Niktorina Milevskay
Матрица реальности

Сбой в системе

Вселенная, как знала Селеста Харпер, была существом тихим, подчиняющимся лишь шепоту статистики и неумолимой логике квантовых вероятностей. Ночь за окном ее лаборатории была густой и непроглядной, угольное небо Манхэттена поглотило даже отблески неоновых вывесок. Здесь, на двадцать втором этаже, панорамное стекло превращалось в идеальное черное зеркало, в котором отражалась лишь она сама – бледное, уставшее лицо, обрамленное темными, небрежно собранными в пучок волосами, – и хаос ее царства.

Царство представляло собой просторное помещение, погруженное в полумрак, нарушаемый лишь холодным сиянием мониторов. Воздух был стерильным и прохладным, пахнул озоном от серверных стоек и сладковатым ароматом перегоревшего кофе. Тишину нарушало ровное, почти медитативное жужжание системы охлаждения суперкомпьютера «Цербер», чьи стойки мерцали синими светодиодами, словно дыхание спящего дракона. Это был ее дракон. И она была его укротительницей.

Взгляд Селесты скользил по строкам кода на центральном мониторе. Это был ее magnum opus – алгоритм «Протей», сложнейшая нейросеть, задачей которой было не просто предсказывать квантовые состояния частиц, а находить скрытые паттерны, «грамматику» в, казалось бы, случайном квантовом шуме. Она искала элегантность. Ту самую математическую гармонию, что, как она верила, лежала в основе всего сущего. Не Бога, нет – Бога для нее заменял безупречный, самоочевидный код.

– Лев, смотри, – ее голос, хриплый от усталости, прозвучал громче, чем она ожидала в этой тишине.

Лев Орлов, ее напарник и, как он сам себя называл, «инженер-реалист», спал, развалившись в кресле в дальнем углу. Его мощная фигура выглядела неуклюже в ergonomic-кресле, голова была запрокинута, рот приоткрыт. На его мониторе застыла трехмерная модель чего-то, что Селеста с насмешкой называла «практически применимой ерундой» – новый тип квантового сенсора.

Она снова погрузилась в данные. «Цербер» обрабатывал петабайты информации, поступавшие с детекторов, рассеянных по всему миру. Он слушал шепот вакуума, ловил мимолетные квантовые флуктуации. И сейчас он показывал нечто странное. Не ошибку, нет. Ошибки были грубы, их можно было отловить и отбросить. Это было тоньше. Едва уловимое дрожание в вероятностных кривых, крошечное отклонение, которое стандартная модель предсказать не могла. Как если бы фундаментальные константы – скорость света, постоянная Планка – на микроскопический квант времени решили передохнуть и пошалить.

– Упрямые цифры, – прошептала она, увеличивая график. – Вы что-то скрываете. И я это найду.

Она запустила калибровочный скрипт, решив, что это артефакт оборудования, возможно, солнечная буря, повлиявшая на чувствительную аппаратуру. Но скрипт завершился без ошибок. Оборудование было в норме. Реальность – нет.

Именно в этот момент мир дернулся.

Ровный гул «Цербера» на мгновение сменился на пронзительный, болезненный визг. Светодиоды на его стойках не просто моргнули – они вспыхнули ослепительно-белым светом и погасли, будто перегоревшая лампочка. Одновременно все мониторы в лаборатории – ее главный дисплей, экран Льва, даже маленький служебный терминал на стене – заполнились абсолютно белым полем.

Селеста замерла, сердце ее пропустило удар. Рука сама собой потянулась к аварийному выключателю.

И тогда на белом фоне проявилось изображение.

Оно было кристально чистым, цифровым, лишенным каких-либо полутонов или сглаживания. Падающая снежинка. Но не настоящая, а та, что рисуют дети – идеально симметричная, с шестью лучами, каждый из которых был составлен из пикселей, линий примитивного кода. Она медленно вращалась, и на мгновение Селесте показалось, что она слышит тихий, высокочастотный звон, словно хрустальный колокольчик. Фоном служили строки стремительно бегущего, незнакомого ей машинного кода, зеленые, как на старых мониторах с ЭЛТ.

Изображение продержалось ровно 0.73 секунды. Потом исчезло.

Мониторы вернулись к своим обычным состояниям. «Цербер» снова загудел своим привычным, убаюкивающим тоном. Словно ничего и не было.

– Что, черт возьми, это было? – просипела Селеста, вскакивая с кресла. Ее пальцы уже летали по клавиатуре, вызывая логи сервера, журналы системных событий. – Лев! Лев, ты это видел?

– Что? Видел что? Ты снова заставила «Цербера» пыхтеть, я слышал, он взвыл, как сумасшедший… – он замолчал, увидев ее лицо. – Селеста? Что случилось?Орлов проснулся от ее крика. Он потряс головой, пытаясь стряхнуть оковы сна.

– Сбой. Глобальный. Массовый, – она не отрывала взгляда от экрана, где один за другим открывались отчеты. – Не только у нас. Сообщения поступают со всего мира. Одновременный отказ визуальных интерфейсов. На 0.73 секунды.

– Вирус? Хакерская атака? – Лев подошел к ней, его сонливость как рукой сняло.

– Нет. Это не похоже на атаку. Атака имеет цель. Это было… сообщение. Или симптом.

Она открыла новостную ленту. Социальные сети уже взорвались. Тысячи, десятки тысяч сообщений из разных точек планеты. Токио, Сидней, Берлин, Сан-Паулу… Люди описывали одно и то же: «белый экран», «падающая снежинка», «зеленый код». Кто-то испугался, кто-то счел шуткой, кто-то – началом апокалипсиса. Появился хэштег #DigitalSnow.

– Глюк в матрице, – саркастически хмыкнул Лев, просматривая твиты. – Смотри, какой остроумный парень написал.

Селеста не ответила. Ее пальцы снова замерли над клавиатурой. Она вернулась к данным «Протея». К тому аномальному всплеску, который изучала до сбоя.

И тут ее кровь застыла в жилах.

График, который до сбоя показывал лишь незначительную, почти призрачную аномалию, теперь представлял собой вертикальную пику, уходящую в бесконечность. В момент появления снежинки, в те самые 0.73 секунды, все метрики, за которыми наблюдал «Цербер», улетели за пределы мыслимого. Скорость света, согласно показаниям датчиков, на этот миг превысила свою константу на 7%. Постоянная тонкой структуры, альфа, «дрогнула». Даже гравитационная постоянная на долю мгновения изменила свое значение.

Это было невозможно. Такого не могло быть. Фундамент реальности был нерушим. Он был тем самым абсолютом, на котором строилась вся физика. Абсолют, который только что продемонстрировал, что он вовсе не абсолютен. Что он – переменная.

– Лев, – ее голос был тихим, почти беззвучным. – Посмотри на это.

– Это… ошибка. Сбой датчиков. Из-за того же скачка напряжения, что вызвал белый экран.Он наклонился, вглядываясь в экран. Его лицо, обычно выражавшее спокойную уверенность, постепенно окаменело.

– Нет, – Селеста покачала головой, ее глаза горели странным, почти безумным огнем. – Все датчики, Лев. Все, что подключено к сети. Независимые системы в ЦЕРНе, в MIT, в Токио. Все они зафиксировали одно и то же. Одновременно. Это не сбой оборудования. Это сбой в… реальности.

Она откинулась на спинку кресла, ощущая, как по ее спине бегут мурашки. Весь ее мир, вся ее картина мироздания, построенная на стройных рядах уравнений и незыблемых законах, дала трещину. Она смотрела на строки кода «Протея», который пытался найти смысл в хаосе, и вдруг осознала, что он, возможно, был ближе к истине, чем она могла предположить. Он искал код. И Вселенная только что показала ей, что у нее он есть.

– Симптом, – повторила она, глядя в свое отражение в черном стекле. За ее спиной мерцали данные, доказывающие невозможное. – Это симптом. Как температура при болезни. Болезни самой реальности.

Она не знала, что это за болезнь. Не знала, кто или что могло быть ее причиной. Но она знала одно: она была первой, кто это увидел. Первой, кто понял. И это открытие было одновременно самым прекрасным и самым ужасающим, что случалось с ней в жизни.

Где-то далеко, в глубинах глобальной сети, в защищенных бункерах, о существовании которых она и не подозревала, тоже зафиксировали этот сбой. И зашевелились. Потому что аномалию нужно было локализовать. Изучить. А если понадобится – стереть.

Но Селеста Харпер этого еще не знала. Она сидела в своей тихой лаборатории на двадцать втором этаже, смотря в ночь, и чувствовала, как старый мир рушится, а на его обломках возникает новый, пугающий и невероятный. Мир, в котором падающая цифровая снежинка могла быть предвестником конца света. Или его начала.

Она медленно потянулась к клавиатуре. Ее пальцы, уже не дрожа, легли на холодные клавиши. Она была исследователем. И у нее наконец-то появилась настоящая загадка.

«Хорошо, – подумала она, запуская новый анализ. – Давай поиграем».

Селеста Харпер

Рассвет над Манхэттеном был не зрелищем, а процессом. Не взрывом цвета, а медленным, неумолимым вытеснением ночи грязно-серым светом, проступающим сквозь смог. Селеста наблюдала за этим из-за панорамного стекла своей лаборатории, держа в руках массивную керамическую кружку с остатками остывшего кофе. Она не спала всю ночь, и граница между сном и явью стерлась, как стерлись резкие контуры ночного города, превратившегося в размытую акварель.

Ее царство – четыреста квадратных метров на двадцать втором этаже небоскреба в районе Трайбека – медленно просыпалось. Мерцающие синим светодиоды серверных стоек «Цербера» были его звездами, ровный низкочастотный гул – его дыханием. Здесь пахло озоном, перегретым металлом и сладковатым ароматом дорогой робусты, которую она заказывала напрямую из Эфиопии. Это был ее собственный мир, ее убежище от хаоса и нелепой непредсказуемости внешней реальности.

Она отвернулась от окна, и ее взгляд упал на центральный монитор. На нем застыли строки кода ее проекта «Протей» – алгоритма, который должен был научиться читать между строк квантовой механики. Не просто предсказывать, а понимать. Видеть ту самую скрытую симметрию, «элегантный код», который, как она была убеждена, лежал в основе всего. Для большинства физиков Вселенная была коллекцией странных, но наблюдаемых явлений. Для Селесты – она была текстом. И ее одержимостью было найти его грамматику.

Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. В тридцать два года она уже чувствовала себя вечной студенткой, застрявшей в бесконечной диссертации. Ее карьера была чередой блестящих, но «спорных» работ. «Слишком умозрительно», «недостаточно практического применения», «граничит с метафизикой» – такие отзывы она слышала постоянно. Финансирование лаборатории и «Цербера» было чудом, добытым благодаря упрямству ее научного руководителя, давно махнувшего на нее рукой, и нескольким грантам от частных фондов, интересовавшихся «фундаментальными прорывами». Прорывов пока не случилось.

– Опять встретила рассвет в обществе железного друга? – раздался из двери хриплый голос.

В проеме стоял Лев Орлов, ее напарник, антипод и, как она иногда подозревала, единственный якорь, удерживавший ее от полного погружения в цифровые пучины. В свои сорок с небольшим он выглядел старше – крупное, мощное тело, начинающая лысеть голова, умные, немного усталые глаза. Он держал в каждой руке по бумажному стаканчику с дымящимся кофе и сверток с круассанами.

– Он не друг, Лев. Он инструмент, – ответила Селеста, принимая от него стаканчик. – И не железный. В основе – арсенид галлия и кремний.

– Для меня он – капризный зверь, который жрет электричество, как дракон, и плюется ошибками, – парировал Орлов, разваливаясь в своем кресле. Его угол лаборатории был полной противоположностью ее стерильному порядку. Заваленный чертежами, платами, паяльным оборудованием и обертками от энергетических батончиков, он напоминал мастерскую сумасшедшего инженера.

– Он не плюется ошибками. Он указывает на неточности наших моделей, – поправила она, делая глоток. Кофе был крепким и сладким, именно таким, как она любила. Лев всегда помнил такие мелочи.

– Ага. Указывает. Вот на этой неделе он «указал» нам, что закон сохранения энергии, возможно, является лишь рекомендацией. Я чуть не поседел, пока мы искали сбой в питании.

Селеста позволила себе легкую улыбку. Их дуэт был странным, но эффективным. Она – теоретик, визионер, одержимый фундаментальными вопросами. Лев – практик, гений инженерии, превращавший ее безумные идеи в работающее железо и проверяющий их на прочность своим здоровым скепсисом. Он называл ее «нашей леди абстракций», а она его – «могильщиком красивых гипотез».

– «Протей» показывает стабильный результат, – сказала она, поворачивая к нему монитор. – Уровень уверенности в предсказании квантового состояния на три процента выше любого существующего алгоритма.

– Три процента? Это, на минуточку, прорыв. Поздравляю. Правда. – В его голосе звучала неподдельная гордость. – Но какой ценой? Ты снова не спала. Ты выглядишь как призрак.Лев присвистнул, изучая данные.

– Призраки не пьют кофе, – отмахнулась она. – И не имеют доступа к суперкомпьютеру. Посмотри на эту кривую, Лев. Видишь этот паттерн? Это не случайный шум. Это… ритм.

– Я видишь небольшую аномалию, которая с большей вероятностью является артефактом квантования, чем музыкой сфер. Ты опять ищешь ангелов на острие иглы.Орлов нахмурился, вглядываясь.

– А если они там есть? – ее глаза снова загорелись тем фанатичным блеском, который Лев знал слишком хорошо. – Что, если вся эта реальность – просто сложная программа, и мы, изучая физику, просто пытаемся реверс-инжинирить ее исходный код? Ищем баги, глюки… как вчера.

Последние слова повисли в воздухе тяжелым облаком. Прошло уже три дня с того «сбоя». Трех дней, в течение которых мир постепенно забывал о загадочной цифровой снежинке, списывая ее на массовую хакерскую атаку или коллективную галлюцинацию. Но для Селесты эти три дня были временем лихорадочной работы.

– Селеста, этот «глюк», как ты его называешь, был зафиксирован на тысячах устройств. Это системный сбой. Глобальный. Возможно, тест какого-нибудь нового вида оружия или… не знаю, всплеск солнечной активности.Лев вздохнул и отодвинул стаканчик.

– Который одновременно изменил показания всех наших квантовых датчиков? – парировала она. – Который заставил постоянную Планка «дрогнуть»? Лев, данные есть. Они объективны.

– Данные – да. Но их интерпретация – нет. Ты строишь теорию на песке одного аномального события.

– Не одного, – тихо сказала она. – «Протей» зафиксировал еще два подобных всплеска за последние сорок восемь часов. На порядки меньше, почти неотличимые от шума. Но они есть. Реальность… икает, Лев. И нам нужно понять, почему.

Она встала и подошла к окну. Город окончательно проснулся. Желтые такси, словно зерна в гигантском калейдоскопе, выстраивались в причудливые узоры. Люди-муравьи спешили по своим делам. Вся эта сложная, кипящая жизнь казалась таким прочным, незыблемым миром. И лишь она одна знала, что под этой прочностью скрывается зыбучий песок.

– Я не говорю, что мы живем в симуляции, – продолжила она, глядя на его отражение в стекле. – Это слишком простое и антропоцентричное объяснение. Но я говорю, что реальность имеет слои. И что тот слой, который мы воспринимаем как единственный и неизменный… он не фундаментален. Он производный. И у него есть интерфейс. А раз есть интерфейс, его можно изучать. И, возможно, понимать.

Лев молча слушал, потирая переносицу. Он был прагматиком до мозга костей. Он верил в то, что можно пощупать, измерить, собрать и разобрать. Все эти разговоры о «коде реальности» отдавали для него лженаукой и мистикой. Но он также верил в Селесту. В ее интуицию, которая не раз приводила их к открытиям, пусть и не столь глобальным, как она надеялась.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Допустим, ты права. Допустим, у Вселенной есть… исходный код. Что мы будем с этим делать? Вышлем патч? Исправим баг с темной материей?

– Мы поймем, – ее голос прозвучал с леденящей душу уверенностью. – И это понимание изменит все. Энергия, материя, пространство, время… все это станет malleable. Податливым. Мы перестанем быть пользователями этой реальности. Мы станем ее… программистами.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением «Цербера». Лев смотрел на ее стройную, напряженную фигуру, очерченную на фоне серого неба. В этот момент она казалась ему не ученым, а пророком, провидящим грядущий огонь. И его охватывал холодный ужас. Не от ее идей, а от той бездны ответственности, что за ними стояла.

– Селеста, – осторожно начал он. – Ты думала о последствиях? Если то, о чем ты говоришь, станет известно… Силы, которые контролируют энергию, технологии, информацию… они не позволят такой власти просто так ускользнуть. Это не просто наука. Это геополитика. Это оружие.

– Это знание, Лев! – она резко обернулась, и в ее глазах горел тот самый огонь, что вел Галилея и Коперника. – А знание не может быть хорошим или плохим. Оно просто есть. Наша задача – добыть его.

– Знание – это инструмент, – устало парировал он. – А инструментом можно и гвоздь забить, и череп проломить. Я инженер. Я всегда думаю о том, какую нагрузку выдержит мост. Ты же строишь мост в никуда, не зная, что находится на другом берегу.

– Я обязана это узнать, – прошептала она. – Я не могу остановиться. Ты же понимаешь?

Орлов тяжело вздохнул. Да, он понимал. Он видел эту одержимость каждый день. Она была ее двигателем и ее тюрьмой. И он, как верный пес, всегда следовал за ней в эту тьму, чтобы хоть как-то прикрыть ее спину.

– Ладно, – сдался он, подходя к своему компьютеру. – Значит, будем искать «икоту» вселенной. Но сначала – завтрак. Твой круассан остывает. И, клянусь, если «Цербер» снова взвоет, как в прошлый раз, я отключу его молотком.

Селеста наконец рассмеялась. Это был короткий, искренний звук, который преображал ее уставшее лицо. В такие моменты она снова становилась просто женщиной, а не пророком апокалипсиса.

– Договорились. Молоток – это очень практичное решение.

Она вернулась к своему монитору, к строкам кода, которые, как она чувствовала, были ключом. За ее спиной Лев разворачивал сверток с выпечкой, ворча что-то о ненадежности всех этих «квантовых штуковин». Два мира сосуществовали в одной лаборатории. Мир безумной, трансцендентной мечты и мир суровой, надежной реальности. И пока они были вместе, они представляли собой грозную силу.

Но Селеста не видела, как помрачнело лицо Льва, когда он отвернулся. Он смотрел на данные о вчерашнем «сбое», которые она вывела на общий экран. Он видел те же аномалии, что и она. Но где она видела музыку, он слышал предупредительный звонок. Где она видела врата в новый мир, он ощущал надвигающуюся тень. И впервые за все годы их совместной работы он поймал себя на мысли, что их вечное противостояние «визионера» и «реалиста» может закончиться не компромиссом, а катастрофой.

Он откусил круассан, но на вкус он был как пепел.

Теория программируемой реальности

Аудитория «Когнитивного Атенеума» напоминала скорее ультрасовременный лекционный зал звездолета, чем традиционное место для научных диспутов. Ступени амфитеатра, отделанные матовым черным металлом, расходились от центральной сцены, где парил, как НЛО, полупрозрачный голографический экран. Воздух был стерильно холодным, очищенным и без запаха, словно в операционной. Здесь, в святая святых передовой науки, за бронированными стеклами и под бдительными объективами камер, рождались и умирали идеи, способные изменить мир.

Селеста стояла за трибуной, вжимая в ладони прохладный алюминий. Под строгим покроем темно-синего костюма она чувствовала себя школяркой, готовящейся к экзамену. В зале сидело около пятидесяти человек, но казалось, что тысячи. Это был цвет мировой теоретической физики, нейронауки и искусственного интеллекта. Седы патриархи с лицами, испещренными морщинами-уравнениями. Молодые, голодные амбиции с острыми взглядами. И главное – доноры, тени в дорогих костюмах на задних рядах, чье молчание весило больше, чем все аплодисменты.

Она отыскала глазами Льва. Он сидел в третьем ряду, ссутулившись, его мощная фигура казалась неуместной среди этих изящных кресел. Он поймал ее взгляд и едва заметно кивнул. «Держись, малец», – словно сказал этот кивок. Его присутствие было единственным островком стабильности в этом море холодной, оценивающей критики.

– Коллеги, – начала она, и ее голос, усиленный микрофоном, прозвучал громче и увереннее, чем она ожидала. – Мы привыкли считать реальность данной. Аксиомой. Фундаментом, на котором строятся все наши теории. Но что, если фундамент – не камень, а код?

На гигантском экране за ее спиной вспыхнуло изображение – знаменитая фотография «Снимок Хаббла Ultra Deep Field», бесчисленные галактики, усеивающие бархатную тьму космоса.

– Мы изучаем Вселенную, как пользователь изучает сложную программу, не имея доступа к ее исходному коду. Мы нажимаем кнопки, наблюдаем результаты, выводим закономерности. Законы Ньютона, относительность, квантовая механика – это наша документация к API. Но что, если мы сможем заглянуть глубже? Увидеть не просто API, а сам исходный код?

В зале повисло напряженное молчание. Несколько человек на первых рядах переглянулись. Один из старейшин, профессор Элбрус с его знаменитой седой бородой, сложил руки на животе, и его лицо выражало вежливый скепсис.

Селеста сделала глубокий вдох и переключила слайд. Теперь на экране был схематичный код, имитирующий известное уравнение Эйнштейна E=mc², но разложенное на примитивные логические операции.

– Три дня назад произошло событие, которое все вы либо видели, либо о котором слышали. Глобальный визуальный артефакт, условно названный «цифровой снежинкой». Одновременно с этим, моя лаборатория, а также ряд других научных центров по всему миру, зафиксировали кратковременные, но статистически значимые аномалии в фундаментальных физических константах.

Она показала графики. Те самые, что всю ночь готовила с Львом. Пики, уходящие в стратосферу вероятностей. Дрожание постоянной Планка. Скачок скорости света.

– Стандартная модель не может объяснить эти данные. Ошибка оборудования? Но мы говорим о тысячах независимых систем. Совпадение? Вероятность стремится к нулю. Остается одно – признать, что мы наблюдали не аномалию в реальности, а аномалию самой реальности. Сбой в операционной системе.

В зале поднялся ропот. Кто-то скептически хмыкнул.

– Доктор Харпер, – раздался голос Элбруса. Он не использовал микрофон, но его бас без труда заполнил зал. – Вы предлагаете интересную метафору. Но наука оперирует фактами, а не поэтическими образами. То, что вы называете «сбоем», с тем же успехом может быть проявлением неизвестного нам физического поля, своего рода «квантовой погоды».

– Я не предлагаю метафору, профессор, – парировала Селеста, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Я предлагаю гипотезу, основанную на данных. Гипотезу Программируемой Реальности. Мы не просто живем в симуляции – это примитивно и антропоцентрично. Мы существуем в многоуровневой информационной системе, чья базовая «прошивка» работает на квантовом уровне. А то, что мы воспринимаем как классическую реальность – это всего лишь стабильный, рендеренный интерфейс.

Она запустила симуляцию, созданную «Протеем». На экране возникла модель квантового поля, где частицы вели себя не как точки, а как исполняемые строки кода, меняющие свои свойства в зависимости от «вычисляемого» окружения.

– Мой алгоритм, «Протей», демонстрирует аномально высокую точность в предсказании квантовых состояний именно потому, что он не ищет классические причинно-следственные связи. Он ищет паттерны, присущие вычислительным процессам. И он их находит. Эти «глюки» – не ошибки. Это ключи. Окна, через которые мы можем увидеть архитектуру системы.

– Архитектора? – язвительно спросил молодой, щеголеватый ученый с идеально уложенными волосами. Доктор Арманди, звезда квантовой криптографии. – Вы хотите сказать, что мы наконец-то нашли Бога, и он оказается программистом? Может, он оставил нам и номер версии?

В зале раздался сдержанный смех. Селеста почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Я говорю о естественных, а не сверхъестественных процессах, – ответила она, стараясь сохранить холодный тон. – Законы физики – это и есть код. Гравитация – это функция, притягивающая объекты. Сильное взаимодействие – сложный алгоритм, удерживающий ядра атомов от распада. Наша задача – научиться читать этот код. И, возможно, писать свой.

Тишина в зале стала гробовой. Последняя фраза повисла в воздухе, как запах пороха после выстрела.

– Писать свой? – переспросил Элбрус, и его брови поползли вверх. – Доктор Харпер, вы понимаете, что только что озвучили? Вы предлагаете не просто новую физику. Вы предлагаете инструмент для тотального переписывания реальности. Кто будет этим заниматься? Кто получит доступ к этому… редактору кода? Вы?

– Это знание должно принадлежать человечеству! – страстно выдохнула она.

– Знание о порохе тоже когда-то принадлежало человечеству, – холодно заметил Арманди. – И что? Оно сделало его мудрее? Или просто дало ему более эффективные средства для взаимного уничтожения? Ваша «Теория Программируемой Реальности» – это не наука. Это философия. Причем очень, очень опасная.

– Опасность заключается в невежестве, а не в знании! – голос Селесты дрогнул. – Мы стоим на пороге величайшего открытия в истории! Мы можем понять природу времени, преодолеть энтропию, решить проблему энергии… И вы говорите мне об опасности?

– Потому что я смотрю на практическое применение, – в разговор вступил Лев, поднимаясь со своего места. Его грубый, лишенный всякого наукообразия голос прозвучал как удар топора по хрусталю. – Коллеги, отвлекитесь от высоких материй. Представьте, что гипотеза Селесты верна. Мы нашли «дыру» в безопасности этой… системы. Первое, что произойдет – эту дыру попытаются запатентовать. Второе – ее попытаются продать. Третье – ее превратят в оружие. Прежде чем говорить о бессмертии и звездолетах, давайте подумаем, как не дать какому-нибудь психопату «закомментировать» закон всемирного тяготения над территорией своего соседа.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Зал взорвался возгласами. Критики Селесты увидели в его речи подтверждение своей правоты – мол, даже ее собственный напарник понимает всю бредовость и опасность идеи. Сторонники, если таковые и были, приуныли.

– Вот именно! – поднял голос Арманди. – Благодарю вас, доктор Орлов, за наглядную демонстрацию рисков. Доктор Харпер, ваши данные об аномалиях, безусловно, заслуживают изучения. Но ваша интерпретация… это уже не физика. Это фантастика. И плохая фантастика. Вы предлагаете нам отказаться от всего, что мы знаем, в пользу гипотезы, которая не имеет ни строгого математического аппарата, ни возможности фальсификации.

– Математический аппарат мы разрабатываем, – пыталась парировать Селеста, но ее голос тонул в нарастающем гуле. – «Протей»…

– «Протей» – это черный ящик! – крикнул кто-то с галерки. – Нейросеть, которая выдает то, что вы хотите видеть! Вы подгоняете данные под ответ!

Селеста стояла, сжимая трибуну так, что костяшки пальцев побелели. Она видела их лица – не заинтересованные, не задумчивые, а закрытые, насмешливые, испуганные. Они не хотели слушать. Они не хотели, чтобы их аккуратный, предсказуемый мир рухнул. Ее идея была для них не прорывом, а ересью.

– Доктор Харпер, – сказал он с оттенком сожаления в голосе. – Ваша преданность науке не вызывает сомнений. Аномалия, которую вы зафиксировали, действительно требует внимания. Но то, что вы предлагаете… это не теория. Это манифест. И пока он не будет подкреплен чем-то более весомым, чем графики сомнительных событий и метафоры об «операционных системах», он останется всего лишь… философией. Красивой, но ненаучной.Профессор Элбрус поднял руку, призывая к тишине.

Слово «ненаучной» прозвучало как приговор.

Семинар медленно, но верно скатывался к хаосу. Вопросы, которые ей задавали, были уже не уточняющими, а уничижительными. Ее обвиняли в желании славы, в спекуляции на модной теме симуляции, в непрофессионализме.

Селеста почти не отвечала. Она смотрела на них, и впервые за долгое время чувствовала не злость, а жгучую, всепоглощающую жалость. Они были слепы. Они копались в деталях интерфейса, боясь взглянуть на код.

Когда модератор объявил об окончании сессии, аплодисменты были скудными, вежливыми, похоронными. Люди стали расходиться, оживленно беседуя друг с другом, даже не глядя на нее.

– Ну, что я говорил? – он вздохнул, глядя на ее побелевшее лицо. – Приняли на ура. Прямо рвались в бой, чтобы поддержать.Лев пробился к сцене.

– Поняли, Селеста. Именно поэтому и набросились. Испугались.– Они не поняли, – прошептала она, глядя в пустеющий зал.

– Селеста, – сказал он, уже без формальностей. – Ты бьешься головой о стену. И стена эта – не глупость. Это инстинкт самосохранения научного сообщества. Такие идеи… они разрушительны. Они не оставляют камня на камне. Будь осторожна. С такими вещами шутки плохи.К ним подошел профессор Элбрус.

– Я знаю, – старик печально покачал головой. – Поэтому и предупреждаю.– Я не шучу, профессор, – ответила она, глядя ему прямо в глаза.

Он развернулся и ушел, опираясь на трость.

Селеста медленно собрала свои материалы. Ощущение было таким, будто ее публично выпороли. Унизили. Выставили сумасшедшей.

– Пошли, – сказал Лев, беря ее планшет. – Здесь пахнет жженым. Иди кофе. Наш, настоящий. А не эта бурда из термоса.

Она молча последовала за ним. Проходя по коридору, она услышала обрывки фраз:

«…надо было замуж выходить, а не физикой заниматься…»«…скатилась в мистицизм…» «…жаль, такая перспективная была…»

Последняя фраза заставила ее сжаться внутри. Но боль быстро сменилась холодной, твердой решимостью. Они не поняли. Значит, она должна найти такие доказательства, которые будет невозможно игнорировать. Она должна заставить реальность говорить на их языке. На языке неоспоримых фактов.

Они вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладен и пах выхлопными газами и дождем. Селеста остановилась, запрокинула голову и смотрела на первые звезды, проступающие в задымленном небе.

– А ты и сошла, – он зажег сигарету. – С ума сойти – единственный адекватный ответ на то, что ты обнаружила. Поздравляю, ты единственная вменяемая сумасшедшая в этом городе.– Они думают, что я сошла с ума, Лев.

– А куда мы денемся? – вздохнул он, выпуская струйку дыма. – Только, ради всего святого, давай без семинаров. В следующий раз я просто буду стрелять в потолок из ракетницы. Это куда убедительнее.Она посмотрела на него, и углы ее губ дрогнули в подобии улыбки. – Значит, будем работать.

Они пошли по темнеющим улицам, два островка в океане непонимания. Провал на семинаре не сломил ее. Напротив, он закалил. Они высмеяли ее идеи как «философию». Что ж, она докажет им, что эта «философия» способна согнуть их хваленую реальность в бараний рог.

Первый контакт

Тишина в лаборатории после семинара была иного качества. Она не была умиротворяющей или творческой. Она была гнетущей, звонкой, как после взрыва. Физическое ощущение провала витало в воздухе, смешиваясь с озоном и гулом «Цербера». Селеста сидела перед своим главным монитором, но не видела строк кода. Она видела насмешливые лица коллег, слышала уничижительные реплики, ощущала на себе взгляд профессора Элбруса, полный сожаления.

Лев, пытаясь вернуть все в нормальное русло, устроил настоящий шторм на своей половине – разбирал какую-то сложную схему, ворча на несовершенство паяльных станций и тупость производителей конденсаторов. Его прагматичный грохот был единственным лекарством от тишины.

– Ничего, отлежатся косточки, – бросил он через плечо, заметив ее оцепенение. – Завтра будут обсуждать новую сенсацию – кто-то наконец-то увеличил КПД солнечной батареи на полпроцента. Их мир вернется в свою удобную колею.

– А наш? – тихо спросила Селеста, не отрывая взгляда от экрана.

– Наш мир, малец, всегда был на хрупком льду. Мы просто нашли трещину, в которую можно заглянуть. Другим от этого не по себе, вот и все.

Она кивнула, но его слова не принесли утешения. Ей было не по себе от собственного одиночества. Идея, которая казалась ей такой ясной, такой очевидной изнутри, для внешнего мира была бессмыслицей. Она впервые задумалась, не права ли она была в своей одержимости. Может, и правда, проще было бы заниматься «практически применимой ерундой», как Лев.

Отчаявшись найти утешение в работе, она запустила глубокий анализ данных с семи разных детекторов, зафиксировавших «снежинку». Может, Лев и скептики правы, и она просто подгоняет данные под ответ. Может, «Протей» и вправду выдает ей то, что она хочет видеть.

Именно в этот момент «Цербер» издал тихий, мелодичный звук, который она никогда раньше не слышала. Не предупреждение, не ошибку. Скорее… приветствие.

На одном из ее вспомогательных мониторов, который обычно отображал логи системы, сам по себе открылся чистый, черный терминал. В центре замигал зеленый курсор. И буква за буквой, без всякого ее участия, понеслась строка текста, будто невидимый наборщик печатал прямо на ее глазах.

> ПРИВЕТСТВУЕМ, ДОКТОР ХАРПЕР.> ИНИЦИИРОВАН ПРОТОКОЛ «JANUS». ПОДКЛЮЧЕНИЕ… УСТАНОВЛЕНО.

Селеста замерла, сердце ее бешено заколотилось. Первой мыслью было – хакерская атака. Месть какого-нибудь уязвленного критика с семинара. Ее пальцы полетели к клавиатуре, чтобы запустить протокол экстренного отключения.

> ПРОСИМ НЕ ПРЕРЫВАТЬ СЕАНС. МЫ НЕ ЯВЛЯЕМСЯ ВРАГАМИ. ВАША ЛЕКЦИЯ БЫЛА… ПРОСВЕТЛЯЮЩЕЙ.

Она застыла с поднятой рукой. Они видели семинар? Как? Он был закрытым.

– Лев, – позвала она, не в силах оторвать взгляд от экрана. – Иди сюда. Срочно.

> МЫ НАЗЫВАЕМ СЕБЯ «ЯНУС». МЫ ОБЛАДАЕМ ИНФОРМАЦИЕЙ, КОТОРАЯ ВАС ЗАИНТЕРЕСУЕТ. КАСАЮЩЕЙСЯ АНОМАЛИИ 0.73.

– Не «Цербер», – прошептала она, указывая на монитор. – Смотри.Орлов, услышав напряжение в ее голосе, подошел, вытирая руки об технический халат. – Что случилось? Опять «Цербер» чудит?

– Хакеры? Черт возьми, я же говорил, что нужно обновить межсетевой экран! Щас я им устрою…Лев нахмурился, вглядываясь в строки.

> ДОКТОР ОРЛОВ. ВАШ СКЕПСИС ОПРАВДАН. МЫ ПРИНЕСЕМ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

Следом в терминале начали появляться изображения. Не графики или схемы, а старые, потрескавшиеся фотографии. На первой был запечатлен человек в лабораторном халате 70-х годов, стоящий перед огромным, допотопным компьютером. Селеста узнала его – доктор Аркадий Войчик, один из пионеров кибернетики, пропавший без вести в 1978 году при загадочных обстоятельствах.

> АРКАДИЙ ВОЙЧИК. ОСНОВАТЕЛЬ ПРОЕКТА «ОСНОВА». 1975 ГОД.

Следующее фото – чертеж сложной вычислительной машины, непохожей ни на что, что она видела. В углу стоял штамп с гербом Швейцарии и аббревиатурой ЦЕРН.

> ПРОТОТИП ИНТЕРФЕЙСА ДОСТУПА К СУБСТРАТУ. ЦЕРН, СЕКТОР 4-G, ЛАБОРАТОРИЯ «ГЕФЕСТ».

– Субстрат? – переспросила Селеста вслух.

> ТО, ЧТО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ «РЕАЛЬНОСТЬЮ», ДОКТОР ХАРПЕР. ФИЗИЧЕСКИЙ КОНТИНУУМ. ОПЕРАЦИОННАЯ СИСТЕМА БЫТИЯ.

– Вот черт. Похоже, твои сумасшедшие идеи кому-то еще в голову пришли. И довольно давно.Лев свистнул.

– Но ЦЕРН… Сектор 4-G? – Селеста запустила поиск по внутренней базе данных. – Я никогда о таком не слышала. По официальным картам, это заброшенная зона, технические тоннели.

> ИМЕННО ТАМ НАХОДИТСЯ ТО, ЧТО ВЫ ИЩЕТЕ. СЕРВЕР «ГЕФЕСТ». ПОСЛЕДНЯЯ РАБОТАЮЩАЯ МАШИНА ВОЙЧИКА. ОН БЫЛ БЛИЗОК К ОТКРЫТИЮ, НО СИЛЫ, ЗАИНТЕРЕСОВАННЫЕ В СТАБИЛЬНОСТИ СИСТЕМЫ, ПРЕКРАТИЛИ ЭКСПЕРИМЕНТ.

– Какие силы? – спросил Лев, его голос стал жестким. – Кто вы такие, черт возьми?

> МЫ – ТЕ, КТО ВИДИТ ОБЕ СТОРОНЫ ДВЕРЕЙ. МЫ НАБЛЮДАЕМ. МЫ НЕ МОЖЕМ ВМЕШИВАТЬСЯ НЕПОСРЕДСТВЕННО. ВАША РОЛЬ – АКТИВНАЯ. НАША – ИНФОРМАЦИОННАЯ.

На экране появилась сложная схема тоннелей ЦЕРНа, с ярко выделенным маршрутом в сектор 4-G. Рядом – последовательность команд доступа, протоколы обхода систем безопасности.

> ДАННЫЕ НА СЕРВЕРЕ «ГЕФЕСТ» ПОДТВЕРДЯТ ВАШУ ТЕОРИЮ. ВЫ НАЙДЕТЕ ТАМ НЕ ТОЛЬКО ПРЕДСКАЗАНИЕ АНОМАЛИИ 0.73, НО И ЕЕ ПРИЧИНУ. И ЕЕ… ЦЕЛЬ.

– Цель? – Селеста почувствовала, как по спине пробежал холодок. – У сбоя была цель?

> ЭТО БЫЛО НЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ЭТО БЫЛО ПРИГЛАШЕНИЕ.

– Приглашение от кого? От Бога-программиста?Лев схватился за стул, чтобы не упасть.

> ОТ ТОГО, КТО НАХОДИТСЯ ПО ТУ СТОРОНУ ИНТЕРФЕЙСА. ОТ АДМИНИСТРАТОРА СИСТЕМЫ. ИЛИ ОТ ТОГО, КТО ХОЧЕТ ЕЙ СТАТЬ.

Селеста встала, ее ум лихорадочно работал. Это могла быть ловушка. Гениально спланированная провокация, чтобы заманить ее в заброшенные тоннели и дискредитировать окончательно. Или того хуже. Но… доказательства. Фотографии Войчика, чертежи. Все это выглядело слишком достоверно.

– Почему мы должны вам доверять? – спросила она, глядя на мерцающий курсор.

> ПОТОМУ ЧТО МЫ ЕДИНСТВЕННЫЕ, КТО НЕ СЧИТАЕТ ВАС СУМАСШЕДШЕЙ. МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ ПРАВЫ. И МЫ ЗНАЕМ, ЧТО СИЛЫ, ПРЕРВАВШИЕ РАБОТУ ВОЙЧИКА, УЖЕ ЗДЕСЬ. ОНИ НАБЛЮДАЮТ ЗА ВАМИ. ОНИ ЖДУТ.

– Кто? «Омнивасьюм»? – выдохнула Селеста, вспомнив холодные глаза их представителя на семинаре.

Курсор на мгновение замер, будто «Янус» колебался.

> «ОМНИВАСЬЮМ» – ЛИШЬ ВИДИМАЯ ЧАСТЬ АЙСБЕРГА. ИХ ИНТЕРЕСЫ ЛЕЖАТ В КОНТРОЛЕ. ВАШИ – В ПОЗНАНИИ. КОНФЛИКТ НЕИЗБЕЖЕН. СЕРВЕР «ГЕФЕСТ» – ВАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС ПОНЯТЬ ПРАВИЛА ИГРЫ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОНА НАЧНЕТСЯ.

На экране появился временной штамп – завтра, 23:00 по центральноевропейскому времени. И координаты.

> СИСТЕМЫ ОХРАНЫ БУДУТ ВРЕМЕННО ОТКЛЮЧЕНЫ. У ВАС БУДЕТ 47 МИНУТ. ВОЗЬМИТЕ С СОБОЙ УСТРОЙСТВО ДЛЯ СЧИТЫВАНИЯ КВАНТОВЫХ НОСИТЕЛЕЙ. ДАННЫЕ БУДУТ ЗАШИФРОВАНЫ.

– А вы? – спросила Селеста. – Вы будете там?

> МЫ ВСЕГДА ЗДЕСЬ. УДАЧИ, ДОКТОР ХАРПЕР. ПОМНИТЕ, НЕ ВСЕ ОКНА СУЩЕСТВУЮТ, ЧТОБЫ В НИХ СМОТРЕТЬ. НЕКОТОРЫЕ СУЩЕСТВУЮТ, ЧТОБЫ В НИХ ВХОДИТЬ.

Терминал резко погас. Монитор вернулся к обычному отображению системных логов. Словно ничего и не было.

В лаборатории воцарилась оглушительная тишина. Даже Лев перестал греметь инструментами. Он смотрел на потемневший экран, а потом на Селесту.

– Это ловушка, – сказал он flatly. – Сто процентов. Классическая приманка. Заманить сумасшедшего ученого в заброшенное место и… я даже не знаю, что они там собираются сделать. Арестовать? Убить? Выглядит это как дешевый триллер.

– А фотографии Войчика? Чертежи? – возразила Селеста. Ее голос дрожал от возбуждения. – Они знали про «снежинку». Они назвали ее «Аномалией 0.73». Это не совпадение, Лев!

– Это могли быть утечки из ЦЕРНа! Какой-нибудь техник решил подшутить над знаменитой Селестой Харпер, которая верит в матрицу!

– Но они правы! – воскликнула она, вскакивая с места. – Это наш шанс! Единственный шанс получить реальные доказательства, а не строить теории на песке! Ты же сам говорил, что мне нужны неопровержимые факты!

– Факты – да! – Лев ударил кулаком по столу. – Но не самоубийственная авантюра! Мы не шпионы, Селеста! Мы ученые! Пусть и немного… странные.

– Ученые, которых только что высмеяли на весь научный мир! – напомнила она ему, и в ее голосе зазвучала боль. – Ученые, у которых вот-вот отберут финансирование, потому что их идеи «ненаучны». Это может быть все, что у нас есть. Последний шанс.

– Ты пойдешь со мной?Она подошла к нему вплотную, ее глаза горели.

Лев смотрел на нее, и она видела в его глазах целую бурю эмоций – страх, ответственность, преданность и тупое, инженерное нежелание лезть в неизвестность без чертежа.

– Квантовый считыватель, говоришь? 47 минут? – он резко обернулся к ней. – Ладно. По рукам. Но если там нас встретят люди в черном с пресс-папье вместо лиц, я лично отключу «Цербера» молотком и скажу, что это ты во всем виновата.– Черт возьми, – прошипел он, отворачиваясь. – Черт возьми, черт возьми, черт возьми! Он прошелся по лаборатории, сметая со стола платы и инструменты.

– Договорились.Селеста не смогла сдержать улыбку. Осторожная, дрожащая, но улыбку.

– И план будет мой, – добавил он, тыча в нее пальцем. – Не твой гениальный «пробежимся и посмотрим», а нормальный, инженерный план. С путями отхода, отвлекающими маневрами и сменной парой носков. Понятно?

– Понятно, – кивнула она.

Пока Лев начал лихорадочно собирать оборудование, ворча себе под нос о «квантовых авантюристах» и «проклятых теоретиках», Селеста подошла к окну. Ночь была глубока и беззвездна. Где-то там, в Швейцарии, в глубинах заброшенных тоннелей, ждал ответ. Ответ, который мог подтвердить ее правоту. Или уничтожить ее.

«Янус». Бог начала и конца, дверей и переходов. Имя было выбрано не случайно. Они стояли на пороге. И за этой дверью могло быть что угодно.

Она положила ладонь на холодное стекло. Теперь она знала наверняка – она не одна в своем безумии. И это было одновременно и облегчением, и самым страшным открытием за последние три дня.

Архитекторы

Заброшенные тоннели ЦЕРНа встретили их гнетущей, промозглой тишиной, нарушаемой лишь гулом вентиляции где-то вдали. Воздух пах пылью, озоном и холодным металлом. Сектор 4-G оказался не просто заброшенным – он был стерт из памяти комплекса. Открыв аварийный люк по схеме «Януса», они оказались в царстве полумрака, где редкие аварийные светильники отбрасывали на стены причудливые тени.

Сервер «Гефест», найденный в герметичной подземной камере, был реликтом. Гора металла, стекла и ручной пайки, напоминающая одновременно старинный мэйнфрейм и алтарь забытого бога. Подключение квантового считывателя заняло у Льва больше получаса – интерфейсы были архаичными, а защитные протоколы, несмотря на обещания «Януса», местами все еще подавали признаки жизни.

Когда данные наконец хлынули на защищенный носитель, а они благополучно ретировались, в лаборатории в Нью-Йорке их ждала работа, сравнимая с археологическими раскопками. Информация с «Гефеста» была не структурированной базой данных, а цифровым слоеным пирогом, хаотичным архивом, который Войчик и его команда, судя по всему, собирали в спешке, чувствуя дыхание опасности.

Неделю они почти не спали, живя на кофе и дошираках, расшифровывая файлы, написанные на забытых диалектах фортрана, изучая отсканированные рукописные заметки и аудиозаписи.

Именно на одной из таких записей, оцифрованной с катушечного магнитофона, Селеста впервые услышала это слово.

Голос был старческим, уставшим, с сильным восточноевропейским акцентом – голос Аркадия Войчика.

«…заседание “Архитекторов” от шестнадцатого октября, семьдесят седьмого года. Продолжаем обсуждение феномена “фоновой когерентности”. Элиас настаивает на немедленном практическом применении. Его группа добилась стабильного, хоть и микроскопического, отклонения в вероятностных распределениях частиц в целевой зоне. Он называет это “первой правкой кода”. Я же призываю к осторожности. Мы не знаем, кто написал этот код. Мы не знаем, заметят ли нас. Элиас смеется. Говорит, что богов нет, а если и есть, то они давно покинули свой пост, и пора занять его самим. Иногда его уверенность пугает меня…»

Селеста замерла, отложив наушники. «Архитекторы». Так они называли себя. Не «исследователи», не «физики». Архитекторы. Те, кто не просто изучает здание, но планирует его перестраивать.

– Лев, послушай это, – она запустила запись с начала.

– Должен быть он, – кивнула Селеста. – Он был одним из них. Молодым, амбициозным. Войчик был теоретиком, визионером. А Элиас… он хотел результатов.Орлов, с красными от недосыпа глазами, слушал, мрачнея с каждой секундой. – Элиас… Это не Ван Дер Зан, случаем? Основатель «Омнивасьюм»?

Они углубились в архив. Следующая находка ждала их в скане блокнота Войчика, испещренного формулами и чертежами. Среди сложных вычислений была примитивная, нарисованная от руки эмблема – циркуль, наложенный на угольник, а в центре – стилизованное изображение земного шара, опутанное сетью линий, как микросхема.

«Символ “Архитекторов”, – гласила подпись. – Наша миссия – понять чертеж мироздания. Но каков наш этический кодекс? Инженер, меняющий конструкцию моста, несет ответственность за жизни тех, кто по нему идет. Что несем мы, меняя саму реальность? Элиас говорит, что ответственность приходит с силой. Я же боюсь, что сила затмит ответственность…»

– Господи, – прошептал Лев, разглядывая эмблему. – Так они существовали. Настоящий тайный орден сумасшедших гениев.

Они нашли протоколы экспериментов. «Архитекторы» не просто theorized о симуляции. Они нашли ее «следы» – реликтовые артефакты в квантовой пене, свидетельства того, что пространство-время имеет дискретную, пиксельную природу на планковском масштабе. Они называли это «Субстратом». А то, что люди воспринимают как реальность – «Интерфейсом».

И самое главное – они разработали первые инструменты для взаимодействия с Субстратом. «Гефест» был одним из таких инструментов – прототипом интерфейса, способным не только читать «код», но и вносить в него точечные, контролируемые изменения. «Правки».

Селеста с жадностью читала их выводы, многие из которых были поразительно похожи на ее собственные. Да, реальность была многоуровневой. Да, у нее был «исходный код». Но «Архитекторы» пошли дальше. Они обнаружили, что код этот не статичен. Он исполняется. Его кто-то или что-то «компилирует» в реальном времени. И в этом исполнении были… особенности. Своего рода «баги», которые система старательно исправляла, паттерны стабильности, насильно наводимые на вероятностные волны.

– Смотри, – сказала Селеста, показывая Льву распечатку. – Они обнаружили «Службу Исправления Аномалий». Это то, что мгновенно «чинит» любую попытку изменить фундаментальные константы. То, что не дало их экспериментам выйти из-под контроля.

– Системный администратор, – мрачно пошутил Лев. – А кто он? Бог? Сверхразум?

– Они не знали. Войчик предполагал, что это мог быть автоматический процесс, своего рода «иммунная система» реальности. Но Элиас считал иначе. Слушай дальше.

Она запустила другую запись. Голос Войчика звучал взволнованно, почти испуганно.

«…эксперимент с фазовым сдвигом прошел за гранью ожиданий. Мы не просто изменили спин частицы. Мы создали устойчивую петлю в вероятностной кривой. Микроскопическую, но стабильную. И “Служба” ее… не исправила. Она ее проигнорировала. Как если бы мы нашли слепую зону в его восприятии. Элиас ликует. Он говорит, что нашел “песочницу”. Зону, где можно играть, не привлекая внимания “Смотрителя”. Но я спрашиваю – а если Смотритель просто позволяет нам играть? Как кошка, позволяющая играть мышонку?..»

Дальнейшие записи и документы повествовали о стремительном расколе среди «Архитекторов». Группа Войчика призывала к осторожности, к глубокому изучению этики и последствий. Они предлагали создать философский и моральный фундамент для столь невероятной силы.

Группа же Элиаса Ван Дер Зана, поддержанная военными и политиками из теневых структур, настаивала на ускорении работ. Их аргументы были просты и убедительны: тот, кто первым научится переписывать реальность, станет богом. И лучше, чтобы этим богом стало просвещенное человечество (под их руководством), чем какая-то другая сила – земная или… неземная.

«…Элиас пришел с людьми в штатском, – это была одна из последних записей Войчика, голос его дрожал. – Они вежливы, но глаза у них пустые. Они говорят о “национальной безопасности”, о “стратегическом превосходстве”. Они забрали все чертежи, связанные с “Копьем”».

– «Копье»? – переспросил Лев.

– Дальше есть, – Селеста лихорадочно листала цифровые страницы. – Вот. «Копье» – проект боевого применения технологий Субстрата. Не просто изменение констант, а целенаправленное создание аномалий. Гравитационных вихрей, термальных катастроф, локальных изменений течения времени…

Они нашли финансовые отчеты. Деньги на проект «Основа» (так официально назывались работы «Архитекторов») текли рекой из теневых фондов, связанных с Пентагоном, МИ-6 и их союзниками. Науку поглотила политика. Идеал познания столкнулся с жаждой власти.

Последний документ, написанный рукой Войчика, был датирован за день до его исчезновения.

«Они хотят не понять реальность. Они хотят ее завоевать. Элиас говорит, что я старомоден, что нельзя быть простым наблюдателем у дверей рая. Но я боюсь, что, войдя в эти двери, мы обнаружим не рай, а контрольный пункт. И сами станем не богами, а охранниками в тюрьме, которую построили для других. “Архитекторы” мертвы. Остались лишь Строители Тюрем. Я уничтожил свои личные записи. “Гефест” будет моей капсулой времени. Может, когда-нибудь найдутся те, кто поймет…»

В лаборатории воцарилась тяжелая тишина. Они сидели среди распечаток и мониторов, заваленных свидетельствами величайшего в истории человечества заговора – заговора, целью которого был захват контроля над самой тканью бытия.

– Так вот кто стоит за «Омнивасьюм», – наконец сказал Лев. – Не просто корпорация. Это наследник «Архитекторов». Группа Ван Дер Зана. Они не остановились. Они все эти годы продолжали работу.

– И они добились успехов, – мрачно добавила Селеста. – «Снежинка»… Лев, а если это не сбой? А если это было испытание? Тест их нового «Копья»? Или… вызов? Может, Ван Дер Зан считает, что он уже достаточно силен, чтобы бросить вызов этому «Смотрителю»?

Она смотрела на эмблему «Архитекторов» на экране. Циркуль и угольник. Инструменты для создания идеальных форм. Но в чьих руках они находятся? В руках творца или тирана?

Теперь она понимала весь ужас своего положения. Она не просто сделала открытие. Она вторглась на территорию могущественной организации, которая decades работала в абсолютной тайне, не брезгуя ничем для защиты своих секретов. Организации, которая видела в реальности не чудо для познания, а плацдарм для завоевания.

«Янус» был прав. Конфликт был неизбежен. Но теперь Селеста знала, с кем ей предстоит столкнуться. Не с безликой корпорацией. С наследниками «Архитекторов». С людьми, которые decades ago решили, что имеют право переписать мир под себя.

И она, с ее наивной верой в то, что знание должно принадлежать всем, была для них не просто досадной помехой. Она была еретиком, бросившим вызов новой церкви, где богом был Элиас Ван Дер Зан.

Ключ

Архив «Гефеста» был не просто собранием данных. Это был лабиринт, где бесценные знания соседствовали с техническими отчетами, а прорывные идеи тонули в ворохе рутинных вычислений. Они работали как археологи, просеивающие тонны грунта в поисках единичных артефактов. И вот, спустя десять дней почти без сна, Лев, пробираясь через папки с исходным кодом на забытом языке ассемблера, наткнулся на него.

Файл назывался просто: KEY.log.

– Селеста, гляни-ка, – его голос был хриплым от усталости, но в нем звенела сталь. – Похоже, Войчик был не только философом.

Он был инженером до мозга костей. В отличие от пространных рассуждений в дневниках, файл KEY.log был сухим, техническим отчетом о серии экспериментов, проведенных в обход основной группы «Архитекторов». Войчик, судя по всему, не доверял не только Ван Дер Зану, но и отчасти самому себе. Он создал этот инструмент втайне, стремясь понять фундаментальные принципы, не прибегая к грубой силе.

«Ключ» не был программой в привычном понимании. Это был алгоритм, протокол, сложная последовательность квантовых взаимодействий, предназначенная не для взлома «кода реальности», а для… элегантного в него встраивания.

– Он не ломал дверь, – прошептала Селеста, глаза ее горели, пока она пролистывала строки зашифрованного кода и схемы. – Он подбирал отмычку. Смотри, Лев!

Принцип работы «Ключа» был гениален в своей простоте и одновременно невероятно сложен в реализации. Он использовал саму природу квантовой неопределенности как рычаг. Вместо того чтобы пытаться силой изменить свойство частицы, алгоритм создавал сложную интерференционную картину из вероятностных волн, «убеждая» систему коллапсировать в нужном состоянии. Это была не команда, а… предложение. Не редактирование кода, а внесение правки, которую «компилятор» реальности принимал как собственную.

– Он называет это «Принципом Согласованной Когерентности», – сказала Селеста, зачитывая вслух заметки Войчика. – «Система стремится к стабильности. “Ключ” не нарушает стабильность. Он предлагает системе альтернативный, более стабильный в данных условиях путь. Это обман, основанный на правде. Мы не меняем законы. Мы предлагаем законам изменить себя».

– Черт возьми, – прошептал Лев, вглядываясь в схему подключения, которая должна была заменить одну из плат в «Цербере». – Он был гением. Безумным, но гением. Это… это как уговорить реку течь в гору, не прикладывая усилий, а просто изменив ее представление о том, что такое «верх».

Но Войчик на этом не остановился. В самых последних записях, датированных днями, предшествовавшими его исчезновению, он сделал ошеломляющее открытие. «Служба Исправления Аномалий» – тот самый автоматический процесс, который «чинил» грубые вмешательства, – не просто игнорировала действия «Ключа». Она… сотрудничала с ним.

– Он пишет, что на высоких уровнях когерентности алгоритм начинал получать… обратную связь, – голос Селесты дрожал от волнения. – Не данные, а нечто вроде оптимизаций. Система сама подсказывала, как сделать «правку» более эффективной, менее затратной. Как если бы…

– Как если бы ты правил чей-то код, а его создатель стоял у тебя за спиной и давал советы, – закончил за нее Лев, и его лицо стало мрачным. – Селеста, это уже не инструмент. Это интерфейс. И мы не знаем, кто по ту сторону.

– Мы знаем, что это не враждебно, – возразила она. – Войчик провел десятки успешных экспериментов. Микроскопических, но стабильных. Он изменил период полураспада изотопа. Сдвинул энергетический уровень электрона. Никаких катастроф. Никакого гнева «Смотрителя». Только… сотрудничество.

– Или равнодушие, – мрачно парировал Лев. – Муравей, ползущий по ботинку программиста, тоже не вызывает гнева. Пока не начинает кусаться.

Спорить было бесполезно. Селеста уже решила. «Ключ» был тем самым мостом между теорией и практикой, тем доказательством, которое она так отчаянно искала. Он был элегантен. Он был красивым решением, и она не могла устоять.

Следующие семьдесят два часа стали временем безумной, напряженной работы. Лев, кряхтя и ругаясь, перепаивал схемы «Цербера», интегрируя в него архитектуру «Ключа». Это была ювелирная работа, требующая невероятной точности. Одна ошибка – и суперкомпьютер можно было превратить в груду дорогого хлама.

Селеста тем временем занималась программной частью. Она переписывала архаичный код Войчика на современные языки, адаптируя его под мощь «Цербера». Она погрузилась в математику «Ключа» – сложнейший танец тензоров и волновых функций, где каждое действие было взвешенным и обратным.

Они почти не разговаривали, общаясь краткими, отрывистыми фразами. Воздух в лаборатории наэлектризовало от напряжения. Даже «Цербер» словно гудел тише, будто затаив дыхание.

Наконец, настал момент. Было три часа ночи. Лев, с темными мешками под глазами, сделал последний пайку и отложил паяльник.

– Готово, – его голос был безжизненным от усталости. – Контур замкнут. «Цербер» теперь не только думает. Он… убеждает.

Селеста кивнула, ее пальцы уже летали по клавиатуре, запуская каскад предварительных тестов. На центральном мониторе замигал интерфейс «Ключа» – аскетичный, лишенный всяких графических изысков. Просто строки статуса и поле для ввода целевых параметров.

– Что будем тестировать? – спросил Лев, подходя к ней. – Я против чего-то сложного. Начнем с чего-то простого. Скажем, с вероятности распада нестабильной частицы.

– Нет, – тихо сказала Селеста. – Это будет бесполезно. Нам нужно нечто, что можно увидеть. Осязать. Не в микроскоп, а здесь и сейчас.

Она посмотрела на свою кружку с остывшим кофе. Затем ее взгляд упал на небольшую установку, которую Лев использовал для калибровки сенсоров – камеру с контролируемыми условиями, где на ультратонкую нить подавались капли дистиллированной воды.

– Капля, – сказала она. – Мы изменим траекторию падения одной капли.

– Ты с ума сошла? Это макроуровень! Войчик работал с квантовыми системами! Мы не знаем, как система отреагирует на такое вмешательство!Лев остолбенел.

– Мы используем «Ключ», Лев! Не «Копье» Ван Дер Зана! Мы не будем заставлять ее. Мы предложим. Смотри.

Ее пальцы затанцевали по клавиатуре. Она не вводила команду «изменить гравитацию». Она описывала целевую состояние системы: «Капля воды, массой 0.1 грамм, покидает сопло в момент T0. В момент T0+0.5с ее траектория отклоняется на 3 градуса от первоначального вектора».

Алгоритм «Ключа», используя данные с камер и сенсоров, начал вычислять оптимальную интерференционную картину, необходимую для того, чтобы «убедить» квантовые поля в окружающем пространстве и в самой капле коллапсировать именно в этом состоянии.

– «Цербер» загружен на 97%, – скрипящим голосом прошептал Лев, глядя на мониторы сервера. – Селеста, я никогда не видел его таким…На экране понеслись проценты завершения. 10%… 25%… 50%…

70%… 80%… 90%…

Гудение «Цербера» изменилось. Оно стало более низким, вибрирующим, словно мощный двигатель, взявший на себя неподъемную нагрузку. Свет в лаборатории померк, выкачанный энергосистемой здания.

100%.

Селеста замерла, ее палец завис над клавишей «Enter».

– Селеста… – начал Лев, но было уже поздно.

Она нажала.

Ничего не произошло. Ни вспышек, ни грома. Только «Цербер» издал короткий, облегченный вздох, и его гул вернулся к норме.

– Ничего. Слава богу. Я уже представил…Лев выдохнул.

Он не договорил. Его глаза расширились.

На экране монитора, транслирующего изображение с камеры, они увидели это. Капля, как и положено, сорвалась с сопла и начала падать строго вниз. И вдруг, ровно через полсекунды, она совершила немыслимое. Она не дрогнула и не отклонилась. Она… изменила путь. Плавно, без видимой причины, словно ее подхватил невидимый поток воздуха, она отклонилась ровно на те самые три градуса и упала не в центр приемной чаши, а чуть левее.

Они молча смотрели на замершую каплю, оставившую крошечное влажное пятно не там, где должна была.

– Повтори, – хрипло сказал Лев.

Селеста, не дыша, запустила процесс снова. Новая капля. T0. Падение. T0+0.5с. Плавное, необъяснимое отклонение. Три градуса. Точность до микрона.

Они провели эксперимент десять раз. Двадцать. Результат был стабильным. Они не просто изменили траекторию. Они переписали ее. Они внесли правку в сценарий реальности, и реальность приняла ее.

– У нас получилось, – прошептал он. – Мы… мы действительно это сделали.Лев медленно опустился на стул. Он был бледен как полотно.

Селеста не сводила глаз с экрана. В ее глазах не было триумфа. Было нечто большее – благоговейный, почти мистический ужас. Она прикоснулась к самой ткани бытия и ощутила, что она податлива. Элегантный код Вселенной оказался не просто метафорой. Он был реальностью. И у них теперь был «Ключ».

– Это только начало, Лев, – сказала она, и ее голос звучал чужим, отдаленным. – Мы только прикоснулись к поверхности.

В этот момент все мониторы в лаборатории разом погасли на долю секунды, а затем снова зажглись. На главном экране, поверх интерфейса «Ключа», возникло одно-единственное слово, выведенное простым шрифтом Terminal:

<ПРИВЕТСТВУЕМ>

Сообщение висело ровно три секунды, а потом исчезло.

Лев и Селеста переглянулись. В глазах у него был животный ужас. В ее – ошеломленное, леденящее душу понимание.

«Ключ» работал. И кто-то или что-то по ту сторону – заметил.

Доказательство

Тишина, повисшая после мистического <ПРИВЕТСТВУЕМ>, была оглушительной. Даже вечный гул «Цербера» казался приглушенным, поглощенным тяжестью случившегося. Лев первым нарушил молчание, резко вскочив и устремившись к серверным стойкам.

– Все. Вырубаем. Немедленно, – его голос срывался, пальцы лихорадочно пролетали по диагностическим панелям. – Это не эксперимент больше, Селеста, это игра с огнем, на который кто-то только что откликнулся!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.