тут на неё посмотрел нож, что резал сердце. Василиса выхватила его из темноты, ткнув лезвием между губ.

Кап.

Липкий сироп потёк по её подбородку.

Кап.

– Что же ты молчишь, душа моя? ― хохотнул тень, закатив глаза-луны в темноту своего лица.

Кап.

– Тебя здесь быть не должно, Лиса! ― доносилось с обратной стороны кухни.

Кап.

– Уходи отсюда, Лиса-Василиса! ― пищал голосок.

Нить треснула, выпустив наружу крик и больше липкого сиропа её тела. Гром василисиного голоса сотряс кухню. Чернота разлетелась, ухватив Василису за волосы и потащив за собой в темноту коридора.

– Ты же знаешь, что происходит с непослушными девочками и мальчиками? ― шептало ей в ухо.

Василисино тело билось об пол и неисчислимые пороги на пути. Тело больше не слушалось её. Тело вновь потеряло свободу.

– Ты должна проснуться, Лиса-Василиса! ― тонкий писк где-то рядом.

– Знаешь же, что ждёт за непослушание?

Василису подкинуло вверх, сильно дёрнув за волосы. Руки и ноги болтались на шарнирах.

– Наказание, ― шипением разомкнулся липкий сироп под Василисой.

И она упала в распахнутй рот черноты.

Челюсти её раскрылись. Сироп заливал всё её существо. Давил крик внутри. Скручивал её тело узлом. И тащил в глубину. До самого дна.

– Проснись, Лиса-Василиса!

Там её никто не заметит.

Не вспомнит.

Не найдёт.

Глава 7

Новосибирск, июль, 2015

Скрипка пела под подушкой Василисы. Струны переливались звучанием, поднимаясь сквозь плотные ткани к самым ушам, врываясь в сны и разрушая их тонкие нити одну за одной. Звонким гулом обрушиваясь на спящую Василису, они терзали её сознание, взывали к ней, требовали: открой глаза, возьми трубку, давай же! Василисина рука дрогнула, потянувшись к телефону. Пальцы медленно жали, стучали по экрану смартфона, рвали зыбкую преграду сна, пытаясь ответить на несмолкающий звонок. Тот пробивался к Василисе через плоть подушки, настойчиво кусал неуклюжие пальцы. И наконец она смогла остановить скрипичный вал «Presto, tempo impetuoso d’estate» Вивальди, мазнув пальцем по экрану в нужном направлении.

– Лиса, вызови полицию, пожалуйста, – ровный голос Яна в трубке мобильного.

Его спокойствие ледянной водой потекло поверх дрожащего напряжения, оставленного мелодией звонка.

– Ян, что произошло? Опять в подъезде пьяные спят? – Василиса тёрла глаза, сбрасывая остатки сна.

– Вызови полицию на мой адрес, поняла?

– Что случилось? – она села в постели, обнаружив себя во вчерашней одежде, но в комнате полной неестественно яркого света.

Сон стекал в углы комнаты, унося за собой волнение скрипок.

– Лис, пожалуйста, вызови полицию. Сама знаешь, к нам они не поедут, если я позвоню.

Она натянуто рассмеялась:

– Ну да, ты их достал своими жалобами на всё подряд!

Ян молчал. Обычно он тоже смеялся на такие комментарии, подначивая, что налоги же он не просто так платил. Но не сейчас. Сейчас вместе с ним молчал весь мир по ту сторону трубки.

– Ян?

– Василиса, позвони в полицию, скажи им, чтобы приезжали на мой адрес, что произошло – ты не знаешь. Сама не приезжай. Поняла меня?

– Чёрт, Ян, что происходит? – она чувствовала как ситуация рвётся от натяжения.

– Василис, я же сказал тебе, позвони. И, – он вдруг замолчал, сглатывая что-то. – Не приезжай.

Трубка погасла. Ян отключил её от себя и происходящего. Василиса полезла проверять телефон, но последним было сообщение от Алёнки, где она обещала позвонить. Часы показывали одиннадцать утра, а на мобильном не было ни одного пропущенного. Пару секунд раздумывая, Василиса всё-таки ткнула пальцем на номер Алёнки. Она то точно могла объяснить, что произошло.

– Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети, – сообщал автоответчик.

– Что? – непонимание покалывало кончики пальцев Василисы, смотрящей в потемневший экран мобильного.

Происходящее рассыпалось мелким крошевом. Телефон Алёнки выключен. Ян попросил вызвать полицию. И не хотел ничего объяснять. Что случилось?

Ира, соседка по квартире, постучала в дверь василисиной комнаты:

– Ты проснулась? Кофе будешь? Я собираюсь варить.

Василиса вздрогнула, но тут же отозвалась согласием, выныривая из под пледа. Телефон жёг руки. Надо позвонить в полицию и как-то объяснить им причину вызова, которую она сама не знала. Вздох.

– Здравствуйте, приезжайте, пожалуйста, по адресу…

А дальше разговор с запинками по пути на кухню. На каждый шаг приходилось объяснение полное непонимания, но уговорить полицейского диспетчера оформить вызов всё-таки удалось. Василиса обнаружила себя прямо у кухонного стола, за которым уже пила свой кофе соседка.

– Ты чего такая хмурая? Сегодня же выходной, – Ира подвинула к Василисе кружку, полную свежесваренного кофе.

– Что-то случилось у Яна.

По краю кружки оседала коричневая пена, открывая чёрный провал кофейного нутра.

– В смысле?

– Не знаю, Ир, – Василиса посмотрела на Иру. – Позвонил, попросил вызвать полицию и не приезжать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.