Елена Ивановна Михалкова
Королевский аркан

Пролог

Первый

– Огней так много золотых на улицах Саратова! Парней так много холостых, а я люблю Игнатова!

Выводили на три голоса, и выводили красиво. Борис Игнатов широко улыбнулся:

– Душевно поете, девчонки! Почему меня снимают, а не вас? Давайте вам свою передачу замутим!

– Потому что Боренька у нас самый талантливый, – сказала Люда голосом воспитательницы, которая хвалит детсадовца, аккуратно сходившего на горшок. – Боренька – наша звездочка.

Остальные засмеялись.

Ядреная девка, подумал Игнатов, с удовольствием поглядывая на нее. Губы спелые, руки мягкие… Она и красила его лучше остальных визажистов.

Люда в несколько движений стерла макияж, и Борис привычно наклонился к зеркалу. Дома всё равно придется счищать остатки тональника, но хоть глаза ему смыли. Камера прибавляет пять кило веса и съедает пять кило грима – вот почему на студийную съемку всех размалевывают, точно клоунов.

Он перешучивался с визажистами и ухмылялся, видя, как они краснеют и млеют… «Ты, Игнатов, воздействие на баб производишь магнетическое», – с завистью говорил Канторович, зам. генерального, неунывающий плюшевый толстячок. Канторовича все любили. А Игнатова все хотели. На этом топливе Борис мог горы сдвинуть.

Но к вершинам его не подпустили. Только недавно он понял, что это окончательно. Так будет всегда.

«Руки связать хотели Игнатову? Ну, сами напросились».

Вернувшись в гримерку, он стащил футболку, которая была мала ему размера на три. Стилисты одевали его как педика. «При твоей брутальности, Боря, тебя можно хоть в платье обрядить». Долго он всё это терпел. Всё, с него хватит.

Запись отправлена. Программа обработала голос, изменив его до неузнаваемости. Если историю придется раскручивать в СМИ и ему зададут вопрос, как он согласился во всем этом участвовать, почему он, звезда и кумир, пошел на преступление, Игнатов придумал идеальное оправдание. «Они отрезали мне палец. Я просто не выдержал физически, я сдался…»

Кстати, о кумирах. В самом начале, еще до первого сезона, организаторы всерьез обсуждали, что Бориса нужно переименовать в Кумира.

Кумир Игнатов. Дерзкий сценический псевдоним.

Кумир Игнатов?! Как только он это услышал, ему представились хмурые Игнаты с выраженно дегенеративными лицами, толпой сгрудившиеся вокруг него. Он закатил эталонную истерику, прослыл на время припадочным, но с Кумиром от него отвязались.

Борис поднял правую ладонь: между мизинцем и средним торчал короткий обрубок. Палец ему оторвало, когда он год назад сдуру полез в горы, не сняв обручального кольца. Но свидетелей этому не было, а на все вопросы Игнатов по возвращении многозначительно отмалчивался. Так что опровергнуть его версию некому.

«Мучили! Пытали! Вот и согласился».

Но лучше бы до этого не дошло. Лучше бы они просто перевели деньги. Ох, вот тогда он заживет…

Во-первых, всех баб – к чертовой матери! Оставить только Зою.

Во-вторых, никакого больше мотовства.

В-третьих, «Грозу» вместе с Домбровским послать вслед за бабами. Выгрызть, вымолить свое шоу. Чтобы, мать вашу, не один из десятка соревнующихся за рейтинги и зрительскую любовь, а единственный.

В коридоре ему навстречу попалась Люда. Промурлыкала:

– Торопишься, Боренька?

Он вспомнил первый пункт в своем списке и вздохнул:

– Дела зовут!

– Ты сегодня был хорош как никогда, – доверительно шепнула она ему на ухо. – Вернее, как всегда.

Пахло от нее сладко, развратно.

Садясь в такси, он всё еще чувствовал ее запах.

Водитель был незнакомый. Борис собирался ехать домой и вдруг понял, что не в силах терпеть шабаш, который там творится.

– Слушай, давай, что ли, в бар какой-нибудь завернем, – устало попросил он. – Ждать не надо, я оттуда потом вызову.

– Да я подожду, без проблем, – отозвался водила.

Будет просить найти кого-нибудь, понял Игнатов. Или брат сгинул по пьяной лавочке, или батя в маразме вышел из дома и не вернулся. Однажды ему попался таксист, слезно умолявший сказать, куда старушка-мать заныкала деньги.

Он задремал в тряской машине, а когда открыл глаза, они пробирались через какой-то двор. Игнатов сонно прищурился, не узнавая местность. Водитель подъехал вплотную к обочине и заглушил мотор.

– Так, поговорить согласен… – Игнатову не нужна была репутация засранца, который отказывается помочь простому работяге. – Но сначала мне бы в себя прийти. Расслабиться, понимаешь?

– Я не против! – отозвался водитель.

Обернулся к пассажиру и дважды выстрелил ему в голову. Борис откинулся на спинку сиденья и уронил руки. Две дырочки расположились во лбу одна над другой, словно кто-то перестарался, рисуя Игнатову точку бинди.

Водитель с обезьяньей ловкостью перебрался назад, обыскал карманы трупа и вытащил телефон. Разблокировал, прижав к экрану палец мертвого Бориса, и спокойно, не торопясь, просмотрел несколько приложений.

– Ну и ладушки, – сказал он, ничего не обнаружив.

Сунул телефон покойнику, похлопал его по плечу, вылез из машины – и растворился среди новостроек.

Второй

«Каждый третий таролог обращается к целителям за чисткой негатива». Ангелина Светлова прочитала это в метро, пока ехала от матери домой.

«Каждый третий таролог… Немало! Может, нас как-нибудь замкнуть друг на друге? Сначала тарологи чистят негатив у целителей, потом целители идут за раскладами к тарологам».

Эта мысль ее развеселила. Все эти дни Ангелина была в приподнятом настроении: предстояли большие перемены. Кардинальные! Она не выдержала, поделилась с матерью своими планами. Ну, мать – блаженная, ей что ни скажи, всё хорошо. Но даже просто проговорить вслух то, о чем мечталось, было приятно. Будто леденцы на языке катаешь.

«Собственный маникюрный салон».

Она даже название придумала: «Календула». Потому что календула – это ноготки!

Правда, мать сказала, что будут путать с аптекой. Но можно ведь с вывеской поиграть! И вообще, название – не главное. Главное, что почти всё получилось.

Пришло сообщение от знакомой девчонки: «Геля, а мы на выигрыш лотерейный можем погадать?»

Светлова быстро напечатала: «Нет! Карты всегда врут про лотереи и азартные игры. Эта область не подчиняется предсказаниям. Она живет по собственным законам».

«Обидно!»

К сообщению был прицеплен эмодзи: грустный котик уткнул мордочку в лапки. Ангелина в ответ послала смайлик, разводящий руками.

Пока она была в пути, пришло еще два сообщения с неизвестных номеров.

«Кладбищенская магия с гарантией на результат – предоставляете?»

«Не занимаюсь таким, извините», – ответила Ангелина.

Второе было интереснее.

«хочу узнать если я сплю с мужем подруги обидится ли она»

«Да, мы можем это выяснить, – написала Ангелина. – Хотите лично или дистанционно?»

«лично»

Прикинув, сколько ей добираться до дома, Ангелина договорилась о встрече. Деньги лишними не будут.

Интересно, сработало сарафанное радио или клиентка наткнулась на ее профиль в соцсетях? Острая на язык Воденникова высмеивала Ангелину безжалостно, а всё потому, что однажды Светлову осенила гениальная мысль. Она удалила типичные «продающие» описания из своего профиля и забабахала капслоком:

ТЫ НЕ ПОВЕРИШ ЧТО ТЕБЕ УГОТОВАНО

(Гадания Белая Магия Чистка Кармы

Предыдущих Воплощений)

– Таварыш! Ты нэ павэрыш, – издевалась Воденникова. – Как тебе в голову такое пришло, Светлова?

– А я объясню. Одна клиентка рассказывала, что она зарабатывает на продвижении сайтов. Чтобы они первыми выпадали в выдаче.

– Светлова, я не идиотка. Давай по существу.

– У нее был сайт, который выкладывал бесплатные ролики с азами ремонта. Ну, таких сайтов тысячи. Но та женщина обошла их влегкую. А знаешь почему? Она в заголовок вынесла: «Как ложить ламинат». Это была гениальная идея. Конкуренты писали грамотно: «Как класть ламинат». Но люди-то в поисковик вбивают «ложить»!

– Светлова, твой случай вообще из другой оперы, – сказала, подумав, Воденникова.

– Ну вот посмотрим.

Ангелина оказалась права. Желающих узнать, что им уготовано, прибавилось.

Клиентке было лет тридцать. Худенькая, невзрачная. Она сразу вызвала у Ангелины симпатию, робко спросив:

– А им может быть какой-то вред от нашего гадания? Кате и ее мужу?

– Ни за что, – весело сказала Ангелина. – Смотрите, как это работает. Я по фотографии создаю фантом вашей подруги, а затем подключаюсь к нему и задаю все вопросы, которые нас интересуют. Фантом – это как слепок. Если вашу фигурку из глины сделать, а потом у нее что-то спросить, ей же не будет больно?

Женщина обрадованно заулыбалась.

Поговорив с фантомом, Ангелина сообщила, что подруга может обидеться.

– Она же бросить его думала… – растерянно протянула клиентка.

– Но ведь не бросила же. Вы обязательно хотите ей рассказать?

– Да как-то неловко… Я с ней делюсь даже тем, какие прокладки выбрала, а про мужа как-то вдруг умолчу…

Ангелина понимающе покивала. К подобным историям она давно привыкла и даже не удивлялась.

– На кого-то еще хотите сделать расклад?

– Да! – Клиентка полезла в сумочку. – Вот, я вам фото принесла, посмотрите, пожалуйста…

Ангелина взяла фотографию молодой девушки. Та напоминала какую-то модную актрису. «Да, точно, я ее в сериале недавно видела», – хотела сказать Ангелина, но в этот момент худенькая невзрачная женщина, перегнувшись через узкий стол, глубоко и сильно полоснула ее скальпелем по горлу.

Ангелина отшатнулась и схватилась за шею. Кровь хлестала, заливая фотографию, стол, ковролин. Ангелина пыталась крикнуть – но стало только хуже. Тогда она сползла со стула, легла и съежилась.

Она была еще жива, когда невзрачная женщина склонилась над ней и обхлопала со всех сторон. Телефон остался в сумочке. Там его и нашла убийца.

Но Ангелина этого уже не видела.

Третий

О том, что за ней уже идут, Ольга Воденникова догадалась за два с половиной часа до смерти. Пять карт лежали на столе, и все говорили одно.

Не было никакого смысла бежать. Да и некуда, по правде говоря.

Поэтому она открыла дверь убийце, бесстрашно взглянула ей в лицо, дождалась, когда всё закончится, и умерла так же легко, как жила.

Глава первая

По дороге к остановке, не доходя до старого тополя, Айнур замедлила шаг. В развилке угнездилась ворона, похожая на горелую горбушку. Завидев ее, горбушка разинула клюв и издала звук, напоминавший кашель курильщика.

Ворона кашляла на нее сверху каждое утро. То ли приветствовала, то ли глумилась. Но даже если глумилась – это было единственное приятное впечатление по пути на работу.

Двенадцать трамвайных остановок. Подходя к проезжей части, Айнур собиралась с духом, как воин перед сражением, а если без патетики – как пациент перед отвратительной процедурой вроде глотания кишки.

Лица. Запахи. Голоса. Пуговицы, рюкзаки, бороды, очки, фиолетовые пряди, брошки, телефоны, пальцы, обхватившие поручень, кольца на пальцах, – все это разом выстреливало в Айнур, словно липкое конфетти, и счистить эти мелкие впечатления было невозможно. На нее обрушивался хаос.

Обычно она старалась забиться на заднюю площадку. Музыка в наушниках не помогала. Только очень беззаботные люди могут позволить себе не контролировать, как звучит окружающее пространство.

Так что Айнур поворачивалась боком, смотрела в окно. Рельсы – это гармоничное. Параллельные, и цвет такой хороший, ровный. На нее то накатывали, то откатывались назад волны пассажиров. Как же все они пахнут…

Сегодня трамвай был полупустой, и Айнур обрадовалась. Кроме нее на задней площадке теснилась только компания мальчишек – в раздутых, словно подкачанных воздухом, спортивных куртках. Она и половины не понимала из их трескотни.

Когда мальчишки вышли, стало тихо. Айнур облегченно закрыла глаза, впитывая перестук колес по рельсам. Ритмичный звук, хороший. Лучше – только в поездах. В рюкзаке у нее лежала коробочка с отборной клубникой. Прохор обрадуется…

Кто-то положил ладонь на ее ягодицу.

Айнур вздрогнула и обернулась. Лысый приземистый мужик с блудливой улыбочкой лапал ее с полным чувством собственной правоты и понимания, что деваться ей некуда.

Что-то было в Айнур такое, что позволяло этому мужику и ему подобным безбоязненно распускать руки. Как-то они угадывали, что она не поднимет крик, не обматерит на весь вагон, не вцепится в рожу.

– Чернявенькая, – всё с той же улыбочкой сказал он. – Жопа-то у тебя кобылья.

Вонь перегара. Дешевая клетчатая рубаха, рукава засучены до локтя. Что это у него, татуировка на локтевом сгибе? Айнур опустила взгляд, рассматривая его ботинки.

Мужик осклабился еще шире:

– Скромница? Татарки обычно шалавы. У меня соседка татарка. Со всеми готова… – Он прибавил несколько слов, но Айнур не слушала, она изучала бежевые шнурки в его стоптанных ботинках: один из шнурков на конце был покрашен в кислотно-розовый цвет.

Девушка подняла на лысого глаза.

– А ты не боишься, что к твоей дочке однажды пристанет такой же, как ты? – медленно спросила она. – Какая-нибудь сволочь ее за задницу будет хватать. Обрадуешься этому? – В речи ее прорезался акцент. – Пока она у тебя маленькая совсем. Но скоро уже в школу пойдет. Будет одна ходить, на бабушку-то надежды нет. И подвернется ей однажды похожий на тебя.

Мужик отдернул руку, как от раскаленной конфорки. В глазах мелькнул страх, помноженный на недоумение.

– Сссука, ты как…

– Думаешь, сможешь защитить свою Машеньку? – Айнур покачала головой. – Детку свою золотую! Не-ет, не получится! – нараспев пообещала она. – Всё, что ты делаешь со мной, к ней вернется. Ты сам это выбрал. Когда руки свои поганые ко мне протянул, тогда и выбрал.

Она скорее почувствовала, чем увидела, что пальцы его сжались в кулак.

– Давай, лицо мне разбей, – предложила Айнур, нехорошо улыбнувшись. – Подрастет твоя Маша – и ей разобьют.

– Ты… тварь… откуда знаешь про Машу?!

– Я ведьма, – сухо сказала Айнур. – Я всё знаю.

Он попятился, не отводя от нее затравленного взгляда, налетел на спинку сиденья и вывалился из трамвая, расталкивая пассажиров.

Она вышла на остановке. Утренний сквер пах сиренью, сверкало солнце в окнах, рыжий щенок резвился на траве, и девочка, его хозяйка, смеялась и бросала ему вместо палочки большую шишку… Айнур всё замечала, но ни на что не отзывалась. Хотелось окунуться в бочку с хлоркой. Из сквера она свернула в переулок, обогнула старую церковь, перед которой нищенка рассаживалась, подбирая юбки, и наконец оказалась перед светло-желтым зданием с барельефом в виде растительного орнамента и балконами с выгнутыми коваными решетками, изящными, как арфы.

Айнур набрала код, вошла в подъезд, поздоровалась с консьержем и поднялась на пятый этаж. Открыла дверь своим ключом и сказала без всякого акцента:

– Здравствуйте, Михаил Степанович!

– Вер-р-ртихвостка! – хрипло выкрикнули откуда-то.

– Доброе утро, Айнур! – донеслось из комнаты. – Дай Прохору оплеуху и проходи сюда. Только захвати зажигалку.

– А где она?

– В кухне, на полочке.

Айнур помыла руки и заглянула в небольшую комнату, где по жердочке в клетке ходил великолепный, как гладиолус, красно-синий попугай. При виде девушки он отчаянно закивал и вскинул когтистую лапу, словно собираясь поклясться перед судом.

– Пр-р-роша мер-р-р-завец, – с явным удовольствием известил он.

Она протянула ему ягоду клубники. Прохор заворковал, как голубь, и нежно сказал:

– Пр-р-роститутка!

Айнур отыскала зажигалку и прошла в гостиную.

Михаил Степанович Гройс развалился в любимом кресле у окна с видом на церковь. Увидев Айнур, поднялся – как всегда, галантный. Одна рука заведена за спину.

– Сделай милость, дай огоньку.

Айнур щелкнула колесиком. Старикан вытащил из-за спины правую руку, сжимавшую длинную палочку. На конце ее было нечто вроде самодельного фитиля. Он неторопливо поднес палочку к пламени, и фитиль вспыхнул. Гройс отступил на шаг, провел левой рукой, в которой оказался ярко-синий платок; платок взмахнул шелковыми крыльями и тут же опал, а палочка на глазах Айнур преобразилась: там, где мгновение назад бился огонек, распустила атласные лепестки искусственная роза.

– Прошу! – Гройс поднес розу Айнур.

– Очень красиво! – с чувством сказала она. – Но как?..

– Э, нет-нет-нет! Тайну фокуса раскрывать нельзя. Между прочим, я и этот цветок тебе не отдам. Для тебя – другой.

Слетел вниз синий платок, и под ним оказалась живая роза: на коротком стебле, но с пышным алым бутоном.

– Спасибо!

Айнур пошла к шкафу, где стояли разнокалиберные вазы. Участливый голос Гройса догнал ее на полпути:

– Что случилось, дорогая?

Есть такие рыбки, прозрачные, у которых и позвоночник видно, и каждую косточку… Айнур рядом с Гройсом ощущала себя именно такой рыбкой.

– Ну вот с чего вы взяли… – традиционно начала она, сердясь и на себя, и на него.

– Я же не слепой, – так же традиционно ответил Михаил Степанович.

– Мужчина в трамвае руки распускал. Ничего особенного. Я справилась.

Гройс выжидательно молчал, и пришлось всё рассказать.

– Совершенно необходима расшифровка, – сказал Гройс, когда Айнур закончила.

– Один шнурок розовый, – начала объяснять она. – Это означает, что кто-то этот шнурок раскрасил, а он не успел поменять, потому что опаздывал на работу. Розовый фломастер, ребенок разрисовывает папе шнурки – скорее всего, это девочка. Маленькая, дошкольница. Школьница уже понимает, что вещи нельзя портить. Значит, года четыре.

– Убедительно, – согласился Гройс.

– Потом я посмотрела на его руки и поняла, что точно девочка. У него рукава закатаны и на сгибе локтя наклеен цветочек. Такие наклейки сейчас в каждом ларьке продаются. У них середина белая, а лепестки разноцветные. Раз он не снял наклейку, значит, дочку обожает. В середине цветка была накарябана буква М. Детским почерком выведено. Что может написать совсем маленькая девочка? Первую букву своего имени. Мужчина такого типа не станет называть дочь Миленой, Мирославой или Мартой. Четыре года назад самыми популярными именами были Настя, Даша, Елизавета и Мария. Он мог выбрать и Марину, но я предположила, что Маша – вероятнее. Так и оказалось.

Гройс издал невнятное восклицание.

– Хорошо, а про бабушку?

– Что про бабушку?

– Которая не станет отводить внучку в школу!

– А-а… Он же гад тошнотный. Кто его будет терпеть, кроме собственной жены?

Старик рассмеялся:

– Как раз такую мерзость их родные мамаши, как правило, обожают! Ты попала в точку случайно.

– Но попала же, – возразила Айнур. – С какой комнаты начать, Михаил Степанович?

– На твое усмотрение. – И добавил ей вслед: – Крепко ты его напугала, молодец. Единственную болевую точку нашла и ткнула со всей силы. Чрезвычайно эффективно! Но каков тип: нежный любящий отец – а в остальном скот скотом. Удивительное создание человек. И противное.

Айнур начала с ванной. Ей нужно было успокоиться, а здесь в шкафу на полках были выстроены увесистые бутыли с длинными клювами и распылителями, лежали стопки ее специальных тряпочек и мочалок, каждая для своего типа покрытия: всё выстроено по системе, всё понятно, удобно; упорядоченно.

Когда она добралась до гостиной, Гройс свернул газету и отложил в сторону.

– В очередной раз предлагаю: оставайся здесь. И не закатывай, пожалуйста, глаза. Я всё вижу! У тебя есть своя комната, мне твоя компания только в радость. Помимо прочего, позволь заметить, что ты сэкономишь на съеме. Широко жить, безусловно, не запретишь, но не думаю, что эти деньги будут тебе лишними.

– Не могу я, Михаил Степанович, – умоляюще сказала Айнур.

У Гройса в комнатах – картины, вазы, цветы, статуэтки, пластинки, книги. Поют тоненькими голосами, и даже красиво поют, но выносить этот хор ежедневно круглые сутки… В ее съемном скворечнике белые стены, койка под синим пледом, стул и узкий, как лодка, шкаф. Даже стола нет, завтракает Айнур у подоконника с видом на пустырь. Пустая комната без единого воспоминания. А у Гройса вся квартира – это память, и память живая, говорящая.

– Драматизма в голосе не нужно, я на свой счет твой отказ не принимаю. Знаешь, есть у меня один знакомый. Он живет в комнате, чрезвычайно похожей на твою. Досталась после развода, в ходе которого жена отобрала у него квартиру, в порядке компенсации оставив ему восьмилетнего сына. Занятный человечек, м-да… Совершенный аскет. Бывший экономист, который решил, что зарабатывает недостаточно для содержания сына, и стал, вообрази, дворецким. Каков финт! Из экономистов – в мажордомы!

– В Англии?

– На Рублевке, – сказал Гройс. – Поверь, это намного выгоднее. Не говоря уже о том, что рублевские дворецкие гораздо более английские, чем сами англичане.

Айнур ничего не поняла, но на всякий случай кивнула.

* * *

Слева масло, справа сметана. В молочных рядах всегда толпился народ и пахло сыровато-сладким. Никита Маевский выстоял очередь к «своей» продавщице, купил творог и сверился со списком. Чай, фрукты, пахлава, гранатовый сок, специи, овощи, зелень…

Оставалась только треска.

Рыбы лежали на льду, как кошки на подоконнике. На Маевского одуряюще пахнуло копченой скумбрией. Золотая, промасленная… Эх, жаль, старику копченое нельзя. Раскинулась, зараза, вызывающе!

Оглядываясь на скумбрию, как на красну девицу, он остановился возле прилавка. Вместо знакомого продавца топтался хмурый бородатый парень.

– Черной трески, пожалуйста, два кило, – попросил Маевский. – А где Амиран?

– Уехал, – равнодушно сказал продавец.

Быстро и небрежно, не глядя на покупателя, он взвесил рыбу, получил несусветные, по меркам Никиты, деньги и нырнул под прилавок. Маевский неспешно двинулся к выходу. Тащить всё это рыбно-творожно-овощное богатство было нелегко. Пакеты еще по ногам бьют, черти. И что-то пихается в коленку острым углом – надо думать, чай. Старикан пакетированный не признает, покупает всегда один и тот же, в больших коробках. Чашки у него под этот чай особые: хрустальные, невысокие, с тонкой талией.

Нет чтоб как русский человек пить из блюдечка, шумно прихлебывая.

На русском человеке Маевский ухмыльнулся.

Рядом шествовала пожилая супружеская пара налегке, за ними помощник продавца нес купленные продукты. Но Никита не мог представить, что за ним, как за белым сахибом, кто-нибудь потащит его груз. Он вывалился из здания, добрел до парковки, вытащил ключ. Мягко, будто зевая, распахнулся багажник.

Он аккуратно расставил покупки, хотел сесть за руль – и вдруг остановился. Порылся в пакетах, развязал один из них, рассмотрел рыбу и задумчиво проговорил:

– Ага. Вот оно что.

После чего вытащил пакет и, не торопясь, вернулся с ним в рыбный ряд.

При виде Маевского продавец не выразил никакой радости. Никита вывалил на лед перед ним свою рыбу.

– Черная треска, – размеренно начал он тоном учителя, объясняющего двоечникам тему, – это и не черная, и не треска. Но тебе об этом хорошо известно и без меня, верно? Ты мне продал обычную треску. Денег взял в пять раз больше.

Продавец развел руками:

– Извини, брат. Сейчас всё поменяем.

– Кальмар тебе брат, – флегматично ответил Никита. – Зови старшого.

– Кого? – рассмеялся тот. – Я здесь старший. Неделю торгую, с утра до вечера, один я здесь.

Секунд десять Маевский внимательно изучал его. А затем широко осклабился:

– Врун – он во всем врун.

– Зачем ругаешься, слушай? Ошибся, бывает. Сейчас все сделаем хорошо.

– Позови старшего, – повторил Никита.

Что-то в выражении его лица подсказало продавцу, что этот настырный парень не отступится. Он пожал плечами и ушел.

Маевский принялся разглядывать рыбу. Вскоре продавец вернулся, ведя за собой веселого черноглазого увальня лет сорока.

– Дорогой, уже знаю, ошибка вышла! – закричал тот издалека, широко распахивая Маевскому объятия, словно собираясь притянуть его к себе через прилавок. – Извини! Всё сделаем, скидка будет, лучший товар будет, извини! Бывает, мальчик рыбу перепутал, название одинаковое, спутать легко!

– Цену тоже спутать легко, – согласился Маевский. – Тысяча – и пять тысяч. Похожи? Похожи!

– Второй день работает! – объяснил увалень. – Не ошибается тот, кто ничего не делает, верно я говорю? Самую свежую рыбу тебе взвешу.

Никита задержал взгляд на его лице. Увалень вновь сокрушенно развел руками и прижал ладонь к сердцу, как если бы свежая рыба хранилась у него за грудиной и он готов был в любую секунду вскрыть ее для Маевского.

Никита подался к нему.

– Ты это место купил, – негромко сказал он. – Хорошее место, на проходе. Начал с обмана. Очень глупого. За идиотов держишь покупателей. Живешь, как будто один день у тебя. Как будто я сюда не приеду ни через неделю, ни через две.

– Зачем так говоришь, – расстроенно воскликнул тот.

– Деньги верни.

Ему без возражений отсчитали купюры.

Когда Никита отошел от прилавка, увалень вслед отчетливо сказал:

– Зря ты так. Хорошая рыба у нас, свежая.

Маевский пожал плечами:

– Рыба, может, и свежая. А вот ты давно протух.

«Вах! Красиво выразился, слушай», – мысленно сказал он себе, перейдя к соседнему продавцу.

– Два кило черной трески, пожалуйста, – вслух попросил он, посмеиваясь.

Айнур испепелила его взглядом: опоздал на полчаса! Ее помешательство на пунктуальности раздражало. Зачем тебе продукты на кухне ровно к одиннадцати? У тебя что, прямой эфир с участием кинзы и баклажанов?

Но, увидев тушку кролика, Айнур смягчилась. Разложила розово-белого кроля на доске, рассматривая его с явным удовольствием, нависла над ним – будто хирург над пациентом, приготовленным к операции. Потянула носом, взмахнула разделочным ножом и точным движением отхряпала мохнатую лапку.

Маевский притулился в углу и стал наблюдать, как Айнур готовит.

Рыбу она сунула в духовку, широко и свободно обернув фольгой; замаринованный кролик временно упокоился в толстостенном чугунке. Айнур щедро сыпанула чечевицу, промыла, залила бульоном. Не успел бульон закипеть, она уже обжаривала в сковороде злой чеснок, отправляла к нему сельдерей, морковь, зачем-то кабачок («Не надо кабачок!» – мысленно вскричал Маевский, но его, конечно, никто не услышал, а если бы и услышал, то не послушал), а затем всё это соединилось в одной кастрюле и божественный дух поплыл по квартире.

– А что это ты в кухне, сударь мой? – удивился Гройс, появившись в дверях.

Маевскому у старика был отведен свой угол: комнатушка размером с чулан. Некогда просторная квартира много лет назад была поделена на закутки. Новый владелец выкупил их и сшил лоскуты в целое, но анатомически неверное: квартира не приобрела прежнего вида. Просторные гостиная и спальня остались в компании прибавочных комнат, которые выглядели как недокормленные сироты при барине. Маевский до сих пор путался в их количестве. К тому же неуемный старикан то и дело затевал перестановку, и гардеробная превращалась в кладовку, а кладовка – в библиотеку. «Сраный Хогвартс! – ругался про себя Маевский. – Слава богу, хоть лестниц вам не завезли».

– Супчика жду, – с кротким видом проговорил он.

Соврал, конечно. Смотреть, как Айнур занимается обедом, было сродни медитации. Собственно, Маевский и сам кашеварил неплохо. Но Айнур умела как-то договариваться со всеми этими кроликами, бараниной, креветками, рыбой, перловкой, мукой – словом, абсолютно со всем, что попадало на ее стол, – и любое блюдо готовилось у нее молниеносно. Да хоть картошку взять! Почему она у Маевского варится полчаса, а у Айнур – двенадцать минут? Как такое возможно? Никита даже эксперимент проводил: утащил из поддона у Гройса три картофелины и дома сварил с таймером. И что же! Тридцать минут, как и было предсказано.

Чертовщина какая-то.

– Михаил Степанович, накрываю? – спросила девушка.

– Да, Айнур, спасибо.

Обедал Гройс всегда один. Айнур исчезла в гостиной с подносом, вернулась, молча поставила перед Маевским полную тарелку и ушла.

Он съел восхитительный овощной суп с чечевицей и, только помыв за собой посуду, понял, что не почувствовал никаких кабачков.

– Никита, надо отвезти гостинец Верману, и можешь быть свободен.

Гройс вынес в прихожую небольшого формата картину, уже упакованную.

– Понял-принял! – Маевский подхватил картину под мышку. – Завтра как обычно?

– Да, к девяти. В половине десятого у меня китайский изверг. Полагаю, должны успеть за полчаса?

– Уложимся. Всего доброго, Михаил Степанович!

– До свиданья, Никита.

Маевский захлопнул входную дверь, обернулся и увидел незнакомого парня лет двадцати: высокого, очень бледного, с густой шапкой черных волос. Тот стоял возле фикуса в кадке и смотрел прямо на Никиту.

Взгляд этот Маевскому крайне не понравился. В нем плескалось тихое ровное безумие.

Он осторожно прислонил картину к стене, не спуская глаз с чужака, и выпрямился.

– Ты как сюда попал?

Надо было понять, каким образом эта сволочь прорвалась через домофон и консьержа.

Он не ждал честного ответа, но парень неожиданно подался вперед, вытянул шею с острым кадыком в порезах.

– Люди вошли. – Голос у него был глуховатый, безразличный. – Я за ними.

– Другого места себе не нашел? – сохраняя внешнее дружелюбие, поинтересовался Маевский.

– Мне не надо другое. Мне надо это.

– Зачем тебе это?

– Мне надо сюда, – со странным упрямством повторил парень и шагнул навстречу Никите.

«Сам нарвался, урод», – мысленно сказал Маевский с удовлетворением человека, собирающегося почесать кулаки о другого человека. Он планировал для начала спустить козла с лестницы, а затем вбить в него очень крепко, что в будущем ему следует как можно дальше обходить дом, где живет Михаил Гройс. А еще лучше – не только дом, но и квартал. Ширяться можно и на Юго-Западной, и, допустим, в Сокольниках. Чем плохи Сокольники? Замечательный парк: прилег в розарии – и торчи сколько душе угодно.

Щелкнул замок за спиной, на площадку высунулся старикан.

– А я-то думал, мне почудились голоса… Вот так дела!

– Вернитесь, пожалуйста, в квартиру, – мягко попросил Маевский. – Молодой человек уже уходит. Я его провожу.

Наркоман перевел взгляд на Гройса и с судорожным вздохом сказал:

– Вы простите, что без звонка… Не знаю, где телефон. Нет, телефон знаю… Зарядка, понимаете… Все до одной куда-то… И сразу разрядился в ноль. Довольно нелепая ситуация.

– Митя, что случилось? – Гройс нацепил очки и вглядывался в юношу. – Выглядишь ты нездоровым, прости за прямоту. Заходи, я пока отцу позвоню…

Он прошаркал в квартиру, оставив дверь распахнутой. Маевский застыл как дурак. Картина съехала ему под ноги и упала с мягким стуком.

– Папы больше нет, – вслед Гройсу сказал парень. И глядя на изумленное лицо старика, добавил как-то совершенно по-детски: – Я уже много раз ему звонил. Он не отвечает. Значит, он правда умер.

* * *

Айнур принесла горячий сладкий чай, поставила перед Митей. И ушла – но не исчезла, а встала за распахнутой дверью. В полумраке коридора ее фигура казалась лишь более плотной тенью, чем остальные. Позовешь – появится Айнур. Промолчишь – как будто ее здесь и не было.

Маевский, подобной деликатностью не отличавшийся, пристроился на стуле в углу. Как пес, которого в дом никто не приглашал, но раз он тут, не выгонять же славную псину. Парень Маевскому по-прежнему не нравился, и сел он с таким расчетом, чтобы перехватить его, вздумай тот дотянуться до старика.

– Митя, мне очень жаль, – сказал Гройс.

Расстроенным он не выглядел. А вот потрясенным – да.

Маевский не мог знать, что Гройс поражен совпадением. Буквально час назад в разговоре с Айнур он рассказал про Селиванова – и вот его сын сидит перед ним и сообщает о смерти отца. А ведь он не вспоминал Петю… Сколько? Года два, не меньше. Они встречались-то в последний раз пять лет назад…

– Митя, похороны уже были?

Тот молча кивнул.

– Когда он скончался? И от чего – инсульт, сердце?

– Он застрелился, – сказал Митя и придвинул к себе кружку.

После чего начал сосредоточенно, маленькими глотками пить горячий чай.

– Застрелился? – изумленно повторил Гройс. – Петр Алексеевич покончил с собой?

Парень неожиданно усмехнулся.

– Невероятно, да? Я тоже не мог поверить. Но знаете, Михаил Степанович, он подошел к делу со своей обычной основательностью. Оставил записку и пустил пулю в висок. Он мне как-то рассказывал, что самоубийцы, выбирающие веревку, часто остаются в живых, однако могут стать глубокими инвалидами. Себе он такого варианта не оставил.

– Я и не знал, что у него есть оружие…

– У папы его и не было. Он позаимствовал пистолет из хозяйского сейфа. Наградной «Бердыш». Самозарядный, может стрелять патронами калибра девять на восемнадцать, девять на девятнадцать и семь на двадцать пять. Александру Ивановичу Левашову, главе семьи, его вручили за какие-то заслуги по оздоровлению сотрудников МВД. Зачем я это помню, Михаил Степанович?

– Айнур, будь добра, принеси нам что-нибудь, – попросил Гройс, сидевший спиной к двери, не повышая голоса.

Маевский поднял брови, озадаченный расплывчатостью формулировки. Однако у Айнур никаких затруднений не возникло. Не прошло и минуты, как на столе перед Гройсом и его гостем появилась запотевшая бутылка водки и две стопки.

Старик разлил водку, поднял стопку и выпил, не говоря больше ни слова. Так же поступил и Митя. Глотнув водки, он некоторое время сидел, оцепенело уставившись перед собой, а затем мотнул головой и потер щеки, словно человек, приходящий в себя после тяжелого сна.

– Расскажи, что произошло, – попросил Гройс.

На бледном лице Мити стал заметен румянец.

– Двенадцатого мая, около часу дня, отец ушел в свою комнату. Когда именно он взял пистолет, сказать трудно: Александр Иванович редко проверяет сейф. Очевидно, отцу был известен код от сейфа, как было известно совершенно всё в этом доме. Лида называла его домовым эльфом. Он заперся в комнате, лег на кровать и… Звук выстрела услышала Лида. Она позвала охрану, они взломали дверь и обнаружили… папу. – Митя вскинул голову, глаза у него блеснули. – Вы понимаете, как всё это не похоже на отца? Но речь не об этом. В том, что он покончил с собой, нет никаких сомнений. Однако есть кое-что другое. Он очень изменился за последний месяц. Самое главное – гадалка! Это необъяснимо, это не лезет ни в какие ворота! Я ее даже не видел, вы понимаете? Никаких контактов не осталось, исчез человек, как не было, а ведь она на записях с камер сохранилась, мне Лида показывала, ей пришлось, потому что я чуть с ума не сошел…

– Подожди, Митя, подожди, – остановил его Гройс. – Давай по порядку.

Тот перевел дух.

– В апреле отец первый раз упомянул о ней. О гадалке. Мы встретились в кафе, как обычно. Вы же знаете: он человек привычки. Он был очень оживлен. То и дело посмеивался, – как я сначала подумал, над моими рассказами о студентах, но потом заметил, что он смеется невпопад. Я спросил отца, что привело его в такое хорошее расположение духа. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся… Михаил Степанович, я такой странной улыбки у него никогда не видел прежде.

– Я вообще не знал, что Петр умеет улыбаться, – проворчал старик. – В моем присутствии он мог извлечь из себя только сухой смешок, не меняясь в лице. Да и то это давалось ему с большим трудом.

Митя, не удержавшись, улыбнулся этому описанию. И Маевский вдруг увидел его совсем другим. Парень был старше, чем ему показалось: не двадцать, скорее, двадцать пять. Всё в его лице было некрасивым: длинный кривой подбородок, обрубленный на конце, сросшиеся густые брови на разной высоте, нос, извилистый, словно он от лба долго пытался найти дорогу к верхней губе и не сразу выбрал правильный путь… И при всех этих неправильностях его лицо казалось цельным. Как будто только такой нос или только такие брови и могли существовать на нем.

– Да, папа был мужчина серьезный.

Гройс снова разлил водку по стопкам.

– За твоего отца, – сказал он. – Светлая память. Самоотверженный был человек. Никита, хватит сидеть в стороне, присаживайся к нам. Это – Дмитрий Петрович, сын моего знакомого, ученый, между прочим… Митя, это Никита, мой водитель.

Никита пожал протянутую широкую ладонь.

– И что же отец тебе ответил? – спросил Гройс.

– Он сказал: «Я повстречал человека, который изменит наши жизни. Сначала мою, а затем твою». Я решил, что наконец-то папа нашел женщину, но он отмахнулся от меня: «Тебе бы только о любви! Это всё сущая глупость рядом с моей находкой. Она бесценна, Митя». Я его спросил, что же это такое. А он прищурился и спрашивает с таким, знаете, детским лукавством: «Ты веришь в гадалок?» Я едва не поперхнулся. Папа – и гадалки? Он всю жизнь высмеивал эту паранормальную ерунду. Папа – человек цифр.

– Потомственный бухгалтер, как он однажды сказал о себе, – пробормотал Гройс.

– Я ответил, что в гадалок верю, потому что регулярно встречал этих дам у вокзалов, пока их полиция не разогнала. А вот в правдивость их гаданий – нет. Тут отец стал еще веселее. «Напрасно, – говорит, – напрасно! Одна гадалка раскинула карты и пообещала, что нас ждут богатство и слава. Слава достанется тебе, а богатством я, конечно, поделюсь». Ну, я спросил, чувствуя себя довольно глупо, можно ли ей верить. Отец так и вскинулся: «Ни в коем случае! Она только и делает, что лжет. Но я – счастливое исключение. Для меня – только правда и ничего, кроме правды».

– Да, это не слишком-то похоже на его манеру выражаться…

– Повторюсь, он был очень возбужден. Похлопал меня по руке, сказал ласково: «Митя, некоторым предсказаниям можно и нужно верить. Подробности излишни, но когда всё сбудется, ты узнаешь первым».

– Что было дальше?

– В последний раз мы с ним виделись за полторы недели до его смерти. Отец был не в таком приподнятом настроении, как в предыдущую нашу встречу, и очень погружен в свои мысли. Вы же знаете, он всегда был внимателен ко мне. Так вот, мне показалось, что он меня едва слушает. А я рассказывал ему, что планирую отпуск, и попросил у него денег взаймы. Он обещал полгода назад, что поможет с оплатой поездки.

Маевский про себя хмыкнул. «Здоровый лоб ездит отдыхать на деньги папаши. Ай, красава!». Однако вызвать в себе раздражение к Мите больше не получалось.

– И вдруг отец как-то сморщился и говорит: «Прости, Митя, но денег нет». Я сначала даже не понял. «Я всё потратил», – сказал он. А там была большая сумма, и поймите меня правильно, я считаю, что папа может распоряжаться деньгами как ему вздумается… Но при его экономности это было так странно! Я не удержался, спросил, на что именно. Он как-то занервничал и ответил: «Позже, всё позже. Прости, но пока твоим отпуском придется пожертвовать». Меня словно за язык кто-то дернул. «Это как-то связано с твоей гадалкой?» Он помедлил и кивнул. Тут мне стало не по себе, потому что отдать деньги гадалке – это настолько не похоже на отца, что даже представить нельзя! Я встревожился всерьез, но не из-за отпуска, вы понимаете? А потому что это какая-то глупость несусветная! Но он очень строго пресек мои расспросы. А через полторы недели застрелился.

– Что было в записке? – спросил Гройс.

– «Митя и остальные, простите. Устал». Михаил Степанович, я не сомневаюсь, что эта женщина каким-то образом причастна к его смерти. Она что-то такое с ним сделала… Он очень изменился в последний месяц. Однажды бросил: «Кто бы мог подумать, что к счастью нас с тобой приведет гадалка!» Я уверен, он отдал ей все свои сбережения. На его счетах пусто. Но дело не в деньгах, они меня меньше всего интересуют. Я хочу понять, что между ними было. Как она повлияла на него? Как ей удалось так легко подчинить его себе?

– Хотите отомстить? – не выдержал Никита.

Митя взглянул на него с удивлением.

– Отомстить? – Он будто пробовал незнакомое слово на вкус. – Нет, я хочу узнать, что произошло с отцом. Почему он застрелился? Мне не дает покоя этот вопрос. Если бы он просто чувствовал себя обманутым, он бы так не поступил.

– Почему?

– У него же есть я, – с тем же удивлением объяснил Митя. – Должно было случиться что-то… невыносимое, чтобы отец пошел на такой шаг. Мне очень трудно жить, не зная, что это. Михаил Степанович, я к вам поэтому и пришел.

– Не вполне понимаю, – нахмурился Гройс.

Митя поднялся, подошел к окну, ссутулившись и сунув руки в карманы. Никита и Гройс молча ждали.

Наконец он обернулся.

– Я почти уверен, что знаю, о ком идет речь. Сам я никогда не видел этой женщины. Ее имя Марианна – может быть, не имя, а этот… рабочий псевдоним. Появилась она в самом начале апреля, и по датам все совпадает: в апреле отец как раз заговорил о гадалке. Думаю, слово «таролог» он просто не смог бы из себя выдавить. Она приходила к Анастасии Геннадьевне, хозяйке дома. Это, если можно так выразиться, их семейный таролог. Я расспросил Лиду, и она вспомнила, что видела с ней отца. Видимо, он разговорился с этой женщиной, и она произвела на него сильное впечатление.

– Возможно, – согласился Гройс. – Ты поговорил с ней?

– Она исчезла, – сказал Митя. – Перестала приходить – и всё. Анастасия Геннадьевна неоднократно звонила ей сама и дала мне ее номер… Телефон выключен. Адрес ее неизвестен, фамилию она называла, но ее никто не помнит. Ее кто-то порекомендовал Анастасии Геннадьевне, но она или не может вспомнить, или не хочет говорить мне.

– Митя, чего же ты ждешь от меня? – мягко спросил Гройс.

– Отец говорил, вы можете всё и всех знаете. Она растворилась в воздухе одновременно со смертью отца. Я уверен, это не случайность.

«Ясное дело, не случайность, – подумал Маевский. – Пропивает сейчас денежки бестолкового папаши где-нибудь в Сочи».

– Мне не к кому больше идти, – продолжал Митя. – Не в полицию же. Что я им скажу? Вот вам фото, ищите женщину, которая называет себя Марианной? Вы сможете. Деньги на оплату я найду, об этом не беспокойтесь.

– Перестань! – поморщился Гройс. – Митя, я вынужден отказать без раздумий. Я не представляю, с какой стороны взяться за подобное дело, и ты сильно переоцениваешь мои возможности.

– Отец говорил…

– Отец, несомненно, говорил, что я вращаюсь в обществе жуликов и разнообразной сволоты, – перебил его старик. Судя по тому, как зарозовели Митины щеки, он попал в точку. – Но даже этого недостаточно, чтобы отыскать иголку в стоге сена. Я бы хотел тебе помочь. Но здесь я бессилен.

– Я могу ввести вас в дом, – негромко сказал Митя. – Вы хотя бы поговорите с Анастасией Геннадьевной. Мне она ничего не рассказывает, но дело в том, что я… я совершенно не способен вести подобные беседы. Я всегда всё говорю в лоб, а с ней так нельзя… Надо тонко.

– Отчего же, ты полагаешь, она будет со мной откровенничать?

– Я представлю вас энергопрактиком, – выпалил Митя.

Гройс вытаращил на него глаза.

– Что, прости?

– Подождите, не перебивайте, – начал тот, волнуясь. – Вот в чем я вижу возможность: Лида – моя девушка. Лида, дочь Анастасии Геннадьевны и Александра Ивановича. Я уже поговорил с ней. Ее мать убеждена, что в доме после самоубийства моего отца скопилась дурная энергия. Она очень… восприимчивая женщина. Лида готова ей солгать. Сказать, что для нее нашли специалиста, который может… ну, проверить здание. И очистить его. Как священник, понимаете?

– Почему бы ей тогда не обратиться к священнику?

– Она в них не верит, – сказал Митя.

– Вот как… Любопытное явление. – Гройс вдруг стал очень сосредоточенным. – Ты сказал, что встречаешься с дочерью хозяев… Как ты ее назвал? Лина?

– Лида, Лида Левашова. Она согласна помочь.

Никита при всем желании не мог прочесть мыслей старика. Взгляд Гройса остановился в одной точке, одинаково далекой и от Маевского, и от их гостя.

– И что, она… хорошая? – спросил он вдруг.

– Я не знаю, – удивленно отозвался Митя. – Я же влюблен!

Гройс встал, отошел к соседнему окну и застыл там, сложив руки на груди. Митя потоптался и сел. Эта смена караула развеселила бы Маевского, если бы он кожей не ощущал напряжение, повисшее в комнате.

Гройс провел рукой по лбу, обернулся, и Никиту поразило выражение его лица. Он чуть было не вскочил, но тут Гройс сказал своим самым обычным голосом:

– Хорошо, Митя. Я согласен. Давай попробуем сделать так, как ты предлагаешь. Поищем папину гадалку.

Глава вторая

– Дон-н-н-н-н! – сказала тибетская чаша.

Звук у нее был глубокий и низкий. Так мог бы звучать грибной суп, если бы ему дали голос.

Пожилой мужчина с окладистой бородой нес чашу в руках, переходя из комнаты в комнату. В центре каждой он останавливался и принимался водить резонатором по чаше.

За ним следовала светловолосая женщина в брюках и черном кимоно. Время от времени она говорила: «Успокойте меня, Ефим Борисович», на что «доктор» неизменно отвечал: «Силентиум эст аурум». Наконец он закончил и обернулся к ней:

– К сожалению, Анастасия Геннадьевна, вы были правы. Позвольте я вам кое-что покажу.

Из старого кожаного портфеля он извлек полупрозрачный лист кальки и тщательно смял его. Расправил, помахал им в воздухе и вышел на середину комнаты. Вокруг него беспорядочно кружились пылинки в столбе солнечного света. Мужчина сделал такое движение плечами, словно собирался размять руки, и вдруг тоненько засвистел. Одновременно он принялся поворачиваться вокруг собственной оси. Держа перед собой мятую кальку на вытянутых руках, как простыню, предназначенную для просушки, он сделал три полных оборота и вернулся к хозяйке дома.

– Полюбуйтесь.

Прозрачная бумага была покрыта черно-серыми разводами.

– Господи, это что?!

– Видите? – Он указал на петлю в верхнем левом углу.

– Похоже на змею.

– Она и есть. Даже если бы вы не сказали мне, что в доме произошло самоубийство, я понял бы это по затемнению на лаосском пергаменте.

– Эта бумага не похожа на пергамент, – вдруг сказала женщина.

Гройс про себя выругался: осторожнее надо, без издевок.

– Название условное, – выкрутился он. – На самом деле перед вами обычная калька, которую соответствующим образом обработали. Рассказывать долго, важен результат: она собирает выбросы негативной энергии и фактически создает карту местности. Видите – это ваш дом. Змея показывает, где был центр выброса.

– Это комната Петруши… – Голос у женщины дрогнул. – Он там и застрелился.

– Что ж, я проверил всё, что хотел. Ваш дом поражен, как плесенью, негативной энергией.

– Это можно исправить, Ефим Борисович?

Гройс с сомнением поцокал языком и потер лоб. Ему мешал накладной живот, он давно не выходил «в образе» и отвык таскать на себе дополнительный вес. Борода еще эта проклятая… Морда под ней потеет.

– Боюсь, мне придется задать вам много уточняющих вопросов.

– Я готова! – вскинулась Анастасия. – Хотите, мужа позову? Он в кабинете…

– У мужчин другие вибрации. Ваш супруг может всё только испортить. Я предпочитаю работать с женщинами.

– Ах, как я вас понимаю! Я всегда знала, что правильно настроенная женская энергия способствует его успехам в бизнесе. Перетекание Венеры в Марс…

– Где мы можем найти уединенное место? Ближайший час нас никто не должен беспокоить.

Хозяйка провела Гройса в комнату, выглядевшую как гостиничный номер категории люкс. Вообще весь этот дом показался ему выхолощенным, словно хозяева задались целью не оставить ни одного отпечатка личности. В будке охраны и то чувствовалось больше индивидуальности.

Хозяйка усадила его на диван, сама устроилась в кресле напротив.

– Спрашивайте, – с готовностью сказала она.

– Опишите человека, который покончил с собой. – Гройс достал блокнот.

Петр Алексеевич Селиванов. Пятьдесят пять лет. По образованию – экономист. Место работы последние четыре года: дворецкий в семействе Левашовых.

– Я предпочитала называть его батлером. Как-то современнее, нет? Хотя Петруша – он современным, конечно, не был. За это мы его и любили. Он вносил в хаос нашего бытия струю традиционных ценностей.

Она всхлипнула.

«Струя традиционных ценностей!» – записал Гройс, опасаясь, что не удержит эту блистательную формулировку в памяти. «Значит, ты для них был Петрушей? Посмотреть бы на твое лицо, Петя, когда ты услышал это обращение впервые».

– Всё это какое-то чудовищное недоразумение, – вытирая слезы, говорила хозяйка. – Он был у нас очень счастлив. И конечно, Петруша нас обожал. Заботился о нас, как о своих детях. Я только с ним смогла, наконец, полностью расслабиться.

– Что входило в его обязанности?

– Боже мой, да всё! Водители, повар, коммунальные службы, ремонт, все закупки, от продуктов до бытовой химии! Следил, чтобы техника была исправна. У меня при нем ни один винтик из шкафа не выпал. Документацией кто занимался? Петруша! Всё контролировал, абсолютно всё! Включая холодильники и спортзал. Ну что еще? Химчистка, наши машины, – это, конечно, тоже было на нем. Коля согласовывал с ним меню.

– Коля – это…

– Наш повар, кореец. Шмотки мои, разумеется, Петруша знал от и до. Он вообще-то прошел обучение в качестве горничной по ВИП-гардеробу.

Гройс искоса взглянул на женщину. Нет, ее ничего не смутило в этой фразе.

– Он все материалы, все ткани знал, – перечисляла она, – что гладить, что отпаривать, где меха хранить летом, какими средствами пользоваться… Всех наших горничных обучал. Расчеты шли через него. Зарплату выплачивал персоналу, решал, кому дать премию и в каком размере. Наш маленький смешной домовой эльф! Он даже краски для меня покупал – я художница, у меня проходили авторские выставки… – Она бросила на Гройса взгляд: произвело ли это на него впечатление. – Кристальной порядочности человек! Ни рубля не положил себе в карман. Саша, муж, его первый год проверял, а потом вообще перестал. Мы были в нем абсолютно уверены! Ах, вспомнила: единственный раз он позволил себе… знаете, оплошность.

– Какую?

– Петруша утащил у Александра Ивановича бутылку вермута. Так забавно! – Она так же легко, как до этого плакала, залилась смехом. – Он же непьющий! Но вот что-то на него нашло, представляете?

– Когда это было?

– Где-то за месяц до того, как он… Ну, вы понимаете. Саша обычно не проверяет бар, там столько всего… Он по чистой случайности обнаружил, что бутылки нет. Сначала мы подозревали Лиду. А потом спросили Петрушу, он сразу и раскололся. Не думал, что мы заметим. Просил прощения! Саша еще смеялся, что наконец-то у нас нормальный дворецкий, который ворует выпивку у хозяев.

– Вы знаете что-нибудь о его семье?

– Ну а как же! У него сын, Митя, выдающийся молодой человек! Они с нашей Лидой встречаются, между прочим. Ох, она с ним хоть за ум взялась. Ему постоянно гранты выдают. И на конференции за границу он чаще ездит, чем мы на отдых. Прекрасный мальчик, отзывчивый такой. И диссертацию писать успевает, и преподает в своем вузе…

– Где он учился? – спросил Гройс.

– Не помню… Что-то математическое. Это важно? Я могу Лиду позвать.

– Нет, пока не стоит.

Гройс откинулся на спинку дивана, изучающе рассматривая хозяйку.

Перед ним была деятельная бездельница. Теннис, верховая езда, коучинг, ретриты, раскрытие женской энергии, стихи, живопись… Анастасия Левашова написала и проиллюстрировала две невыносимо сентиментальные книги для детей, занималась дизайном интерьеров, выводила новую породу лошадей и участвовала в благотворительности. Она была невероятно энергична и в этой энергичности абсолютно бесплодна. Гройс даже сочувствовал ее созидательным импульсам. Не подкрепленные ни трудом, ни одаренностью, они вырождались в пустые хлопоты.

И конечно, она была красива. Блондинка с нежной кожей, едва тронутой загаром. Но лицо ее к сорока пяти приобрело надменно-самоуверенное выражение – и оттого огрубело.

– Я чувствую здесь присутствие человека с большой внутренней силой, – сказал он без перехода. – Женщина. Она для вас важна.

– Божечки! – Левашова даже в ладоши захлопала. – Как вы все видите? Или вам Лида рассказала? Вы можете рассмотреть, какого цвета у нее аура? Не у Лиды, а у Марианны. И узнаете, где она сейчас?

Понемногу Гройс вытащил из Левашовой, что с апреля она «плотно работает с тарологом». Насколько плотно? Раз в неделю. Марианна – человек потрясающе одаренный, она как родниковый ключ, к ней можно припадать и пить, пить информацию, словно ключевую воду… Какую информацию? Например, в начале мая Марианна предупредила, что намеченное путешествие может оказаться опасным.

– Мы в конце июня планировали отдых, но я заставила мужа сдать билеты. Извините, но когда своими глазами видишь Башню и всех этих падающих человечков… Мы делали расклад на ближайшие события, и Марианна даже побледнела, когда ее перевернула. Собирались двадцать седьмого июня на Мальдивы… Марианна перестала к нам приходить, и я не могу до нее дозвониться.

– Я заметил что-то странное в оставшихся от нее вибрациях, – осторожно начал Гройс.

Левашова выжидательно смотрела на него.

– Вы пытались ее найти?

– У меня только номер телефона, я звонила, он отключен. Честно говоря, я особенно не беспокоюсь. Марианна предупреждала, что иногда ей нужен полный информационный детокс. Вы же понимаете, мы все отравлены. Она должна сохранять свой дар неприкосновенным. Я сама делала на нее расклад, мне выпало, что она вернется в начале осени. Жаль, конечно, всё лето без нее…

– Я не могу разглядеть, откуда Марианна появилась. – Гройс прищурился в пространство. – Вижу смутную фигуру за ней. Мне не нравятся ее эманации… Они могут косвенно влиять на энергетику вашего дома, если эта фигура вам близка.

– Я не помню, представьте себе, кто дал мне номер Марианны, – растерянно сказала Левашова. – У нас был девичник, человек двадцать, я многих едва знаю… Почти у всех свои тарологи, а я одна как изгой. Поделилась своей бедой с девочками, и мне накидали контактов. Я бы в ватсапе посмотрела, но у меня после обновления история переписки просто исчезла.

«Удобно, – подумал Гройс. – С другой стороны, ничего исключительного. Может, и стерлась. Может, и впрямь не помнит, кто подсунул таролога».

Он поднялся:

– Пора взглянуть на место, где душа покинула тело.

Левашова проводила его на второй этаж. Здесь, на взгляд Гройса, обстановка была поживее: и натюрморты на стенах, и разнообразный декор в напольных вазах – длинные, как удочки, разноцветные колосья, букет изумрудно-синих перьев, которые в таком количестве наводили на печальные мысли об участи бывшего обладателя.

– Весь персонал живет в Синем доме, – говорила женщина. – Но батлеру всегда выделялась комната в этом здании. У него все-таки особенный статус, я думаю, вы понимаете. До Петруши у нас служили двое. Их полностью устраивала одна из гостевых комнат. Но он почему-то невзлюбил ее и попросил переселить его сюда. Муж говорит: светелка на выселках.

Они действительно прошли насквозь весь второй этаж и остановились в конце коридора. Левашова достала ключи.

– Петруша сам выбрал это место. – Она будто извинялась за что-то. – Здесь вообще-то был запланирован гостевой гардероб для верхней одежды, поэтому видите, какие замки? На ключ запирается. – Она принялась дергать ключом в замочной скважине, и Гройс невольно поморщился. – Петруша никогда им не пользовался, даже когда днем ложился вздремнуть, он был сторонником обязательного дневного сна, у нас в договоре с ним не обеденные часы прописаны, а «сонные»… На ночь тоже не закрывался. Только перед самоубийством… Очень некрасиво с его стороны, вы так не считаете?

– Почему? – удивился Гройс.

Левашова посмотрела на него прозрачно-зелеными, как вода, глазами.

– Покончить с собой в доме своего нанимателя – скотство, – неожиданно сухо сказала она. – Он нас очень разочаровал. Это как повеситься в детском саду. Моя дочь могла его найти…

– Может быть, именно поэтому он и запер дверь? Анастасия Геннадьевна, в доме есть камеры?

– Нет. Только периметр под наблюдением. Я не выношу камеры в жилых помещениях.

Ключ наконец щелкнул, дверь распахнулась.

– Можно я не стану заходить? – поежилась Левашова.

– Всё в порядке. Так даже лучше. Ваши эманации не будут заслонять самое существенное, – успокоил Гройс.

Узкое окно, двойные рамы. Он открыл створку и убедился, что забраться по стене может только геккон.

Значит, ты взял из хозяйского сейфа пистолет, вернулся сюда, сел за откидной столик размером с крышку унитаза, написал записку. Лег на кровать и застрелился.

Почему у тебя, Петр Алексеевич, все места проживания напоминают купе поезда? И кровать такой же ширины, и столик оттуда. Куда ты ехал всю жизнь и почему ты забрался в эту конуру вместо того чтобы расположиться по-человечески?

Гройс покрутился в центре, воздев руки к потолку, на тот случай, если здесь все-таки установлены камеры. Пошумел тибетской чашей. Встал на колени, пораскачивался влево-вправо. Из чистого хулиганства изобразил земной поклон, в чем сразу раскаялся. Во-первых, мешало накладное брюхо. Во-вторых, он чуть не оторвал бороду, прижав ее ладонью к полу.

«Хорош энергопрактик! Потерял растительность на фронтах боев с нечистым духом».

Когда истекли пятнадцать минут, Гройс вышел из комнаты покойного мажордома. Лицо его было строго и замкнуто. Он молча дал знак Левашовой следовать за ним и вернулся на первый этаж.

– Положение дел таково, – веско сказал он с интонацией хирурга, извещающего, что операция не терпит отлагательств. – Много выбросов. Протуберанцы искаженной духовной энергии. Вы правильно сделали, что не стали заходить внутрь. К сожалению, они, подобно тяжелым металлам, накапливаются в пространстве. Не просто так самоубийц не хоронят в церковной ограде. Люди в древности понимали побольше нашего… Видите ли, мы взаимодействуем друг с другом в первую очередь энергетически. Если есть проблемы, сразу замедляются кровоток и лимфа. Я советую вам и вашему мужу проверить кровь у своего терапевта. Анализы не будут безупречными. Отсюда один шаг до инсультов. Батарейка нашего жизненного ресурса может разрядиться в ноль.

Левашова отчаянно закивала. Лицо у нее было такое, что Гройс на мгновение устыдился своего жестокого розыгрыша.

– Вы можете это снять? – спросила она.

– Ваш батлер был человеком чрезвычайно мощным в смысле энергетики, и после его суицида… Ну, представьте, что трактор пропахал полосу в поле. Я способен засеять ее, чтобы проросла трава. Но это долго, и все равно останется след в земле. Вам же необходимо уничтожить всю негативную энергию. – Он сделал вид, что задумался, потирая усы. – Самое целесообразное в вашем положении – прибегнуть к помощи магнита.

– Что это значит?

– Магнит, – принялся объяснять Гройс, – это человек, который по какой-то причине генерирует очень слабое поле. Вы, например, не смогли бы быть магнитом. Я вашу энергию ощущал даже из-за закрытой двери. Сильная, белая, ровная… А есть люди, у которых энергия – как волокна переваренной моркови. Короткие, вялые. Такая личность может сработать энергетическим капканом. Она очень легко притягивает чужую негативную энергию и аккумулирует в себе. Как сосуд, в который засасывает джинна, понимаете? В вашем доме поселился злой джинн. Кто знает, на какие разрушения он способен! Я не рискну дать прогноз, а я, поверьте, занимаюсь своим делом не первый год.

– Я всё поняла… А такого человека можно как-то нанять? Я просто никогда о них не слышала…

Гройс усмехнулся:

– Ну, эти люди не афишируют свои услуги. И даже, будем откровенны, их обычно используют втемную. Дайте пораскинуть мозгами…

Он выдержал долгую паузу, предоставляя ей возможность обдумать идею и отмести ее как безжалостную, сказать, что нужен другой способ, нельзя же на живого человека, как на червя, ловить дрянную энергию покойников… Но Левашова ждала, и на лице ее была написана только надежда.

– У меня есть одна знакомая, – уронил Гройс. – Молодая девушка. Они как раз частенько слабенькие в смысле собственной шакти… Между прочим, по профессии – горничная. Не уверен, уместно ли предложить вам взять ее на работу…

– Потрясающая идея! – с чувством воскликнула Левашова и схватила Гройса за обе руки. – Спасибо, спасибо! Мне говорили, что вы кудесник. Как мне вас отблагодарить?

– Об этом говорить рано. Сначала мы должны убедиться, что наш… э-э-э… сосуд совершает ту неосознанную работу, для которой мы его предназначили. Это очень тонкая материя. – Гройс пошевелил в воздухе пальцами. – Я полагаю, через неделю, максимум две мы увидим результаты.

– Ирине Мукосеевой не помешает помощь, – неожиданно трезво заметила Левашова. – Это наша старшая горничная. Вторая совсем расклеилась после гибели Петруши. Это понятно. Мы все потрясены и переживаем горе, каждый по-своему. Петруша был частью нашей дружной семьи.

Гройс попросил не провожать его. Он вышел в пустынный холл и остановился перед зеркалом. Сверху доносились шаги, голоса, из кухни в другом крыле долетали ароматы стряпни и стук ножа, но все эти запахи и звуки на мгновение показались ему эфемерными. Словно реален был только этот внушительный особняк, имитация барской усадьбы, а от людей в нем осталось лишь эхо некогда живших.

Невидимый Селиванов, серьезный, до смешного напыщенный, возник на верхних ступеньках лестницы и осуждающе покачал головой. «Что ты творишь, Миша…»

«Прости меня, Петя. Но раз уж ты сделал такую глупость и помер, грех этим не воспользоваться».

– Здравствуйте, – сказали за спиной.

Гройс вздрогнул и обернулся.

Девушка лет двадцати с небольшим без улыбки смотрела на него. Распущенные волосы до плеч, светлые, как у матери. А глаза карие, в отца. Гройс провел немало времени, изучая фотографии Левашова. Невысокая, в теннисном платье, в котором, конечно, никто не станет играть в теннис. До Гройса доносился запах ее духов: свежих, с нотой растертых в пальцах листьев. Для пионерского галстука она была слишком взрослой, а для весла – чересчур изящной, но ее определенно хотелось разместить где-нибудь в картинах Дейнеки. Например, в «Раздолье».

– Вы, должно быть, Лида, – сказал Гройс.

Даже имя ее отсылало к тому времени, не нынешнему.

– А вы – Ефим Борисович?

Она простым и естественным жестом протянула руку. Перед его именем Лида сделала едва уловимую паузу: вспоминала, как он представился ее семье.

Гройс бережно подержал в руках маленькую теплую ладонь.

– Спасибо, что посоветовали меня Анастасии Геннадьевне. – Он понизил голос. – Я понимаю, как неловко вам было говорить матери неправду.

– Надеюсь, от моего вранья будет хоть какая-то польза. Терпеть не могу врать без смысла и результата. Вы что-нибудь узнали о Марианне?

– Только то, что она была очень общительна. Здесь поживет одна моя знакомая. Может быть, ей удастся что-то выяснить у горничных. Со мной они откровенничать не станут.

– Это хорошо, – кивнула Лида. – Надо ведь делать хоть что-то, правда? Если Мите от этого будет легче… Где ее поселят, вашу знакомую, мама уже сказала?

– Не знаю.

– Наверное, в Синем доме, – задумчиво сказала девушка.

Гройс подошел к окну. Среди деревьев виднелась одноэтажная постройка зеленого цвета.

– Вы имеете в виду вон то здание?

Она негромко засмеялась:

– Да, это оно. В детстве мне ужасно хотелось, чтобы оно было синим, и я стала называть его «Синий домик». Ни у кого не получалось меня переубедить, я стояла на своем: синий – и всё. Отец подозревал у меня дальтонизм. Таскал по врачам, пока не убедился, что всё в порядке. Но с тех пор он для всех остался синим. Сейчас это дом для персонала, а раньше там держали собак… Когда мама пыталась разводить борзых.

Он задал ей вопрос, который не стал задавать Левашовой:

– Вы знаете, почему Петр Алексеевич покончил с собой?

– Нет, что вы! Он был очень закрытым. Человек в футляре. Никого из нас не подпускал близко.

– Даже вас? – с улыбкой спросил Гройс.

– Особенно меня! Вы не представляете, как он переживал из-за наших отношений с Митей!

– Потому что вы – дочь его нанимателя? – прямо спросил Гройс.

Брови у нее взлетели вверх. Лида покачала головой, как взрослый, удрученный глупым детским вопросом.

– Потому что Митя – будущая звезда! Он станет большим ученым. Петр Алексеевич беспокоился, что Митя, не знаю, растрачивает себя, что ли…

– Он сам вам сказал?

– Петр Алексеевич в последнее время был сам не свой. Я всегда чувствовала, что он мною недоволен. Однажды даже сорвался. Отчитал меня за то, что я пользуюсь влюбленностью его сына. Ну конечно, пользуюсь! – Она развела руками. – Я же в него влюблена!

«Я же влюблен», – вспомнилось Гройсу.

Он попытался осмыслить эту картину: дворецкий, упрекающий дочь хозяина.

– Не подумайте, что Петр Алексеевич мне нагрубил, – сказала Лида, будто прочитав его мысли. – Ничего такого. Просто он в принципе редко раскрывал свои чувства. Ну, ему как бы положено, да? Я иногда думала, что он когда-то начал играть роль, как в британских сериалах, и незаметно вошел в нее и с тех пор не может выйти.

– Да нет, по-моему, он всегда таким был, – задумавшись, сказал Гройс.

Тут же упрекнул себя в неосторожности. Неизвестно, как много рассказал Митя своей подружке. Может быть, он не стал упоминать, что его отец и «энергопрактик» когда-то были знакомы.

Лида не обратила внимания на его оговорку.

– Это ведь вы нашли тело? – спросил Гройс.

– Господи, нет! Я только услышала выстрел. В ту среду я осталась дома. Должна была поехать на учебу, но плохо себя чувствовала с утра. Валялась в своей комнате, слушала музыку. И вдруг грохнуло. Я сразу поняла, что это выстрел, мы с папой пару раз ездили на охоту… Никакой дичи, правда, не убили… Ну, не важно. И я почему-то подумала, что это может быть только у Петра Алексеевича. Наверное, потому, что больше никого, кроме нас, не было.

– Вы не пошли к его комнате?

Она удивилась.

– Я побежала сразу к охране. Олег дежурил, он… Сначала он мне не поверил – сам-то он ничего не слышал.

– Как такое возможно? – заинтересовался Гройс, прекрасно представлявший, как далеко разносится звук выстрела из огнестрельного оружия.

– Ну-у-у… Он клипы смотрел. В наушниках. Только маме не говорите! Иначе ему влетит. Я говорю: «Олег, кажется, стреляли». Он схватил оружие, велел мне оставаться в будке и убежал. Вернулся очень быстро. Сначала не хотел мне рассказывать, что случилось.

Гройс помолчал, наблюдая за ней.

– По-моему, всё было не совсем так, – сказал он наконец.

Лида покраснела и побарабанила пальцами по стеклу.

– Вы правы. Я увязалась за Олегом, – призналась она. – Он сразу побежал наверх, постучался в дверь, звал Петра Алексеевича… Мне кажется, я уже понимала, что произошло. Потом Олег открыл дверь мастер-ключом, и мы его увидели… Вернее, сначала кровь везде.

Она сморщилась.

– В комнату мы не заходили, стояли в дверях. Олег сразу позвонил начальнику охраны, потом в полицию. А я сидела у стены и думала, что кто-то должен Мите сказать, только не полицейские, нельзя такое от чужих людей узнавать… – Она обхватила себя руками. – Я не смогла. До сих пор стыдно. С ним папа поговорил.

– А как ваш отец, Лида, относится к Мите? Простите мое любопытство…

Она просияла, и лицо ее стало таким красивым, что Гройс на мгновение забыл о цели своего визита.

– Митю все любят! Его нельзя не любить.

* * *

– О дивный новый мир! – сказал Гройс, садясь в машину к Никите. – На самом деле тот же самый, что и раньше, однако перевернутый с ног на голову, что может вводить в заблуждение относительно его свойств.

– Вы о чем? – спросил Маевский.

Он медленно вел «хонду» через то, что именовалось коттеджным поселком. С его точки зрения, вокруг творился какой-то Диснейленд. Дворцы, башни, каменные ограды, которые подошли бы средневековым замкам… Неподалеку в загоне ходили лошади, такие блестящие и гладкие, словно в конюшне держали полк рабочих котов для вылизывания лошадиных шкур. В стороне виднелся загон. В нем занималась худенькая всадница на вороном коне. Ожидая Гройса, Никита успел подойти поближе и поглазеть.

Конь был огромен и мохнат. Ноги его колосились. Из пасти должно было вырываться пламя и, несомненно, вырывалось, когда никто не смотрел. Маевский был потрясен этим зрелищем. Но еще больше его потрясло, когда полчаса спустя Гройс, проезжая мимо, глянул на всадницу и покачал головой:

– Фриза? Для выездки? Совсем людям заняться нечем.

Маевский мало что понял, но осуждение уловил очень хорошо.

– Вы о чем? – второй раз спросил он.

– Фриз – упряжная лошадь, – сказал Гройс, явно думая о чем-то своем. – Создана, чтобы тянуть, а не возить. Спина у них слабая…

– Спина слабая? – изумленно повторил Никита. – Вы вон про ту дуру с гривой?

Старик рассеянно взглянул в окно:

– Дура с гривой верхом скачет. А конягу этого лучше в катафалк.

– В катафалк? – ужаснулся Маевский.

Гройс покосился на него.

– Запрячь. Чтобы тащил катафалк. Что, собственно, до сих пор и делается на родине этих прекрасных животных.

– А почему мир перевернутый?

– Да потому что не богачи возражают против брака их дочери с нищим сыном дворецкого, а дворецкий не желает брака с их семьей.

– Поясните, – попросил Никита.

Гройс откинулся на спинку кресла и прикрыл веки. В этом образе, с пузом и бородищей, он выглядел моложе, чем в родном облике, но Маевский дождаться не мог, когда Михаил Степанович избавится от реквизита и предстанет в своем нормальном виде, то есть тощим старикашкой в костюме с иголочки.

– Я уже рассказывал: Петр Селиванов – бывший экономист, аскет и сухарь, всю свою жизнь положивший на сына. Женоненавистник и педант без чувства юмора. Я был убежден, что из него получился идеальный дворецкий, и так оно и вышло. Митя – это звезда, озарявшая руины Петиной жизни. Единственный смысл его существования. Митя блестяще окончил математический факультет в Высшей школе экономики и сейчас, насколько мне известно, занимается топологией на стыке математики и физики. Он аспирант, преподает и одновременно занимается наукой. Чтобы ты лучше понимал отношение к нему Селиванова: несмотря на то, что у них имеется собственное жилье, Петя годами оплачивал сыну съемную комнату рядом с институтом. «Мальчик не должен тратить свое бесценное время на дорогу». Отыскал для сына чистенький уголок с видом на парк и с квартирной хозяйкой, которая привечает Митю и следит, чтобы тот не остался голодным. Я видел, как ты скривился, когда Митя сказал об оплате его отпуска. Но для Петра, поверь, было за счастье тратить деньги на сына. С деньгами, к слову, у Пети отношения никогда не складывались. Более-менее зарабатывать он начал только в бытность свою мажордомом. Или, как нынче говорят, батлером. Кто бы мог подумать, что фамилия персонажа в знаменитой книге переводится как «дворецкий». Ты мог?

Маевский даже не понимал, о какой книге идет речь.

– Михаил Степанович, а вас-то как судьба свела с подобным фруктом? – не удержался он.

Они выехали из поселка. За ними закрылись кованые ворота и по обочинам встали высокие темные ели. Еще один блок охраны – и только красно-белый шлагбаум остался над виляющей лентой дороги. Никита прибавил скорость.

– А очень просто, – сказал Гройс. – Видишь ли, Петя Селиванов был больше всего озабочен тем, чтобы добыть денег. Талант сына – это прекрасно. Но он требует поддержки. Стоит ли удивляться, что в какой-то момент Петр Алексеич дошел до мысли об азартных играх!

– Дворецкий делал ставки в казино?

– Ну нет! На это ему все-таки хватило ума. Однако в юности, как многие люди его поколения, он играл в покер и считался хорошим игроком. Он нашел подходящую компанию и поставил все имеющиеся деньги. Рассчитывал сорвать большой куш.

– А почему не сорвал? – Маевский слушал очень заинтересованно.

– Видишь ли, Селиванов действительно разбирался в карточных играх. Но он совершенно не разбирался в людях. А ведь это гораздо, гораздо важнее! Его партнерами по столу были каталы. Но он об этом не знал. Дела его шли все хуже, в какой-то момент он был близок к полному разорению – того рода, от которого не восстанавливаются, – и в этот самый момент я и вмешался.

Гройс замолчал.

– Почему? – спросил Никита, когда стало ясно, что старик не собирается продолжать.

– А? Что, прости?

– Почему вы вмешались? – повторил Маевский. – Вы же не были с ним знакомы?

– Не был, – согласился Гройс. – Видишь ли, мне стало его жаль. Он чем-то отличался от других желающих получить легкие деньги. А я к тому времени видел много разных типажей… Он был, если можно так выразиться, из идейных. И в каком-то смысле абсолютно бескорыстен, потому что ни копейки из выигрыша – если бы случилось так, что он выиграл, – Петя не потратил бы на себя. Как я сказал, он был скромен и неприхотлив в быту. Я сменил его за тем игральным столом, и часть его денег мне удалось вернуть. Не все. Но Петя был достаточно умен, чтобы постфактум понять, от чего его спасли. Некоторое время он питал ко мне искреннюю благодарность.

– Некоторое время?

– Любое чувство со временем выветривается, – пояснил Гройс. – Благодарность – быстрее прочих. Чрезвычайно летучее и неустойчивое соединение.

* * *

– Я сосватал тебя Левашовым, – сказал Гройс в спину Айнур.

Она резала зелень для салата, склонившись над столом. Сто раз ей повторял: сядь, не нагружай спину…

Не прекращая занятия, Айнур сухо ответила:

– Я не пойду замуж.

Гройс хмыкнул, и она отложила нож в сторону. Вопросительно уставилась на него.

– Мне нужен свой человек в доме Левашовых. Петр Селиванов там покончил с собой. Его сын был у нас, помнишь?

Девушка молча кивнула.

– Для хозяйки я сочинил легенду: якобы кто-то должен взять на себя плохую энергию после самоубийцы. Эта идиотка согласилась. Так что ты там будешь в качестве громоотвода. Но поскольку тебе нужно сблизиться с прислугой, я сказал, что ты – домработница, сможешь помогать по хозяйству.

– У таких людей нет домработниц, – поправила Айнур. – У них горничные.

– Это ты верно заметила. Извини, я распорядился твоей судьбой без спроса… Но Маевского к ним не запустишь, водители там свои, да и сомневаюсь я, что от водителя будет какой-то прок. Об этом тарологе, Марианне, могут что-то знать горничные. Постарайся расположить их. И понаблюдай за жизнью обитателей дома… Впрочем, тут не мне тебя учить. Тебе придется ночевать в общем домике для персонала…

Лицо Айнур приняло страдальческое выражение.

– Знаю, знаю, – виновато сказал Гройс. – Компенсирую неудобства двойной оплатой. Потерпи, пожалуйста. Если ты за неделю ничего не выяснишь, я тебя заберу оттуда, договорились? Завтра утром Маевский отвезет тебя на место. Собери всё необходимое на неделю.

Айнур кивнула и вернулась к пахучим листьям базилика.

Гройс еще постоял немного в дверях кухни, наблюдая за ней, и прошел в комнату. В гостиной он остановился напротив фотографии в рамке. На снимке был он сам: стоял с попугаем на плече, как турист, и улыбался в камеру. За его спиной виднелось белое здание с вывеской над входом: «Чайка». Шрифтом для надписи был выбран советский леттеринг. Гройс любил советскую шрифтовую школу.

– Михаил Степанович, почему вы оттуда уехали?

Тьфу ты, черт! Так задумался, что не услышал, как подошла Айнур.

Он снова бросил взгляд на фотографию.

– Вы как-то упомянули, что это было ваше любимое место…

– Так и есть, – сказал Гройс. – Но мне было всего семьдесят с небольшим, я был молод и наивен. Убеждал всех подряд, что старости не существует. Какие-то два-три года – и я здорово поумнел, а следовательно, иначе взглянул на привычные вещи. Когда к любой перемене погоды у тебя ноют колени, ты перебираешься поближе не к морю, а к хорошему медицинскому центру. Такова унылая проза жизни.

Он ожидал услышать слова сочувствия, неизбежно пошлые в подобных ситуациях.

– Салат готов, – сказала Айнур. – Накрывать?

Пообедав, Гройс некоторое время сидел, глядя в окно. За долгую жизнь он убедился, что двух вещей нельзя делать после приема пищи: спать и заниматься делами. А его ожидали именно дела… Но бог ты мой, какая восхитительная дура эта Анастасия Геннадьевна, дура механистичная, несмотря на ежедневную бурную имитацию осмысленной жизнедеятельности… Главное, ни на мгновение не усомнилась, что нужно бросить ягненка на заклание, не задала ни единого вопроса о судьбе бедной девочки. Возможно, в уме ее сложилась картина, что новая горничная возьмет на себя негативную энергию, а затем старый энергопрактик счистит с нее эту дрянь где-нибудь в глухом углу, как скорлупу с яйца. Но вряд ли. Скорее всего, она об этом и не задумалась.

Надо ввести третий пункт: не думать после еды о неприятных людях.

Он закрыл глаза и стал вспоминать, как шумел прибой под окнами «Чайки».

Полчаса спустя Гройс поднялся из кресла отдохнувшим. Взяв телефон, он отыскал в записной книжке номер и некоторое время кряхтел и вздыхал. Звонить этому человеку и становиться его должником чертовски не хотелось. Но выхода он не видел.

– Игорь, здравствуй, – сказал Гройс. – Пять минут отниму твоего бесценного времени?.. Вопрос вот в чем…

Он изложил свое дело. Выслушал, что всё будет исполнено, распрощался в самых вежливых выражениях и стал ждать.

Его знакомец прорезался два часа спустя.

– Отправил вам пакет, Михаил Степанович. Если будут вопросы, звоните.

Гройс открыл полученный файл, надел очки и придвинул лист бумаги.

На его громкий возглас из кухни прибежала Айнур.

– Ничего, ничего, – пробормотал старик, потирая лоб. – Всё в порядке. – Он снова уткнулся в файл и повел пальцем по монитору. – Трое! Это что ж у них такое началось, чистка рядов, что ли?

И журналисты такое пропустили? Нет, секундочку: он же читал об убийстве Игнатова, даже перекинулся с Айнур двумя словами, но тут же забыл об этом…

Он закурил папиросу, посидел, размышляя, затем выписал имена и снова позвонил.

– Игорь, – теперь его тон был сухим, не просительным, – мне нужны адреса. Домашние, рабочие, любые – какие найдешь. Фамилии я тебе уже отправил.

На этот раз ждать пришлось недолго. Блямкнуло уведомление, и Гройс открыл новое письмо.

Ближе всех жила Ольга Воденникова, таролог. Гройс потратил на сборы немало времени, истребляя в себе остатки пижонства. Старый дурак… Шляпы, лакированные ботинки, тростей четыре штуки – правда, все четыре непростые, с разными хитрыми секретами… А сорочки тонкие, а жилетки из шерсти викуньи? Тело привыкает к дорогой одежде. Но дело не только в манере держаться. Бородку ухоженную – куда денешь? То-то и оно.

– Умище-то не спрячешь, – сказал себе Гройс.

Это, положим, чушь. Умище как раз отлично прячется. Вот глупость – ту скрыть невозможно: она пузырится, искрится, сияет и лопается, как бабл-гам. Глупость не утихает. Заткнуть ее невозможно. Глупость вездесуща. На планете есть области, где не существует никакой жизни. Но если хорошенько покопаться, глупость найдется и там.

– Бабл-гам, – вслух повторил Гройс.

Кажется, так уже никто не говорит. Он даже не был уверен, что еще существуют жвачки, из которых можно выдувать пузыри.

Чем же, интересно, нынешние школьники занимаются на уроках?

– Айнур, я ушел по делам, – сказал Гройс, заглянув на кухню. – Меня больше нет.

Вопреки собственным словам, старик провел в квартире еще двадцать минут. Дважды за это время он натыкался на Айнур. Та не сказала ему ни слова.

Потому что Михаила Степановича Гройса больше не было.

Полчаса спустя из квартиры на пятом этаже вышел старичок лет восьмидесяти. Одет был старичок с претензией на сельский шик. Поношенный тесный пиджачок, брюки с замявшимися стрелками. Волосы у старичка были зачесаны на одну сторону, едва прикрывая лысину, – так при сильном ветре прибрежная осока низко ложится на воду. На ногах – разношенные штиблеты, из которых выползали серенькие носки и сразу бессильно обвисали, собравшись в складки. Портфель же, который старичок нес на длинном ремне через плечо, был как раз новый, явно использовавшийся только для очень важных дел.

Выйдя из подъезда, старичок вдохнул полной грудью и восхищенно проговорил:

– Эх, столица!

Спустившись в метро, старичок подобрался, прижал к себе портфель. Разглядывал в негодующем изумлении голоногих девок и парней в облегающих, как у балерунов, штанишках. Но выйдя на поверхность, он вновь расслабился. Пошнырял взглядом по домам, спросил у троих прохожих дорогу и вскоре уже топтался перед закрытой железной дверью подъезда.

С домофоном, однако, у старичка не возникло никаких затруднений. Каким-то образом он просочился внутрь, поднялся пешком на второй этаж и озадаченно подергал дверь квартиры номер семьдесят восемь. Вытянул губы трубочкой – и стал звонить соседям.

На звонок вышла злая женщина с широким испитым лицом. Волосы ее были забраны в два хвостика по бокам, как у школьницы.

– Я извиняюсь, – вежливо сказал старичок. – К Оле приехал в гости, племянница моя по линии супруги, а тут такое…

Он указал на дверь, заклеенную бумажкой с печатями.

Подозрительное выражение на лице женщины сменилось сочувственным.

– Господи! Не знаю, как и сказать-то… Умерла ваша Оля.

– Как – умерла?!

Старик схватился за сердце и прислонился к стене, закрыв глаза.

Обошлось без скорой. На кухне у соседки, назвавшейся Еленой, «дядюшка» пришел в себя и попросил подробностей. Но прежде сам выдал тщательно отмеренную порцию: он из Подмосковья… С Ольгой говорили месяц назад… Предупредил, что заедет в гости, когда будет в Москве по делам переоформления пенсии.

– Я до нее со вчерашнего дня дозвониться не мог. Ну, решил, может, загуляла, дело такое… Наведаюсь, думаю, сразу в гости, авось не погонит…

Гройс нес чепуху, не выходя из роли: растерянный пенсионер, с племянницей жены видится по праздникам, но в голове не умещается, что был человек – и вдруг нету.

– Как же нас-то никто не предупредил… – растерянно повторял он.

Лена приняла это на свой счет.

– Оля скрытная была. – Она закурила в форточку. – Вернее, где не надо – скрытная, где надо – болтливая. Я даже не знала, что у нее дядя с тетей есть. Про родителей она говорила, что умерли, повторяла, что сирота… Но без печали повторяла. Она вообще легкая была, Олька-то. Уж простите, что так вышло…

– Что ты, милая! Ты-то здесь при чем…

Выпили за помин души. Лена выставила на стол покупной салат в пластиковом контейнере.

– Закусывайте, Иван Денисович.

И угощение было прокисшим, и кухонька вокруг обшарпанная, с замызганными окнами. Квартира выглядела так, словно принадлежала тараканам, а люди здесь жили на птичьих правах. «Поджелудочная крякнет», – с тоской подумал Гройс, ковыряясь в салате.

– Спасибо тебе, Леночка, – прочувствованно сказал он. – Хоть от тебя узнаю, как она жила, как богу душу отдала…

– Ох, страшно сказать… Убили ее, Иван Денисович. Зарезали.

Гройс прижал ладонь к сердцу.

– Любовник? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Уж не знаю, любовник или нет. А я ей говорила, чтобы она клиентов на дому не принимала! – вдруг рассердилась Лена. – К ней же ходят… ходили всякие с утра до вечера, у нее вечно дверь нараспашку, сама сидит в одних трусах, карты свои раскладывает…

Гройс повел беседу очень аккуратно и узнал, что Ольга Воденникова была настоящей ведьмой, но не из-за точности своих предсказаний, а потому что в пятьдесят три года так выглядеть – это бога гневить; что жаловалась на постоянное безденежье, однако деньги у нее утекали между пальцев и она осталась должна Лене восемь тысяч; что мужики у нее водились, но надолго не задерживались, потому что Ольга была веселая очень: «Чисто искорка, а искорку в ладонях попробуй удержи», – в слезах объяснила Лена. Наконец, что закладывала Воденникова крепко и часто…

Тут Лена прикусила язык.

– Жизнь у Оленьки была тяжелая, – бесхитростно сказал Гройс. – Неужто боженька ее на том свете осудит?

И как-то сразу становилось ясно, что, конечно, не осудит Господь беспутную Воденникову, как не осуждает ее и сам Иван Денисович.

Лена приободрилась.

– Я, главное, понять не могу: бухает как черт – а личико гладкое, как у девочки! Вот как так?! Я на себя с утра в зеркало посмотрю: жопу от лица не отличить! А Олька забежала с утра за солью – сияет, как подсолнушек. А ведь мы с ней накануне выжрали две бутылки вермута…

– Вы красивая женщина, Елена! – торжественно возразил Гройс. – Не возводите на себя напраслину.

– Ой, скажете тоже! Вы рыбкой-то угощайтесь, угощайтесь… Такое горе у вас. Надо покушать!

– Чем только люди на жизнь не зарабатывают в наше время… – неопределенно сказал Гройс. – Гадание! В мое время гадалки были, конечно. Но чтобы так повально…

– Выдумки это всё. – Лена уже была изрядно пьяненькая и рукой махнула перед собой, словно ловила очень медлительную муху. – Вот Олю возьмите! Ничего, что я о ней?

– Мне любые подробности интересны, – заверил старик.

– О мертвых либо хорошо, либо ничего, да? Но я сейчас не в осуждение ей говорю, а просто как факт. У нее ведь не было никаких способностей к настоящему гаданию. Только я никак ее раскусить не могла: взаправду она в себя верит или только притворяется. Я ее сто раз просила мне на любовь погадать… Всем ведь хочется, чтобы их любили, да? А мне как-то с мужиками не везло… И уж я ей прямым текстом говорю: ну обмани ты меня, наговори мне чепухи волшебной, пообещай, что придет Дед Мороз с мешком, а в мешке у него будет мужичок для меня: рукастый, молчаливый, и чтобы при своем деле… А Ольга – ну упрямая же коза! Как ни разложит карты, всё смеется: будешь, говорит, богатой, а там к тебе и мужички потянутся. Богатой! – Лена прыснула и показала большой палец, словно одобряя этот план. – Наследство получу, ага! Родители – в могиле, а свою двушку они брату завещали. У него двое детей, ему нужнее. Мы как-то раз даже поскандалили с Олей. Я ей говорю: ну признайся же, что всё выдумываешь! А она мне: не могу, карты правду говорят. Может, и сама верила, кто ж теперь скажет. – Лена всхлипнула и вытерла слезы рукавом. – Фильм один обожала, «Матрица». Не смотрели? Прямо фразами оттуда разговаривала. Мне каждый раз так смешно делалось… Я на нее ору: ты можешь карты нормально разложить или нет?! Мне от твоих обещаний богатства ни жарко, ни холодно! А она колодой так сделает: фыррррррр! И отвечает: «Вы слышите, мистер Андерсон? Это звук неизбежности». В смысле, что неизбежно на меня деньжищи свалятся. Или я ей жалуюсь, например, на свое начальство, а она мне: «Добро пожаловать в реальный мир». Это меня бесило, конечно. А теперь я себя ловлю на том, что сама, чуть что, говорю: добро пожаловать в реальный мир.

Гройс выяснил, что Елена не видела и не слышала в день убийства ничего подозрительного. Труп обнаружила очередная клиентка, которая зашла в открытую квартиру и подняла крик.

– Я со смены вернулась в пять вечера, только прилегла – мать моя, кто-то визжит так, что в ушах стынет. Я выскочила, не сразу и поняла, откуда кричат. Сунулась к Ольке, а она там… – Лена помрачнела. – Сидит за столом, карты перед ней разложены, а горло… Ой, я, наверное, зря вам это рассказываю!

– Ничего, я и не к таким вещам привычный.

– Горло перерезано. Голова на грудь свесилась. И футболка вся залита кровью, любимая ее, с Микки-Маусом. Тетка эта бегает вокруг, дурища, причитает – надо врачей, надо врачей! А каких врачей, если она уже окоченела вся.

– Прямо холодная была? – спросил Гройс.

– Ага. И деревянная. Я ее за запястье взяла, пульс прощупать, а рука тяжелая, как доска.

Перед уходом дядюшка выпросил фотографию племянницы, объяснив, что у него дома только ее старые снимки. У Лены в телефоне нашлось два десятка общих селфи. Веселые расхристанные бабенки – везде в обнимку, везде с бутылкой. Пьяненькие, расслабленные, дурные…

Елена задремала, уткнув голову в сгиб локтя. Гройс быстро, пока не заблокировался экран, переснял своим смартфоном фотографии. Они обменялись телефонами, но он не был уверен, что наутро она его вспомнит.

Перед уходом он убрал остатки салата в холодильник, протер бутыль, стакан, дверную ручку и даже вилку. Проверил, затушена ли сигарета. Отыскал в комнате плед и набросил на хозяйку. Из квартиры вышел подвыпивший пенсионер. Он постоял, пошатываясь, на лестничной клетке, бессмысленным взглядом обводя стены. Убедившись, что камер вокруг нет, пенсионер оторвал бумажку, наклеенную на соседскую дверь.

– Совсем сдурели, – пробормотал он. – После каждого убийства квартиру опечатывать – бумаги не напасешься.

Из портфеля появилась небольшая коробка.

– Сувальдный замочек-то…

В коробке тускло блеснули отмычки – «свертыши». На случай встречи с полицией в кармане Гройса лежал документ, свидетельствующий, что он является сотрудником фирмы «Ангел с ключами», специализирующейся на помощи гражданам в деле открытия заклинивших замков и дверей. У Гройса и набор визиток имелся. На визитках был изображен святой Петр с нимбом и в хламиде, распахивающий золотые двери в виде арфы. «Иван Денисович Кракманов» – было написано на визитке.

Гройс натянул перчатки, вскрыл дверь и вошел внутрь.

Тесная прокуренная прихожая. В комнате было темно, и он безбоязненно включил свет.

Диван с ожогами от сигарет. Крошки хрустят под ногами. Линолеум под столом бурый, никто не наводил здесь порядок после смерти хозяйки, не приглашал специальных людей, которые умело стирают следы смерти. Полка, на ней дюжина разномастных карточных колод. В шкафу груды шмотья вповалку: то ли свалили кучей во время обыска, то ли сама Воденникова была неряхой.

На подоконнике – толпа бутылок, полные вперемешку с пустыми.

Гройс присел на табуретку, брезгливо проведя ладонью по поверхности, и достал телефон. Кадрировав так, чтобы на снимке осталась только Воденникова, он отправил фото Левашовой.

Почти сразу пришел ответ. «Это наша Марианна!!!!!!!»

– И не Марианна, и не ваша, – вполголоса сказал Гройс.

Информационный детокс, значит… В запои ты уходила, милая, и клиентов предупреждала заранее.

Он обыскал квартиру с ловкостью человека, который не раз проделывал подобное. Не нашлось ни телефона, ни записей. Несколько чистых блокнотов были ровной стопкой сложены в углу выдвижного ящика стола.

«Вот уж неожиданная аккуратность. Сомневаюсь, что это сделала сама Воденникова». Он наскоро просмотрел их, вырванных листов не заметил и уверился, что всё, интересовавшее убийцу, хранилось в телефоне.

Он ли забрал его? Или изъяли при осмотре места преступления?

– Этого мне, положим, никто не скажет… – задумчиво проговорил Гройс и поднялся.

Он выяснил всё, что хотел.

Глава третья

Настроение было ни к черту. С утра внезапно застучал движок, машину пришлось загнать на сервис и ехать на автобусе. Маевский последний раз пользовался общественным транспортом в незапамятные времена, и если бы не поручение Гройса, не стал бы возобновлять этот бесполезный, с его точки зрения, навык.

Он отпер входную дверь и оказался в полутемном пространстве, узком и длинном, как крысиный хвост. Размеры он скорее угадывал, чем видел. Он посветил телефоном. Слева – темная груда верхней одежды. Справа – стойка с обувью. Табурет. Обои, отходящие от стены, точно высохшая кора от ствола дерева.

Маевский медленно пошел по коридору, остановился напротив третьей двери. Пришлось повозиться с ключами. Митя вручил ему целую связку, бормотал, что папа запирал шкафы, может быть, это тоже пригодится… Какие шкафы, здесь же не комнаты, а клетушки, шкафам в них толком и не разместиться, – местные обитатели свои пуховики даже летом держат на общей вешалке в прихожей.

Наконец замок сухо щелкнул, и Маевский вошел в комнату мажордома.

Однако не такая уж и каморка… Нормальная комната, потолки под три с половиной метра.

Первое, что поражало, – порядок. Помещение казалось не просто вылизанным, а стерильным. Вещи лежали по линеечке, покрывало на диване расправлено до полной гладкости. Митя рассказал, что он после смерти отца смог один раз зайти в комнату, бегло проглядел папину записную книжку, убедился, что телефона гадалки в ней нет, и ушел.

Никита сделал два шага и остановился напротив книжной полки.

Корешки были закрыты тремя фотографиями. Самая большая – портрет сына. Митя был сфотографирован студентом-первокурсником: счастливым, улыбающимся, с куцым пучком хризантем. Маевский представил, как хризантемы эти покупал для него папа, твердил, что обязательно надо в первый день институтской учебы прийти с цветами, и парень был единственным, кто притащился с букетом.

На втором портрете, в три раза меньше, были Митя с отцом.

Сухой человечек с высоким лбом и большими усами. Он не улыбался, но смотрел с явной гордостью: его большой умный мальчик, его прекрасный сын стоял с ним рядом! Селиванов выглядел одновременно комичным и почему-то слегка пугающим.

На третьей, выцветшей от времени, самой маленькой, юный Петр Селиванов притулился с краю в толпе сверстников – скорее всего, однокурсников. Группа человек в тридцать, десять девушек, остальные – юноши. Петя – самый тощий, мелкий, напряженный. А лицо – взрослое. «Это из-за усов», – решил Маевский.

– Простите, Петр Алексеевич, – вслух сказал он. – Я тут у вас немного похозяйничаю.

Ему не приходилось раньше заниматься обыском, но он читал, как это делается. Никита мысленно разделил комнату на квадраты и начал с письменного стола.

«Аскет», – вспомнились ему слова Гройса. Личных вещей у Селиванова было немного. Из документов – в основном старые квитанции, рецепты, выписки из медицинской карты, свидетельство о покупке недвижимости. Огромную папку с надписью «Митя», занимавшую целый ящик, Маевский изучил особенно тщательно. Здесь было всё, от дипломов до первых Митиных рисунков.

Но ничего, что могло бы объяснить самоубийство его отца. И ни одной ниточки к гадалке.

Чем дольше рылся Никита в вещах покойного, тем ярче разгоралось в нем необъяснимое, но очень неприятное ощущение.

Чудилось, будто он идет по чужим следам.

Кто-то, кажется, побывал здесь до него. Перебирал те же рисунки и документы. Выдвигал ящики. Копался в шкафу.

К концу первого часа обыска это чувство окрепло настолько, что Маевский набрал Митю.

– Митя, ты сказал, что не трогал вещи отца. Правильно я тебя понял?

– Нет, не трогал, – удивленно отозвался тот. На заднем фоне шумели голоса, кто-то бежал, хлопал дверью. – Я только взял папину записную книжку и сразу вышел. А что?

– А вот фото, – сказал Маевский, игнорируя его вопрос. – Ты брал какие-нибудь фотографии? Документы? Бумаги?

– Да нет же. Почему ты спрашиваешь?

– У меня такое ощущение, что здесь кто-то был.

Митя помолчал.

– Если только соседка, – сказал он наконец. – У Клары Аркадьевны есть ключ от комнаты. Это на случай, если папе вдруг станет плохо. Но она порядочная женщина и вряд ли стала бы рыться в его вещах. Может быть, ей хотелось забрать что-то на память? Я идиот, не догадался сам ей предложить… Что меня выставляет в дурном свете.

Ну да, ну да, сказал себе Никита. В вещах рылась соседка, а в дурном свете у нас предстает почему-то осиротевший Дмитрий Селиванов.

– Я загляну к ней, спрошу, – пообещал он.

– Дверь напротив папиной.

«Соседка? Черта с два». Маевский держал в руках общую фотографию. Квадрат картона, закрывавший ее с обратной стороны, съехал в сторону. Ненамного, сантиметра на полтора. Но Никита не мог представить, чтобы человек, у которого даже карандаши были строго одной длины, позволил себе такую небрежность.

Возле батареи стояла белая пластиковая коробка, которую Маевский просмотрел наспех. В ней были чертежи какого-то дома, образцы обивочных тканей, каталоги обоев и мебели, схемы распределения электрических розеток, планы комнат… Поначалу он решил, что это осталось после ремонта в особняке Левашовых.

Но закончив осмотр, он взглянул на коробку внимательнее.

Селиванов проработал у Левашовых четыре года. К этому времени их коттедж давно был построен и отделан.

Коробка хранится у него дома, а не в рабочей комнате.

Она стоит так, чтобы была под рукой.

Маевский вернулся к коробке, просмотрел ее содержимое тщательнее и присвистнул.

Это был дом Петра Селиванова.

Воображаемый дом.

Подробнейшие планы каждой из комнат. Цвет штор и обоев, остекление, тип паркета…

Судя по датам на чертежах, он годами обставлял свое несуществующее жилье. Гостиная, его спальня, комната Мити… Он перечерчивал и забраковывал планы. То решался на второй этаж, то отказывался от него. Менял расположение санузлов. Перемещал кухню. Вымерял площадь веранды. Наконец выбрал вариант, который его устроил, и принялся клеточка за клеточкой рисовать свою будущую жизнь.

Никита сидел над коробкой в ошеломлении. В ней хранилась большая мечта уже немолодого человека. Мечта заведомо несбыточная, потому что даже на постройку домика кума Тыквы из трех комнат требовались деньги, которых у мажордома не было и быть не могло.

Никита вытащил образцы тканей. К свернутому листу крепились отрезы размером десять на двадцать сантиметров, каждый сложен вдвое. Судя по галочкам, проставленным возле пяти из них, мажордом собирался обить свои диваны и стулья бледно-желтым флоком. Хороший выбор, одобрил Маевский. Грязь легко отмывается, и коты не дерут.

Надо было убрать образцы в коробку, но он всё сидел, бессмысленно ощупывая флоковые лоскуты, жаккардовые, велюр с тиснением и велюр без тиснения…

Как вдруг пальцы его наткнулись на лист бумаги.

Сложенная вдвое ткань образовывала подобие кармашка. Из этого кармашка Никита и вытащил документ.

«Договор от 20 апреля… Стороны договора: Селиванов Петр Алексеевич, Желтухин Егор Романович… Частный детектив, номер лицензии… Стоимость услуг… Паспортные данные…»

– Ни хрена себе, – сказал Маевский.

Предмет услуг, записанный в договоре, был тщательно вымаран. Что должен был сделать частный детектив Желтухин для Петра Селиванова?

Маевский позвонил Гройсу, но старикан не брал трубку. Никита сунул договор вместе с тремя фотографиями за пазуху, вернул коробку на место и вышел из комнаты.

Стучаться к соседке ему не пришлось. Из кухни, откуда доносился неприятный запах какого-то варева, вышла и протиснулась мимо Никиты старушка ростом ему по плечо. От нее пахло болгарской розой и говяжьим бульоном.

– Клара Аркадьевна? – вслед спросил Никита.

Старушка растерянно уставилась на него.

– Да, это я. Вы из домоуправления?

Маевский не был уверен, что в этом доме вообще есть домоуправление.

– Нет, я Митин товарищ. Митя, сын Петра Алексеевича. – Он тоже вглядывался в нее, пытаясь понять, осознает ли она, о ком идет речь, или память ее спит в коробке под батареей, рядом с несбывшимся домом Селиванова.

– Петр Алексеевич умер, – скорбно сказала старушка и поджала губы. – Что вы делали в его комнате?

– Митя попросил меня кое-что забрать. Ему самому трудно пока заходить туда… Он был очень привязан к папе.

– Привязан? – Она всплеснула короткими ручками. – Они друг друга обожали! Если хотите знать, это была самая нежная и самоотверженная любовь, которую я когда-либо встречала. – Она выпрямила спину. – Я не видела Митю. Передайте ему, пожалуйста, мои соболезнования и сожаления, что я не смогла быть на похоронах. Возраст, знаете ли…

– Митя всё понимает, – заверил ее Маевский. – Он с большим теплом отзывался о вас.

Кажется, она несколько успокоилась.

– Благодарю вас. Это ужасное, немыслимое событие. Я уверена, Петр Алексеевич не мог сделать этого осознанно, это трагическая случайность.

– Почему не мог? – спросил Никита.

В выцветших глазах отразилось удивление.

– Но ведь Митя-то жив.

Ну вот, опять. Словно Митя был железным канатом, намертво прикрепившим Петра Селиванова к грешной земле. Маевский вдруг подумал о собственном отце. Мог бы тот свести счеты с жизнью, пока жив он, Никита?

– Клара Аркадьевна, простите, вы не заходили в комнату Петра Алексеевича после его смерти?

– Ну что вы! – Она, кажется, оскорбилась.

– Я вас ни в чем не подозреваю! Просто я не смог найти кое-каких фотографий и подумал: может быть, вы взяли на память? Митя очень сожалел, что не догадался сам оставить вам что-то, что напоминало бы о его отце.

– Это не я.

– А кто? – тут же спросил Маевский.

– Мужчина, который приходил до вас. – Она сделала крошечный шаг назад, и он кожей почувствовал, что если сейчас отреагирует неправильно, она метнется в свою комнату, как мышка в норку, запрется, и он больше не услышит от нее ни слова.

– Наверное, следователь, – спокойно сказал Никита. – Он должен провести проверку перед отказом в возбуждении уголовного дела. Как он выглядел, Клара Аркадьевна?

– Ну… Чуть повыше вас, лицо невыразительное, бородка… На Чехова похож, интеллигентный такой. Пыльник на нем был темно-серый или синий, в темноте не разглядела. Не скажу, что хорошо воспитан. Здороваться его не научили.

– Должно быть, точно следователь, – повторил Никита, ни секунды не сомневающийся, что к расследованию этот гость не имел никакого отношения. – Когда он здесь побывал?

– Минуточку… В четверг, я как раз из поликлиники вернулась. Тринадцатого мая, значит.

– На следующий день после смерти Петра Алексеевича. Всё сходится.

Ничего не сходилось, и визитер этот Никите очень не нравился. Но договор этот Чехов недоделанный не нашел…

Попрощавшись с соседкой, он не вышел из квартиры, а вернулся в комнату Селиванова. Сел за стол и быстро отыскал в Сети контакты частного детектива Желтухина. С фотографии на сайте смотрел щекастый, чисто выбритый мужчина с редеющими волосами.

Маевский набрал его номер, но Желтухин не отвечал.

Позвонил Гройсу – тоже тишина.

Никита записал адрес офиса Желтухина, подумал немного и открыл на смартфоне слитую базу телефонных номеров. Что ж, Егор Желтухин заказывал на маркетплейсах картриджи для принтера, постельное белье, тапочки, варенье, туалетную бумагу, сухой бульон в порошке, мазь от грибка на ногах и еще пропасть совершенно необходимых для жизни вещей, и все они числились под его номером телефона и с адресом, на который доставляли покупки.

Никита занес и его в телефонную книжку, еще раз позвонил Гройсу для очистки совести, не получил ответа и вышел.

Офис Желтухина он отыскал с трудом. Навигатор упорно предлагал ему свернуть к пункту выдачи «Озона», потом привел к будке теплосетей, вокруг которой Маевский, как идиот, навернул два круга, потом соврал, что частный детектив сидит за желтым плексигласовым забором, хотя из-за забора доносились детский визг и крики воспитательниц. «А в моем детстве садики летом не работали», – ни к селу ни к городу подумал Маевский и рассердился на самого себя. Ну да, не работали, и отправляли тебя на лето к троюродной тетке, усатой и пахучей, как обиженный уж. Ужи выпускают от стресса едкую жидкость. От тетки постоянно пахло ужиными страхом и злостью, хотя она только и делала, что хихикала и подшучивала над ним. Тело у нее было рыхлое, и она любила поймать маленького Никиту и вжимать в себя, как в перину. Ему казалось, он вот-вот задохнется, а тетка хохотала и колыхалась. Все-таки нужен закон, запрещающий тискать маленьких детей без их разрешения. А впрочем, тетка давно умерла. Он был в третьем, что ли, классе, и, узнав о ее смерти, залился слезами облегчения. «Какой у нас чуткий сын», – торжественно сказала мать отцу, но с таким расчетом, чтобы слышал и Никита.

«У меня, может, вся сексуальная жизнь могла насмарку пойти из-за этой троюродной дуры», – подумал Маевский. С годами он совершенно уверился, что тетка делала это нарочно.

Он огляделся и заметил на торце ближнего дома табличку возле двери. «Детективное агентство “Защитник”».

– Ну наконец-то!

Но никакого конца не наступило, потому что в агентстве было тихо. Маевский напрасно раз за разом утапливал кнопку звонка, и в окно, защищенное решетками аж с двух сторон, изнутри и снаружи, вглядывался без всякого толку. Стеклянно-металлический сэндвич оказался непроницаем.

– Да черт бы тебя побрал, – в сердцах сказал Никита.

– Вы Егора Романовича ищете? – внезапно раздалось сбоку.

Никита вздрогнул и обернулся. Рядом с ним топталась худая затертая тетка неопределенных лет.

– Да, Желтухина.

– Так он сегодня уже не вернется. Он всегда в это время в тренажерный зал ходит, а потом сразу домой. Я у него в конторе убираюсь, знаю точно. Завтра приходите!

Начинало смеркаться. Маевский прикинул расстояние до дома Желтухина, сплюнул, набрал Гройса, ни на что особенно не рассчитывая, и услышал хрипловатое «Алло!»

– Михаил Степанович, наконец-то! – Он страшно обрадовался. – Я вам обзвонился. Вы не поверите! Селиванов двадцатого апреля нанял частного детектива…

Он сделал паузу, чтобы старикан прочувствовал значение этой новости.

– Илюшина? – с ужасом спросил Гройс.

Никита сбился и с мысли, и с настроя.

– Что? Какого еще Илюшина… Тьфу, нет, я без понятия, кто это такой… Желтухина, Егора Романовича.

Гройс с облегчением выдохнул.

– Однако новость и впрямь неожиданная, – с хриплым смешком сказал он. – Я тоже кое-что обнаружил, но это при встрече.

– Я около офиса Желтухина, тут его нет, говорят, уехал и сегодня уже не появится. Хочу по его домашнему адресу заглянуть. Может, он там – бухает, допустим. Я бы на его месте бухал.

– Не препятствую, – сказал Гройс и повесил трубку.

Даже не спросил, почему это Никита бухал бы, будь он частным детективом. Маевский несколько обиделся. Сначала на звонки не отвечал, затем не перезванивал… С другой стороны, Гройс есть Гройс. За восемь месяцев работы на старикана Никита убедился, что тот нашпигован секретами по самую маковку. Опять, поди, какую-нибудь хитроумную комбинацию проворачивает.

Маевский еще раз помянул недобрым словом забарахливший движок и потащился на остановку.

Он не заметил, как стертая тетка, так и перетаптывающаяся неподалеку, проводила его неожиданно цепким взглядом, достала телефон и набрала номер.

Когда он вышел из автобуса, уже стемнело. Маевский сжевал протеиновый батончик, но живот всё равно подводило. Некстати вспомнился кролик, которого Айнур тушила в грибах.

Придорожной шаурмой он побрезговал. Свернул вглубь квартала и вскоре оказался среди бурых пятиэтажек оттенка содранной болячки. Всё это, несомненно, предназначалось к сносу. Но пока здесь цвели тонкие космеи на клумбах, во дворах сушилось белье и по асфальтовому квадрату, расчерченному под остановку пожарной техники, прыгали дети – то ли в классики играли, то ли просто так.

Маевский сверился с адресом. Второй подъезд…

Он направился к подъезду, пытаясь сообразить, где окна Желтухина. Из-за угла показался бородатый курьер в фирменном желтом плаще, в кепке и с коробом за спиной. Он смотрел в телефон, и Никита подумал, что хорошо бы чувак вез Желтухину заказ, допустим, котлеты с картофельным пюре, например, двойную порцию… Во двор с противоположной стороны медленно заехала и остановилась черная машина, такая пыльная, что в сумерках казалась поседевшей от старости. С водительского места вышел хмурый мужик в кепке. Тачку свою он бросил прямо на дороге, перегородив проезд двум другим машинам. Никита покосился на этого мудака – и вдруг понял, что видит перед собой частного детектива Желтухина.

Маевский приободрился. Волшебным образом Желтухин разом утратил ореол засранца и стал похож на нормального человека, просто очень уставшего. «Взять ноль пять, – мелькнуло у Никиты. – Или даже ноль семь…»

Курьер вскинул голову, удивленно посмотрел на дом и снова уткнулся в телефон. «Не дождаться нам картошечки с котлетами», – подумал Маевский.

– Егор Романович! – позвал он. – Егор!

Желтухин обернулся к нему и прищурился. Маевский заранее начал улыбаться, и улыбка была вполне искренней: он столько времени без толку мотался по городу, что встреча показалась ему подарком небес. Их с частным детективом разделяло не больше десяти шагов. В этот момент заплутавший курьер направился к Желтухину, явно намереваясь узнать адрес. Телефона у него в руках уже не было. Короб на спине подпрыгивал с каждым шагом.

– Извините! – с сильным акцентом сказал он.

Желтухин перевел взгляд с Маевского на бородача. Курьер так разогнался, что подошел вплотную к нему. Правая его рука описала полукруг, словно он собирался дать пощечину незнакомому человеку. «Это его машину заперли, что ли?» – изумился Никита. Он вполне мог представить, что в такой ситуации и сам дошел бы до мордобоя.

Что-то мягко, как блесна, сверкнуло в сумеречном воздухе, и раздался странный чавкающий звук.

Маевский остановился. Из горла частного детектива торчала отвертка с ярко-зеленой рукояткой.

Этот жизнерадостный зеленый так прекрасно сочетался с желтой униформой курьера, что в первую секунду Никита решил, будто стал свидетелем очень глупого розыгрыша.

А потом Желтухин закричал. Он прижал пальцы к шее, второй рукой выдернул отвертку, и между пальцев у него выстрелила кровь.

– О господи, – в ужасе сказал Никита. – На помощь, кто-нибудь!

Курьер обернулся к нему. За его спиной Желтухин прошел несколько шагов почему-то вбок, на проезжую часть, и там осел на колени.

Бородач с недоумением взглянул на него, затем пожал плечами и громко сказал, обращаясь к Никите:

– Извини, пятнадцатый дом ищу, не подскажешь, куда идти? – Он говорил это и сам уже бодро двигался к Маевскому. – Пятнадцатый дом, квартира пять, весь квартал уже обошел…

Правая рука его вынырнула из кармана. В ней была зажата еще одна зеленая отвертка.

Фантасмагоричность этой картины в сочетании с озадаченным тоном курьера пригвоздили Маевского к месту. И вдруг с площадки, где прыгали дети, раздался пронзительный визг. Визжала девочка и тыкала пальцем в медленно падающего Желтухина.

Маевский разом пришел в себя.

Курьер был уже в пяти шагах, по-прежнему просительно улыбаясь и повторяя про пятнадцатый дом. Никита сорвался с места и побежал.

Он несся не разбирая дороги и отчетливо слышал топот шагов за спиной. Эта безумная сволочь мчалась за ним. Маевский оглянулся и едва не заорал. Больше всего его поразило, что лжекурьер даже не сбросил свой короб.

Никита бежал так, как не бегал уже очень давно, может быть, вообще никогда, кроме того случая, когда их с Гришей вытащили из машины и дали очередь из автомата в воздух. Нет, даже и тогда ему не было так жутко. Курьер отставал совсем немного, и Маевский отчетливо понимал, что спасаться в местах скопления людей бесполезно. Бородач полезет за ним куда угодно, и в толпу, и в автобус… Так что Никита просто бежал изо всех сил. Главное – оторваться.

Он свернул в какой-то сквер, из-под ног у него прыснули мелкие собачонки, вслед раздался лай и возмущенные крики. Из сквера – через дорогу, затем в арку, пробежать насквозь девятиэтажку и вдоль дороги чесать по прямой. Где здесь опорный пункт? Должна же хоть где-то в этом районе быть полиция!

В горле у Никиты свистело, и когда остро кольнуло в боку, он понял, что ему хана. С боком далеко не убежишь. Углядев на обочине кирпич, Никита схватил его, отбежал к столбу, прижался к нему спиной и приготовился отбиваться от отвертки.

Курьера не было. Редкие прохожие старательно отводили глаза. Только какой-то ребенок из коляски помахал ему ладошкой.

Маевский, тяжело дыша, сполз вниз, не выпуская кирпича, и плюхнулся во влажную траву.

Господи, ну и марш-бросок.

Он вытащил телефон.

– Михаил Степанович, слушайте внимательно…

– Почему ты хрипишь, голубчик?

– Слушайте! – повысил голос Никита, и старик замолчал. – Желтухина убили. На моих глазах. Двадцать минут назад. Пытались и меня. Я удрал.

– Где ты сейчас?! – перебил Гройс.

– Без понятия. Не в этом дело. Желтухин что-то знал. Я вам скину адрес офиса. – Он говорил отрывисто, словно выхаркивая слова. – Езжайте туда. Безоружным не вздумайте. Возьмите с собой кого-то. Он отверткой убил детектива. Надо внутрь попасть. Найти, что он делал для Селиванова. В договоре сказано про наружное наблюдение. За кем-то он следил.

– Я тебя понял, – на удивление спокойно отозвался Гройс.

– Не вздумайте один! Михалстепаныч! Он отмороженный напрочь. – Маевский вспомнил отвертку, торчащую из шеи Желтухина, и его чуть не вырвало.

– Я сделаю, как ты сказал. Куда ты дальше?

Никита перевел дух.

– Щас такси вызову через приложение – и к вам.

– Ожидаю тебя, – коротко сказал Гройс и отключился.

* * *

Только временным умопомрачением Никита позже мог объяснить то, что он сказал Гройсу. Сидя в такси, он понемногу пришел в себя – и ужаснулся. Куда он отправил старика? Было ясно как день, что Гройс никого с собой не возьмет. Где он найдет сопровождающего для такой экспедиции в одиннадцатом часу вечера? Из оружия у старика только палка. И как должен Гройс попасть в офис частного детектива? Повозиться с отмычкой, а приехавшей по вызову вневедомственной охране лучезарно улыбнуться? Найти тетку-уборщицу и отобрать ключ у нее?

Совсем тошно Маевскому стало, когда Гройс перестал отвечать на звонки. Никита набирал его четырежды, отправил три эсэмэмски и пал так низко, что записал голосовое сообщение в ватсап. Голосовые старик не выносил. Никиту не оправдывало даже то, что в очередном приступе самобичевания он вообразил, будто Гройс за неимением нормальных помощников возьмет с собой Айнур. Распоряжения старикана девушка выполняла неукоснительно. Никита не знал, как они познакомились, но подозревал, что за этой исполнительностью скрывается какая-то непростая история.

– Езжай по выделенке, торопимся, – наклонившись к таксисту, хрипло попросил Никита.

– У меня для выделенки нет прав, – возразил тот.

– Черт с ним! Езжай без прав, штрафы я оплачу!

– Оплатит он, ага.

Водитель как ехал в общем потоке, так и продолжал. Маевский избил бы его, если бы это помогло быстрее добраться до офиса частного детектива. Как назло, они застряли в пробке на отрезке, где до ближайшей станции метро было двадцать минут ходьбы. Никита не мог даже выпрыгнуть на обочину и добежать до подземки, чтобы опередить Гройса.

Они добрались только в начале двенадцатого.

Из окон желтухинского офиса сочился слабый восковой свет. Никита вывалился из такси, взлетел по ступенькам – и дверь распахнулась ему навстречу.

В освещенном проеме стояли двое. Маевский успел подумать, что ему хана и он это заслужил, потому что отправил бедного старика прямо в лапы этим упырям. Но тут из-за широких спин раздался спокойный голос:

– Что там, друзья мои? А-а, это мой мальчик. Пропустите его, будьте любезны.

Никиту охватило такое облегчение, что он простил Гройсу даже мальчика.

– Как вы… – Он обвел взглядом помещение. – Как вам удалось…

Доплелся до стула, сел и выдохнул. Сердце колотилось как бешеное.

Что-то звякнуло. Никита поднял голову и увидел, что перед ним на столе стоит стакан с янтарной жидкостью.

– Коньяк паршивенький, – заметил старик. – Но хорошо хоть такой нашелся. Спасибо покойному. Он точно погиб?

– Не точно, – сказал Никита, помолчав.

К нему только сейчас возвращалась способность соображать, а вместе с этим уходила лихорадочная энергичность. Он обмяк, как проколотый воздушный шарик.

От коньяка по венам побежало успокоительное тепло. Он будто хлебнул из ведра с валерьянкой.

– Иржик, можно тебя на минуточку? – позвал старик.

Человек, которого он назвал смешным именем Иржик, подошел к ним. У него было плоское смуглое лицо. При близком свете настольной лампы на нем обнаружились мелкие шрамы, белые и змеящиеся, как корешки. Никита не хотел даже задумываться, при каких обстоятельствах можно было заполучить такие рубцы.

– Иржик, будь добр, дай оценку ситуации. Никита, что ты видел?

Маевский вкратце пересказал сцену возле дома Желтухина.

Плосколицый Иржик присел на корточки.

– Покажи на мне, куда пришелся удар.

– Между ухом и подбородком, слева от кадыка. – Никита ткнул в то место, куда Желтухину вонзили отвертку.

– Крови много было?

– Забило фонтаном. Он отвертку вытащил…

Иржик повернул плоское лицо к Гройсу.

– Без шансов, Михаил Степанович. Артерия. Он умер за три минуты. Если только скорая не подъехала через полторы… Фантастика, я считаю.

– Фантастика, – согласился Гройс. – Опиши убийцу, Никита.

– Среднего роста. Может, чуть повыше меня. Лицо узкое. Но у него сверху кепка, снизу борода, я ничего толком не разглядел… И во дворе темно было. Зато я его любимый цвет знаю. – Он нервно ухмыльнулся.

– Какой?

– Зеленый. Он за мной со второй отверткой гнался, такого же цвета. Дичь какая-то… Бегает он быстро, вот что еще. Я каким-то чудом от него оторвался.

– Или он сам тебя отпустил, – задумчиво проговорил старик.

Это предположение Маевскому очень не понравилось.

– Я, может, мировой рекорд побил, – неприязненно сказал он. – А вы все мои заслуги обнуляете.

На ворчание Никиты Гройс не обратил внимания. Он отошел к двум мордоворотам и что-то им говорил. Те синхронно кивнули и, не попрощавшись, ушли. Старик запер за ними дверь.

– Куда они? – без особого интереса спросил Маевский.

– Надо думать, по домам.

Никита так и взвился.

– Вы их отпустили? А мы?

– А мы здесь сами разберемся, – заверил Гройс. – В этом они не помощники. Хорошие ребятки, но у них своя сфера деятельности, и довольно узкая.

Маевский даже не собирался интересоваться этой узкой сферой деятельности.

– Весь архив у Желтухина в компьютере, – продолжал Гройс. – Вот единственное, что мне удалось найти. – Он показал Никите обычную школьную тетрадь на сорок восемь листов, причем Маевского неприятно поразило, что тетрадь была точно такого же цвета, как и рукоятка отвертки: ярко-зеленого. – Допускаю, что Желтухин хранил документацию в своей квартире, как поступает один мой знакомый частный детектив… Но надеюсь, что нет. Туда будет намного сложнее проникнуть.

– А сюда вы как попали?

Старик отмахнулся, словно вскрыть замок на двери в офис было плевым делом.

– Компьютер, естественно, запаролен. Умеешь ли ты взламывать коды, сударь мой?

– Издеваетесь?

– Так я и предполагал…

Гройс позвонил кому-то и коротко поговорил, причем Маевский даже не смог угадать пол его собеседника. Разговор велся очень странный. Старик быстро протараторил про какие-то гнезда, певчих птиц и закончил словами: «На лирику хватит, большего не обещаю», – что совсем уже не лезло ни в какие ворота.

Отложив телефон, Гройс ласково сказал:

– Ну вот, скоро помощничек приедет. Попробуем разобраться, на что Петр Алексеич подрядил этого бедолагу.

Маевский лег на пол, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок. После коньяка его обычно клонило в сон, но сейчас спать не хотелось. Милый парень Митя Селиванов, будущее математическое светило, втянул их в какую-то дрянную историю.

– Светило втянуло, – вслух сказал он. – Говорил я, не стоило за это браться!

Ничего подобного он не говорил. Наоборот, обрадованно помчался исполнять распоряжения Гройса, точно щенок за брошенной палочкой. Движухи захотелось идиоту.

Однако любопытно, что за помощник должен явиться по вызову Гройса…

Никита представил бледного парня в черном спортивном костюме с капюшоном, глубоко надвинутым на лицо. И тут в дверь постучали, выбив сложную дробь.

– Он в соседнем подъезде, что ли, живет? – изумился Никита, поднимаясь.

– Так пробки рассосались, всю Москву за полчаса можно проехать…

Старик отпер дверь, и в комнату вошел человек.

«Ни фига себе», – мысленно сказал Маевский.

Перед ним был холеный мужчина лет пятидесяти, полноватый, с той благожелательностью на лице, которая дается свыше только после десятилетий спокойной сытой жизни, лишенной тревог. В Амстердаме Никита встречал такие физиономии, да и те по большей части были укуренные. В России – никогда.

Одет мужчина был примечательно. Синие джинсы с потертостями, канареечная футболка, а поверх футболки – кофта толстой вязки из квадратов синего и зеленого оттенков. Причем с первого взгляда становилось ясно, что вязала эту кофту не бабушка, а если и бабушка, то подрабатывающая в свободное от огорода время на Диора. Яркостью облачения гость мог соперничать с попугаем Прохором. Шею украшал рыжий шейный платок с бегущими лошадьми.

В Никитином детстве такого хлыща отдубасили бы всем двором. Здесь же гость огляделся, явно чувствуя себя вольготно, и сказал хорошо поставленным голосом:

– Приветствую, Михаил Степанович. Чудный вечер, счастлив вас видеть.

– Толенька, голубчик! Рад, очень рад!

Они обнялись. Маевскому Толенька отвесил изящный полупоклон и больше не обращал на него внимания.

– Я так понимаю, только вход?.. – спросил он, усаживаясь за компьютер.

– Не исключено, что внутри тоже придется повозиться, – ответил Гройс. – Мы пока не знаем, что ищем.

– Я вас услышал.

Щегол присоединил к компьютеру какую-то коробочку и включил его. Гройс опустился на стул рядом с Никитой.

– Как думаете, до утра справится? – тихо спросил Маевский, взглянув на часы.

– Прошу, Михаил Степанович, – сказал Щегол. – Давайте посмотрим, есть ли здесь что-то полезное для вас.

Никита тоже подошел, хоть его и не звали. Щегол уже щелкал мышью по желтым папкам.

– Договор заключен двадцатого апреля, – подал голос старик. – Фамилия – Селиванов. Подожди, так вот же он, последний!

В папке хранились фотографии и отчеты.

– Толя, я не советую тебе на это смотреть, – вдруг сказал Гройс.

Щегол немедленно поднялся, прижал ладонь к сердцу:

– Тогда до встречи, Михаил Степанович. Если понадоблюсь, звоните.

И исчез.

Весь его визит занял семь с половиной минут.

– Что за тип такой удивительный? – не выдержал Никита.

Старик поднял на него недоуменный взгляд:

– Что за тип? Ты о ком?

Маевский молча кивнул, принимая к сведению: не было здесь никакого типа.

– Давай поглядим, что ты, милый, нашел для Пети, – пробормотал Гройс, выводя снимки один за другим на экран.

Из договора и двух приложений стало ясно: Желтухин должен был проследить за неким Александром Пономаревым. Что частный детектив добросовестно и проделывал в течение трех недель. Отчеты о слежке отправлялись к Селиванову каждые три дня.

Объем работы, проделанный Желтухиным, был огромен. Он следовал за Пономаревым неотступно, фотографируя всех, с кем тот встречался. Ему удалось одну из встреч даже записать, пусть только в обрывках разговора.

– Вот куда ушли деньги на Митин отпуск, – пробормотал Гройс. – Ты посмотри, сколько он всего провернул.

Лица, лица, лица… В фотоотчетах было не меньше сорока человек. Имена не подписаны. То ли Селиванов не видел в этом необходимости, то ли Желтухин не успел выполнить часть его поручения.

Пономарев, объект слежки, оказался неприметным мужчиной лет тридцати. Узкое лицо, бородка, одежда неброская: рубашки в мелкую клеточку, джинсы, кроссовки…

Один из снимков Гройс вывел крупно на экран. Пономарев невидяще смотрел в кадр.

У Никиты возникло ощущение, будто он проглотил кубик льда.

– Это он, Михаил Степанович… – Голос предательски дрогнул.

– Кто?

– Курьер. Тот, который убил Желтухина. Я его не сразу узнал, он везде разный.

– Господь всемогущий! – ахнул Гройс. – Никитушка, ты уверен?

Маевский кивнул.

– Соседка Селиванова описала человека, который был до меня в его комнате. Это Пономарев. Она сказала: «Интеллигентный такой, на Чехова похож».

– Ни интеллигентности, ни сходства не наблюдаю, – возразил Гройс.

– И всё же приметы совпадают. Рост, возраст, бородка. Сейчас, когда вы фото приблизили, я глаза узнал. Он, конечно, был в бороде до ушей, но я уверен, это он.

– Вот так номер, – медленно проговорил Гройс. – И на какой же ниве трудится этот занятный субъект? – Он порылся в записях Желтухина. – Ага, вот, нашел… Креативный продюсер телекомпании «Гроза». Ладно, Никита, с этим мы разберемся позже. А сейчас, я полагаю, нам пора.

Порывшись в ящиках, старик отыскал флешку и скопировал содержимое папки. Затем вытащил прозрачный пузырек с распылителем и тщательно обрызгал всё, от компьютерной мыши до стаканов. Спинку стула, за которую брался Маевский, тоже обработал, – а Никита о ней и думать забыл. Выключил системный блок и огляделся:

– Всё, уходим. Только выгляни в окно, не болтается ли кто поблизости.

В соседнем квартале поймали такси.

– Сегодня у меня переночуешь, – распорядился старик. – Надо понять, с чем мы имеем дело.

Войдя в комнату, Никита рухнул на топчан и мгновенно уснул, даже не раздеваясь.

Проснулся он от клекота попугая. Комнату заливало солнце. В его сонном мозгу возникло видение: Прохор, растопырив крылья, пытается защищать старика от кинжала наемного убийцы. Кинжал, господи, бред какой… Однако Маевского вынесло из комнаты, и только увидев Гройса перед зеркалом в ванной комнате, он пришел в себя.

Старикан в длинном, до пят, темно-синем халате расчесывал седую шевелюру. По краю ванны топтался Прохор. Лапа у него то и дело соскальзывала, и тогда Прохор взмахивал крыльями и отчаянно бранился.

Закончив, Гройс продул расческу и обернулся к Маевскому.

– Вы что, не ложились? – ужаснулся Никита.

– Мог бы проявить и больше деликатности. Сказать, что я прекрасно выгляжу, пожелать мне доброго утра… Впрочем, переживу. Я кое-что обнаружил в ходе своих ночных изысканий.

Не дожидаясь ответа, Гройс пошел в гостиную. Маевский, потирая глаза, потащился за ним.

Стол был завален распечатанными фотографиями из папки Желтухина.

– Я вчера не успел с тобой поделиться, – начал Гройс, опускаясь в кресло. – Помнишь таролога Марианну? Ее настоящее имя – Ольга Воденникова. Она была убита одиннадцатого мая, вечером. Зарезана, если это имеет значение.

– Одиннадцатого? Накануне самоубийства Селиванова?

Старик кивнул.

– Кроме нее, в тот же день были убиты известный экстрасенс и гадалка – имя ее ты вряд ли когда-либо слышал. Одна зарезана, второй застрелен.

– Из наградного «Бердыша»? – вырвалось у Маевского.

Гройс внимательно посмотрел на него.

– У меня нет таких сведений. Однако ход твоих мыслей мне понятен, особенно с учетом того, что Селиванов нанял частного детектива, как я выяснил, изначально для слежки за Ольгой Воденниковой.

Он выложил перед Никитой фото миловидной светловолосой женщины. Маевский не дал бы ей и сорока. Худощавая, мелкая, как воробушек. Волосы убраны в хвост, лицо без косметики; джинсы, короткий свитерок…

Прохор с шумом опустился на стол и пытался сцапать фотографию, но Гройс махнул на него газетой.

– Пр-р-ропади пр-р-ропадом! – обругал его попугай и перелетел на искусственное дерево в углу.

– Я уже списался с хозяйкой дома. Левашова подтвердила, что это Марианна. Но обрати внимание, как действовал Желтухин: он проследил за Воденниковой, а затем переключился на Пономарева. Детектив тщательно фиксировал все его встречи, и эти отчеты постоянно отправлялись Селиванову. Кто-нибудь из этих людей тебе знаком?

Маевский перебрал фотографии. Пономарев рядом с полной, просто одетой женщиной. Молодым парнем с нечистым лицом. С мужчиной в длинной кожаной куртке, лет тридцать как вышедшей из моды. Снова женщина, молодая, с тщательно уложенными волосами. Никита просмотрел все снимки и отрицательно покачал головой:

– Нет, никого из них никогда не встречал.

– Я воспользовался самым простым поиском по картинкам. – Гройс повернул к нему монитор. – Взгляни. Это база агентства по подбору персонала «Кратово-лайф». А это один из тех, кого срисовал Желтухин. – Он помахал снимком мужчины в куртке.

Маевский подался к экрану:

– О, водила!

– Именно так. Семенчук Павел Григорьевич. Теперь эта милая дама…

Гройс открыл следующую вкладку, и Никита увидел полную женщину. Подпись гласила: «Белякова Надежда Викторовна, горничная». На сайте агентства она была сфотографирована в макияже и с укладкой, а на фото частного детектива – в какой-то куцей курточке, Никита даже не сразу понял, что это один и тот же человек.

– Не стану утомлять тебя дальнейшей демонстрацией, – сказал Гройс. – В папке Егора Романовича тридцать семь человек, с которыми за три недели встречался этот самый Пономарев. Из них восемнадцать я нашел в базах люксовых агентств по подбору персонала. Повара, водители, горничные, садовники, личные массажисты, кухарки и даже дворецкий.

– Как Селиванов?

– Да. Кроме них, я обнаружил четверых тарологов и одного психолога из частного медицинского центра. Фотографии на их сайте сто лет не обновлялись. Полагаю, род деятельности психолога изменился, и он занимается теми же эзотерическими практиками, что и наша лже-Марианна. Итак, разнообразные мелкие мошенники и обслуживающий персонал при состоятельных согражданах – вот контингент, который интересовал Пономарева. Встречи длились в среднем не больше пятнадцати-двадцати минут. Короткий разговор, часто – на улице, даже не в кафе, и они расходились. На что это похоже, по-твоему?

– На обмен информацией, – пробормотал Маевский. У него начала болеть голова.

– И не только. Обрати внимание…

Гройс вывел на экран фото, сделанное Желтухиным. Пономарев протягивал Беляковой конверт.

– Обмен информацией и денежными средствами, – дополнил Маевский.

– Если, конечно, в конверте деньги, а не споры сибирской язвы. Забыл сказать: среди фигурантов расследования есть занятная дама. Вот она, голубушка.

Гройс, как игральную карту, выложил перед Никитой фотоснимок.

Женщина лет пятидесяти, плечистая, с угрюмым невыразительным лицом. Редкие короткие волосы. Обвисшая кофта на пуговицах, разношенные кеды, нелепая джинсовая юбка на комковатых бедрах…

– Какая-то тетка с рынка, – пробормотал Никита.

– Эта, как ты выразился, тетка с рынка является коллегой Пономарева. Позволь тебе представить: Марина Бурова – еще один креативный продюсер телеканала «Гроза». Вот с ней-то он как раз встречался в кофейне. Желтухину удалось подобраться к ним и кое-что подслушать. Здесь есть записи, но их надо расшифровать, я пока не успел… Предполагаю, Никита, все люди, с которыми виделся Пономарев, шпионят для него в домах своих нанимателей. Вряд ли он дает им инструкции по чистке обуви и обслуживанию автомобилей. Я, правда, не вполне понимаю, что он затем делает с этой информацией… Ясно одно: Айнур надо срочно вытаскивать. Во-первых, мы выяснили всё, что нужно, о тарологе, а во-вторых, Петр Алексеич влез с головой во что-то очень нехорошее. Я, собственно, ждал твоего пробуждения, чтобы ты ее забрал оттуда. – Он позвонил и сказал не терпящим возражений тоном: – Айнур, твоя работа у Левашовых закончена. Через час тебя заберет Никита. Он позвонит, когда будет подъезжать. Собери вещи и будь готова…

– Не сегодня, Михаил Степанович, – перебила девушка.

– Что, прости?

– Я никуда отсюда не поеду. Замороженные супы есть в морозилке, их только в холодильник на ночь поставить, они к утру оттают.

– Айнур, какие еще супы! – рявкнул Гройс. – На Маевского вчера покушались. А перед этим на его глазах был зарезан детектив, которого нанял Селиванов. Убит, понимаешь? Ты в опасности, здесь не о чем спорить.

– А мы и не спорим. – Голос Айнур звучал твердо и спокойно. – В доме странное творится. Здесь что-то не в порядке. Вам нужно было выяснить, что происходит? Я выясню. Через два дня, когда мне дадут выходной, буду у вас с отчетом.

– Кто тебе даст выходной? – обалдело спросил Гройс.

– Анастасия Геннадьевна. Извините, мне пора. Не беспокойтесь, Михаил Степанович, всё будет нормально.

В трубке запищали гудки.

– Вот же безмозглая овца! – Никита еще не видел Гройса в таком гневе. – Это не девчонка, а какая-то, я даже слова приличного подобрать не могу…

– Пр-р-роститутка? – несмело предложил попугай.

– Замолчи, Прохор!

– Кр-р-рутись! Кр-р-рутись!

– Я тебе голову сейчас откручу!

Маевский, который чувствовал себя так, словно ему голову открутили накануне и всю ночь набивали об стенку, не выдержал:

– Простите, Михаил Степанович, я кофе сварю. Думаю, за Айнур сегодня ехать бессмысленно.

Глава четвертая

Загородный дом у Левашовых был приличный, не поспоришь. Но Айнур видала дома и побогаче. Однажды ей довелось работать у очень набожного человека, который жил, считай, собственным селом: на территории было три десятка строений разнообразного назначения, магазин, конюшня, своя церковь, тренажерный зал и бассейн, причем с чашей на сто метров, а не на двадцать, как у некоторых, которые деньги считают.

В этом бассейне набожного человека и утопили.

Но об этом Айнур вспоминать не любила.

Она вообще не любила вспоминать. Мыслями о прошлом тешатся одни старики, страдальцы и поэты. Лишь иногда, перед сном, позволяла себе приоткрыть маленькую дверцу и увидеть в щелочку белесое солнце, расползающееся по небу, жесткую, как щетина, высохшую траву, воздух, звенящий от зноя. Когда говорят, что воздух звенит, не представляют, что это на самом деле за звук. Он льется сквозь тебя, как солнечный свет сквозь стекло. И ты звенишь.

Только раз Айнур смогла испытать схожее переживание.

Михаил Степанович попросил сопровождать его вечером на концерт. Айнур вопросов не задавала: на концерт так на концерт. Приготовилась, что будет тоска.

Первые десять минут она действительно томилась, разглядывала музыкантов. А потом за фортепиано сел пожилой бесцветный мужчина с массивной головой и сразу заиграл…

Она оцепенела. Снова отец нес ее, маленькую, на плече, одуряюще пахла разогретая трава, взмывал и падал стрекочущий хор кузнечиков, а невдалеке пасся табун, и одна лошадь, гнедая в рыжину, всё поднимала голову, смотрела на Айнур и перебирала тонкими, как струны, ногами.

Айнур не могла сказать, сколько длилось выступление. Когда настала тишина, ей показалось, что у нее в голове что-то лопнуло. Что она оглохла и больше не услышит ни звука, и это милость божья: лишить человека слуха, чтобы последним впечатлением стала такая музыка.

Но тут зал взорвался аплодисментами, и она осознала себя в кресле, вцепившейся в подлокотники. Словно ее из космоса закрутило и швырнуло обратно в душный зал. По щекам текло, и по шее текло, и даже кружевной воротник блузки, подаренной Михаилом Степановичем, оказался мокрым насквозь.

Больше Айнур с Гройсом не ходила в консерваторию. Сколько тот ни приглашал, отказывалась наотрез. Когда Михаил Степанович попросил объяснений, Айнур не стала говорить, что у нее сердце разорвется, а просто ответила, что музыка ей не нравится и с надушенными старухами вокруг перебор.

* * *

– Айнур? Чо за имя? Ты татарка, что ли?

– Я уйгурка, – застенчиво улыбнулась Айнур.

Ей нужно расположить к себе этих людей. Значит, улыбаемся и краснеем.

– Уйгурка? Из Уйгурии, значит? Это где такая страна?

Женщина лет сорока с цепкими голубыми глазами навыкате бесцеремонно разглядывала девушку. Пощупала рукав ее вышитой туники, словно приценивалась. Обошла кругом, качая головой.

– Это не страна, Ира, это область, – вмешалась вторая женщина, сидевшая за столом.

Бледная, глаза темные, провалившиеся, – болеет, что ли? Волосы убраны под серый платок. Цвет этот ей совсем не шел, как не шла и хлопковая черная блуза, застегнутая под горло.

– Мы жили в Казахстане, – объяснила Айнур. – Потом с семьей переехали в Москву.

– Понятное дело, все в Москву лезут, – бойко закивала голубоглазая.

– Из Челябинска, например, – непонятно дополнила бледная.

Ирина посмотрела на нее без всякой приязни.

– Пока мы без батлера, я здесь за старшую, – обернулась она к девушке. – Инструкции тебе выдам. Клювом не щелкай! Повторять не разбегусь. Работала раньше?

– В отелях только, – соврала Айнур.

– Здесь тебе не отель, – отрезала та. – Порядки другие. Налажаешь – сразу пинком под зад.

– Тебя Анастасия Геннадьевна наняла? – вступила бледная, и снова Айнур показалось, что этот простой вопрос сбил с Ирины спесь.

Она закивала. Ее действительно сначала проводили к хозяйке дома. Сказочно прекрасная женщина, как модели с обложек журналов. Лицо точеное, глаза зеленые, волосы золотые. Раньше Айнур все женщины с золотыми волосами казались красивыми. Пахло от хозяйки райскими садами и немножко ванилью.

Левашова пристально, не скрываясь, рассматривала Айнур, брала за руки и называла деточкой. Голос певучий, улыбается, а в глубине зеленых глаз прячется что-то острое, словно колючая тварь на дне морском. Потом она отправила Айнур в Синий дом, который оказался зеленым, и сказала, что Ирочка ей все объяснит, а пока можно идти в кухню, у горничных как раз обед.

Кому Ирочка, а кому Ирина Сергеевна Мукосеева. Гладкая тетка, фигуристая, плотная. Черные кудри забраны в высокий хвост. Одета просто: белая футболка, синие штаны, но футболка не мешком, а в облипку. Талия тонкая, осиная, а бедра широкие, и задница формой на репку похожа.

А вот руки у Ирины были изящные. Ногти длинные, ровные, покрыты жемчужно-розовым лаком.

Бледную женщину звали Валентиной. «Просто Валя», – представилась она. «А чего это ты демократию разводишь, Валентина Тимуровна? – удивилась Мукосеева. – Ты для того, что ли, сракой кверху тут ползаешь с утра до ночи, чтобы всякие сикильдявки тебя Валькой кликали, как собачонку? – И, обернувшись к Айнур, сказала с ухмылкой: – Зови ее госпожа Романенко, ясно тебе?»

Валентина в спор вступать не стала, сказала только: «Уймись, Ир. Дедовщины нам еще не хватало после всего, что случилось». – «Насчет дедовщины не знаю, а порядок должен быть!»

Может, и разгорелась бы ссора, но тут от дверей спросили неглубоким баском:

– Прием и обучение новобранцев? Приятного, кстати, аппетита, девушки.

– Здравствуйте, – шепнула Айнур.

Кореец. Невысокий, коренастый, с круглой, как кастрюля, наголо обритой головой. «На хирурга похож», – подумала она. В высоту и в ширину одинаковой длины. Лицо плоское, дружелюбное.

– Это наш повар, – сказала Валя. – Коля Ким.

– Для тебя – Николай Степанович, – процедила Ирина.

Коля Ким от отчества тоже отказался, спросил, как зовут новенькую и какие на нее возложили обязанности.

– Нам в помощь выдана, – пожаловалась Ирина. – Как будто мы сами не справляемся!

– Ну, если бы мне помощника дали, я бы возражать не стал. Ладно, девушки, успехов в труде!

Он помахал рукой на прощанье. Левое запястье плотно обхватывали четыре браслета: три черных, один ярко-голубой.

Вопреки обещанию Мукосеевой, инструктировала девушку Валентина.

– Не обращай внимания на Ирину, – сказала она, когда они остались одни. – Она человек бойкий, с активной жизненной позицией. Но в глубине души незлой.

«Пока до той глубины души доберешься, весь измажешься», – мысленно возразила Айнур. Вслух заверила, что не обижается.

– Телефон тебе каждое утро перед работой нужно сдавать на пункт охраны. Наверное, не нужно объяснять, что если застанут с другим телефоном в доме, тебя не просто выставят, а будут последствия. Какие – не знаю, у нас прецедентов не было. Но проверять не советую. Пойдем, покажу, с чего ты начнешь. – Она выставила перед Айнур батарею моющих средств. – Закономерность такая: чем темнее флакон, тем ядренее то, что в него налито. Если возьмешь этот черный, разъест и стеклокерамику, и металл. У нас половина кухонной техники из металла. Для нее – только светлая бутыль. Теперь пойдем, покажу твой фронт работы. Начинаешь с санузлов. Туалеты, душевые кабины, ванны. Помыла – перчатки выкинула. Затем – кухня. Если хорошо себя зарекомендуешь, тебя поставят на хозяйские спальни.

– Как Ирину Сергеевну? – наивно спросила Айнур.

Валентина покачала головой:

– Ты учти, она – не просто старшая горничная. Анастасия Геннадьевна ее любит. Ирина делает ей укладки, маникюр, может даже лицо нарисовать при необходимости… ну, мейкап, понимаешь? Массаж опять-таки. Она больше камеристка, чем горничная. Знаешь такое слово – камеристка?

– В книжке читала, – кивнула Айнур. – «Три мушкетера».

– У нас сейчас всё немного наперекосяк, – продолжала Валентина, – потому что нет батлера. Раньше он отдавал распоряжения, а теперь мы сами за всё отвечаем. Но я думаю, ты сориентируешься. Если сомневаешься, лучше спроси меня. Есть три правила: стирка – полностью на Ирине. Анастасия Геннадьевна не любит, когда трогают ее личные вещи.

– А если мне нужно в ванной сделать уборку, а на полу белье валяется? Можно взять и положить в бак?

– Хороший вопрос, молодец. Можно. Правило второе: все предметы после твоей уборки должны стоять на прежних местах. Я не про мусор, понятное дело. Ты поняла, Айнур? Мыльница – справа, а не слева. Ирригатор – на полке, а не перед зеркалом.

– Я постараюсь.

– Третье правило: чистящие порошки с запахом в хозяйских помещениях не использовать. В санузлах – тем более.

– А как же запах чистоты? – вырвалось у Айнур.

Валентина посмотрела на нее внимательнее.

– Это нынче горничных в отелях такому учат? Да, после твоей уборки должен оставаться запах чистоты, ты права. Поэтому есть одна хитрость. – Она поднялась и сняла с полки зеленый флакон с распылителем. – В каждой комнате, которую ты обработала, побрызгай этой штуковиной. Обычный освежитель, но запах у него стойкий и приятный. Анастасии Геннадьевне и Александру Ивановичу очень нравится.

Айнур обратила внимание, что каждый раз Валентина называет хозяев уважительно, полными именами.

– Здесь везде прослушка? – напрямик спросила она.

– Что? Нет, с чего ты взяла? Здесь и камер внутри нет. Если тебя взяли в дом, значит, доверяют. У нас однажды, давно еще, до Коли, была история: повар вышел из туалета – и сразу к плите. Гостья увидела, доложила Александру Ивановичу. Знаешь, сколько ему дали времени, чтобы собрать вещи?

– Нисколько, – подумав, сказала Айнур.

– Верно. Вышвырнули тут же. А вещи потом прислали, в мусорных пакетах. Повар, который руки после туалета не моет, – это свинья. Я надеюсь, ты чистоплотная девочка. – Она оглядела Айнур. – Я бы посоветовала тебе надеть рабочий комплект. Он в твоей комнате. Если ты здесь приживешься, Анастасия Геннадьевна может сделать послабление и разрешить носить свое.

Айнур догадалась, что на Валентине как раз и есть рабочий комплект. Он превращал ее в невидимку.

Это правильно, подумала она. Горничные и должны быть невидимыми. Как будто чистота появляется по мановению волшебной палочки.

Напоследок Валентина предупредила, чтобы Айнур была осторожна со статуэтками и вазами.

– Вокруг тебя вещи, которые стоят просто дорого и очень дорого, – сказала она. – На глаз ты их цену не определишь. Поэтому если Ирина отправит тебя, например, в гостиную, будь очень аккуратна. Понимаешь?

– Я буду очень стараться, – в третий раз заверила Айнур.

Для начала она повторила про себя полные имена. Чтобы, не дай бог, не оговориться.

Ирина Сергеевна Мукосеева. Просеют муку через сито, испекут пирог, и будет он румяный и пышный, как старшая горничная.

Валентина Тимуровна Романенко. Девушки о своих романах гадают на ромашках. Лепестки такие же смятые, как Валентина.

Николай Степанович Ким. Ким – он и есть Ким, тут и запоминать нечего.

Охранников, которых было двое, звали Бурдонов и Кривец. Они и выглядели соответствующе. Имен им, кажется, вовсе не полагалось. Почему-то именно сегодня они дежурили вдвоем, хотя обычно, как сказала Валя, в будке сидит кто-то один.

Перед входом в дом Айнур проверили ручным металлодетектором. Пока все выглядело традиционно. Пронести с собой телефон или камеру – смерти подобно. Убить не убьют, Александр Иванович Левашов – приличный человек, а не бандит, у него то ли пять, то ли шесть санаториев в Подмосковье и где-то на море… Но в одном из мест, где ей довелось работать, девчонке-уборщице сломали обе руки. Правда, та хозяйские шмотки мерила, включая нижнее белье, и селфи делала. Кривлялась перед зеркалом в пеньюаре, а фотки сразу выкладывала в соцсети. Ну и докривлялась: прослушала шаги охраны.

Оказывается, Гройс договорился, что каждый день ее будут оставлять в комнате самоубийцы одну. Узнав об этом, Айнур в очередной раз благословила старика и произнесла короткую молитву во здравие Михаила Степановича. Целый час – одна, в пустой маленькой келье!

Здесь было тихо. Вещи не голосили, не кидались в глаза. Правда, полка заставлена книгами, но корешки батлер обклеил желтоватой бумагой. Айнур восхитилась этой его идеей. Глупо, что он покончил с собой. Человек, догадавшийся сделать так, чтобы много разных книг пели одну ноту, заслуживал достойной смерти.

* * *

Ирина Мукосеева прошлась по комнатам, обдумывая, что лучше использовать.

Накануне хозяйка вдруг сказала небрежно, как бы между делом:

– Кстати, я тебе в помощницы взяла новую девочку. Завтра придет. – И рассмеялась, увидев ее лицо. – Ирочка, не ревнуй! Она не настоящая горничная. Ну то есть как… Настоящая, но это для прикрытия.

И рассказала, зачем на самом деле понадобилась «новая девочка».

Ирина ахала и повторяла: «Как вы это только придумали, Анастасия Геннадьевна, вы невероятная, защищаете своих близких, как медведица…» А про себя думала: это ж какие завихрения надо иметь в мозгу, чтобы так бояться покойника. Ее дядька повесился в сарае – и что с того? Лопаты теперь там не хранить?

Девка ей с первого взгляда не понравилась. Сначала Мукосеева уговаривала себя, что пару недель потерпеть – и всё. Но затем увидела, как та работает.

Ирина иногда позволяла себе халтурить. Не в кабинете хозяина, боже упаси, он мужчина придирчивый и строгий. Но хозяйка к чистоте не слишком внимательна. Пылинку на полу не разглядит, а если и разглядит, скандала из-за этого не устроит. По крайней мере, своей милой Ирочке.

Касимова вычистила ванную комнату и туалет за рекордно короткое время: даже вдвоем с Валей они возились бы дольше. Сразу перешла к столовой. Самое грязное место в доме, грязнее любой уборной, – кухня. Столовая – получше, но там и работа ответственнее. Айнур пробыла в столовой ровно час, ни минутой больше.

Мукосеева зашла и обомлела.

Оформитель намешал в интерьере дерево, металл и хрусталь. «Футуристический дизайн органично сочетается с памятью рода!» Под футуристическим дизайном подразумевалась раритетная духовка, которой пользовались очень редко: зачем, когда в кухне есть современный духовой шкаф.

От памяти рода Левашова пришла в восторг. Хрусталь у нее был не покупной, а унаследованный: натурально из бабушкиного серванта. Но все эти рюмки, вазы, штофы, фужеры, графины, икорницы, конфетницы и салатники в форме ладьи расставлены были на открытых поверхностях. «В них станут преломляться солнечные лучи и отзываться в душе самыми теплыми детскими воспоминаниями», – поэтично сказал оформитель.

Чтоб у тебя самого что-нибудь переломилось.

Дорогие фарфоровые сервизы хранились в застекленных шкафах-витринах. А вот хрусталь красовался на деревянных полках сложной формы. Красиво, что и говорить. Но протирать всю эту красоту… Мукосеева при любой возможности старалась перевалить уборку столовой на Валентину. Та старалась. Но даже при ее добросовестности вся эта узорчатая память рода блистала и сверкала только несколько дней после чистки.

Когда Айнур сказала, что закончила, Ирина мысленно усмехнулась. Ага, конечно. С хрусталем возни минут на сорок. Много ль ты намыла за оставшиеся двадцать, корова узбекская?

Она вошла в столовую и ахнула.

В помещении можно было оперировать.

Духовка выглядела так, словно ее утром доставили от производителя и только что сняли защитную пленку. Затирка между плитками из желтоватой стала белой. Эта картина неожиданно вызвала в памяти неуместное да и неприятное воспоминание о бабке Мукосеевой, когда та, маразматичка старая, вдруг решила шикануть и на все скопленные за жизнь средства вместо старых зубов вставила искусственные, белоснежные. Ирина рассчитывала, что деньги отойдут ей, когда старуха отдаст богу душу. И с тех пор каждый раз на семейных встречах смотрела с ненавистью в бабкин рот, в котором бессмысленно упокоилось полмашины.

Хрусталь дробил солнечные лучи и рассылал прозрачное золото на потолок и стены. Мукосеева была поражена не меньше Золушкиной мачехи, вернувшейся с бала и обнаружившей, что огромная неподъемная работа каким-то образом оказалась выполнена, и выполнена безупречно.

– Ах ты ду-у-ура, – с фальшивым сочувствием сказала она, качая головой. – Что ж ты наделала! Ты ж столовую убила, кретинка.

Однако кретинка тихим своим голоском разъяснила, что использовала только разрешенные средства. А хрусталь и вовсе отмывала по собственной методе, которой ее еще бабушка научила.

«Где тебя научили, коза непромытая? В ауле, что ли?» – чуть не заорала Мукосеева. Но вошла Валентина, восхитилась, и пришлось хвалить козу вместе с ней.

Ох, как нехорошо.

Мукосеева любила выражение «всеми фибрами души». Услышала она его от покойного Селиванова. Батлер употреблял фибры в ироническом смысле, но она вполне всерьез прочувствовала, что эти фибры у нее тоже имеются, тонкие, серебряные, как струны. Всеми фибрами Ирина чувствовала, что от девки нужно избавиться. Левашова, допустим, не заметит разницы между вчерашней уборкой и сегодняшней. А вот Александр Иванович, в отличие от жены, человек экономный. Обычно ведь как: кто умеет зарабатывать, тот умеет и считать. При скорости и качестве работы новой горничной хозяин быстро сообразит, что проще оставить одну козу, чем их обеих.

Масла в огонь подлила Валентина, шепнув Ирине на ухо: «Где, интересно, такое сокровище отыскалось?»

В мешок бы это сокровище да в омут. Не дай бог, она еще и массажи научится делать. У этих восточных девок руки мягкие, умелые. Тихой сапой вотрется в доверие к хозяйке, вытеснит Ирочку из сердца Анастасии Геннадьевны. Явно ведь этого и добивается.

К хозяйке Ирина испытывала временами почти материнскую жалость. Левашова представлялась ей чем-то вроде безупречной серебристой капсулы, заброшенной в наш грязный мир из будущего. Но при попытке заглянуть в эту капсулу внутри почему-то обнаруживалось не послание потомков, не загадочный механизм, не вечное сияние чистого разума, а суета и бессмысленное мельтешение мотыльков вокруг замызганной лампы. Бяк, бяк! Мукосеева, не разбиравшаяся в живописи и в своих художественных предпочтениях застрявшая где-то среди медведей в сосновом бору, ясно понимала, что картины ее хозяйки – мазня, и Анастасия Геннадьевна художницей только притворяется. «Ну, зато прикидывается отлично, лучше, чем рисует, – с гордостью за Левашову думала Ирина. – Хоть в чем-то у нее талант».

Однако потакать затее собрать негативную энергию она не будет. Надо эту дурь выбить из хозяйки. И сделать это прежде, чем чернявая коза обживется. Чем дольше она здесь, тем сильнее Анастасия Геннадьевна будет съезжать с катушек.

Таким образом, не зная слова «триггер», Мукосеева довольно точно определила, в чем он состоит, и наметила план излечения.

«Ну и дрянь, – думала она, рассматривая узкую спину новой горничной и черную косу, скрученную под затылком в змеиное кольцо. – Как таких земля носит».

Восточные бабы – коварные. Значит, и ей надо действовать хитростью.

Останется или нет новая горничная в доме, зависело от хозяина. Последнее слово всегда за ним.

Как только Ирина это сообразила, план сложился сам собой.

Дождавшись, когда Валентина уйдет к себе, она отыскала Айнур. Та чистила полы в кладовой за кухней.

– Молодец, – одобрительно сказала Ирина. – Не ожидала! Смело можно ставить тебя на ответственные задания. Пойдем наверх.

Они поднялись по лестнице, и Мукосеева отперла дверь в кабинет.

– Это как бы считается зона Александра Ивановича, – объяснила она. – Здесь уборку делает Валя, но ты можешь ей помочь. Согласна?

– Конечно, – кивнула Касимова.

Ирина толкнула вторую дверь, и они оказались перед огромным, в полкомнаты, столом, заставленным солдатиками.

– Ой, диорама, – удивленно сказала девка.

Ты смотри, какие слова знает.

– Вообще-то это варгейм, но не важно. Видишь, какое пыльное всё? – Мукосеева обвела стол рукой. – Всё сними, протри аккуратно, ну и верни по возможности как было. Управиться надо быстро, минут сорок у тебя, не больше.

– А что это? – Девка заинтересованно склонилась над зеленовато-желтым полем, по которому были расставлены воины с длинными копьями и щитами.

– Битва при Каннах. Ты историю в школе учила или как?

– Плохо учила, – честно призналась коза. – А это всё Александр Иванович своими руками делал? И лошадей?

– Не твоего ума дело. Всё, приступай. Время пошло.

Ирина бросила прощальный взгляд на поле, где сошлись две армии.

В коллекции Левашова насчитывалось триста фигурок великолепной детализации. Из них на поле боя было выведено и расставлено около двухсот. Левашов отыгрывал середину сражения. Римляне уже вклинились в войско карфагенян, а карфагенская кавалерия сражалась с римской на обоих флангах.

Всем в доме было известно, как трепетно Левашов относится к своей экспозиции.

«Я ее привела, сказала: “Сделай уборку в кабинете, больше ничего не трогай”, – мысленно репетировала Ирина. – Господи, кто ж мог знать, что она к столу полезет!»

Не было ни единого шанса, что Левашов станет терпеть в своем доме человека, помешавшего своевременной победе Ганнибала.

Когда старшая горничная закрывала за собой дверь, чернявая балда бестрепетно снимала солдатиков с поля. С тех выверенных до миллиметра мест, на которые Александр Иванович передвигал их шаг за шагом.

Ирина почувствовала себя так, будто в душной комнате распахнули форточку. Может, Анастасия Геннадьевна найдет другую овцу, а может, забудет про свою идею. Но эту точно надо держать подальше от дома.

Так Мукосеевой подсказывал весь ее опыт.

Ангел-хранитель определенно благоволил сегодня к Ирине. Потому что хозяин вернулся намного раньше, чем ожидалось. Не прошло и часа, как Мукосеева вышла из кабинета, а широкая черная машина уже въезжала в гараж.

– Ирина, день добрый. – Левашов взбежал по лестнице.

Мукосеева снизу задрала голову и обеспокоенно сказала:

– Ой, Александр Иванович, здравствуйте! А у вас в кабинете уборка. Простите, думали, вы до вечера уехали… Новенькая девочка попросилась, очень хотела показать себя.

По лицу Левашова пробежала тень.

– Про диораму предупреждали ее?

– Обижаете! – Ирина так и вскинулась. – Я ее сейчас выгоню, одну секунду. Простите, что так вышло…

– Да нет, при чем здесь ты…

– Она старательная очень, – говорила Ирина, быстро поднимаясь по лестнице, и с удовлетворением чувствовала, что слово «старательная» не только не успокаивает Левашова, но и, наоборот, ввергает в тревогу. – Девочка добросовестная, и уж так хотела отличиться…

Александр Иванович, не дожидаясь ее, ринулся в кабинет.

«Кабзда тебе, сволочь», – спокойно констатировала Мукосеева.

Сама, будто уловив его беспокойство, ускорила шаг и подлетела к кабинету с небольшим отставанием. Она услышала изумленное восклицание Левашова, застывшего перед приоткрытой дверью.

– Александр Иванович, здравствуйте, – послышался мелодичный голос. – Я уже закончила здесь. Простите, что задержалась.

Не отвечая на приветствие, Левашов коршуном метнулся к полю сражения и низко склонился над ним.

А Мукосеева оцепенела вторично.

Наметанным глазом она ясно увидела, что, во-первых, все до единого воины, все ливийцы, иберийцы, римляне и галлы, все пики, щиты, копья и мечи, все лошади, упряжи и седла были протерты начисто.

Во-вторых, что все остались точно на тех же местах, что и были.

– Ты что, уборку здесь делала? – недоверчиво спросил Левашов.

Он, как и Мукосеева, видел, что обе армии за прошедшие четыре часа стали выглядеть значительно чище. Словно в перерыве между сражениями солдаты сбегали и окунулись в реку Ауфид, а затем, посвежевшие и бодрые, вернулись к войне.

– Я вытерла пыль, – робко сказала Айнур. – Простите, Александр Иванович. Нельзя было?

Левашов всё кружил над битвой, точно падальщик. Он обошел стол дважды, сначала по часовой стрелке, затем против, и разве что не обнюхал своих полководцев. Айнур стояла навытяжку. Мукосеева, наоборот, обмякла и привалилась к дверному косяку.

Невозможно было расставить две сотни миниатюрных солдатиков так же, как они стояли, ни на сантиметр не нарушив диспозиции. Не в человеческих это силах.

– Ну хорошо, – сказал наконец Левашов, убедившись, что битва продолжится с того же места, на котором остановилась. – Вроде бы всё в порядке. Диораму больше не трогать. Ясно?

– Так точно! – ответила Айнур.

Он взглянул, не улыбается ли она, но девушка выглядела серьезной и огорченной.

– Они вообще-то и должны быть грязными, – снизошел Левашов. – Ветер на них нес пыль. Некоторые считают, что римская пехота в том числе поэтому потерпела поражение.

– Я поняла, – кивнула Айнур.

Мукосеева вывалилась из кабинета, коротко и неглубоко дыша. Она дважды за день стала свидетелем какого-то бесовского фокуса.

Ей неоткуда было знать, что Айнур Касимова легко могла бы расставить по местам не две сотни, а две тысячи солдат. Что перед глазами ее, стоит ей посмотреть на любой многосоставной объект дольше десяти секунд, запечатлевается его изображение; оно хранилось на внутренней поверхности век, и Айнур достаточно было зажмуриться, чтобы с фотографической точностью воспроизвести картинку. В детстве она думала, что так умеют все. Став постарше, отчаянно терла веки, надеясь испортить их, чтобы картинки больше не сохранялись.

Потом поняла, что это не поможет.

* * *

К вечеру поднялся ветер.

Айнур ушла в свою комнату, но дверь оставила приоткрытой. Из общей комнаты доносились голоса горничных. Ирина остаток дня выглядела пришибленной, а Валентина была пришибленной постоянно…

Странное что-то здесь творится. Прав был Михаил Степанович, когда отправил ее в этот дом.

Мимо ее комнаты прошла Валентина. Задержалась, вернулась:

– Ты куришь?

Айнур, конечно, не курила. Но вышла за компанию и взяла сигаретку.

Вечер был красивый, темно-синий, бархатный – как занавес в театре. Вокруг в траве и на деревьях сияли огоньки, ветер покачивал фонарики, и особняк сиял, точно плывущий в ночи корабль. Айнур умом понимала, что это подсветка, а глаза отказывались верить. Глаза сообщали, что перед ней какое-то чудо природы, только населено оно почему-то не сказочными людьми, а самыми обычными: шумными, скандальными.

Странно, думала она, что на такой большой территории нет ни собак, ни кошек. Как люди обходятся без них? Пес не выбегает встречать, когда возвращаешься домой. Кот не подставляет голову, не топырит усы. Гройс не заводит питомцев, потому что слишком стар для этого. Так он сам говорит. У него когда-то был пес, Айнур видела его на фотографиях: дворняга дворнягой! Гройс как-то обмолвился, что это собака-спасатель: если бы не она, он бы тут не сидел, а лежал бы в лесной безымянной могилке. Но в подробности не вдавался. А потом отдал спасателя какой-то женщине с детьми. «Пес должен не по бульвару чинно выхаживать на поводке, а бегать по лесу и гонять уток, – так старик объяснил Айнур. – Ему там хорошо».[1]

Деревья шумели, и над Москвой стояло, как вода, мутноватое подсвеченное облако.

Валентина чиркнула зажигалкой.

– Не думала, что здесь можно курить, – осторожно сказала Айнур.

Первая заповедь хорошей горничной: от тебя ничем не должно пахнуть. Ни духами, ни потом, ни, боже упаси, сигаретным дымом. У нее даже дезодорант без запаха.

– Одну в день позволяю себе, – сказала Валентина.

Пламя осветило ее лицо и шарф на шее – темно-серый с бордовой полосой. К вечеру сильно похолодало, и обе кутались в куртки.

Айнур неумело закурила. Что нужно сказать, чтобы эта женщина стала с ней откровенной? И Романенко, и Мукосеева – обе они что-то знают.

Но Айнур не умеет с людьми. Она способна услышать любую вещь. Только не человека.

«Зачем Михаил Степанович меня сюда отправил? Я его подведу».

Вот у Маевского получилось бы.

Таких, как он, называют «рубаха-парень». Ни разу Айнур не видела Маевского в рубахе. Он носит плотные футболки, крепко посаженные по поясу штаны, и всё это обтягивает его, но не похабно, как вторая кожа, а так, словно весь этот безликий шмот – его верный давний друг. Одежда у Маевского и правда старая, поношенная. Всем его футболкам много лет. Когда на них появляются дырки, Никита преспокойно чинит их и носит со штопками.

Гройс рассказывал, что раньше так женщины штопали чулки: новых было не купить, они считались большой ценностью.

Но сейчас-то футболок повсюду – завались!

И вот еще что: то, что носит Маевский, – недешевое. Конечно, не чета костюмам Михаила Степановича, его тончайшим свитерам и жилеткам, которые льнут к пальцам, как маленькие ласковые зверьки, когда отправляешь их на полку. Дорогой трикотаж нельзя хранить на вешалке.

У Никиты одежда скорее добротная. Но Айнур как-то подержала в руках его свитер. Старый добрый хлопок, почти без примесей. В чем в чем, а в хлопке она разбиралась. Сколько ни повторяют из каждого утюга, что примеси улучшают качество и не дают вещам изнашиваться раньше времени, Айнур знала, что это неправда. Она видела: нить, из которой связали свитер, ткали на медленном станке, чтобы не было крошечных повреждений. Чем медленнее ткут хлопок – тем лучше. А у китайцев на заводах стоят гигантские машины и проглатывают хлопок, волну за волной, чтобы выдать неровную, легко рвущуюся нить.

Маевский быстро сходится с людьми. Оставить его в любом месте – он через десять минут заведет себе дружбанов. Нравится он людям. Простой, улыбчивый. Айнур и простота его, и улыбчивость раздражали. Привык, что стоит ему просиять своей обаятельной рожей, – и все сразу размякают. С ней такое не пройдет.

Она не знала, как Никита с Гройсом познакомились. Михаил Степанович в детали не вдавался. Просто однажды в гараже появилась машина с шофером. «Айнур, дорогая, это Никита, мой водитель». Но что-то стояло за этим лаконичным представлением, какая-то предыстория, а не просто рекомендация хорошего знакомого или найм по объявлению. Михаил Степанович и не давал никаких объявлений, иначе она бы знала.

Айнур Никиту едва терпела. Первый месяц Маевский вился вокруг: то цветочек поднесет между делом, то гранат, то плитку шоколада… Но потом, видно, догадался, что ему не рады, и отступил. Как только Айнур поняла, что больше ее осаждать не будут, часть ее раздражения испарилась сама собой.

Повлиял еще и тот случай…

Айнур сама была виновата. Надела длинную нарядную юбку с рисунком, как на восточном ковре: плоды граната, вписанные в спиралевидные линии с листьями и цветами. Юбка была любимая, привезенная из Казахстана. В ее красочном узоре было что-то успокаивающее, хотя обычно она предпочитала однотонные вещи. Айнур юбку берегла и надевала редко – не по праздникам, а под настроение. Настроение важнее, чем дата.

Они налетели, как стая обезьян. Айнур шла по переулку, был очень теплый сухой мартовский день, какие иногда выпадают посреди ранней весны, и на втором этаже одного из бывших жилых домов, превращенных в офисы, тетка мыла окно, натирая стеклянную плоскость мыльной газетой. Айнур представила, что это прозрачные крылышки и по весне дом взлетает, хлопая чисто отмытыми окнами. Чистота в ее воображении как-то связалась с полетом, и это было так красиво, что она от неожиданности засмеялась.

Ее ударило в спину с такой силой, что хрустнули лопатки. Айнур выгнуло, она пролетела вперед и бухнулась на колени. Вокруг визжали, хохотали, кривлялись, вопили. Ей дали подняться, и она увидела, что тетки в окне уже нет.

Вокруг столпились подростки. Старшие школьники: рюкзаки, кроссовки, легкие куртки. Должно быть, их отпустили с урока или они сбежали сами и теперь носились по сухой радостной Москве – веселые, гогочущие.

Один выскочил из круга и с силой дернул за юбку, потянув ее вниз. Юбка не сползла, потому что была не на резинке, а на поясе, но Айнур услышала треск ткани. Вокруг заржали.

– Гриш, теперь ты!

По другой стороне улицы прошел старичок, твердо глядя перед собой.

«Ничего опасного, – сказала себе Айнур, обводя взглядом лица. – Они просто дурачатся».

В глубоком кармане юбки лежал баллончик. Но она понимала, что эти парни, которые кажутся ей взрослыми, здесь считаются детьми. Ее снова толкнули, уже в плечо, она отлетела на высокого парня с челкой как у Элвиса Пресли, и тот немедленно пихнул ее обратно.

Айнур видела, что это школьники из благополучных семей. Чистые лица, пластинки на зубах, кроссовки не из дешевых – об этих детях заботились, им собирали ланч-боксы, будили к первому уроку, чистили им яблоки и выдавали витамин Д с ноября по апрель.

– Чего молчишь-то? Говорить не научилась, макака?

Забавно: это они показались ей стаей обезьян. Шестое чувство подсказывало, что рта открывать нельзя, что они только и ждут, когда она что-нибудь скажет. Какая-то игра? Спор? Ее снова толкнули, она пролетела по кругу и чуть не грохнулась, потеряв равновесие.

Падать тоже нельзя, поняла Айнур.

«Дети, они просто злые дети», – сказала она себе, нащупывая баллончик. Руки дрожали.

Взвизгнули на весь переулок тормоза, хлопнула дверца, а в следующую секунду рядом с ней возник Маевский.

В отличие от Айнур, его почему-то не остановила мысль, что перед ним дети. Первым делом он с размаху влепил оплеуху Элвису. Тот отошел на два шага, зажмурился, присел на корточки и прижал ладони к ушам. Второго и третьего Маевский вырубил короткими тычками в живот. Четвертый, низкорослый плечистый парень, был единственным, кто оказал сопротивление. Однако драки не вышло: Маевский как-то незаметно, будто между делом, заломил ему руку за спину и под отчаянный вопль толкнул на товарищей, растерянно созерцавших бойню. Плечистый влетел в них, как снаряд, и двое упали, барахтаясь и матерясь. Оскалившийся Маевский, злой как черт, подскочил к Элвису и залепил ему вторую оплеуху, уже с другой стороны, словно бил по мячу теннисной ракеткой. У Айнур мелькнула догадка, которую она ничем бы не смогла подтвердить: в спину ее ударил именно Элвис.

Распахнулась дверь подъезда напротив, и тетка с ведром помчалась прямо к ним большими прыжками. При каждом толчке на дорогу выплескивалась вода. Айнур в ужасе поняла, что сейчас эта женщина врежет Маевскому ведром. Может быть, один из этих детишек – ее сын или племянник? Или она просто добросердечная душа, которая не может спокойно смотреть, когда бьют детей…

На этом нить испуганных мыслей Айнур оборвалась. Потому что тетка выплеснула остатки мыльного раствора на двух школьников, помогавших подняться своим приятелям. Перехватив пустое ведро за ручку, она с размаху огрела им ближнего парня. По переулку пошел гул.

– Вы чего? – тонко вскрикнул кто-то.

Не произнося ни слова, тетка набросилась на недавних обидчиков Айнур, размахивая своим оружием. С ведра капали остатки пены, из-за чего у Айнур, наблюдавшей избиение младенцев со стороны теткиной спины, даже сложилось впечатление, будто мирная мойщица окон взбесилась и готовится насмерть искусать перепуганных школьников.

Стая обратилась в бегство. Тетка, к изумлению Айнур, последовала за ними, развив поразительную скорость. При этом она не переставала размахивать своим оружием. Сторонний наблюдатель мог бы решить, что это заслуженный тренер занимается с группой спортсменов, попутно отмечая огрехи в их технике точечным приложением ведра.

Наконец группа раскололась и все разбежались в разные стороны.

Тетка молча вернулась к подъезду, не бросив на Айнур и Маевского даже прощального взгляда. Хлопнула дверь. В переулке снова стало тихо. На тротуаре осталась лежать зубная пластинка.

Никита проводил тетку ошеломленным взглядом и обернулся к девушке:

– Айнур, тебя сильно ударили? Где-нибудь болит?

Он подступился к ней с явным намерением ощупать, но как-то испуганно замер. Возникла неловкая пауза, Айнур прятала глаза и кусала губы, чтобы не разреветься.

– Ничего не болит, – солгала она. Спина разламывалась так, словно Айнур с большой высоты сбросили на камни. – Спасибо, Никита. Прости, что тебе пришлось. Я не хотела…

Я не хотела надевать юбку, которая привлекает внимание, я не хотела потерять отца, я не хотела остаться здесь одна, не хотела быть больной, поломанной, не хотела никого провоцировать, я хотела быть незаметной мышкой, а лучше – травинкой в поле, сухим молчаливым колосом под белесым солнцем.

Маевский смотрел как-то дико.

– Давай в машину, – сказал он наконец. – Тут парковаться нельзя. Хотя уже без разницы, всё равно я под камеру попал.

В квартире Гройса выяснилось, что Маевский в пылу драки порвал свитер. Айнур попросила разрешения заштопать, и вот тогда-то и рассмотрела, что эта простая на вид дерюжка связана из качественной нити, какие сегодня редко делают.

Никита за минуту разговорил бы Валентину. А она может только давиться дымом и ежиться от холода.

У Айнур на глазах выступили слезы. Только не реветь!

– Милая моя, ты чего? – Валентина подалась к ней и развернула к свету. – Устала, должно быть? Ты не переживай, здесь не всегда так будет, как сегодня. Это у тебя день был тяжелый. Пойдем-ка, тебе поспать надо… Позвони кому-нибудь из своих, поговори перед сном, успокойся. Маме позвони… Мама далеко?

От участливого ее голоса слезы у Айнур потекли еще сильнее.

– Мамы нету, – в нос прогудела она.

– А где она?

– Умерла, когда я маленькая была.

Валентина приостановилась.

– Ну папе позвони. Папа-то есть?

– Папа тоже умер.

– Давно?

И вот тут Айнур, сама не зная почему, солгала. Она подняла на Валентину залитые слезами глаза и тихо сказала:

– Вчера сорок дней было.

Эта ложь предопределила всё, что случилось затем.

Романенко ахнула, прижала ладонь к губам.

– Ох, какое горе! Ах ты девонька бедная, сиротой осталась, выходит? Или родня у тебя есть?

Айнур покачала головой: нет, нету родни.

– Меня папа вырастил…

Валентина приняла ее за плечи и повлекла в кухоньку.

– Нельзя в такое время быть одной, – вполголоса говорила она. – Надо с людьми, с кем-то, кто может папу твоего помянуть, земля ему пухом… Пойдем, пойдем.

И уже усаживала Айнур на маленький угловой диван, расставляла чашки, разливала по ним неведомо откуда взявшийся коньяк, несомненно, запрещенный.

– Сначала бутерброд откуси, потом чуть-чуть коньячку – и сразу лимоном… Давай, милая, ты как деревянная, у тебя вон пальцы скрючились, еле разгибаются…

Айнур в жизни не пила коньяка. От жаркой дряни, попавшей в горло, она сперва задохнулась, но лимон перебил противный привкус. Она вытерла слезы.

– Сколько было-то папе твоему? – Валентина смотрела на нее со странным выражением, которое Айнур не могла понять.

– Сорок пять. – Она вовремя сообразила, что настоящий возраст отца называть нельзя.

– Молодой какой… Ой, беда-беда… Что случилось с ним?

И Айнур неожиданно для себя вдруг рассказала всё, что случилось семь лет назад.

«Свой» доктор сказал тогда, что в Астане не делают такие операции. «Надо ехать в Москву». Они с папой продали всё и поехали. Айнур была до этого в Астане, и в Шымкенте была, не всю жизнь прожила в своей Чундже, но Москва ее ошеломила. Она знала, что не должна показывать испуга: ей уже четырнадцать лет, она взрослая и отвечает за то, чтобы отцу было удобно и комфортно даже в убогой комнатке, которую нашли для них дальние родственники… Она сопровождала отца по больницам, ничего не понимала из сказанного, но в конце концов как-то так решилось, что папе назначили операцию.

Это стоило дорого. Всё, что у них было. Но это был шанс.

– Такие опухоли вырезают, – говорила Айнур внимательно слушавшей Валентине. – Специальным ножом. Это не настоящий нож, только название. На самом деле – какой-то сложный аппарат. А потом нужно раз в полгода проверять, не выросли ли метастазы. Но врач говорил, прогноз хороший.

Врач был пожилой, некрасивый, с бородавкой под носом, и Айнур всё думала, отчего же он своим специальным волшебным ножом не вырежет бородавку? От него шло спокойное равномерное тепло. В его кабинете твердо верилось, что болезнь не вернется, они вылечат отца и уедут домой.

Где отец встретил того человека, Айнур так никогда и не узнала. Он не отчитывался. Уходил, проводил время с родней, знакомыми… Иногда целыми днями лежал на кровати, лицом к стене, и отказывался от еды. Лицо у него становилось, как плохая бумага в дешевых книгах. Казалось, на лбу вот-вот станут проступать серые буквы и можно будет прочитать, где у отца болит и как ему помочь. Но выступал только пот.

Айнур таскала отцу бесплатные газеты, чтобы его отвлечь.

Скорее всего, в газете он и прочел об этом лекаре.

На последней странице как раз печатались объявления. «Потомственная гадалка Зарина»… «Знахарь Иероним»… «Ворожея Ядвига»… Имена у них были явно выдуманные, словно гадалки, знахари и ворожеи были персонажами в книжках для детей.

Как мог ее большой взрослый отец превратиться в ребенка?

– Он пропустил обследование, – сказала Айнур. – Я даже не знала. Думала, он ездил в больницу. А он уходил к этому лекарю… Ему стало лучше, и он решил, что сеансы ему помогают. Я заподозрила, что происходит что-то не то, когда он стал приносить домой воду в простой бутылке и поливать пол. Так странно: стоит и брызгает на ковролин. Я с тряпкой бегу, а отец мне строго: «Нельзя! Это святая вода!» Я так и села. А он мне рассказал, что нашел человека с уникальными способностями… Тот его вылечит без всяких операций.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. книгу Е. Михалковой «Закрой дверь за совой».

Вернуться