Владислав «ZiDaR» Красков
Ковчег искупления: Последний шанс человечества

Пролог

2229 год. Планета-катафалк. Там, где когда-то шумели изумрудные леса и плескались океаны, теперь лишь рваные клубы смога, впивающиеся в мёртвую кору континентов. Солнце – мираж за ядовитой пеленой. Земля больше не дышит: её лёгкие сожжены радиацией, вены отравлены кислотными дождями. Последние бактерии сдались десятилетия назад.

Среди этого космического некроза дрожит огонёк – «Ковчег», титанический флагман с трещинами на броне. В его стальных чревах бьётся то, что когда-то называлось человечеством: две тысячи триста душ. Две тысячи триста искр, вырванных у апокалипсиса. Они сплели клятву из стыда и страха: «Больше никогда».

Сигнал зондов прорезал тьму – HD 102365, жёлтый карлик-близнец Солнца. На третьей орбите: HDP 345924. Мир с синими океанами. С атмосферой. С воздухом. 300 световых лет – пустяк для тех, кто дышал через фильтры.

Где-то в трюмах плакал ребёнок. Где-то скрипела дверь тайного хранилища с маркировкой «Биооружие». А в темноте между звёзд, будто эхо, прозвучал вопрос:

Достойны ли живые призраки второго рассвета?

Смогут ли эти тысячи сломанных душ стать больше, чем сумма своих ошибок?

Удержат ли руки, привыкшие разрушать, хрупкий шар новой атмосферы – или вцепится в него, как в трофей?

Корабль вошёл в гиперпрыжок. Судьба – на стартовой площадке.

Глава 1

Гул нейтронных двигателей прокатился по корпусу корабля низкой вибрацией, заставив дрожать капли конденсата на вентиляционных решетках. Свет галогеновых ламп, пробивавшийся сквозь матовые панели, рисовал на стенах нервные блики – будто само судно, измученное трехлетним прыжком через гиперпространство, моргало усталыми веками. Тень от голограммы Ричарда Райана легла на лицо Лиама, искажаясь в такт мерцанию – статичный портрет мужчины в очках защитного типа словно дышал в такт гулу, то расплываясь пикселями, то вновь обретая четкость.

Лиам Райан стоял посреди каюты, будто вкопанный в металлический пол – поза выдавала привычку к долгим раздумьям у чертёжных столов. Его рабочий комбинезон, когда-то хаки, выцвел до грязно-серого, покрылся паутиной масляных пятен и ожогов от сварочных искр. Нагрудный карман провисал под тяжестью мультитула, а на рукаве красовалась самодельная нашивка – стилизованный гаечный ключ, обвитый змеёй, символ инженерного отряда «Ковчега».

Руки – главный инструмент инженера – были иссечены шрамами. На костяшках застыли мозоли, а под ногтями въелась чёрная окалина, которую не брало даже абразивное мыло. Левая кисть дёргалась едва заметно – последствие удара током три года назад, когда он чинил щиток управления под напряжением. На запястье висел браслет из сплава титана – подарок отца перед стартом миссии.

Лицо Лиама было напряжённым, с лёгкими тенями под глазами от постоянного прищура во время работы с мелкими деталями. Шрам над бровью (память о взрыве кислородного баллона) пересекал лоб, добавляя лицу выразительности. Губы были плотно сжаты – привычка подавлять проклятия в адрес сломавшихся систем. Волосы, некогда каштановые, торчали пучками, будто он только что сорвал с головы защитную каску.

Каюта вокруг него дышала хаосом гения. На столе громоздились разобранные датчики, мотки проводов и голограмма неисправного реактора, мерцающая синим. Стены были оклеены схемами – одни перечёркнуты красным маркером («Отстой!»), другие усеяны пометками зелёным («Сработает!»). В углу стоял кофейный автомат, изуродованный попытками модернизации – теперь он выплёвывал эспрессо с примесью синтетического какао. Над койкой висела фотография: Лиам, десять лет назад, обнимает отца на фоне старого грузового шаттла – их первая совместная сборка двигателя.

Сапоги скрипели, когда он шагнул к иллюминатору – подошвы прилипали к полу, словно сам корабль не хотел отпускать своего инженера. В отражении стёкол читалась усталость: мешки под глазами были едва заметными, но в глазах горел тот самый огонь, что заставлял его чинить безнадёжное.

Лиам родился в семье, где гаечные ключи передавались по наследству. Его отец, механик космического крейсера «Ковчег», учил сына читать схемы раньше, чем буквы. В восемь лет Лиам начал увлекаться инженерным делом, в двенадцать – уже собирал небольшие узлы для корабля в отцовской мастерской. Но настоящим университетом стали руины кораблей на свалке Земли – там, среди ржавых корпусов, он научился выжимать жизнь из мёртвого металла.

Свою мать он не помнил она умерла, когда он был еще очень мал от лучевой болезни. Отец старался уделять ему много времени, когда был не на стройке корабля «Ковчег». В то время, когда отец был дома они пропадали в его мастерской постоянно что-то мастеря и изобретая. В основном воспитаниям Лиама занималась его тетка Джессика Райан – сестра брата. Очень добрая и в то же время очень требовательная женщина. Благодаря ей он был очень начитанным и образованным, ведь сестра отца закончила университет в то время, когда они еще функционировали. Ведь после войны образование не особо волновало людей, главное было выжить. Но тетка считала иначе, во многом благодаря навыкам чтения и прочтения почти всей как ему казалась громадной и нескончаемой библиотеки тетки, он развил хорошо свою фантазию. Фантазия помогала ему импровизировать в условии ограниченных ресурсов чинить и изобретать механизмы и различные инструменты.

Благодаря его явному таланту в семнадцать лет его приняли на «Ковчег» на должность не обычного разнорабочего, а на почитаемую в обществе «Ковчега» должность инженера. Его умение воскрешать то что почти каждый списывал в утиль очень удивляло коллег по цеху. Здесь, среди бортовых инженеров, он стал легендой: «Райан? Да тот, что чинит плазмотроны голыми руками!».

Но слава не грела. Каждую ночь он просыпался от гула в ушах – гул угасающих квазар-двигателей мог оборвать миссию в любой момент заставив колонистов застрять посреди пустынного холодного космоса. Собирал и разбирал часы на столе, пытаясь заглушить внутренний счётчик: Сколько ещё продержится «Ковчег»? Насколько надёжен мой ремонт?

Сейчас, глядя на голограмму квазар-ядра, он понимал – всё это: ржавые клапаны, трещины в обшивке, его собственные страхи – было частью уравнения. И пока его руки могли крутить гайки, Вселенная не имела права их остановить.

– Привет, Лиам, ты идешь? Сегодня большой день… – Элен замерла в дверном проеме, подхватив ладонью выбившийся локон. Ее комбинезон, выгоревший до бледно-голубого, сливался с мерцанием экранов, но зелень эмблемы-листа на бейдже горела ядовито, как маяк в тумане.

Он кивнул, проводя пальцем по краю голограммы. Изображение дрогнуло, вспыхнув синим предупреждением о низком заряде в углу. Отец никогда не снимал эти очки – даже когда кашлял черной пылью, даже когда «Ковчег» впервые запустил двигатели, и экипаж ликовал под дождем из искр от перегруженных панелей.

– Он бы не пропустил… – Голос Лиама сорвался, словно зацепившись за неровность в звуковом поле. Где-то в глубине коридоров завыла сирена уровня «жёлтый» – кратко, привычно, будто корабль кашлянул.

Элен шагнула ближе, и свет лампы скользнул по ее лицу, высветив фиолетовые синяки у глаз – таких же, как у Лиама. Ее рука легла на его плечо, и Лиам почувствовал, как сквозь ткань комбинезона передается ритмичный стук – то ли ее пульс, то ли эхо молотков, бьющих по обшивке в докерском отсеке.

– Идем, – она сжала его ладонь, и в этот миг вздрогнули стены – квазар-ядро выдало импульс, окрасив воздух запахом озона. Тень отца на голограмме распалась на пиксели, но через мгновение собралась вновь, упрямая, как память.

Они вышли в коридор, где красные аварийные огни пульсировали в такт сердцебиению корабля. Гул двигателей нарастал, но теперь в нем слышалось что-то новое – словно стальной гигант, спотыкаясь, продолжал бег.

Коридор, изъеденный временем, вился перед ними, как артерия гигантского механизма. Светодиоды, встроенные в потолок, мигали аритмично – одни горели тусклым янтарём, другие вовсе погасли, оставив после себя чёрные провалы, похожие на глазницы. Воздух пах озоном и старым пластиком – запах, въевшийся в стены за три года бесконечного полёта. Лиам провёл ладонью по шершавой поверхности стены, ощутив под пальцами рябь микротрещин – словно корабль старел день за днём.

Холл встретил их волной тепла – тела сотен колонистов, сгрудившихся у голографического экрана, нагрели пространство. Экран, обычно сиявший кристальной голубизной, теперь мутнел у краёв – плёнка проектора выгорела, оставив по периметру жёлтый ореол, будто древний пергамент. Каждый раз видя этот экран парень вспоминал как проводил вечера с отцом смотря транслируемые на нем фильмы старого мира. Лиам прислонился к колонне, облупленной до металла – здесь кто-то годами опирался спиной, стирая краску в попытке найти опору.

– Смотри, – Элен ткнула пальцем в потолок, где паутина трещин расходилась от вентиляционной решётки. – Как будто весь корабль держится на честном слове.

Он хотел ответить, но в двадцать три часа и ноль минут по земному времени экран вздрогнул, выбросив в зал статичный шквал. Лицо капитана Винда возникло из цифрового хаоса – борода седая, как пепел, глаза впали глубже, чем на прошлой трансляции месяц назад. Его голос, хриплый от бессонных вахт, перекрыл гул толпы:

– Рад всех приветствовать! Хочу сделать официальное заявление! После 2 лет 11 месяцев и 12 дней нашего путешествия, на корабле «Ковчег», собравшем остатки человечества и земной фауны и культуры, словно «ковчег Ноя» в библейском писании, мы достигли границ системы «Надежда»! – Стены ответили эхом, усилившимся в дальних коридорах, будто корабль повторял слова за капитаном.

– Мы отключаем квазар – ядра нейтронных двигателей и снижаем скорость корабля для выхода на орбиту нашего нового мира. И уже через двадцать четыре часа одиннадцать минут и тридцать две… тридцать одна… тридцать секунд по земному времени наш корабль приземлится на поверхности планеты. Прошу весь экипаж корабля и каждого колониста подготовится к посадке, осталось совсем не много вместе мы справимся! Хочу передать слово председателю правления колонией Изабелле Регулус! Спасибо!

Тишина, наступившая после, была такой плотной, что Лиам услышал, как скрипят зубы у подростка слева – мальчик сжимал кулаки, впиваясь взглядом в голограмму. После того как капитан Винд закончил речь аплодисменты прорвали плотину, смешавшись с лязгом где-то в вентиляции – будто стальные легкие «Ковчега» захрипели в унисон.

Элен схватила Лиама за руку – её ладонь была влажной, пульс стучал в запястье, от сильного волнения вперемешку с радостью. На экране капитан сменился Изабеллой Регулус – её улыбка, отрепетировано широкая, не дотягивалась до глаз. Свет проектора скользнул по толпе, выхватывая лица: старуха, стискивающая медальон с фото, мужчина, грызущий ноготь до крови, девушка, чьи ресницы слиплись от слёз.

– Приветствую вас всех, хочу поблагодарить вас за добросовестный и честный труд каждого колониста и члена экипажа. Хотелось бы почить память колонистов, которые не дожили до этого дня. Мы прожили почти три года в стенах этого корабля бороздя по бескрайнему холодному космосу, мы все стали одной большой семьей. Я хочу, чтобы мы помнили какую горькую цену человечество, заплатило за свою алчность и безрассудство – голос Изабеллы дрогнул, когда она упомянула погибших. Где-то сзади упала кружка – стекло разбилось о металл, но никто не обернулся.

– Наша задача возродить человеческий вид. Хочу пожелать нам удачи! Спасибо! – закончила свою речь председатель правления колонией Изабелла Регулус.

Когда экран погас, зал ещё минуту стоял в оцепенении. Потом гудение поднялось снова —радостное, казалось, что оно может затмить гул двигателей. Лиам взглянул на Элен: её рыжие волосы, подсвеченные аварийными огнями, горели, как языки пламени.

– Двадцать четыре часа, – прошептала она, глядя на обратный отсчёт, где цифры пульсировали кроваво-красным. – Ты чувствуешь? Корабль… дрожит все сильнее.

Он прислушался. Гул нейтронных двигателей действительно изменился – теперь это был стон, переходящий в шёпот. Где-то внизу, в машинных отсеках, квазар-ядра затихали, словно сердце, останавливающееся после марафона.

Люди расходились по коридорам, оставляя на скамьях обёртки от пайков, смятые салфетки – следы нервной энергии. Лиам задержался, глядя на экран, где уже мерцали координаты Нодуса. Планета висела в чёрной пустоте за иллюминаторами – голубая, как Земля на довоенных голограммах и книжках тети Джессики.

– Отец… – он коснулся голограммы на браслете – потёртый пиксельный портрет Ричарда улыбался, не зная, что сын долетит. – Мы почти там.

Элен, уже стоявшая в дверях, обернулась. Свет аварийной лампы упал на её бейдж – зелёный лист, символ биолабораторий, поблёк, но всё ещё напоминал о том, что они везли с собой: семена, споры, ДНК-матрицы. Всё, что осталось от зелёной планеты.

Где-то щёлкнул динамик: «До посадки осталось двадцать три часа пятьдесят девять минут пятьдесят девять секунд». Они пошли к шлюзам, а за спиной оставался холл – пустой, с окурками надежды на полу и трещинами, ползущими по стенам. Корабль вздыхал, готовясь к последнему прыжку.

Капитанский мостик дрожал, как живой организм. Свет аварийных индикаторов лизал стены кровавым отсветом, а голограммы приборов пульсировали в такт рёву маневровых двигателей. Лейтенант Фрейд сжал джойстик управления, его пальцы побелели на стыках – будто костяшки вот-вот прорвут кожу.

– Капитан Винд, флагман вышел на орбиту. Разрешите запустить маневровые двигатели для входа в атмосферу? – Его голос раскололся на ультразвуке – где-то в глубине корабля заскрежетала обшивка, протестуя против гравитационных тисков планеты.

Генри Винд сидел, словно вырубленный из базальта. Его ладонь сжимала кулон так, что отпечаток крыльев ангела врезался в кожу – кулон с фотографией дочери, смеявшейся под серым затянутым смогом небом Земли.

– Разрешаю, лейтенант. – Голос капитана прокатился громом сквозь гул, заставив вздрогнуть рулевого офицера.

Он прижал кулон ко лбу, ощущая холод металла. Слеза, прокравшаяся по щеке, оставила за собой ожог соли – невидимый шрам на обветренной коже. “Я справился”, – мысль ударила в виски, как молот кузнеца. Где-то в груди сжалось – не боль, а пустота размером с галактику.

– Внимание! Искусственная гравитация отключится через тридцать секунд! – Механический голос взвыл сиреной, и Лиам вцепился в подлокотники кресла. Рука Элен дрожала в его ладони – её пульс стучал в такт треску теплозащитных плит.

Корабль зарычал, входя в атмосферу. Стекла иллюминаторов побелели от плазмы, а по потолку поползли оранжевые блики – будто сам Нодус лизал обшивку раскалённым языком. Где-то позади застонал ребёнок, и звук растворился в рвоте колониста – кислый запах заполнил отсек.

Лиам прикрыл глаза. Сквозь веки пробивался адский свет входа, а в ушах звенело от перегрузок. Свободное кресло отца дышало холодом слева – три года назад там сидел Ричард, сжимая сыну плечо: “Держись, парень. Это всего лишь турбулентность”.

– Мы дома… – Элен прошептала так тихо, что слова едва пробились сквозь грохот.

Удар. Тихий, почти нежный – демпферные экраны всхлипнули, гася инерцию. На экранах вспыхнули зелёные индикаторы, и корабль затих, будто зверь, припавший к водопою.

Овации взорвали тишину. Люди рвали ремни, обнимались, давили друг друга в толчее – слепой, голодный восторг выплёскивался через край. Лиам не двигался. Его взгляд упал на голограмму отца на запястье – Ричард улыбался, не зная, что сын переживёт посадку.

На мостике Винд стоял у иллюминатора. Лес за стеклом шевелился, как живой – гигантские деревья с фиолетовой листвой качались под ветром. Горы на горизонте резали небо белыми клыками, а в вышине плыли облака, точь-в-точь как в архивных роликах про Альпы XX века.

– Как бы она обрадовалась… – Шёпот капитана утонул в треске открывающегося шлюза.

Он сжал кулон, пока боль не стала ярче страха. Пустота в груди разрасталась, выедая всё, кроме одного: миссия завершена. Он – отработанный ступенный блок, падающий в атмосфере.

– Лейтенант Фрейд! – Голос Винда пробил шум как нож. – Приказываю перенять командование!

Тишина упала внезапно, будто кто-то выдернул штекер из розетки мироздания. Фрейд замер, его лицо отражало то же, что и экраны при перегрузке – цифровой хаос.

– Выполняйте приказ. – Винд швырнул фразу через плечо, уже шагая к выходу. Его тень поползла по полу, удлиняясь, истаивая у порога.

– Капитан Фрейд! – Последние слова отскочили от стальных стен.

За шлюзом ждал коридор, пахнущий гарью и свободой. Винд не обернулся, когда дверь захлопнулась – в кулоне зазвенело стеклышко с фото дочери. Где-то внизу, в грузовых отсеках, уже гремели трапы. Начиналась новая эра.

Глава 2

Солнце Нодуса так колонисты планету, висело в зените, его свет не золотой, а ядовито-белый, пробивавшийся сквозь двойную ткань палатки. Лиам щурился, вкручивая последний болт в силовую катушку – тень от инструмента дрожала на столе, будто боясь коснуться раскалённого металла. Его шея ныла от напряжения, а на запястье голограмма отца мерцала тревожным синим – предупреждение о переутомлении.

Запах пайки – жжёная пластмасса и озон – смешивался с ароматом чужой флоры, просачивающимся сквозь застёжки палатки. Лиам встал, и кости хрустнули, как шестерни в перегруженном механизме. Он потянулся, наблюдая, как пылинки в луче света танцуют над столом – невесомые, беспечные, в разрез с грузом планов и чертежей.

Высунув голову наружу, он замер: тени от палаток были короткими и резкими, будто вырезанными ножом. Воздух дрожал от жары, искажая очертания «Ковчега» в центре лагеря – корабль теперь напоминал скелет кита, облепленный стальными муравьями-инженерами.

Тишина давила. Только где-то вдалеке скрипела лебёдка, поднимающая форму ограждения, да переговоры патрульных нарушали покой раз в десять минут. Лиам шагнул в свет, и солнце ударило в глаза – не земное ласковое, а колючее, будто через линзу сварочной маски.

Дорога к палаткам ботаников петляла между кварталами-фракциями. Район механиков пах смазкой и горелой изоляцией – там, в тени навесов, роботы-пауки сваривали каркасы будущих ангаров. Искры падали на песок, шипя и оставляя чёрные точки – следы инопланетного дождя из огня.

У входа в зону охраны стоял часовой – его бронежилет блестел неестественно, как панцирь жука. Лиам кивнул, проходя мимо: солдат жевал что-то, не отрывая глаз от горизонта, где фиолетовый лес шевелил кронами, будто принюхивался к лагерю.

Палатка Элен отличалась от других – над входом висели кашпо с биолюминесцентными грибами, их синеватое свечение бледнело на солнце. Внутри слышался шелест гидропонных установок – ритмичный, как дыхание.

Лиам замедлил шаг. Наблюдательная вышка на корпусе «Ковчега» пронзала небо иглой антенны, а на её вершине маячила фигура с биноклем – силуэт, слившийся с металлом. Где-то за спиной хлопнула дверь грузовика, и эхо покатилось по лагерю, отражаясь от щитов ограждения.

Он посмотрел на свои руки – в трещинах кожи блестела металлическая пыль. “Отец бы уже закончил три катушки”, – мелькнуло в голове. Но вместо горечи – странное облегчение: его собственная скорость, его сроки.

Ветер донёс запах чего-то кислого – может, из медицинского сектора, где стерилизовали инструменты. Или это пахла сама планета, пропитывая воздух через фильтры. Лиам потрогал столб ограждения – материал, добытый из переплавленных панелей «Ковчега», был тёплым, почти живым. Где-то внутри него гудели токи, готовые взорваться барьером перед любым, кто не входит в список допуска.

Он обернулся: в районе управления, за двойным рядом колючей проволоки, маячила Изабелла Регулус – её красный пиджак резал глаза на фоне металлических стен корабля корабля. Она говорила с кем-то, резко жестикулируя – даже на расстоянии читалось: “Сроки. Дисциплина. Протокол”.

Строгий деловой костюм красного цвета идеально подчёркивал её стройную фигуру, а классические туфли на невысоком каблуке свидетельствовали о практичности в выборе одежды. Длинные тёмные волосы, собранные в безупречный пучок, ниспадали на воротник, не позволяя ни единой пряди нарушить идеальный порядок.

Лицо Изабеллы излучало уверенность и решительность. Тонкие черты и прямой нос придавали её облику аристократичность, а карие глаза смотрели пронзительно и внимательно, словно сканируя собеседника на предмет скрытых намерений. Лёгкие морщинки у глаз говорили о привычке прищуриваться при изучении сложных схем и документов, а вертикальная складка между бровями – о частых раздумьях над судьбами колонистов.

Руки председателя всегда были ухоженными, с аккуратно подстриженными ногтями. Обручального кольца не было, но на безымянном пальце правой руки поблескивал перстень с печаткой – символ её положения и власти. Движения были чёткими и выверенными, без лишней суеты, что выдавало в ней человека, привыкшего к ответственности за множество жизней.

Каюта Изабеллы отражала её характер: минималистичная обстановка, всё на своих местах. Рабочий стол завален схемами и отчётами, стены украшены голографическими схемами колонии и картами будущих поселений. Единственной личной вещью на виду была небольшая фотография в рамке – снимок её родителей на фоне земного заката.

Голос Изабеллы был низким и властным, каждое её слово звучало весомо и значимо. Речь всегда чёткая и структурированная, без лишних эмоций. Она умела мотивировать людей, но делала это не через похвалы, а через постановку чётких целей и ожиданий.

Характер председателя был сформирован годами ответственности. Она не позволяла себе слабости, считая их роскошью, которую нельзя себе позволить. Требовательность к себе и окружающим была её визитной карточкой. Она могла быть жёсткой, но всегда справедливой, принимая решения, которые были лучшими для общего блага, даже если они были непопулярными.

Опыт управления колонией на «Ковчеге» сделал её мастером кризисного менеджмента. Она могла одновременно контролировать распределение ресурсов, следить за психологическим климатом в коллективе и разрабатывать стратегии выживания. Её способность сохранять хладнокровие в самых сложных ситуациях заслужила уважение среди колонистов.

Отсутствие семьи не делало её одинокой – её жизнью стало благополучие колонии. Она посвятила себя созданию нового мира, где каждый человек будет иметь шанс на достойную жизнь. И хотя в её сердце иногда просыпалась тоска по простой человеческой близости, она никогда не позволяла этим чувствам влиять на её решения.

Тень скользнула по песку – высоко в небе пролетело что-то крылатое, слишком быстрое для птицы. Часовой у ворот вскинул ружьё, но цель уже растворилась в дымке. Лиам почувствовал, как мурашки побежали по спине. Пустота за ограждением дышала, ждала.

“Элен наверняка копается в образцах почвы”, – он ускорил шаг, избегая раскалённых участков песка. Где-то в мастерской ждала незаконченная катушка, Фрейд требовал отчёты, а совет колонии готовил ультиматумы. Но сейчас – только белый свет, тишина между дежурными гудками патруля, и путь к палатке, где пахнет землёй, которой нет.

Солнце Нодуса висело низко, отливая ядовито-изумрудным светом сквозь дымку атмосферы. Лиам шёл по тропинке, где искусственная трава колонии резко обрывалась, уступая место местной растительности – стеблям с чешуйчатыми листьями, переливавшимся синевой, будто выкованным из вулканического стекла. Он наклонился, касаясь пальцами чужеродного цветка – лепестки сжались, выделяя каплю смолистой жидкости, пахнущей медью и грозой. Такой зелени не было на Земле. Там зелень была гнилостной, как плесень на трупе цивилизации.

Голос Грегори разорвал тишину, словно скрип несмазанных петель:

– Привет! Как ты? – Парень стоял, вонзив лом в грунт. Его светлые усы пылали в косых лучах, контрастируя с сажей на щеках. За спиной маячил каркас оранжереи – поликарбонатные листы, натянутые на сталь «Ковчега», дрожали на ветру, как крылья гигантской стрекозы.

Лиам прислонился к ограждению, ощущая холод арматуры сквозь рубашку. Проволока впивалась в спину, напоминая: даже здесь, среди зелени, они в клетке.

– Давно не виделись, – продолжил Грегори, вытирая лоб засаленным рукавом. Его пальцы, обмотанные пластырем, ловко вытащили кисет – кожа была потёрта до дыр, с выцветшим силуэтом горы. Земной горы.

Дым от папиросы заклубился сизым призраком, смешиваясь с паром от их дыхания. Лиам взял скрутку, разглядывая табак – тёмные крошки напоминали пепел сгоревших архивов. Огонь зажигалки вздрогнул, осветив на мгновение шрам на тыльной стороне ладони Грегори – след от кислотного ожога, знакомый каждому, кто работал на гидропонике под разъеденными куполами Земли.

– Тяжёлая работа, наверное? – Голос Лиама затерялся в гудении дронов над лагерем.

Грегори усмехнулся, выпуская дым кольцами, которые ветер разрывал в клочья:

– На очистных фильтрах вонь стояла, будто демоны серу жгли. А здесь… – Он махнул рукой в сторону леса, где тени шевелились, будто притаившиеся звери. – Здесь хоть пахнет жизнью. Пусть и чужой.

Лиам затянулся, и огонь пронзил лёгкие. Кашель вырвался спазмом, согнув его пополам. Слёзы застилали видение – на миг ему почудилось, что он снова в мастерской отца, где вентиляция вечно гнала смрад палёной изоляции.

– Не рекомендую начинать, – Грегори похлопал его по спине, и в прикосновении чувствовалась грубая сила человека, годами таскавшего мешки с удобрениями. – Но иногда… – Он замолчал, глядя на догорающую папиросу. – Иногда боль в горле напоминает, что ты ещё жив.

Ветер донёс лязг инструментов из района инженеров – звук, знакомый до боли. Лиам выпрямился, смахивая слёзы. Вдалеке, за частоколом из солнечных панелей, маячила палатка Элен, обвитая лианами-мутантами с фиолетовыми прожилками.

– Она в палатке, – кивнул Грегори, уже вгоняя лом в грунт снова. Металл взвыл, ударившись о камень, и эхо покатилось по лагерю, будто Нодус скрипел зубами.

Лиам шагнул в сторону ботанического сектора, обходя лужи с маслянистой жидкостью – отходы из перегонного цеха. Его тень, растянутая низким солнцем, ползла впереди, цепляясь за колючки местных кустов. Где-то за спиной Грегори запел – хрипло, фальшиво, старую песню шахтёров с Земли.

Он обернулся. На фоне багрового горизонта «Ковчег» возвышался, как надгробие – рёбра его каркаса светились в сумерках, будто сквозь рентген. Искры от плазменных горелок сыпались с верхних палуб, как звёздопад наизнанку.

«Отец…» – Лиам коснулся голограммы на запястье. Пиксельное лицо Ричарда улыбалось, не зная, что сын теперь дышит воздухом, где нет следов человечества. Только лес, наблюдающий за ними мириадами глаз-капель на листьях. Только ветер, шепчущий на языке, который ещё предстоит понять.

Палатка Элен дышала запахами чужой планеты – сладковатой гнилью образцов почвы, смешанной с химическим запахом удобрений. Солнечный свет пробивался сквозь ткань стен, рисуя на полу ажурные тени от колышущихся снаружи фиолетовых лиан. Лиам шагнул внутрь, и пол скрипнул, будто предупреждая о вторжении.

Бирка “Элен Рид” болталась на молнии входа, царапанная когтем какого-то местного существа – три параллельные полосы, вмёрзшие в пластик. Он распахнул дверцу, и холодный воздух с шипением вырвался наружу – работающий где-то под столом портативный охладитель дрожал, покрытый инеем как старый холодильник.

Беспорядок был тщательно систематизирован: спальный мешок скомкан у стены, повторяя очертания тела, словно куколка после вылупления. На ящиках с маркировкой “Образцы 34-К” валялась куртка-хамелеон – её ткань медленно переливалась, пытаясь слиться с узором одеяла. В раскрытом чемодане мелькнуло кружевное бельё поверх лопат для копания – странный симбиоз практичности и женственности.

Лиам опустился в скрипящее кресло, и пружины впились в спину. Его взгляд упал на голограмму – рельеф местности парил над столом, подсвеченный снизу сиреневым лучом проектора. Чашки с засохшим кофейным налётом стояли как скульптуры современного искусства, а на тарелке плесень вырисовывала узоры, похожие на созвездия Нодуса.

Аномалия в ущелье манила. Лиам наклонился ближе – голографическая пыль щекотала ноздри. Стены каньона сходились под идеальным углом 87 градусов, а дно было усеяно геометрическими бугорками, будто кто-то рассыпал гигантские игральные кости. Его палец пронзил проекцию, искажая изображение – на мгновение показалось, что в глубине мелькнула тень арки.

Дыхание на шее появилось внезапно, пахнущее мятой жевательной резинки и порохом. Элен щипнула его за ребра, и Лиам вздрогнул, ударив коленом о стол. Чашки зазвенели, а голограмма завибрировала, рассыпавшись на пиксели.

– Не ждала гостей, – её смех звенел, как разбитое стекло. Руки Элен, перепачканные в чёрной грязи до локтей, разгребали хлам на столе, обнажая царапины от ножей – отметины прошлых экспедиций.

Лиам поймал взгляд куклы Вуду на полке – пучок местных трав, перевязанный проволокой, с бусинами из птичьих костей. “Защита от духов планеты”, – как-то шутила Элен. Сейчас шутка казалась менее смешной.

– Хаос на столе – порядок в голове, – он провёл пальцем по засохшему пятну кофе, повторявшему контуры Млечного Пути.

Элен покраснела, и веснушки на её носу слились в созвездие Ориона. Она плюхнулась в кресло, и облачко пыли поднялось с подушки – тысячи микроскопических частиц Нодуса, готовых встроиться в ДНК колонистов.

– Мы брали пробы у северного хребта, – её нога в порванном сапоге раскачивалась в такт словам. – Грунт как наждачная бумага – корни рвёт в клочья.

Лиам не отрывал взгляда от голограммы. Тени в ущелье теперь казались движущимися – оптическая иллюзия или сбой проектора? Он увеличил масштаб, и волосы на затылке встали дыбом – ущелье было усыпано переломанными блоками с идеально ровными гранями, а также мелкими неестественными похожими на плиты руинами, под слоем растительности похожей на земной мох.

– Смотри, – его палец дрожал, обводя аномалию. – Природа не делает такие углы. Такое может быть лишь только нарочно создано.

Элен наклонилась, и их головы почти соприкоснулись. Запах её шампуня – дешёвый яблочный ароматизатор – смешался с запахом опасности.

– Может быть ошибка сканирования? – её ноготь, обкусанный до мяса, прочертил линию через голограмму. – Или…

Она не договорила. Снаружи завыл ветер – звук, похожий на смех. Тень от палатки заколебалась, и на секунду им показалось, что что-то огромное и бесшумное прошло за спиной.

– Проверим на рассвете, – Элен щёлкнула выключателем, и голограмма погасла, оставив в воздухе шлейф светящихся частиц. – Возьмём дроны и георадар.

Лиам кивнул, глядя, как её отражение в чёрном экране проектора дробится на пиксели. За окном Нодус готовил сюрпризы, а в углу палатки кукла Вуду покачивалась на невидимом сквозняке, будто одобряя их решение.

Глава 3

Каюта Генри Винда пахла, как шлюз аварийного отсека после пожара – гарь перегара, кислота пота, сладковатая вонь разлагающихся надежд. Свет аварийной лампы мигал, бросая багровые блики на стены, исчерченные тенями от пустых бутылок. Они лежали повсюду: у входного шлюза, под койкой, в раковине, где когда-то рос мини-огород дочери – теперь лишь засохшие стебли торчали из треснувших горшков.

Генри напоминал шторм, застывший в человеческой плоти. Седые волосы, когда-то угольно-чёрные, будто выцвели от многолетнего напряжения – они вились непокорными прядями, словно отказывались подчиняться даже расчёске. Глубокие морщины на лбу и вокруг рта рассказывали историю тысяч принятых решений, каждое из которых стоило ему части души. Глаза – ледяные, серо-стальные, с жёлтым отливом у зрачков – смотрели сквозь людей, будто он вечно искал вдали то, что потерял.

Телосложение было атлетическим – следы тренировок в корабельном спортзале угадывались в широких плечах, но теперь они ссутулились под грузом вины. Руки покрыты татуировками: на левом предплечье – координаты Земли, на правом – дата гибели семьи. Пальцы нервно перебирали воздух, когда он думал, словно пытаясь нащупать невидимый штурвал.

Одевался Генри стал нарочитой небрежностью: кожаный реглан с потёртыми локтями, чёрные брюки с пятнами от спиртного, ботинки без шнурков. На шее – медальон с крошечным портретом дочери. При ближайшем рассмотрении в его облике угадывалась прежняя харизма: резкий поворот головы, привычка поднимать подбородок при разговоре – остатки командного тона, который заставлял экипаж прыгать по струнке.

Генри родился в семье военных лётчиков, где дисциплина ценилась выше любви. В 25 лет он стал рулевым офицером космического крейсера, «Ковчег», который начали строить на космодроме в равнинах Европы, в 30 – возглавил миссию по колонизации Нодуса. Его жена Лора, врач экстренной помощи, и дочь Эмили, мечтавшая стать пианисткой, были его якорем. Каждый вечер, проведённый с семьей превращался в праздник: они встречали его дома, Эмили в платье с рюшами бросалась в объятия, крича: «Пап, когда мы полетим уже в космос!».

В 2224 году, на закате последней мировой войны одна из сторон запустила ядерные боеголовки в город где жила семья мужчины. Лора, работавшая в госпитале, бросилась помогать пострадавшим. Эмили, оставшаяся с няней, попала под радиоактивное облако. Корабль в это время пару месяцев как был выведен на орбиту земли. Генри получил сообщение, от родственников: «Лора погибла получив смертельную дозу облучения. Эмили в критическом состоянии. Жди новостей». Он рвался обратно на Землю, но главы корпораций ответственные за постройку корабля запретили приземлятся в космопорт в связи с высокой радиацией.

Последние кадры с дочерью пришли через неделю: Эмили, лысая, с язвами на лице, шептала в камеру: «Папа, я больше не могу играть. Пальцы не слушаются». Через три дня её не стало.

Высадка на планете стала его личным адом. Когда шаттлы опустились, а колонисты бросились обнимать новую землю, Генри остался в своей каюте. Первую бутылку он открыл в тот вечер – виски «Джек Дэниелс», припасённый для праздника. С тех пор алкоголь стал его единственным диалогом с миром.

Его каюта превратилась в склеп: шторы задраены, на столе – десятки пустых флаконов, на полу – смятые голограммы отчётов. Он пил без остановки пытаясь заглушить тяжесть пустоты и боль в душе. Выпивая стакан за стаканом, он рылся в архивах, пересматривая видео Эмили, пока не отключался от объёма алкоголя в крови.

Сны преследовали его: Лора в прожжённом радиацией халате кричит: «Ты обещал нас защитить!», Эмили с обугленными пальцами пытается играть «Лунную сонату».

Колонисты начали боятся его. Одни считали, что он сошел с ума, другие – считали его пророком, наказанным за грехи человечества. Он появлялся на людях редко, шатаясь, с бутылкой в руке, меняя свои вещи на алкоголь.

Изабелла Регулус стояла на пороге, её тень распласталась по полу, словно пытаясь сбежать обратно в коридор. Носовой платок, прижатый к лицу, не спасал от вони – запах напоминал ей морги Земли, забитые после последней войны.

– О, госпожа председатель… – Генри Винд поднялся с койки, и цепь на его запястье – та самая, что когда-то держала брелок дочери – звякнула, ударившись о пустую бутылку. Его голос скрипел, как ржавые петли шлюза.

Она шагнула внутрь, и ботинок хрустнул по битому стеклу. На столе, заваленном голограммами распадающихся звёздных карт, валялся пистолет – разобранный, с патроном в патроннике. Изабелла отвела взгляд, но образ вмятины на стене от пули уже врезался в память.

– Вы не важно выглядите, капитан Винд вы нужны Нодусу, вы нужны колонистам, вы для них все еще герой! – её голос сорвался на высокой ноте, когда Винд приблизился. Свет лампы высветил его лицо: седина в щетине блестела, как иней на трупе, а глаза – два уголька в пепельнице глазниц – горели лихорадочным блеском.

Он махнул бутылкой, и капли жёлтой жидкости брызнули на портрет жены – фотография в рамке зашипела, краски поплыли, превращая улыбку в гримасу.

– Герой? – Хриплый смех разорвал тишину, и Изабелла невольно отступила к стене. Её спина наткнулась на полку с моделями кораблей – «Ковчег» в миниатюре рухнул, разбившись о пол. – Они молились на меня, пока я вёл их сквозь радиационные бури. А теперь… – Его палец, дрожащий, как стрелка дозиметра, ткнул в иллюминатор, где за стеклом зеленел чужой лес. – Теперь их бог – эта гнилая планета!

Изабелла вдохнула, собирая волю. Запах её духов – ледяной жасмин – вступил в бой с вонью.

– Вы нужны им, как…

– Как мёртвый маяк нужен кораблям? – Он швырнул бутылку. Стекло взрызгалось о стену, оставив шрам рядом с фотографией дочери – девочка в платье с ромашками теперь улыбалась сквозь паутину трещин.

Тишина сгустилась, как гель в аварийных переходах. Генри схватился за голову, и цепь зазвенела траурным колокольчиком.

– Я запер их в этом… – Его голос сломался, превратившись в шёпот. – В этом проклятом холодильнике из титана. Три года слушал, как они плачут за перегородками. А теперь… – Он уставился на руки, покрытые татуировками траекторий полёта. – Теперь они хотят, чтобы я улыбался, глядя на это?

Изабелла выпрямилась, её тень выросла до потолка.

– Вы трус, – слова падали, как ледяные осколки. – Трус, который боится собственной тени.

Раздвижная дверь каюты захлопнулась, оставив Винда в багровом полумраке. Он упал на колени, цепляясь за край стола. Голограмма звёздного неба мерцала под пальцами – рука дрожала, искажая проекцию. Где-то внизу, в грузовом отсеке, заревела пила – начали разбирать «Ковчег».

Он потянулся рукой к кулону с фотографией дочери. Сжав кулон, он лег на полу обхватив свои ноги, зарыдал. За окном завыл ветер – звук, похожий на детский смех.

– Прости… – Шёпот растворился в грохоте разбираемого корабля. На стене фото жены и дочери медленно теряли цвета, словно Нодус высасывал из них жизнь, каплю за каплей.

Глава 4

Ровер скользил сквозь заросли, словно подводная лодка в океане теней. Стволы-исполины смыкались над ними, их голые ветви сплетались в сеть, сквозь которую пробивался свет – не золотой, а синевато-молочный, словно Нодус фильтровал солнце через гигантский аквариум.

Лиам вел ровер вперед через чащу леса, смотря на отражение Элен в лобовом стекле вспоминая то как они познакомились.

Гидропонная ферма «Ковчега» – лабиринт из акриловых труб, светодиодных панелей и резервуаров с питательным раствором. Элен Рид, 22-летняя биотехнолог, отвечала за урожай пшеницы и томатов. Всю неделю система давала сбои: датчики pH показывали хаотичные значения, а насосы периодически отключались. Элен, уверенная, что проблема в биокоррозии, трижды вызывала инженеров, но те разводили руками: «Всё исправно, мэм. Может, ваши растения слишком капризные?».

Лиам Райн, услышав её проклятия в общем чате: «Если через час здесь не появится адекватный специалист, я выращу кактусы в ваших легких!», пришёл сам – не из вежливости, а потому что ненавидел, когда техника издевается над людьми.

Элен встретила его в дверях, скрестив руки на груди. Она была в заляпанном органикой комбинезоне, волосы рыжего оттенка «марсианский закат» выбивались из-под сетки, защищающей от насекомых-опылителей. Лиам, как обычно, тащил ящик с инструментами, на ходу жуя энергетический батончик.

– Вы кто? – спросила Элен, окидывая его взглядом с ног до головы.

– Тот, кто починит ваш овощной рай, – буркнул Лиам, протискиваясь мимо. – Где контрольный терминал?

Она указала на панель за резервуаром с огурцами. Лиам, не глядя, сунул руку в карман, достал мультитул и начал снимать крышку. Элен закатила глаза:

– Предыдущие «гении» тоже ковырялись в проводах. Может, вы сначала посмотрите на корни? Они гниют из-за…

– pH 3.2, – перебил её Лиам, тыкая пальцем в экран. – Ваш раствор кислотнее желудочного сока. Насосы не виноваты – контакты окислились.

Элен покраснела. Она проверяла всё, кроме электроники.

Лиам полез под трубы, чтобы добраться до сломанного насоса. Элен, не в силах смотреть на его методы:

– Вы что, собрались паять на живую систему?

Девушка решила отключить подачу раствора. Но вместо кнопки аварийной остановки она нажала «Экстренный полив» – режим, созданный для тушения пожаров.

Сирена взвыла, как раненый зверь. Из всех форсунок хлынула ледяная вода, смешанная с удобрениями. Лиам, вылезая из-под труб, получил струёй в лицо:

– Чёрт! Вы вообще в курсе, где тут…

Он поскользнулся на луже, схватился за Элен, и они оба рухнули в резервуар с салатом. Дверь в отсек, реагируя на «аварию», автоматически заблокировалась.

Они оказались в ловушке:

Температура упала до 5°C – система приняла потоп за возгорание.

Освещение переключилось на ультрафиолет – режим дезинфекции.

Вентиляция отключилась – воздух наполнился парами азота.

Элен, дрожа от холода, попыталась открыть панель управления вручную, но пальцы скользили по мокрым кнопкам. Лиам, отряхиваясь от листьев салата, полез в карман за инструментом:

– Держите, – сунул ей мультитул. – Снимите панель слева, там должна быть аварийная разблокировка.

– А вы куда?! – крикнула Элен, но он уже нырнул под трубы, откуда доносилось матерное бормотание.

Через десять минут стало ясно: чтобы выжить, нужно сохранять тепло. Оба промокли насквозь, губы Элен посинели. Лиам, скрепя сердце, предложил:

– Есть вариант… э-э… прижаться друг к другу. Термодинамика, понимаете ли.

– Вы серьёзно? – фыркнула Элен, но дрожь заставила её согласиться.

Они сели спиной к резервуару, прижавшись боками. Лиам, чтобы отвлечься, продолжал чинить насос одной рукой, другой придерживая Элен. Та, чувствуя, как он дрожит не от холода – от стыда, решила разрядить обстановку:

– У вас в волосах улитка.

– Что?! – Лиам дёрнулся, чуть не уронив паяльник.

– Шутка, – усмехнулась Элен. – Но если мы тут пробудем ещё час, они точно заведутся.

Лиам, наконец, замкнул контакты в обход сгоревшей платы. Насосы заработали, выкачав воду. Дверь со скрипом открылась. Они выбрались наружу, представляя жалкое зрелище:

Элен – с листьями салата в волосах.

Лиам – с прилипшей к спине табличкой «Осторожно! Мокрый пол!».

– Вы… э-э… неплохо держитесь в экстриме, – пробормотал Лиам, отдирая от куртки улитку, она всё-таки была там.

– А вы чините как танцуете – хаотично, но результативно, – парировала Элен, пряча улыбку.

Гидропоника ожила через 6 часов. Урожай томатов побил рекорд.

Элен принесла Лиаму в инженерный отсек пирог с «технической начинкой», яблоки плюс энергетический гель.

Лиам подарил ей перепаянный датчик pH в виде брелока – «Чтобы больше не путать кнопки». А также модернизировал систему, добавив голосовое управление. Теперь при команде «Полив» робот переспрашивает: «Вы уверены, мисс Рид?».

Элен провела рукой по экрану сканера, и зелёные волны данных отразились в её зрачках:

– Корни здесь – единый организм. – Её ноготь постучал по голограмме, где подземные нити светились ядовито-оранжевым, как вены на рентгене. – Представь грибницу, но вместо спор – электрические импульсы.

Запах бил в нос – сладковатый, как гниющие персики, с примесью серы. Лиам сжал руль, чувствуя, как колёса хрустят по чему-то хрупкому – под тонким слоем почвы лежал панцирный пласт из окаменевших ветвей.

– Месяц здесь – три земных, – Элен откинулась, ловя на лице полосы света от верхних ветвей.

Лес ревел – не ветром, а внутренним гулом, будто где-то в стволах работали турбины. Лиам взглянул вверх: кроны, лишённые листьев, напоминали нейронные сети, выжженные молнией в чёрном небе. Ветви дрожали, роняя игольчатые чешуйки – они оседали на лобовое стекло, оставляя жирные следы, как слёзы насекомых.

Переход в ущелье случился резко – будто нож разрезал зелёную плоть леса, обнажив каменные рёбра планеты. Скалы вздымались по сторонам, их грани сверкали слишком ровно, будто вырезанные плазменным резаком. Ровер подпрыгивал на выбоинах, и Лиам ловил себя на мысли: колея слишком прямая, будто миллион лет назад здесь проехал гигантский каток.

– Ноль градусов, – он ткнул в инклинометр, где стрелка дрожала на отметке, словно боясь признать реальность. – Но мы поднимаемся. – Датчик высоты полз вверх, цифры мерцали красным, как предупреждение о сердечном приступе.

Элен прижала ладонь к стеклу:

– Чувствуешь? – Её голос слился с гулом мотора. – Давление в ушах. Как на высоте.

Когда они вышли из ровера перед ними лежал большой монолит, поросший чем-то похожим на земной мох. Тишина ударила по барабанным перепонкам – ни ветра, ни треска ветвей, только пульсация в висках, будто сама планета дышала через камень.

Они подошли к монолиту. Лиам провёл рукой по поверхности – шершавость бетона, но с примесью чего-то органического. Под пальцами шевелился мох – не зелёный, а серо-фиолетовый, испускающий слабое свечение, как гнилушка в пещере.

Лаборатория в миниатюре зашипела, выпуская струйку пара, будто выпуская джинна из бутылки. Логотип зелёного листа на корпусе мерцал фосфоресцирующим светом, словно само растение пульсировало под пластиком. Элен скребком, похожим на хирургический скальпель, соскоблила образец – серо-фиолетовая пыль закрутилась в пробирке, словно живая.

– Элен, что это? – Лиам присел на корточки, его тень упала на прибор, превращая голографический интерфейс в хаотичный калейдоскоп.

Девушка щёлкнула защёлками, и ножки аппарата выстрелили с пневматическим шипением, вонзившись в грунт.

– Анализатор земли, – усмехнулась она, вставляя пробирку в порт. – Только для камней.

Экран вспыхнул синим, осыпав её лицо пиксельным мерцанием. Пальцы Элен танцевали по голограмме – иконки взрывались звёздной пылью, цифровые реки данных стекали вниз, сливаясь в озеро результатов.

Звуки прибора напоминали оркестр насекомых: жужжание ротора, тиканье спектрометра, щелчки охлаждаемых камер. Лиам прикоснулся к корпусу – вибрации бежали по пальцам, как ток по проводам.

– Карбидосиликатный цемент… – Элен прошептала, будто читала заклинание. Её ноготь замер на строке с изотопами технеция. – Семь тысяч лет возраст породы – Губы дрогнули, отбрасывая тень сомнения на экран.

Лиам приблизился, его дыхание затуманило голограмму. – Что? – Он уловил, как запах её шампуня смешался с резким ароматом озона от перегретых микросхем.

– Это не порода, – Элен вскочила, её тень рванулась к монолиту, словно притянутая магнитом. – Это бетон. – Последнее слово ударило в тишину, как молоток по наковальне.

Она подбежала к стене, её пальцы впились в шершавую поверхность. – Лиам! – Крик отскочил от скал, вернувшись эхом, похожим на смех. – Здесь есть выступы!

Элен прыгнула, подошва её ботинка скрежетнула по камню, высекая сноп искр. Она ухватилась за выступ, её тело растянулось в воздухе, как тетива лука. Лиам замер, наблюдая, как пятно пота на её спине расплывается по ткани, повторяя контуры лопаток.

Сверху посыпались крошки бетона, падая ему на плечи – холодные, как осколки метеорита. Элен, стоя на монолите, затмила солнце – силуэт с растрёпанными волосами, окутанный сиянием Нодуса, казался древним петроглифом, внезапно ожившим.

Вид открывшийся сверху заморозил дыхание в груди. Руины проступали сквозь заросли, как скелет кита на мелководье – рёбра стальных балок, позвоночник обрушенных перекрытий, череп из треснувшего купола, заполненный сине-фиолетовыми лианами, пульсирующими как вены. Элен шагнула вперёд, и её ботинок захрустел по чему-то хрупкому – под мхом лежал слой осколков, отражавших свет миллионами микрограней.

– Лиам! – Её голос раскололся об тишину, разлетевшись эхом по каменным гробницам. – Смотри, арматура… – Она пнула ржавый прут, и чешуйки коррозии закружились в воздухе, как пепел после кремации.

Они спустились, цепляясь за выступы, где бетон раскрошился, обнажив стальные зубы каркаса. Лиам нёс сканер – устройство пищало на каждом шагу, проецируя голограмму руин поверх реальности. Силуэты стен мерцали призрачным синим, будто здание всё ещё боролось с забвением.

– Может стоит доложить? – Лиам остановился, его тень упала на плиту с выщербленным узором – возможно, письменами.

– Регулус наверняка не поймет наш научный интерес – Мужчина провёл пальцем по странным символам, и частицы краски прилипли к коже, оставив жёлтые пятна. – Она отправит сюда армию дронов, а нас – под арест за нарушение протокола.

Элен уже копала в сумке, звякая образцами.

– Зануда, – бросила она, но улыбка смягчила слово. – Помнишь, как мы воровали пробы с радиационного сектора? – Её фонарь вырвал из тьмы статую – человеческую фигуру с тремя глазами на лбу, обвитую корнями.

Лабиринт сжимался. Воздух пах озоном и плесенью, будто они пробирались сквозь лёгкие древнего существа. Лиам наступил на плиту – она заскрипела, опускаясь на сантиметр. Где-то в глубине заурчало, и стены дрогнули, осыпая их пылью.

– Технеций – 99m – Он схватил Элен за локоть. – Полураспад 6 часов. Как это возможно…

– Другая планета… Я не удивлюсь если тут другие законы физики и химии.

Пещера зияла трещиной, словно рана на теле руин. Элен щупала края – бетон здесь блестел, как эмаль, хотя вокруг всё покрывал мох.

– Ликбез: древние земляне не добавляли алмазную пыль в бетон, – она стукнула молотком по стене, и звон прокатился по туннелям, будто кто-то засмеялся.

– Элен, арматура… – Лиам показал на торчащие прутья – скрученные в спирали, будто их вывернули гигантским ключом. – Это не взрыв. Это…

– …как будто вырвали с корнем, – закончила она, пристёгивая карабин. Трос зашипел, разматываясь в темноту. – Готов?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.