Ирина Рассказова
Мой рай и ад: я работала в школе

Об авторе и книге

Ирина Валерьевна Рассказова — учитель начальных классов и английского языка, преподаватель высшей категории с 25-летним стажем практической работы. Лауреат конкурсов, в том числе «Самый классный классный» (в рамках конкурса «Учитель года»), "Невзрослый театр", конкурсов ГМЦ и других. Обладатель экспертного уровня по результатам диагностики МЦКО (Москва).

«Мой рай и ад: я работала в школе» — автобиографическое повествование, в котором со всей откровенностью рассказывается о реалиях современного образования, иногда шокирующих, и о «подводных камнях» в работе учителя. Автор пишет не только о победах, но и о промахах и ошибках на своем пути. Книга будет интересна учителям-практикам, как опытным, так и начинающим карьеру, родителям, которые найдут в ней ответы на многие вопросы о воспитании детей и особенностях современной школы, а также всем, кому небезразлична ситуация, сложившаяся в российском образовании.

Ирина Рассказова

Мой рай и ад:

я работала

в школе

Посвящение: моей маме, Нине Борисовне Моисеевой. Без тебя не было бы этого труда.

Пугаться нельзя. Кто начнет пугаться – тот сразу все проиграет

В.В.Путин (из выступления)

Сражения выигрывают учителя

О. Бисмарк

В условиях гибридной войны

педагоги должны находиться

на переднем крае,

они должны формировать личность

Н.Патрушев

Некоторые имена взрослых и детей, а также номера школ изменены

Часть первая. Зонтик над классом

Учитель, который не хотел идти в школу

В детском саду каких только профессий я не примеряла на себя. Сходила в парикмахерскую «Чародейка» с бабушкой – заворожили ряды разноцветных флакончиков с лаком и запах средств для химической завивки – буду парикмахером. Побывала у стоматолога и получила в подарок кукольные инструменты – зубы лечить оказалось не страшно – буду зубным врачом. Восхищалась ловкостью, с которой детсадовские нянечки протирали наши столы после обеда и оставляли до блеска отмытый линолеум, один раз махнув тряпкой, – обязательно буду уборщицей.

«Все работы хороши: выбирай на вкус» – звучал в ушах избитый советский лозунг. Любой труд почетен. Тогда я не понимала, что не любой. И даже представить себе не могла, насколько не любой. Сейчас думаю – может, все было бы проще, стань я уборщицей? Но, наверное, даже тогда я пыталась бы внести что-то свое в давно понятную всем работу и умудрилась бы нажить проблем.

Я родилась и первые десять лет прожила во Владимире. Очень спокойное время, у меня было ощущение полного счастья. Мы жили с бабушкой, мама училась в аспирантуре в Москве и приезжала каждые две недели. Я скучала и ждала ее, она привозила с собой очень родной, но какой-то московский, будоражащий запах, а еще целую сумку всего того, чего во Владимире в те советские времена было не купить: пепси-колу, бананы, забавные игрушки, одежду, а однажды даже велосипед. Москва казалась раем, как для многих когда-то – Америка, и втайне я мечтала уехать в столицу. Тогда я не могла предположить, что Москва ответит мне совсем не тем, на что я надеялась.

В школу я идти не хотела. Большинство детей – хочет; мало кто понимает, зачем, но ради нового статуса – уж точно: я школьник, я большой! К концу первого месяца они разбираются, что к чему, а дальше – дальше все зависит уже от родителей…

Рай:

Мою первую учительницу Ирину Константиновну Наумову я помню только обращенной к нам лицом: вот она объясняет урок у доски, вот склонилась над тетрадями во второй половине дня, вот зорко следит за нами на перемене. Строгие серые глаза, чаще недовольные, чем довольные. Самым странным и интересным мне казалось то, что она видит нас как-то совсем иначе, с другой точки. Это я уже тогда понимала. И одним из моих желаний было хоть на секунду встать за ее стол. На ее место. Просто почувствовать, как это. «Еще бы, – думала я, – наверное, все просто: видишь сверху, кто чем занят. Она же выше… И командуешь». Но просто подойти или попросить сесть на место учителя никто бы не решился, так что путь туда был заказан. И вот однажды возможность представилась. Я пользовалась доверием Ирины Константиновны, возможно, что-то такое она во мне чувствовала. В тот день она вела нас в столовую и вдруг вспомнила, что оставила на столе нужную вещь. Дала мне ключ от класса и отправила обратно.

Я открыла класс, он был пуст. Вот он, мой шанс. Помню, я осторожно, чтобы ничего не сдвинуть, села на ее стул. Потом встала и посмотрела на парты, вдаль, представила сидящих за ними детей. Оглянулась на дверь, взяла дыхание. Попыталась произнести: «Дорогие мои, открываем тетради номер один, пишем число. Классная работа, сегодня двадцатое марта…» И поняла, что не могу. Меня не слышно. Мои усилия – словно попытка поднять огромную штангу, которую я вижу первый раз в жизни. Я только прикоснулась, только попыталась встать на место учителя. И поняла, что будет непросто. Что нужно много чего уметь и знать, чтобы держать класс, чтобы чувствовать себя как рыба в воде здесь, на этом месте. Я ощутила, что это огромный труд, и вот лишь малая его часть, а я не смогла и этого. Но уже тогда для себя решила: я вырасту, выучусь и сумею. Я буду не хуже. Я сделаю.

Десятилетия спустя директор школы, в которой я к тому времени проработала двенадцать лет, скажет в зале суда обо мне: чтобы попасть в класс к Рассказовой, родители «жгли костры» возле школы. А представитель родительского комитета подтвердит на том же суде, что к Рассказовой – девяносто желающих, но администрация, к сожалению, не может открыть для нее одновременно три первых класса. В тот момент я пойму, что состоялась как педагог. Но все это будет еще так нескоро…

Рай:

Ирина Константиновна уже тогда приближалась к пенсионному возрасту, но она была настоящим, крепким профессионалом. Откровенно скажу: за почти пятьдесят лет моей жизни я встретила от силы пару учителей, кто мог бы с ней сравниться. Пытаясь разгадать секрет успеха Ирины Константиновны, я осознаю, что она была и учителем, и воспитателем, и наставником, и актрисой, и судьей, и мамой, и совестью нашей. И любила нас, не жалея, и наказывала, и боролась за каждого, за наши души, и пропускала через себя все наши ошибки и поражения. И, спрашивая с нас, спрашивала и с себя.

Я помню некоторые ее уроки так ярко, словно это было вчера. Вырезанные Ириной Константиновной чашечки с синим горохом приклеивались к доске пластилином (о магнитах и скотче тогда речи не было), а за чашечками прятались примеры. Это был завершающий этап большого путешествия. Мы спасали сказочного героя. Он и по дорожке бежал, и через реку нужный мосточек прокладывал – и благодаря нам, детям, в реку не свалился, потому что мы вычислили и начертили нужный отрезок. А из чашечек мы с Буратино пили чай в гостях у Мальвины. Но наклеить все это на доску несложно, вырезать – тоже. А запомнилось ощущение праздника, включенности, радости от усилий, приносящих результат. Я не знал, а теперь – знаю.

Я не помню, чтобы на уроках кто-то из одноклассников заскучал. Сама Ирина Константиновна – теперь я это понимаю – забывала вместе с нами обо всем и получала огромное удовольствие от урока. Мы тянули руки, и она увлеченно решала задачку вместе с нами. И я не могу припомнить ни одной ошибки, ни одной описки, которую она допустила бы на уроке, а уж в тетрадях – тем более.

Однажды я проходила мимо учителей, которые на перемене делились друг с другом, как прошел урок. В то время в параллели давали одну и ту же тему буквально день в день. И я услышала: «Сегодня деление на однозначное давала, вся в поту…» Детский мой мозг не понял, я про себя удивилась: «Это так сложно? Не может быть…» Теперь я знаю: работать так, как Ирина Константиновна – на разрыв, как сыграть «Юнону и Авось» – каждый день – да, это «вся в поту», это сложно. И с первых дней моей работы после вуза я поняла: урок удается, только если ты отдаешь частичку себя. Каждый день.

Настоящие учителя, каких сегодня осталось мало, работают именно так потому, что это их призвание, а не потому, что хотят за это больших денег, славы, признания или подарков. Просто они так живут – как дышат. А те, кто ждет подарков, как раз так не умеют. Они учителя только по образованию. Не больше. Хотя наверняка тоже хорошие люди. Но если настоящим Учителям не нужны подарки и слава, то на человеческое уважение они могут и должны рассчитывать, потому что своим примером, своей жизнью, уважением к собственной профессии и ученикам они это заслужили.

Но сейчас все чаще они получают в ответ хамство и унижение, и не только от родителей, но и от администрации школ – от тех, кто, казалось бы, должен понимать учителей лучше всего, так как изначально они – коллеги. Или нет?

Так что наставников таких почти уже нет, люди, вы их предали.

Воспитать истинное чувство собственного достоинства может только тот, кто сам им обладает. Он не даст себя растоптать. Поэтому такие Учителя уходят из школ. И что бы вы ни делали, они не вернутся. Они не терпят халтуры, подмены понятий, попыток усомниться в вечных ценностях. Леность, дурные поступки, нежелание преодолевать трудности – это не должно становиться для детей нормой, это должно наказываться. Иначе система рухнет. Так и произошло.

Ад:

Рассказывает учительница со стажем более 20 лет, филолог. Ее ученики сдавали ЕГЭ на 100 баллов. Она пришла в самую крупную и известную московскую школу номер 5.. (директор – народный учитель), где существуют специализированные классы, где сохранился отбор и куда непросто попасть. Получила филологический класс: это история, языки, русский и литература прежде всего. Дети, поступающие туда, и их родители должны бы быть неглупыми, культурными, уж по крайней мере нацеленными на учебу именно в гуманитарном классе, где всегда много чтения, много текстов, в том числе наизусть. Иначе не добиться результата в этой сфере. Учитель в первый месяц работы поняла: дети, прошедшие отбор в такой класс, не читают. С произведениями знакомятся только в кратком изложении, стихи запоминать не приучены и не собираются. Задала им программные стихотворения для 10 класса – не выучили. Результат – вереница «двоек» в журнале в конце триместра. Но этим не закончилось. Учитель получила оскорбления в чате и жалобу в администрацию школы и выше. Претензии родителей: как вы могли задать учить им что-то наизусть (это же так трудно!) и выставить колонку «неудов».

Еще один случай, уже в другой школе: одна «яжемать» пожаловалась в департамент образования на то, что учительница открыла тетрадь первоклассницы на нужной странице, дала ручку и попросила начать писать вместе со всеми. Претензия: «Как посмел учитель открыть тетрадь моего ребенка, то есть тронуть вещь, которая ей не принадлежит, и заставить что-то делать? Дома ничего не заставляем, все по желанию. Вот и в школе – когда захочет, тогда и откроет тетрадь!»

Легко представить, сколько учителей могло уволиться после общения с этой мамашей, пока ее дочь не получила аттестат. Я думаю, что первой, кто столкнется с результатами такого воспитания, будет сама эта мама в старости. Воистину, мир сошел с ума. Узнав об этих историях, прочитав множество подобных в интернете (про интернет часто думаю, что фейк и, что называется, «делю на два», но здесь-то – из первых рук!) – хочется крикнуть: родители, а что вы хотели за невыученный урок? Пятерки?! И с чего вы решили, что лучше учителя знаете, как готовить выпускников, как вести урок у первоклашек? Когда, кто вас убедил, что здесь вы можете диктовать что-то? И чего вы добиваетесь? Вы добиваетесь для своих детей права остаться неучами? Зачем?

У китайцев есть поговорка: пожалел палку – потерял сына. У нас – аналогичная: учи дитя, пока поперек лавки лежит. Древние не отрицали принуждения при обучении чему бы то ни было. Да, надо заставлять. А как вы хотели?

Что касается случая с невыученными программными стихотворениями в самой большой школе Москвы, к чести директора, конфликт как-то замяли и «неудов» не исправили. Но учителя все же вызывали на ковер. Видимо, пытались объяснить что-то в духе «не умеете работать с родителями». Формулировка эта стала модной, я и мои коллеги слышали ее множество раз, и расчет верный: учитель на явную глупость со стороны администрации даже не знает, что ответить, и молчит. Что значит «не умеете работать»? В чем мы должны убеждать взрослых людей? Разве не родитель с нами вместе, в одной связке должны трудиться над тем, чтоб вылепить из каждого чада образованного и воспитанного человека? И разве не вы, администрация, первые и главные люди, кто должен им это объяснить? Чего вы боитесь? Что прикрываете? Или кого? Что защищаете, заставляя себя подпевать жалобщикам, растаптывая хороших профессионалов? Кто вас призывает и вынуждает предавать нас, коллег? Поверить не могу, что вы искренни в ваших мотивах.

Ничего не могу с собой поделать, мне вспоминаются предатели (простите за жестокое сравнение). Когда им задавали вопрос, что их заставило идти против собственного народа, они отвечали: мы думали, что так надо, так правильно. Они находили оправдание себе. Время, мол, было такое. Что же сейчас за время, когда надо смешать учителя с грязью и пытаться убедить его, что он ничего не стоит, что он неправильно учит – только потому, что им недоволен «потребитель образовательных услуг»?!

И ведь как ни ужасно, многих учителей удается в этом убедить. И идут, и извиняются. Извиняются за то, в чем не виноваты. Мало кто пытается постоять за себя. Нет сил, времени, а чаще – нет воли. Есть страх, что останешься без работы. Боишься прогневать царя-батюшку, еще чего-то боишься. Борешься с собой: плевать, пусть живут, как хотят, это не мои дети. Пусть не учатся. Но ведь «сегодня – дети, а завтра – народ». Настоящий учитель готов бороться за детские души. Выставляя «два», он показывает ребенку: так нельзя, переделай, вот чего ты пока стоил в этой работе, у тебя пока не получилось, надо трудиться. Только через труд можно выиграть. Освоить, усвоить, победить. И это нормально. Но объяснять то же самое родителям, мало того – еще и администрации мы не готовы. И непонятно, почему мы должны это делать. Потому что это унижение нашего достоинства. Разве все это не очевидно взрослым людям? Если не учил – «два». Иначе теряется весь смысл: результат будет, в том числе и моральное удовлетворение от знаний, когда ты преодолеваешь себя. А нам бьют по рукам и не дают этому учить. Хуже: дети знают, что им нарисуют любые отметки, которые захотят они сами и их родители. И самое ужасное, что они правы: нарисуют.

Я уверена: учитель должен быть свободен от ответственности за детскую и родительскую лень. Точка.

В советское время, когда я росла, некоторым тоже, говоря простым современным языком, учеба «не заходила». Но учительский труд был в почете, и никому не приходило в голову качать права, требовать ту или иную отметку, несмотря на явное отсутствие знаний по предмету (если знания есть, не придется ничего требовать, пятерка и так обеспечена). В правоте учителей не сомневались, их уважали. Сейчас проще заставить школу поставить нужную оценку, чем получить ее заслуженно, выучив тему. Дети не получают радости от знания. Они не понимают, что без труда не будет и рыбки из пруда, потому что имеют все и так, без усилий. А это неправильно.

В советской школе было только так: если у тебя тройка – то не зря, значит, ты не знаешь на больший балл. И не сможешь выбирать профессии, которые тебе не по плечу. Из-за собственной ли лени или по другим причинам – уже второй вопрос. Хотя мой опыт убеждает меня в одном: как правило, дело в лени. И в том, что ребенку не хватает поддержки семьи. Хотя это тоже вид лени, я считаю. Я не касаюсь сейчас проблем со здоровьем, которые не позволяют учиться в полную силу, об этом в книге будет отдельная глава.

Были способы заставить работать. Тебе будет стыдно перед классом, тебя не примут в октябрята, в пионеры, в комсомол. В конце концов, дети стремились заслужить уважение учителя. И я пишу об этом не для того, чтобы впустую сожалеть об утраченном времени моего детства, а чтобы проанализировать, что происходит сейчас.

Очевидно одно: тогда способы воздействия на детей существовали, сейчас их нет. Родители и школа находились, что называется, в одном окопе, и все было направлено на то, чтобы и ребенок перешел на их сторону. И чем скорее это происходило, тем увереннее он становился полноценным членом общества.

Сейчас самые важные для ребенка люди – учителя и родители – по разные стороны баррикад.

Конечно, родители ближе, и ребенок примет ту модель поведения, которую транслирует семья, как бы ни боролся учитель. Сколько бы ни объяснял педагог, что нельзя бросать фантики на улице, сколько бы ни показывал это своим личным примером, но если отец и мать швыряют бумажки мимо урны, ребенок будет делать так же. А поскольку ценности у семьи и школы подчас сильно разнятся, это в итоге означает развал образования.

Я не хотела идти в школу, потому что тоже сперва не хотела трудиться. Теперь понимаю, что дело было еще и в возрасте. Мне исполнилось всего шесть, а в первый класс в то время брали только с семи. Но меня приняли – потому, что к шести годам я умела читать, для того времени редкость. Читать научила мама, она заставляла меня, и регулярные занятия я воспринимала как необходимость. Мама у меня с сильным характером, возражать ей было бесполезно. Да и в глубине души я понимала, что она делает все правильно. Потому подчинялась. Училась бороться с собой. Чтобы сделать «через не могу», нужна воля, а ее развить труднее всего, потому что человек по натуре своей ленив. Но трудно передать, какую радость я испытала, когда выяснилось, что благодаря стараниям мамы я читаю чуть ли не лучше всех в классе. Причем колоссальное преимущество проявилось не только на уроках чтения: у меня обнаружилась интуитивная грамотность. И я искренне удивлялась, как мои одноклассники могут делать ошибки в том или ином слове.

Теперь я понимаю: это связано с ранним чтением. Раз увидев напечатанное слово, я запоминала его написание, а знаки препинания для меня были как пауза, где нужно взять дыхание. Все правила, которые мы проходили на уроках русского языка, для меня лишь подводили «научную базу» под то, что мне было уже известно. Любое правило можно вывести, если его не помнишь. Но, несмотря на это, по русскому у меня в начальной школе была стабильная тройка, потому что я писала хоть и грамотно, но до безобразия неаккуратно. И до сих пор я считаю те тройки справедливыми. Потому что учеба – это не только приобретение знаний. Это воспитание ответственности за то, что и как ты делаешь. И система работала, никто из родителей не пытался ее оспаривать. Учителям верили, с ними были заодно.

Но самое главное, что я приобрела в школе в первый же день своего появления в ней – это цель, к которой, я сразу поняла, буду идти всю жизнь и обязательно ее достигну. Я выбрала профессию. Решила, что стану учителем начальных классов.

Директор на мотоцикле

Меня потряс до глубины души один эксперимент, который был проведен в советское время. В комнату с двумя световыми мишенями и ружьем по одному заводили учеников и объясняли: если ты выстрелишь в одну мишень, получишь выгоду для себя, в другую – для всего класса. И демонстрировали якобы почти уже заполненную его одноклассниками мишень «личной выгоды». Однако большинство выдержали испытание с честью. Почти каждый выстрелил в «общественную» мишень. Можно задаться вопросом: какой результат был бы сегодня?

Очень хорошо помню уроки, посвященные Великой Отечественной войне. Ирина Константиновна плакала. Плакали мы. Она находила слова для нас, маленьких детей. Мальчишки сжимали кулачки. Примеряли на себя. Воспитывай волю – с малого: нет сил, а добеги кросс на физкультуре. Поделись конфетой с товарищем, не ешь сам. Мы говорили о том, как оставались людьми жители блокадного Ленинграда. Это проникало в нас, детей, не видевших войны и голода. Трепетное, жгучее до слез восхищение, восторженное отношение к ветеранам я пронесла через всю жизнь. И потому уже в наше время моя семья не оказалась в стороне: мы делали сухой душ, блиндажные свечи для бойцов, собирали средства на беспилотники. Ничто не может сравниться с тем, какую ношу несут там, на передовой наши ребята во все времена. И если я их хоть немного согрею этой свечкой, хоть на один день – я буду счастлива. Самый любимый мой праздник – День Победы, 9 мая. Не могу ни думать, ни говорить об этом без слез.

Я знаю, что все дети, которые учились у Ирины Константиновны, пропустили это через себя. Мы играли в нашу победу после уроков. И побеждали немцев. Мы все выросли людьми, не понимающими многих современных реалий. Мы учились в обычном, «неотобранном» классе. Наши родители не позволяли себе отправить нас в школу без выполненного домашнего задания. Это было бы стыдно. Маленький штрих: все мои одноклассники получили высшее образование.

Ад:

Пожилая учительница в современной школе эмоционально провела урок о Великой Отечественной войне, дети плакали. Господи, какой успех наставника, какая молодец. Но нашлась «яжемать» – простите, далее в книге буду употреблять это слово без кавычек – написала на учителя жалобу: как можно так провести урок, что ребенок пришел домой в слезах. В итоге учительница написала заявление по собственному желанию. Мать не понимает, что ее дочери достался настоящий педагог, и у нее поднимается рука писать кляузы и разрушать то хорошее, что еще остается в школе.

Рай:

Чуть забегу вперед, но касаясь темы Великой Отечественной, не могу об этом не написать. Одной из главных своих побед считаю не высокие показатели успеваемости, не почетные грамоты, а вот этот эпизод.

Каждый год с марта или апреля я начинаю беседовать со своими учениками о шагах к Великой Победе. Рассказываю о главных сражениях, нахожу стихи на эту тему, эпизоды из фильмов. Делаю это уже в который раз, но и сейчас часто голос мой дрожит, не могу сдержаться. Слушают внимательно. Радуюсь, если хотя бы у кого-то из детей промелькнет слезинка. Не реагируют те – точно это знаю – у кого дома не поддерживается зароненное мной зерно, не поливается… И вот к 9 мая в школе организовали концерт, пригласили ветеранов. Мои дети прошли в зал, сели далеко от входа, ближе к сцене. А мне нужно было дождаться кого-то из родителей возле охраны – сейчас не могу вспомнить, что за важная причина, почему я к началу концерта оказалась не с классом. Родитель опоздал. И я влетела в зал в тот момент, когда по расстеленной красной дорожке уже шли – медленно, опираясь на палочки, —старички-ветераны. И мой класс встал. Сам, без моей подсказки. Только мой класс, один из всей школы. И стоя аплодировал.

Я поняла, что победила. Не помню, отчего больше у меня текли тогда слезы: от гордости за своих учеников или от торжественности момента? Не знаю.

Как «держать» класс, даже если не видишь прямо сейчас глаз и лиц? Этим тонкостям не учат в вузах, вернее, далеко не везде учат. Мне досталась на дипломной практике наставница, чем-то похожая на Ирину Константиновну, я задала ей вопрос о том, чего не было в программе, и она рассказала мне про «зонтик».

– Это сложно, приходит со временем, но если ты будешь об этом помнить, у тебя появятся «глаза на затылке». Надо встать в центре класса и представить, что ты раскрываешь над ним большой темный зонт. Он охватывает тебя и всех детей. И ты постоянно следишь, объясняя материал и беседуя с ними, не капает ли дождь на кого-то, все ли под зонтом.

Теперь я это умею. Почти никогда не капает. Но пока «держишь зонт» весь урок, вот тут он и есть, тот самый пот… Все просто, и все сложно.

Ад:

Коллега искала работу в Москве и проходила собеседование в школе в Марьиной Роще. С ней разговаривали заместители, было очевидно, что она подходит, ее тоже все устраивало. Перед встречей с директором замы зачем-то предупредили: «Он у нас молодой. Ездит на мотоцикле». Ничего другого, кроме того, что он большой оригинал, ей в голову не пришло, пока она не оказалась в его кабинете. (Надо сказать, чтобы попасть работать в эту школу, нужно дать пробный урок; стажа, категории и диплома недостаточно. Коллега урок провела, но директор не пришел, заместители сняли для него видео.)

Во время собеседования видео вывели на экран, но директор на него не взглянул, а спросил: «Какие у вас дефициты при подготовке к урокам?» Коллега удивилась вопросу и честно сказала: «Никаких». Действительно, какие могут быть дефициты? С таким стажем любую тему даешь с закрытыми глазами. Если и нужно найти какой-то материал – книги, интернет в твоем распоряжении. А если у тебя «дефициты» после стольких лет работы – ты не учитель. В ответ коллега услышала от приехавшего на мотоцикле менеджера-директора – которого, кстати, ей пришлось прождать три часа: «Ответ неверный, мне с вами все ясно. Дефициты есть всегда и у всех в любом деле». Обстановка в кабинете при этом впечатляла (а опытный взгляд высвечивает все, от уровня культуры до комплексов его хозяина): директор сидит за столом в своем кресле, а кандидат и завучи, пожилые женщины, стоят перед ним в ряд, полукругом. Сесть никому не позволено. И вдруг коллега ощущает тычок в бок и слышит шепот: «Выпрямитесь! Он у нас сутулых не любит!»

Большего унижения она не испытывала за всю жизнь. Звонила мне, плакала: «За что?» Я успокаивала: «Да это счастье, что тебя туда не взяли, под таким работать – себя не уважать!» И думала: что сказала бы Ирина Константиновна, столкнувшись с этаким юнцом, маленьким царьком? Как бы ответила? Была бы потрясена? Насколько? Ведь пожилые женщины с огромным опытом работают там и вытягиваются в струнку перед столом юного директора. Зачем?

Я зашла на официальный сайт школы. Там даже не было указано, какое образование получил этот директор…

Я убеждена, что деньги пахнут. Есть вещи, которые нельзя делать ни при каких условиях. Ни за какие деньги нельзя терять себя. Есть у человека «предел сжатия», как у пружины, как говорили в известном фильме. Неужели этот предел у людей настолько разный?

Запомнился один методический прием у Ирины Константиновны: коллективное комментируемое письмо. Учитель диктует предложение, ученик повторяет. Начинает писать и одновременно вслух объясняет орфограммы, которые встречаются в тексте. Все пройденные. В идеале все пишут в одном темпе. Отвлечься нельзя – отстанешь. Ясно, что кто-то пишет чуть быстрее, кто-то чуть медленнее. Но в этом тоже особый смысл: задача усложняется, ведь нужно держать в голове и то, что прямо сейчас диктует учитель, и то, что успеваешь сейчас ты. Это невероятно трудно, а еще труднее – организовать в классе такую работу, помня, что у детей разные успехи в освоении письма. Ирина Константиновна умела. Она использовала этот прием на каждом уроке. Не думаю, что я в полной мере овладела этим навыком. Но это самая настоящая работа по огранке будущего бриллианта – обученного малыша, становление письменной грамотности. На которую мой педагог не жалела сил и времени. И только когда все было усвоено, давала контрольный диктант по теме.

То же с математикой. Контрольные устраивали редко. В основном мы решали и решали, набивали руку. Много примеров, много задач. Каждый день. Основа основ, черновой труд, тренировка. То, что не любишь показывать на открытых уроках. Но это и есть главная учительская работа.

Рай:

Контрольные – вообще особая история. Здесь мы видели актрису – Ирину Константиновну во всей красе. Со сценическими паузами, достойными театральных подмостков, являла она нашим взорам пачку тетрадей для контрольных работ, обернутых цветной бумагой. Красной – пятерки, синей – четверки, зеленой – тройки, черной – двойки. И никто не знал, кто из нас слабое звено, кто тянет класс назад. Просто вместе переживали, если зеленых и черных полосок в стопке было больше, чем красных и синих. Затем мы говорили о недостойном поведении, об ответственности октябрятских «звездочек», о звании пионера… Цель была одна: затронуть самые тонкие стороны наших душ, чтобы мы прониклись. Научить нас не быть равнодушными. Помню день, когда мы увидели много красных корешков – и ни одного черного. Мы кричали «ура!». Ирина Константиновна не останавливала нас. Она радовалась вместе с нами. А потом все же осадила. Нельзя останавливаться, нельзя успокаиваться. Теперь я понимаю: она учила нас жить. Быть настоящими. Я все очень живо воспринимала. Все мотала на ус. Брала на вооружение.

Я представить себе не могла тогда, что пройдет пара десятков лет, и именно за эти лучшие качества, которые нам прививали таким трудом, я буду расплачиваться своей судьбой, своим здоровьем, своим счастьем в профессии. Меня ждало впереди много лишений, боли… говоря честно – меня ждала настоящая трагедия.

Но даже теперь, оглядываясь назад, я не жалею, что я такая, какая есть, и я останусь собой. Думаю, благодаря Ирине Константиновне я сильно отличаюсь от многих своих коллег.

Ад:

В школе 203… я проработала недолго. Директором тогда была не педагог, а юрист. По слухам, ее муж, бизнесмен, пивной магнат, благодаря связям устроил жену на эту должность. Что у нее было идеально – так это документы, договоры, все с юридической точностью. Но в педагогике она не понимала ничего. Как-то пришла ко мне в класс как к новому учителю, познакомиться, и сказала: «За урок я должна запомнить, как каждого из детей зовут, а у вас я не запомнила; значит, урок плохой. Так что если вы будете давать такие уроки, ищите себе другое место». Рядом стояла завуч и подпевала. Я была в ужасе. Проработав к тому времени около десяти лет, я уже кое в чем разбиралась, но все же считала, что директор, раз занимает эту должность, понимает больше. Но тут впервые подумала, что могу ошибаться. Таких критериев оценки урока я еще никогда не встречала. И впервые в жизни усомнилась в правоте человека, который выше по статусу.

Я хорошо обдумала и решила рискнуть: как в омут головой. Собрала все возможные документы, конспекты уроков и поехала с жалобой в Департамент образования Москвы. В те времена для подтверждения категории, например, вызывали комиссию из департамента, все боялись этих визитов как огня, радовались, если комиссия по какой-то причине не приезжала. Но я сознательно пошла на то, чтобы пригласить комиссию на свой урок. Я решила: если бред, который я услышала от директора, вдруг (!) подтвердят и в департаменте, я уйду из профессии.

Тогда представительства департамента были в каждом округе Москвы. Думаю, сейчас в подобной проблеме никто не стал бы разбираться, меня просто растоптали бы, подпев нерадивой директрисе. Но тогда справедливости можно было добиться. Наверное, представителей департамента еще и поразила моя дерзость: думаю, ни один учитель по своей инициативе их еще в школу не вызывал.

Я провела урок. Когда комиссия собиралась уходить, я услышала из приоткрытой двери: «Не трогайте эту девочку, она может сделать урок из ничего». Я поняла, что ставка была сделана верно, я победила. Мне, однако, представители департамента посоветовали: с администрацией надо дружить. Я поблагодарила за совет, за участие и понимание, но ответила: нет, на таких условиях дружить я ни с кем не буду.

Рай:

Я слушала, как отвечали мои одноклассники на уроках у Ирины Константиновны, и особенно меня интересовали те, кто не очень хорошо понимал материал. Мне хотелось разобраться: как Ирина Константиновна добивается понимания? И скоро я обнаружила, что получается у нее не всегда. Я поставила себе цель найти рецепт. Сейчас я знаю, что есть понятия: методически верно, методически неверно. Да нет, я считаю, что не должно быть такого понятия.

Просто нужно представить, что ты мама, и перед тобой твой маленький ребенок, которому срочно нужно по-простому что-то объяснить. Я вспоминала, как мне самой рассказывала что-то сложное мама. И тогда, в первом-третьем классе, я запоминала, что не получается у моих одноклассников, и на продленке, когда мы делали домашнее задание, подходила к ним и просто, в двух словах объясняла, в чем «затык». У меня получалось. И теперь я делаю так же. Я поняла, что в этом аспекте я превзойду своего учителя. Но – только в этом.

Мне запомнилось, как одна методист, несколько раз приходившая на мои уроки, спросила: «Скажите, как вы так определяете, какой именно вопрос надо задать конкретному ребенку, чтобы он понял то, чего до этого не понимал?» Мне было очень приятно такое услышать. Что-то подобное я в себе подозревала, но делала это скорее интуитивно. Пожалуй, методист сумела это качество сформулировать.

Обратная сторона школьной медали

Мы переехали в Москву, когда мне было десять лет. Зная о предстоящем переезде, я задирала нос. Помню это, и за это стыдно. Казалось, что это как-то ново, по-взрослому: сжигать мосты. Как будто ты дорос до большого города, до того, чтобы жить в столице. Уж там-то все будет иначе, там-то я буду очень стараться. Все с чистого листа: буду стараться писать красиво, и это, помноженное на природную грамотность, сделает мое письмо достойным одних только пятерок… Я не могла себе тогда ответить на вопрос, а что мне мешало удивить Ирину Константиновну и начать аккуратно писать в тетрадях прямо сейчас. Скорее всего, я не верила, что уже составив обо мне мнение, моя учительница сможет его поменять. Я как будто боялась лишний раз открыто выразить уважение, трепет перед ней и даже любовь. Наверное, боялась каких-то ответных чувств… Или думала, что в этом случае от меня теперь всегда будут ждать только красивых работ? А если я не смогу соответствовать ожиданиям и не выдержу? Тогда я бы испугалась ее гнева.

Все из нашего городка стремились в то время в Москву. Как и из других городов в глубинке. Столица – это возможности, как ни крути. Мне в мои десять лет казалось, что, переехав в Москву, я буду жить как-то иначе, на каком-то другом уровне, и надо еще завоевать там авторитет… Все люди, жившие в столице, казались мне особенными. Я по наивности своей не понимала, что везде – и Москва не исключение – люди разные, и дети разные, и учителя разные. И школы. И ценности – тоже.

Ирина Константиновна, зная о моем скором отъезде, смотрела на меня с грустью и молчала. Ни о чем не расспрашивала. Только теперь, с высоты моих лет, я понимаю, почему.

Ад:

Переезд дался тяжело. Я ждала его как праздника, но мне тут же надавали по носу. Не буду останавливаться на том, как тяжело я привыкала к московским расстояниям, к толпам, очередям, к комнате в коммунальной квартире, как боролась со страхом лишний раз выйти в коридор, потому что боялась соседа. Я пишу о школах. И вот самым большим моим разочарованием стала школа в Москве. Я попала в ближайшую к дому, в самый обычный класс. Казалось бы, все как во Владимире. Те же уроки, та же программа, те же учебники. Те, да не те. Я увидела, что учитель может делать ошибки в записи на доске. И не признавать их. Исправлять верно написанное учеником в тетради на неверное. Я увидела, что урок можно вести, не вставая со стула, а на перемене обсуждать с коллегами свою личную жизнь. Учительница была молоденькая, только после института, недавно вышедшая замуж. Она плакала, а коллеги ее утешали, давали советы, как наладить отношения «с ним». Возможно, она ждала возможности уйти в декрет, но чужие дети ее не интересовали от слова «совсем». Мы не сильно доставали ее, в то время учителя принято было слушаться, на уроках было тихо, но мы ничего не знали по программе. Пионерские галстуки носили формально, никто не проводил с нами классных часов, не беседовал по душам. Поначалу мне было легко, я училась на пятерки, с ходу начав писать в новой тетради аккуратнейшим почерком. С требованиями, которые наша учительница не предъявляла к себе, а значит, и к нам, стать отличницей было не трудно.

Моих слабых мест (сложностей в математике, проблем с почерком) здесь никто не знал, класс подобрался очень средненький, детей мало контролировали дома, некоторые, как я потом догадалась по характерному запаху, были из очень пьющих семей. А еще меня поразило оснащение школы. Парты и стулья в таком состоянии, что форменное платье было все в зацепках, столешницы разрисованы ручками, и никто их не оттирал. Убирать класс, мыть пол нас не заставляли. Я вспоминала мою школу во Владимире: новые лакированные парты, выкрашенные полы, чистоту, порядок. Мне в голову не приходило, что в Москве может быть хуже. Я не могла себе признаться, что, радуясь переезду, гордясь этим и задирая нос перед Ириной Константиновной, одноклассниками, я в каком-то смысле предавала их. Но реальность давила, отчаяние копилось во мне, как нарыв, и однажды прорвалось. Я зарыдала. Я всегда плакала одна, чтобы никто не видел. Но это продолжалось каждый день, много месяцев. Я не могла привыкнуть к Москве, принять ее. Я понимала, что во Владимир мы уже не вернемся. Здесь у мамы работа. Она поднимает меня одна, без отца. Поэтому и говорить с ней о Владимире не имело смысла. Надо было просто перетерпеть и привыкнуть. Но я не могла.

Я отчаянно любила свой родной город и мечтала вернуться туда. И знала, что никогда не вернусь. До сих пор я воспринимаю Москву как рабочий город, город возможностей. Очень уважаю Москву. Но не люблю, хотя живу здесь уже почти сорок лет. Каждое лето я во Владимире. Там спокойно моей душе, там воздух детства.

Рай:

Тогда, в 1987-м, я взяла с мамы слово, что при первой возможности мы съездим во Владимир. Я хотела зайти в школу. К Ирине Константиновне. Мама всегда держит слово, сдержала и на этот раз. Помню, была зима. Я приехала в модной дубленке, такой не было ни у кого из моих бывших одноклассников. Сейчас не могу сказать, почему я так поступила, думаю, я пыталась свой стыд, страх, отчаяние, вину скрыть за бравадой превосходства. День был будний, почему-то мы в Москве не учились – это было начало каникул, а во Владимире еще продолжались уроки. Я зашла в класс, Ирина Константиновна посадила меня за свободную первую парту, сказала что-то вроде «Ирина приехала, посиди с нами…» Ребята выполняли задание, Ирина Константиновна склонилась над столом, смотрела на меня спокойно, ни о чем не расспрашивая. Я старалась не встречаться с ней взглядом. Я не могла разрыдаться при всех, сказать, как мне плохо. Как я хочу сюда. Она бы поняла – но другие бы не поняли. А перед ней было стыдно. Как-то сама обстановка (может, ее и создала в тот момент моя первая учительница?) мне подсказала: я отвлекаю всех, они заняты делом. Я досидела до звонка, подошла к Ирине Константиновне и сказала: «Я буду учителем начальных классов». Вряд ли она поверила мне: обычные детские мечты… Я вышла, не взглянув больше ни на кого.

Никогда я не была больше в своей школе и не видела Ирину Константиновну. Думаю, ее нет уже в живых. Но… дорогая Ирина Константиновна, я сказала вам правду: я поставила себе цель, и я ее достигла.

Ко всему привыкаешь. Я привыкла к московской суете, освоила метро (в одиннадцать лет сама ездила в любую точку, помнила все пересадки), дотерпела до переезда в отдельную квартиру, поменяла школу (правда, она мало чем отличалась от предыдущей московской), у меня появились друзья. Окончила девять классов, и подруга рассказала мне, что пробует поступить в лучшую тогда школу Москвы. Кто в курсе, меня поймет: сейчас это школа 654 имени Фридмана. В мое время ее называли ШПЧ (шесть-пять-четыре, Школа Поборников Чести, Школа Поиска Человека), а в аттестате у меня написано «Московская городская Люблинская гимназия»). В моей школе возле дома десятый класс тогда не открывали, терять было нечего, и я решила попробовать.

Я почитала вопросы для поступления и пришла в ужас. Мне этого ни за что не осилить. Училась я в среднестатистическом классе, но только на «четыре» и «пять», свободного времени хватало, чтобы заниматься в музыкальной школе, делать уроки и потом до вечера гулять с друзьями. А когда я увидела билеты к экзамену, у меня возник только один вопрос: а что до сих пор я в школе делала, если всего этого не знаю?! Если бы мы это проходили, если бы это задавали, я бы выучила! Мама воспитала во мне зашкаливающее чувство ответственности (которое, кстати, мешает мне всю жизнь). И уроки со мной она делала, проверяла, объясняла непонятое, всегда «держала руку на пульсе». Не было такого, чтобы я пошла в школу, что-то дома не проработав и не усвоив. Но все, что в билетах – как это мимо меня прошло?!

Но решение принято, надо было пробовать. Так сказать, без отрыва от производства, от учебы в своей школе. И я стала готовиться. Помню, перед экзаменом по истории я впервые в жизни не спала всю ночь, учила. Пока ехала в метро, валилась с ног. А в голове была такая каша – казалось, если зададут неожиданный вопрос, обязательно начну рассказывать не то. И, о чудо! – я сдала на «пять». Счастью не было предела. С русским и литературой проще, это «мои» предметы, а вот английский подтягивала с репетитором. Устные темы учили с мамой.

В 654-ю меня приняли. Ее преимуществом был не сравнимый с другими школами уровень подготовки. Фридман создал уникальную школу, где дети именно учились. Нет, не то слово. Пахали. Я не знаю ни одного человека из нашего выпуска 1994 года, который занимался бы с репетитором. Не существовало понятия «нормы домашнего задания». Сколько необходимо, чтобы усвоить материал, столько и задавали. И мы все выполняли. Дисциплина была железная, все по-взрослому. Некоторые предметы вели вузовские преподаватели. Из этой школы уже в мае можно было досрочно поступить в несколько вузов. Математический класс почти в полном составе был зачислен в МГУ. Я после досрочных экзаменов прошла в два педвуза, в том числе и в Ленинский (МПГУ). Волновалась, но конкурентов у меня не было, я это понимала – слышала ответы других поступающих. На моих глазах несколько девчонок побросали билеты и ушли. Я недоумевала. Вопросы легкие, вы что, не готовились совсем? Не можете даже начать отвечать?

Особенный неоценимый навык, который дала мне гимназия Фридмана: я умела сдавать экзамены. Каждую четверть нас учили именно этому. Была зачетная неделя, без уроков, в формате экзаменов по профильным предметам. Нас учили готовить к сдаче сразу большой пласт материала и преодолевать стресс. Учили грамотно излагать мысль, говорить. Отвечать на неожиданные вопросы. Я не знаю ни одной школы, которая могла бы повторить успех школы Фридмана.

На вступительных экзаменах в МГУ с одним из моих одноклассников произошел удивительный, но закономерный для нашей школы случай. Мы проходили «Поднятую целину» Шолохова, но в некоторых вузах могли задать вопрос и о «Тихом Доне». Пройти и то, и другое просто нереально, это объемные произведения, мы этого не успевали даже в нашем гуманитарном классе, где литература была каждый день.

Вечером перед вступительным экзаменом уже засыпающему моему однокласснику мама-филолог на всякий случай кратко пересказала «Тихий Дон», назвала имена основных героев, более ничего. По его словам, он мало что запомнил. И надо ж такому случиться, что именно этот билет ему и достался. Пережив ужас и попрощавшись с перспективой попасть на филфак МГУ (тогда еще не ввели ЕГЭ, пять вузов выбрать было нельзя, поступали только в один), он понял, что надо хотя бы попробовать «умереть достойно». Он вспомнил все, чему нас учили в гимназии Фридмана: «Никогда не показывайте, что растерялись и чего-то не знаете. Отвечайте. Боритесь до конца. Не молчите!» Рассказал экзаменаторам все, что знал о творчестве Шолохова, привел наизусть цитаты критиков, затронул проблематику и систему образов «Поднятой целины» и стал подбираться к «Тихому Дону», понимая, что если его сейчас не прервут, будет конец. Всему. Однако тех знаний, которые он уже продемонстрировал, преподавателям МГУ было достаточно, чтобы понять, что пришел умный и достойный абитуриент, и беседовать по «Тихому Дону» подробно не пришлось. Парень поступил в МГУ с высоким баллом.

Именно подготовка в школе Фридмана позволила мне и моим одноклассникам уверенно сдавать экзамены и быть выше других абитуриентов на две головы. Это и было целью (не единственной, конечно) создания такой школы, ради этого туда стремились попасть. Сам Анатолий Давыдович Фридман говорил (выступать он умел, захватывал внимание, обладал несомненной харизмой): «Мы воспитываем интеллектуальную элиту». Родителям не стеснялся напоминать: если вас что-то не устраивает – вокруг полно обычных школ. Возражений просто не слушал. Много лет его школа выпускала по 7—8 параллелей со стопроцентным поступлением в вузы, в том числе с досрочными экзаменами.

Учиться сюда ездили со всех концов Москвы. Обстановка была создана такая, что не учиться было нельзя. Просто стыдно прийти и выглядеть глупо. Я день и ночь сидела за книгами и все равно дотянуться до отличников не могла. Мне казалось, остальные за то же самое время подготовились лучше, прочитали больше, лучше понимают материал на уроках. Как было на самом деле, я не знаю до сих пор, но однажды услышала от того самого приятеля, который потом так чудесно поступил в МГУ: «Мне кажется, Ирку хоть вверх ногами привяжи, она все равно будет хорошо учиться». Я поняла, что впечатление у одноклассников обо мне неплохое.

Мне не хватало времени даже на общение, на дружбу. Многие казались мне высокомерными, я боялась подойти и что-то спросить лишний раз. Но я знала главное: я здесь ради одной цели – поступить в лучший педагогический вуз страны и стать учителем начальной школы. К концу одиннадцатого класса у меня стала страшно болеть голова. Я приходила домой, обедала и садилась за уроки. Заканчивала в первом часу ночи – и все равно не успевала все, что нужно было бы. Правда, в школе никогда в этом не признавалась.

Не было еще в помине никакого ЕГЭ (слава Богу!), нас учили писать сочинения, давать развернутые ответы, рассуждать, доказывать свое мнение, подтверждать критикой – заставляли учить наизусть некоторые критические статьи и прозу и не принимали письменных работ без цитат. Поступая в вуз, я убедилась, как это было правильно. Я оценила, какую великолепную подготовку нам дали, и буду благодарна всю жизнь.

Теперь я вижу, какой стала эта школа в новых современных условиях, без Фридмана, и мне бесконечно больно.

Ад:

Однако было еще кое-что. Я никогда не чувствовала себя комфортно в этой школе. Каждый день мне было страшно. Страшно опоздать, страшно не доучить, не ответить, допустить ошибку, показаться глупее, не расслышать, пропустить важное. Я была в постоянном напряжении. Дома мне давали бутерброды, потому что в столовую я не ходила: еда там была невкусная, много народу, страшно не услышать звонок и опоздать на урок. Войти в класс, когда все уже на местах, я считала позором. Но даже эти бутерброды я часто приносила в портфеле обратно домой. Иногда боялась, что достану, начну – и не успею доесть до конца перемены. Лезли в голову глупости, что более успешные одноклассники будут косо смотреть, если вдруг запахнет колбасой. Никогда подобного за ними не замечала, но все равно опасалась – наверное, боялась быть уязвимой, не важно, в чем.

Я подозревала, что у ребят, проучившихся несколько лет вместе, есть какие-то отношения и вне школы, но не понимала, как у них хватало времени?! И это тоже заставляло думать, что я не дотягиваю. Либо я выкладываюсь в учебе, как только могу, либо думаю, как говорится, «о красе ногтей», кокетничаю с мальчиками, но тогда моя цель – поступление в вуз – мне заказана. Я выбрала первое. Не то чтобы я сильно расстраивалась из-за того, что не общаюсь с одноклассниками вне уроков. Да они и не очень-то пускали в свой мир. Скажу так: анализировать эту ситуацию у меня тоже не оставалось ни сил, ни времени.

Я была похожа на наших олимпийцев. Чтобы выиграть Олимпиаду, надо подчинить этой цели все. Ни о чем другом не думать. Об этом много говорили наши пловцы, фигуристы, гимнастки. Мои ставки были так же высоки, нервное напряжение последних двух пред вузом лет – таким же.

Я выпала из жизни во всем остальном: перестала слушать современную музыку, никуда не ходила, не виделась с друзьями, не замечала, как появлялись новинки в одежде – все прошло мимо меня. Однажды, в какой-то чудом возникший свободный выходной я встретилась с ребятами из своей предыдущей школы. Кто-то из них обронил новое молодежное слово, все засмеялись, согласились, поддержали. Все поняли. А я – нет. Как-то почувствовалось, что пропасть растет. Стало грустно, но отвлекаться было некогда. Дома ждали статьи Писарева.

Наша классная руководительница была жестким, но потрясающим профессионалом, глубоко знала литературу. Почти все – наизусть. Цветаевско-ахматовская манера общаться с нами, вести уроки, вечно отрешенно глядя в окно, как бы мимо нас, находясь где-то выше – и в то же время здесь. Невозможно угадать, что она на самом деле думает о тебе, о твоем ответе. Чем больше пытаешься понять, заглянуть в глаза, тем большее фиаско претерпеваешь. И от этой холодности страх, постоянный страх. Разочаровать, не попасть в струю, обнаружить перед ней и перед всеми, что как раз этот момент ты не дочитал, не успел, заснул, лихорадочно в ночи дочитывая главу, по которой будет сегодня урок… Уже окончив школу, потом, через много лет я выяснила, что нечто похожее чувствовали почти все ученики нашего класса, если не все.

А я-то думала, что все уверены в себе, только одна я чего-то боюсь! С девочкой, с которой когда-то после девятого класса мы поступали в гимназию Фридмана, мы ходили несколько лет подряд на встречи выпускников, и происходило удивительное. У многих уже появились дети, многие стали очень успешными людьми, в том числе бизнесменами, некоторые – директорами корпораций. Но оказываясь на встрече в школе или рядом с ней, мы снова будто занимали те же ниши, которые были нашими во времена учебы. Возвращался неизвестно откуда страх. Мы играли те же роли, хотя некого и нечего было больше бояться, все было завоевано, цели достигнуты, да и учительница появлялась на этих встречах редко. Та же девочка спрашивала меня осторожно, когда мы уже уходили домой: «Ира, ты тоже это чувствуешь? На каком крючке мы сидим?!» Но мы не могли себе ответить.

Это обратная сторона школьной медали, травма, которая оставила глубокий след в наших душах, и мы излечивались от нее годами. В какой-то момент я решила никогда больше не ходить на встречи выпускников и ничего не вспоминать. Не скажу, чтобы мне очень интересны были мои одноклассники и их жизнь. Мы никогда не дружили.

Мне стало чуть проще и легче, когда лучшая на свете школа стала уходить все дальше в воспоминания, исчезать из моей нынешней жизни.

Рай:

Но вот совсем недавно, когда после окончания гимназии прошло 30 лет, тот самый парень, который чудесно поступил в МГУ, решил организовать нашу встречу. 30 лет… Не могу себе объяснить, зачем, может, хотела еще раз проверить себя, но я пошла. Все отмечали, что встреча получилась потрясающей, этого никто не ожидал. Я вдруг стала участницей откровенного разговора о школьных страхах, о том плохом и хорошем, что каждый запомнил и что несет через всю жизнь.

Беседа эта оказала необыкновенный психотерапевтический эффект, я почувствовала, что у всех словно пали оковы. Мы сорвались с крючка, о котором когда-то говорила моя одноклассница. Я впервые была среди этих людей собой. Я увидела, что и их мучали те же страхи, и они это так же пытались скрыть тогда, во время учебы. Мы стали понимать друг друга. Мы спорили и не во всем были согласны: например, у меня нет никакой обиды на классного руководителя за ее жесткость, потому что я понимаю ее как коллега. Теперь – как коллега. Думаю, что она не была бы собой, если бы вела себя иначе.

Ребята вспоминали эпизод, который случился до моего появления в ШПЧ, но о нем еще долго говорили в школе. В восьмом или девятом классе пропал журнал. Пропал бесследно. Так и не нашли. Был большой скандал. Классные журналы хранятся в архиве много лет, это документ, потерять его – преступление, восстановить с точностью невозможно (электронных журналов тогда не существовало). Кто-то говорил, что его закопали далеко от школы. Можно было, конечно, подумать на двоечников, желавших скрыть от родителей очередной «неуд». Но в гимназии Фридмана почти не было таких. Тогда кто и зачем? Случайная двойка у отличника? Вычисляли, у кого, кто мог. Так и не выяснили. Но сейчас, на встрече выпускников, нас интересовало не это: мы обсуждали с болью и почти со слезами, что не согласны были с действиями классного руководителя. Ребят тогда собирали, вели долгие беседы, психологическое давление переходило все границы. И теперь, через тридцать лет, мы спрашивали друг у друга: так ли велик был проступок, стоил ли он такого наказания. Мы спорили: «Перестань, это как понимать… ты же не брал журнал?», «А что учителю было делать, ей тоже влетело…», «А я понимаю», «А мне было все равно», «Нет, учитель не должен был так делать»… Я увидела перед собой уже другое – разные типажи современных родителей. И так и не решила, на чьей я стороне. Для меня было ценно, что спустя тридцать лет я увидела своих одноклассников обычными, понимающими, вовсе не высокомерными людьми.

Я все это пишу сейчас не для того, чтобы рассказывать о пережитом в школе. Я хочу сказать главное: чтобы дети могли расти, развиваться, идти вперед, надо учить их решать именно те задачи, которые в данную секунду им не по плечу. Вернее, они думают, что не по плечу. Задачи, от которых здесь и сейчас – страшно. Но преодоление возвышает. Делает тебя победителем: над собой, над ленью, над страхом незнания. И только тогда ребенок будет учиться брать новые и новые вершины. Школа Фридмана учила нас по таким принципам. Поэтому было так тяжело. И тем слаще были победа и успех.

Например, в десятом классе я впервые узнала, что, оказывается, можно задать выучить наизусть не просто абзац прозы, а несколько страниц критики. Зачем это нужно – стало понятно позже, когда мы начали использовать цитаты в сочинениях в качестве аргументации. Но сперва, получив задание – выучить наизусть статью Писарева, мы приходили в ужас, и у всех был один вопрос: а когда это делать?! Но спросить об этом учительницу даже в голову не приходило. Да она и не увидит наших лиц – всегда смотрит, как помните, в сторону (только теперь я понимаю, что не просто так!), и своим уверенным молчанием дает нам понять: да, учим, это естественно, правильно, иначе нельзя, а разве может быть иначе? И ты выучиваешь. И понимаешь, что уже чем-то отличаешься от молодежи, шастающей по улицам. И задираешь нос.

А представьте себе такое же задание в современной школе. Перегруз! СанПиН! Нормы! Я зажмуриваюсь и уже жду удара, проигрывая в воображении ситуацию: жалобу в департамент от яжематерей. Да-да! Они не дремлют. Помочь ребенку с домашним заданием у них нет времени и сил, а жалобу накатать – легко! И нажатием одной кнопочки отправить… Поэтому и нет больше такого образования, какое получила я.

Я убеждена, что никаких норм домашних заданий не должно быть. Учитель знает, сколько нужно поработать ученику, чтобы усвоить тему.

Бывает, тяжело ложится что-либо в голову. Кому-то легче, кому-то труднее. Есть темы, которые не дашь играючи. Таблицу умножения, например. Сколько ни рисуй ее в картинках, сколько ни придумывай компьютерных игр для запоминания – ее надо сесть и выучить. Это труд. Я преподаю еще и английский язык и знаю: чтобы в голове уложились времена, чтобы ребенок научился их различать и понимал, в какое из них перевести русское предложение, надо по каждому времени написать предложений не менее ста. О каких нормах мы можем здесь говорить? Каждый из нас помнит: когда не решалась задачка, всей семьей решали. И не считали это зазорным, не ругали школу и учителей.

Я считаю так: это твой ребенок. Ты в конечном итоге отвечаешь за его образование и успех. Родитель.

Поэтому выдуманное чиновниками (с какой целью?) понятие «объем домашнего задания» – для первого класса столько-то, для второго столько-то – тоже направлено на разрушение образования, на то, чтобы дети искали поводы не делать заданного, а взрослые потребители – родители – повод пожаловаться. Ведь очевидно: кто-то хватает на лету, кто-то нет. Не понял письменные вычисления в столбик – надо прорешать очень много. Сидеть и делать. Только тогда уляжется, станет навыком. Компетенцией. Это твой труд. Нельзя бросать, надо проявить силу воли и стараться. Большинство современных детей стараться, к сожалению, не умеют.

Никаких игр, развлечений, пока не сделано дело. Если бы это правило соблюдалось в каждой семье, поверьте, не было бы жалоб, не уходили бы учителя, и школьники легко сдавали бы любые экзамены – и те, что сдавали мы в советское и постсоветское время, и нынешний ЕГЭ.

Украденный первый класс

Университет дал мне не только педагогическое образование. Он научил многозадачности. Не скрою, учиться мне было несложно, по основным предметам я не открыла почти ничего нового курса до третьего, училась по старым школьным тетрадкам. Спасибо, гимназия Фридмана! А все, что касалось педагогики и методики, я впитывала очень внимательно. Задавала вопросы, примеряла к реалиям. И сразу решала: это мне подходит, а это – нет. Прекрасно помнила опыт из детства, когда я находила нужные слова для одноклассников, объясняя им непонятый материал, и молчаливо спорила с Ириной Константиновной: нет, тут не так, надо вот так ему сказать, попроще, и он поймет.

Я ждала подтвердятся ли выведенные мной когда-то «методические» приемы. Можно ли под них подвести научную базу? И на первом же занятии по методике русского языка услышала от методиста, доцента, удивительную вещь: «Девчонки, конечно, вы сейчас удивитесь тому, что я скажу, но помните: самое бездарное, что есть на свете – это методика преподавания. Наука о том, как учить. Невозможно научить учить. Надо чувствовать, как объяснить тот или иной материал. Если ты не чувствуешь, то и методички не помогут, значит, не надо быть учителем». Я поняла, что выбрала правильный путь.

Безусловно, преподаватель объяснила нам все то, чего будут ожидать от нас завучи и директора: понятия планирования, этапы урока, как правильно составить его конспект и прочее. Но это – не методика как таковая.

На каждом занятии в качестве тренировки нам давали страницы из разных учебников по русскому языку. Посоветуйтесь, подумайте, как будете вести урок? Предположите, чего дети могут не понять? Как будете «выплывать»? Это меня захватывало больше всего. Мне было весело, я понимала, что все делаю правильно.

С тех пор я не прочитала ни одной методички. Иногда, проверяя себя, заглядывала в них: так ли я составила предстоящий урок? И с радостью убеждалась, что все верно.

На первом курсе у нас был предмет «Младший школьник». Готовили реферат на тему «Работа учителем начальной школы: как я ее понимаю». Я с удовольствием написала все, что думаю, учитывая владимирский опыт и все свои соображения и мечты. Преподаватель автоматом поставила зачет и сказала: «Из вас выйдет, Ирина, хороший специалист, но, я боюсь, вам очень трудно будет в школе, надо, чтобы понимающий директор попался… Но вы волевая такая, выдержите…»

Только почти через двадцать лет работы я поняла, что она имела в виду.

Что касается многозадачности – во время учебы, на втором курсе я стала подрабатывать: после школы Фридмана мне было не привыкать к большой нагрузке, и я совсем не уставала, отсидев три-четыре пары. Я заполнила вторую половину дня работой в косметической фирме, этим многие тогда занимались. Надо признать, бизнес шел достаточно успешно, и я почти 18 лет параллельно работала и в школе, и с косметикой. Еще в вузе я заработала на свой первый подержанный автомобиль. Почему-то от завучей в два первых рабочих года свои я слышала потом: «Нельзя этим заниматься! Если директор узнает, выгонит тебя с волчьим билетом!» Это почему, интересно? Понять не могла, что их так злило. Учебный процесс совершенно не страдал от того, что я имела параллельный заработок, я всегда выкладывалась на работе в школе по полной, это было моим основным и любимым делом. Возможно, со стороны коллег это была просто злоба, зависть. Почему-то им хотелось побольнее меня ударить. Потому что я успевала все.

В университете меня особенно увлекали занятия по возрастной психологии. Мне кажется, именно вникнув в нее, мы и становились специалистами. На лекциях Елены Робертовны Гореловой не замечали, как летит время. Примеры она проводила такие, что сразу становилось понятно: что где встречается, отчего происходит. Проработала она с нами очень недолго. Не знаю подробностей (да никто нам, студентам, и не рассказал бы этого), но я чувствовала, что происходит что-то не то. Однажды во время занятия зашел кто-то из сотрудников кафедры психологии, что-то очень резко ей сказал, она перестала улыбаться, вышла, ее лицо пошло пятнами. Хотела бы ошибиться, но думаю, ее на кафедре «съели».

В тот момент мне очень хотелось обнять Елену Робертовну. И я вспомнила еще один эпизод, который произошел в школе Фридмана. Нам преподавала историю потрясающий педагог Ольга Викторовна Кишенкова. На выпускном мы говорили ей: как бы хотелось, чтобы такой учитель достался и нашим детям. Она превосходно знала своей предмет, просто жила им. У нее было прекрасное чувство юмора. Нас она очень любила, и мы получали взаимную радость от общения. Хотя была она немного «не от мира сего». Мы все были гуманитарии, и зерно, что называется, падало в добрую землю.

Ад:

Уроки Ольга Викторовна вела, как я теперь понимаю, не опираясь ни на какие правила, этапов урока у нее проследить было нельзя, она просто приходила и рассказывала нам очень подробно в хронологическом порядке обо всех событиях в истории России. Мы записывали, задавали вопросы, боялись упустить хоть одно слово. Я выяснила, что она заранее готовила материал, опираясь на множество документальных источников по той или иной теме, и у нас возникала целостная картина. Больше никогда и нигде я не видела такого глубокого подхода. Только много позже, в 1314-й школе, встретила человека, историка от Бога, который использовал фильмы, делал целые видеоразработки к урокам.

Однако такие учителя совершенно не умеют выполнять нелепые требования администрации по заполнению разных журналов, отчетов, таблиц и прочего бреда (как я понимаю Ольгу Викторовну! Сама считаю, что все это будто нарочно придумано, чтобы отвлекать от преподавания).

Однажды завуч вошла в класс и при нас накричала на Ольгу Викторовну за какую-то несданную бумагу. Эпизод был очень кратким, но всем нам захотелось встать между ними и защитить нашего учителя от хамства. Видимо, почувствовав это, завуч осеклась и вышла. После урока я подошла к Ольге Викторовне. Она заверила меня, что все в порядке, но мимоходом бросила: «Мне вас надо выпустить…только бы вас выпустить…»

После того, как мы окончили 11-й класс, Ольга Викторовна ушла и, насколько я знаю, больше никогда не работала в школе. Теперь она автор очень многих учебных пособий, надеюсь, все у нее хорошо.

Был еще жив Анатолий Давыдович Фридман, когда я окончила педуниверситет, и первое, что сделала – ему и принесла свой красный диплом. Откуда во мне появилась такая наглая уверенность, что он не откажет мне и обязательно возьмет на работу, я не знаю. Но он меня взял.

И я с удивлением узнала, что корпус, в котором я училась в старших классах, и здание начальной школы, в котором мне предстояло работать, – две разные вселенные. Здесь меня никто как выпускницу этой школы не знал, да и не хотел знать. Это был первый мой настоящий опыт и без преувеличения – самый сильный класс, который я когда-либо учила. Это моя большая любовь и большая боль. А школа, которой я так благодарна за свою учебу в старших классах, нанесла мне первый удар, который простить и забыть я не могу до сих пор.

Но пока до всего этого было далеко. Меня взяли вести подготовку к школе, всего три раза в неделю. Но оформляли этих детишек как первоклассников: через год они сдавали испытания и поступали сразу во второй класс. Значит, нужно было научить их не только читать (тех, кто не умел), но и писать. Нас было четверо девчонок, окончивших вуз, и набрали четыре подготовительные группы по 25 человек. Классов планировали сформировать два или три, то есть было ясно, что конкурс высокий, поступят не все. Конечно, я приняла это как руководство к действию: выложусь на сто процентов, но мой класс должен поступить в эту школу в полном составе.

Нашим наставником стала одна из завучей с необычной фамилией Молот. Она собирала нас четверых и учила всему: как проводить родительские собрания, как строить каждый урок. Я узнала то, чему не учили в вузе: можно разбивать класс на группы, в одной урок русского, в другой в это время – математика с другим учителем, потом они меняются. Уроки строились по-разному для читающих и пока не читающих детей. Разумеется, цель была – за год подтянуть слабую группу до сильной. Ну, у меня-то уж точно была такая цель. Не читающие дети не должны сразу становиться кандидатами на вылет.

Передать не могу, какое это было счастье – переводить детей из слабой группы в сильную. Некоторые пришли к нам очень неподготовленными, а к марту сделали потрясающий рывок.

Никогда больше в своей практике я не встречала настолько внимательного, серьезного подхода к подготовке дошкольников. Позже в других школах я пыталась действовать так же, но надо мной только смеялись: часто дошкольную подготовку воспринимали только как возможность заработать, результат мало кого волновал.

Ксюша Павлова, Миша Марков, Света Сухарева, Егор Дубинин, Лиля Зиганшина, Наташа Аверьянова (она была самой маленькой, всего пять лет, и хорошо помню ее очень вежливую маму), Ксюша Свирина, Саша Чижиков. Я до сих пор вижу эти глаза, эти пытливые мордашки. Они в шесть лет были уже настоящие ученики, работали и старались. Там же я встретилась с Никитой Митрофановым – уникальным одаренным ребенком с феноменальной памятью. «Перескажи, что прочитал» ему говорить было нельзя: он один раз просматривал текст, любого объема, и повторял слово в слово.

Кем стали эти ребята, я не знаю, мне трудно представить их взрослыми. Все время кажется, что где-то в той школе они так и сидят за партами и ждут меня.

Насколько Молот была уникальным специалистом (практически всем, что я использую в работе столько лет, я обязана ей, и в этом мое чувство благодарности безгранично), настолько она была гадким и жестоким человеком.

Сначала я подумала, что просто не нравлюсь ей, и именно ко мне она относится плохо. Но постепенно стала общаться с коллегами, с теми, кто давно с ней работал, а также с родителями, которых никак нельзя было упрекнуть в том, что им наплевать на детей (как помните, в школу Фридмана кто попало не попадал). И все они в один голос говорили: это учитель, из-под двери которого текут кровь и слезы.

Она никогда ни на кого не кричала, но ее боялись все дети. Они не смели пошевелиться. За неверно соединенные буквы снижалась отметка. На уроках литературы ученики должны были читать актерски, а кто читал верно, но невыразительно, никогда не получал «пять». Зато ни разу за все годы ее работы никто не мог припомнить, чтобы итоговый диктант в четвертом классе хоть один ребенок написал ниже, чем на «четыре».

Она могла задержать ребенка после уроков, совершенно не заботясь о том, что внизу ждут родители, которые ненадолго отпросились с работы, чтоб отвезти чадо домой. Она занималась с отстающими часами, пока все, что нужно, не будет усвоено. Возмущенные взгляды родителей отскакивали от нее, как горох, у нее была полная и стопроцентная уверенность в своей правоте.

Даже учитывая потрясающие результаты этого педагога, я не берусь судить, все ли методы, применяемые ею, оправданны. Но считаю, что хорошему учителю необходима именно такая уверенность в себе.

Именно у Молот я увидела технику чтения столбиками «по кругу», благодаря которой дети начинали читать в два раза быстрее, чем требовали нормативы. Именно у нее я подсмотрела уникальный прием, который учит ребенка задумываться о написании слова с орфограммой до того, как он начнет выводить первую букву. Нужно сперва зеленой ручкой написать проверочные слова. Так вырабатывалось грамотное письмо и навык сперва размышлять, а потом принимать решение.

Была у Молот и практика работы над ошибками, после которой они больше не появлялись. И прекрасная методика запоминания словарных слов – их записывали только в предложениях и словосочетаниях, никогда не просто через запятую. Были тренажеры и пособия, с которыми я сама работаю до сих пор, благо, они переиздаются.

Нетрудно догадаться, что если «сверху» присылали какую-нибудь контрольную, она была проще, чем то, с чем привыкли работать ученики Молот. Поэтому там не бывало троек.

Как-то репортеры на Олимпиаде, увидев, как наша Алина Загитова прыгает подряд десять «тройных» на тренировке, написали: ясно, что после этого несчастных три таких же в программе она прыгнет точно! Мне это напомнило Молот и вообще всю мою учебу в школе Фридмана.

Мы делали больше, чем остальные. Кого брать в вузы, как не нас? Кто напишет диктант лучше, чем класс Молот? Но, обладая истинным талантом преподавания, она при этом отличалась полным равнодушием – к детям и, смею предположить, окружающим людям вообще.

При ее явном уме мне до сих пор кажется странным: как она во мне не разглядела будущего хорошего специалиста? Я долго еще пыталась понять, что ее во мне так бесило и раздражало?

Я приходила на все беседы, где она обучала нас, девчонок, азам преподавания, записывала все ее идеи и следовала им. Я понимала, что то, что она объясняет, – на вес золота. Правда, говорила она медленно, возможно, чтобы успевали понять те, кто схватывает не сразу. Но я, уловив ее мысль, тут же трансформировала ее в реальный урок, в своей голове уже простраивала канву. И когда завуч что-то повторяла, мне уже ясно было, как это сделать. Тогда я отключалась, не слушала, смотрела в окно. Может, ей для поддержания ее собственной «короны» (а она, безусловно, была) требовалось, чтобы все слушали, как ее ученики на уроке, и боялись пошевелиться? Может, в этом причина? Да, по моему виду нельзя было сказать, что я готова только смотреть ей в рот и не стану подвергать ее слова сомнению и пропускать через себя: это мне подходит, а это нет. Может, была еще какая-то причина, но однозначно одно: она терпеть меня не могла.

К концу учебного года выяснилось, что проверять работы наших ребят будет она, и от нее зависит, кто пройдет во второй класс и останется в гимназии, кто нет. Тогда я наивно рассудила, что такой человек как Молот больше всего ценит сильных учеников и дело своей жизни. И самое важное и единственно верное, что я могу сделать в этой ситуации – то, чего она не сможет не заметить: я подготовлю лучший класс.

Я понимала уже тогда, что только в связке с родителями можно получить хороший результат. Они должны отрабатывать с детьми дома то, что мы проходим на уроке. Это ключ к успеху. Об этом говорила, конечно, и сама Молот.

Мне повезло не только с детьми, но и с родителями: я увидела, что они готовы работать. Для каждого я училась находить нужные слова, каждый день, отпуская учеников домой, разговаривала с родителями и каждому давала персональный совет.

Я очень любила этих детей и получала истинное удовольствие от работы с классом. Я поняла, что правды о моих учениках, о том, как они работают на уроках никто из руководства мне не скажет, потому пошла посоветоваться с учителем, который вел математику в этом классе: как они, мои дети, на что обратить внимание? И получила ответ, от которого запела душа: «У тебя самые управляемые дети, а управляемость зависит от тебя, моя милая. Все открытые занятия я провожу только на твоем классе». Я поняла, что это еще не Берлин, но уже Сталинград.

Однако первое большое разочарование, боль от несправедливости и еще бОльшая боль – от того, что я была бессильна исправить ситуацию – ждали меня именно в первый год работы и именно в школе, которую я сама окончила, которую уважала и в которой мечтала преподавать, чтобы множить ее успехи.

Я совершенно не амбициозна, никогда не хотела подняться по ступенькам карьерной лестницы, стать завучем, потом директором. Нет, я всегда видела себя именно учителем, с большим послужным списком и хорошими результатами. Как Молот, только человечнее. Как Ирина Константиновна. Хотя, возможно, дано или то, или другое? Недаром же самые жесткие тренеры – самые успешные, вспомнить хотя бы тренера гимнастки Елены Мухиной Михаила Клименко или лучшего тренера мира по фигурному катанию Этери Тутберидзе.

Начались итоговые контрольные у моих дошколят. Для меня было очевидно: у кого из нас четверых больше детей поступит, тех и оставят вести свой класс дальше. Это была моя мечта. Я продумала, на какие экскурсии мы с ребятами будем ездить, как я буду учить их грамотному письму, актерскому чтению, как Молот – бок о бок с ней, уважая ее, боясь, недолюбливая, в чем-то не соглашаясь с ней, но учась у нее профессиональному мастерству.

Я тогда не осознавала, что самым большим счастьем для меня было бы дождаться ее похвалы, признания, что я умею подготовить сильный выпуск. Конечно, под руководством опытных наставников мы, занимаясь с классами всего три раза в неделю, сделали невозможное: всех детей научили читать, писать небольшие диктанты. Учителя по логике и математике тоже сделали свою часть работы.

Наконец я увидела итоговые списки: прошли все мои ученики! Лишь один завалил математику, но ее преподавала не я, к тому же, учитывая поведенческие особенности ребенка, брать его в гимназию и без того не стоило. Но русский язык и чтение он сдал хорошо. Я поинтересовалась результатами остальных трех классов: в одном из 25 человек поступили 18, в двух других 14 и 12 соответственно. Я ликовала. Я была уверена, что это первая моя большая победа в профессии.

Ад:

Не верь. Не бойся. Не проси.

Мне было очевидно, что я останусь здесь работать, и класс дадут именно мне. Но я очень удивилась, когда узнала, что остальные девчонки совершенно не переживали за зачисление детей. В разговоре одна из них сказала: «Ну и что, они не написали работу, а я при чем?», вторая – «Мне важнее всего мой собственный ребенок, я здесь для другой цели», третья вообще не стала этот вопрос обсуждать как незначительный. Однако именно она и объявившая, что находится здесь по другой причине, получили в итоге два вторых класса.

Я чувствовала, что происходит что-то не то, и что от меня что-то зависит, но что сделать, я не знала. Я совершала глупые поступки – помню, приносила какие-то конфеты завучам, благодарила, что класс оценили по достоинству, раз взяли всех… О своей роли молчала, думала, что это и так очевидно. Мне и в голову не приходило тогда, после вуза, в двадцать два года, что решающими могут быть не профессиональные качества, а что-то другое. Ведь в школе Фридмана нас всегда учили отстаивать себя, быть честными, ответственными, принципиальными, старательными, а 654 – это Шесть Пять Четыре, Школа Поборников Чести, Школа Поиска Человека… Сам Фридман постоянно повторял это. И… тогда именно его я решила попросить о помощи. Как носителя высшей справедливости. Я верила в него.

Я изложила ситуацию письменно, все рассказала родителям класса, которые не сомневались, что именно я стану их классным руководителем, и пошла к директору. У меня была честная цель: я хочу у вас работать, хочу дальше учить этих детей, я мечтаю об этом, я очень люблю свою работу и шла к ней многие годы, распорядитесь, чтобы мне дали этот класс и чтобы нас не разлучали. Об этом попросили и родители. Однако Фридман сказал им: «Мы сами разберемся», а мне пообещал решить вопрос на весеннем педсовете, но в итоге все оставил как есть.

Тогда он уже напоминал мне Брежнева на последних годах жизни. Нужен был как свадебный генерал, но часто уже плохо соображал, забывал, путался, не обходился без помощницы, а делала короля его свита. Иногда думаю, что он просто не вспомнил о моей просьбе. А может, я оправдываю его, и он склонен был прислушиваться к подчиненным, с которыми много лет работал, а не к молодой девчонке, пусть и бывшей выпускнице… Не знаю. Я плакала.

Я рыдала каждую ночь, мне снились мои дети, моя неосуществленная мечта. Но что-то подсказывало мне, что никогда нельзя плакать на работе, перед людьми, которые делают такие вещи. Нельзя показывать, как тебе плохо, нельзя просить, унижаться. Будет только хуже, они поймут, что могут манипулировать тобой. Я брала себя в руки и шла на работу.

Завучи, дай Бог им здоровья и долгих лет, узнав о том, что и я, и родители ходили к директору и просили оставить мне класс, сделали, надо признать, гениальный ход: они перемешали поступивших детей и добавили к ним прошедших по конкурсу во второй класс «с улицы». То есть не за что стало бороться. Молот (я была потрясена уровнем ее цинизма!), понимая, что я переживаю, позвала к себе и как ни в чем не бывало стала интересоваться моим мнением – как лучше распределить детей по классам, исходя из способностей.

Другая завуч объяснила: «Мы решили, что тебе надо еще пару лет посидеть на «дошколке», поучиться многому, поэтому второй класс тебе не даем». Тут смолчать я уже не могла и спросила: «Мне надо поучиться многому, а тем, у кого меньше детей поступило, учиться не надо?!» И получила гениальный ответ: «Тебе просто повезло, тебе изначально попались сильные дети, а ты их ничему не научила». То есть если класс получился сильный, организованный – то просто повезло. А ты – так, погулять вышла. Молот, буквально прижав меня к стенке в коридоре, сказала: «Знаешь, почему все так? Потому что надо еще чай пить с коллегами! А ты не уважаешь коллектив». Надо же! А мне, грешным делом, казалось, что это вообще не очень прилично…

Работать, чтобы делать свое главное дело в жизни и не распыляться на чай и печенье… до сих пор так думаю и не хожу ни на какие корпоративы. Но разве можно за это лишить класса?

Я была раздавлена и уволилась из школы, в которой мечтала работать.

Много лет спустя мне звонили мои ученики и рассказывали уже не очень удивлявшие меня вещи. Класс, в который попало больше всего моих детей, как наиболее подготовленный, дали той девчонке, которая говорила, что у нее другая цель и ей дорог только ее ребенок. Цель стала известна на первом же родительском собрании. Завуч, которая говорила, что мне «попались сильные дети», беззастенчиво попросила родителей посодействовать их молодому классному руководителю в подготовке и защите диссертации.

Как я потом узнала, девушка нашла связи, чтобы устроиться в лучшую школу Москвы, работать по удобному графику, писать и защищать диссертацию. Ей нужен был класс, и пожертвовать решили мной, потому что я недостаточно внимательно смотрела в рот Молот. И вообще пришла «с улицы». Кстати, из «дошколки» этой девушки в гимназию поступило меньше всего учеников. Выполнив свои задачи, карьеристка ушла, так и не выпустив класс. Когда я узнала об этом – вы не представляете, как же хотелось, чтобы меня позвали обратно. Но это уже из области фантастики.

Родители рассказывали и о некоторых, казалось бы, незначительных мелочах: на экскурсиях их классная руководитель даже не оборачивалась на идущих сзади детей, ее не интересовала безопасность, она могла оставить обратную дорогу на родителей и уехать домой. Могла не проверить тетради, при любом недомогании не прийти на уроки. Вроде бы ничего глобально страшного и незаконного. Но это не Учитель.

Прошло много лет, дети выросли. А мне все кажется, что они ждут меня там. Это мое недоделанное дело. Но и сейчас я понимаю, что не в моих силах было что-то изменить – там, где не важно, какой ты педагог, а важно, дружишь ли ты с начальством. Нет, я не дружу.

Я имею дело только с порядочными людьми. Я могла сделать только одно, чтобы доказать, что я хочу работать с классом и достойна этого: подготовить детей так, чтобы их приняли. Это оценили дети, оценили родители. Но оказалось, что этого не то что недостаточно. Это оказалось не нужно. До сих пор эта боль мешает мне жить. Я много лет пытаюсь посмотреть на ситуацию со стороны, подумать, что мне для чего-то надо было столкнуться с подобным в жизни. Но я не могу ни забыть, ни простить.

Я отходчивый человек, и мне иногда кажется, что если бы сейчас, через много лет, передо мной извинились, мне стало бы легче. Но нет. Уже ничего нельзя исправить. Время ушло.

Одного космонавта спросили, какую ошибку он считает самой страшной. Он ответил: «Ту, которую нельзя исправить в будущем». Похоже, это тот самый случай.

Таким был мой первый рабочий год. Несмотря на всю боль и обиду, я сделала для себя для вывода. Во-первых, поняла, что я очень неплохой специалист уже сейчас, поверила в себя. Во-вторых, усвоила: каким бы хорошим педагогом я ни была, какие бы результаты ни показывала – если администрации я буду неугодна, а на мое место будет претендовать «блатной» человек, от меня избавятся обязательно.

Любимчикам – труднее всех

Слезы пришлось утереть и уйти работать в обычную школу на улице Чугунные ворота. Сейчас этого номера больше нет. Еще в первый свой год, параллельно с работой в школе Фридмана, я вела здесь несколько часов по музыке и английскому – совмещала. Коллектив уже знала. Директор предложила мне первый класс. Он был непростым: чуть ли не половина детей с трудом объяснялись на русском. Конечно, я применяла методы, которыми овладела в школе Фридмана у Молот. Что-то работало, что-то, как вы догадываетесь, не со всеми, что-то – не работало никак.

Я все пыталась найти в этих детях черты не доставшегося мне класса. Получалось с трудом. Но когда в ком-то их обнаруживала, то очень верила в этого ребенка. Если видела в нем желание учиться и находила понимание у родителей – знала: получится.

Специфика здесь была другой. Очень много проблем, идущих из семей. Я ровно отношусь ко всем национальностям, но особенности культуры и воспитания нельзя сбрасывать со счетов. У кавказских народов к мальчикам изначально относятся как к будущим главам семей, воинам, и это накладывает свой отпечаток: их с детства учат вести себя так, словно они всегда правы. Да, у них очень почтительное отношение к учителю, но мальчики уверены, что все делают правильно и не считают нужным себя проверять. По моим наблюдениям, это именно национальная самоуверенность. Не личностная. В духе нашего «Мужик сказал – мужик сделал». Они получали свои «трояки» не только и не столько из-за языкового барьера. Проверить выполненные задания по математике они считали ниже своего достоинства. Не допускали, что могут ошибаться. И найденные ошибки ни в чем их не убеждали. Я не знаю, как это объяснить, но у меня все время было впечатление, что они совершенно не понимают, зачем ходят в школу. Дома, догадываюсь, у них была какая-то совсем иная жизнь. Отцы зарабатывали на стройках, мало кому из них удалось сделать успешный бизнес в России, и впоследствии, думаю, они уехали. На беседы и родительские собрания приходили матери, плохо понимавшие русский (еще хуже, чем их дети), и жаловаться им на плохое прилежание и поведение их чад было бесполезно: они кивали, но сделать ничего не могли, потому что в семье слова не имели. Отцы появлялись редко, а если появлялись, подключались к процессу воспитания ненадолго: пару раз «всыплют» дома провинившемуся, и опять все пускают на самотек.

Никого не желая обидеть, предположу, что ехали к нам в начале 2000-х годов далеко не самые успешные граждане стран бывшего Советского Союза. Ехали люди без образования, не желавшие учить язык и становиться россиянами. Часто – не уважающие наши законы. Имеющие по три-четыре ребенка, но не занимающиеся их воспитанием и образованием. Правда, и требований к школе и учителям у них не было, они не жаловались.

Невольно я сравнивала этих детей с учениками школы Фридмана и приходила в отчаяние. Сперва по неопытности планировала уроки так же, как там, используя старые конспекты. Но в первую же неделю поняла, что номер не пройдет: не успеваем даже трети того, что делали со слабой группой в гимназии.

Уже тогда я задавала себе вопрос: почему в России до сих пор нет закона, по которому, чтобы поступить в школу, ребенок прежде должен освоить русский разговорный? Незнание языка – это не только неумение читать и писать диктанты. Это и сложности в математике и других предметах. Из-за языкового барьера ученики не могут прочитать текст задачи, а если и могут, то не понимают ее смысл.

И все же я вспоминаю это время с большой благодарностью, потому что в этой школе я встретила учеников, которых помню всю жизнь и считаю самой большой своей победой.

Рай:

Среди моих иностранцев выделялся мальчишка, которого я в первое время, каюсь, не замечала. Если он и отличался, то в худшую сторону: в сентябре этот первоклассник не мог сказать по-русски ни слова. Родители, объясняя ему, что он должен протянуть учителю цветы, просили его повторить за ними русское «здравствуйте». Я дежурно улыбнулась и подумала: «Ну, еще одно «счастье» привалило». Голубоглазый Самбел на армянина был совсем не похож. Он был выше и на год старше остальных детей. Учитывая, что мальчик не знал русского, родители, приехав в Москву, специально отдали его в первый класс, а не во второй. Скоро я заметила его аккуратные тетради, потрясающую дисциплину, и мне стало стыдно, что я не заметила его лучших качеств с первой минуты. Он никогда не плакал, всегда улыбался и был дружелюбен со сверстниками, никогда не пропускал школу, не болел. Он был готов работать столько, сколько нужно. Домашние задания выполнял идеально. Все, что было сделано неверно, он переписывал столько раз, сколько я просила, без каких-то обид.

Был такой предмет в этой школе – русский как иностранный. Как его вести, ни один учитель не знал, но я интуитивно понимала, что надо остановиться с детьми на том, чем русский отличается от их языков: ударения, падежные окончания, род. Объяснить все это первоклашкам, плохо понимающим русский, невозможно. Я предлагала заучивать. Мы расставляли ударения в старых списанных книгах для чтения, которые было не жалко. Самбел делал ежедневно по 10—20 страниц, приносил задание и неизменно говорил: «Задайте мне еще».

Он был опрятно одет, всегда в белой рубашке, в форме, никогда я не замечала у него грязных ногтей, не слышала хамства или дурного слова в чей-то адрес. Хотя играл он, бегал и общался с остальными мальчишками и девчонками так же, как все. Ко второму классу он стал неформальным лидером. К нему шли за помощью и защитой, за поддержкой. Он никогда не дрался и не был воинственно настроен. И постоянно учился. Постоянно. К концу начальной школы говорил почти без акцента, писал диктанты на «четыре» и «пять», великолепно решал задачи. Все четыре года меня поражало его ангельское, королевское терпение и сила воли, дружелюбие и умение прощать.

Стремление Самбела заговорить на русском было настолько сильным, что он работал как вол, чтоб добиться результата. Родители принимали любое замечание, любой совет по воспитанию сына, всегда были улыбчивы, готовы помогать. Возможно, кто-то относился к ним, не разобравшись, как и я поначалу: невнимательно и не веря в их искренность, как к людям второго сорта. Но они делом доказывали, что отличаются от многих других мигрантов. Они действительно нашли свое место в России, но при этом сохранили свои традиции. Самбел окончил вуз, он женат на армянке, у него растет сын. Мой бывший ученик и его родители до сих пор иногда пишут мне в «Одноклассниках».

Рай:

Антон был сыном военнослужащего, он попал ко мне после очередного переезда. В то время параллельный первый класс занимался по системе Занкова, его вела другая учительница, очень опытная. Разумеется, мне как молодой и вновь пришедшей приходилось работать по обычной программе, и я очень быстро поняла, почему в другом классе не было ни одного ребенка, не говорящего на русском, да и одежда и портфели детей выглядели поприличнее: конечно, туда детишек отобрали. Я не обижалась и собиралась подготовить своих на выходе не хуже (как я была наивна!). Антон был потрясающе работоспособным, позже я узнала от его родителей, что в «занковский» класс он не прошел. Я видела, как проходят отбор дети в школе Фридмана, и готова была дать голову на отсечение, что Антон обязательно поступил бы даже туда. Его отец позже рассказал, что был очень обижен, но ребенка не взяли без объяснения причин. А я считала, что Антон – просто идеальный ученик. Трудностей добавляла только его леворукость, но с этой проблемой мы справились. Часто дети-левши в первом классе хуже пишут, им сложнее: образец в прописи всегда слева, а они закрывают его рукой и ленятся лишний раз проверить. К Антону это не относилось. Он был собран, внимателен, аккуратен. Очень скоро его очень полюбили дети, особенно девчонки. Он это понял, попытался даже заболеть звездной болезнью (что никак не ухудшило учебу, наоборот). Родители помогли справиться: «Осаживаем, как можем». Задания всегда были выполнены, все диктанты и контрольные – только на высший балл.

Ради старательных, мотивированных детей я готова идти на многое, и даже предложила родителям: хотите, я поговорю с учителем параллельного класса, постараюсь убедить, что Антона не разглядели, что ему надо учиться в сильном окружении, пусть переходит, он потянет! Но отец и мать отказались. Мне было очень приятно услышать: «Мы сначала испугались, что к нам поставили молодого учителя, не знали, что делать. Но увидели, сколько вы успели за это время, какую высокую планку поставили. Мы видим, как меняется и растет внутренне ребенок, как много он умеет, и мы от вас никуда уходить не хотим».

Антона перевели к «занковцам» только в пятом классе. Уже после того, как ушла из этой школы, я слышала от учителей, с которыми долго еще общалась: «На мальчика в том классе молятся». Я радовалась не только за Антона, но и за себя: я разглядела еще тогда, что он очень перспективный.

Галина Сергеевна стала тем человеком, после знакомства с которым я поняла, для чего судьбе вообще было угодно лишить меня возможности работать во фридмановской школе и привести сюда. Эта женщина сыграла огромную роль в моей жизни вообще, в формировании как личности, и как будущему специалисту преподала много важных уроков. Когда я начала работать в 3..-й, я была уверена хотя бы в одном: увольнять меня отсюда никто не будет. В этой школе, что греха таить, школе ниже среднего уровня, вряд ли кому-то понадобится мое место – место учителя в классе, где полно иностранцев, которых, положа руку на сердце, качественно обучить не получится. И как учителю, который работает на результат и только на результат, мне было важно найти в классе ту отдушину, ради которой каждый день идешь на работу и радуешься. Радуешься, что покоряешь одну вершинку за другой. И кроме Самбела и Антона такими детьми стали Настя и Саша – двоюродные брат и сестра. Они были одного возраста и волей случая воспитывались в одной семье. Саша был на домашнем обучении: из-за болезни он передвигался на костылях. Но врачи обнадеживали и обещали снять инвалидность. А Настя ходила в школу. Она была блондинка с большими голубыми глазами, худенькая, с короткой стрижкой. Неимоверно старательная.

Меня поражало, что она впитывает каждое мое слово, а отвечая на вопросы, говорит моими фразами. Но она не была «зубрилой», училась очень осмысленно. Настя всегда боролась за справедливость – и, может, я видела в ней свое отражение? Иногда, если кто-то молчал в ответ на мой вопрос по материалу, который все давно должны были усвоить, она не выдерживала. Вскакивала, оборачивалась к классу и говорила: «Ну как же так, вам же объясняли, вы что, ничего не слушали? Ну послушайте! Й, ч, щ – они же мягкие!» При этом Настя была независимой, ее не очень волновало, дружат ли с ней в классе, и именно поэтому к ней и тянулись, особенно мальчишки. «Стукачкой», как вы, возможно, подумали, она не была, да я никогда и не слушала жалобщиков. Очень быстро дети понимали, что сдавать кого-то бесполезно, за донос достанется еще больше.

Конечно, у всякого учителя есть любимчики, что бы кто ни говорил. Но важно никогда не выдать, кто любимчик на самом деле. Я очень люблю даже не очень способных, не очень умных детей, это совсем не важно. Я люблю тех, кто слышит учителя и старается покорять одну вершину за другой. И люблю родителей, которые предъявляют схожие с моими требования к детям. Вот и весь секрет. Но я могу гарантировать, что пока дети учились у меня, никто не знал, кого я люблю больше всех. Наоборот: к тем, на кого я больше надеялась и в кого верила, я была требовательнее, чем к другим. И приходилось моим «любимчикам» несладко. При этом ни разу никому из них я не завысила отметку и, разумеется, не занизила остальным. Все честно.

Рай

И вот первого сентября, отработав с утра в новом для меня первом классе, я пришла познакомиться еще с одним моим учеником, Сашей, братом Насти. Я впервые оказалась дома у этой семьи и увидела, как они живут и кто занимается воспитанием этих детей.

Меня встретил мальчик на костылях. С большими карими глазами, темноволосый, на Настю не похож. Он был в белой рубашке, в пиджачке, с галстуком-бабочкой. У него тоже День знаний! Просто во второй половине дня. Он ждал меня. За ним стояла, улыбаясь, пожилая женщина в белой блузке, тяжело дышала. Галина Сергеевна. Я предположила, что она была глубоко больным человеком. Потом мои догадки подтвердились. Рядом крутилась гордая, уже побывавшая в школе Настя. Она зорко следила, все ли честно, похож ли и Сашин день на первый школьный и все ли брату зададут, как ей. Мальчик протянул мне цветы и сказал: «Я очень хочу учиться». И я почувствовала, что меня свяжет с этой семьей нечто большее, чем отношения учителя и ученика. Мы поговорили с Сашей обо всем, о чем говорили сегодня с классом, чтобы брат и сестра могли сравнить впечатления: я поняла, что у детей возникла здоровая конкуренция, и Саша не должен знать меньше, чем Настя. Они этого не переживут.

Я была готова учить Сашу во второй половине дня. По молодости у меня не возникало вопроса, должна ли школа за это отдельно платить. Сейчас надомное обучение оплачивается, и прилично. Но мне тогда казалось, раз такой мальчик у меня учится, то никто не виноват, что он инвалид и не может идти в школу, он ни в чем не должен быть ущемлен, и учитель обязан ходить к нему бесплатно. Я не вникала тогда в тонкости тарификации и доплат. Также мне в голову не могло прийти, что надомное обучение предполагало преподавание только трех основных дисциплин. Что это, как не дискриминация детей-инвалидов? Я сразу решила, что вести буду все предметы.

На следующий день я узнала, что надомное обучение Саши мне не доверят, отдадут другому учителю, поопытнее. И ни музыку, ни труд, ни «изо» мальчику знать не положено, окружающий мир – тоже не для него. Саша почти плакал, когда узнал, что больше не увидит меня. И я решила все равно приходить к нему несколько раз в неделю, давать задания и бесплатно вести остальные уроки. Чтобы он ни в чем не чувствовал себя обделенным. Так мы проучились с Сашей весь год.

Галина Сергеевна побывала у директора и попросила, чтобы во втором классе я уже официально приходила к Саше и учила его всем предметам. Потихоньку мы присоединили и английский, и к концу четвертого класса Настя и Саша готовы были держать испытания в школы посерьезнее, в том числе и языковые, и успешно поступили.

Близкие Саши были мне очень благодарны. Мы действительно дружили. После моей собственной семьи эти люди тогда стали мне едва ли не самыми дорогими на свете людьми. Галина Сергеевна поразила меня своей мудростью, я бежала к ней за советом, когда мне было плохо, а Сашка чуть не стал моим приемным сыном.

С самого начала показалось странным, что мне учить Сашу не дали, а назначили учительницу, которая, как я выяснила, пообщавшись с ней поближе, совершенно не была в этом заинтересована. Она воспринимала эти визиты как обузу и делала ровно столько, сколько полагалось по куцей надомной программе. Ей в голову не приходила мысль, что надо учитывать, что детей в семье двое, что Настя отличница, что у детей конкуренция и нельзя ущемлять мальчишку.

С первого дня работы в школе Фридмана и по сей день я убеждена, что то, что делают с первоклашками – величайшая глупость: часто дети на подготовке получают достаточно серьезные задания, а потом, уже попав в первый класс, не получают их совсем! Отсутствие домашних заданий и отсутствие отметок расхолаживает. Дети приходят в первый класс (я говорю о детях мотивированных родителей, которые озаботились подготовкой к школе своего ребенка, которые развивают его и занимаются им) готовыми трудиться, настроенными на учебу. Вот здесь и важно не разочаровать их. Показать притягательность знаний, научить радоваться результату, который ты получаешь, потрудившись.

Молот говорила нам, девчонкам, которых обучала работать в первом классе: надо обязательно донести до родителей, что ребенок научится писать тогда, когда на лбу у него выступят капельки пота. Все только трудом, совместной нашей работой. Ежедневной работой. В системе. И всегда нужно ставить себе большие и маленькие цели. К концу года хочу научить: чему? На этом уроке научить: чему? Даю вот это задание: с какой целью? Чем полезно простое списывание для изучения русского языка? О чем заставляет задуматься? Ни о чем? Тогда оно не нужно. Надо ставить цель: послушайте текст и ответьте… Если просто «послушайте», а потом самый бестолковый вопрос, который часто задают неграмотные учителя: «понравилось – не понравилось» – лучше вообще не читать. Если пишем текст, то что в нем ищем? Что отмечаем? На какую цель это работает? Что выделяем другим цветом? Как комментируем? Как отрабатываем тему? А получается, что родители приводят детей в школу, но там отметок нет, заданий нет, и у детей создается иллюзия, что можно ничего не делать, все как-то само зайдет в голову.

Самое страшное – такая же иллюзия возникает и у некоторых не очень далеких родителей, в основном воспитанных в девяностых. Потерянное поколение. И мнется опытный педагог, знающий цену успешному труду и знаниям, на первом родительском собрании, и пытается аккуратненько так уговорить и убедить (чтобы жалоб не было!), мол, конечно, у нас официально нет домашних заданий, но вы же понимаете, сами учились, что если прописи дома не делать, результат будет «ноль», ну, то есть… ребенку будет трудно, потому что навыки не закрепляются и не отрабатываются… И тут же пытается погасить набегающую волну, от которой электризуется атмосфера вокруг: вы не волнуйтесь, задания будут маленькими…

Да плохо, что маленькими! Много надо прописывать. И взрослый – рядом. Первое время – рука в руке. Только так. Мне начнут возражать: родители работают. Нет, это не причина, это повод ничего не делать. Родители всегда работали. И в советские времена тоже. А вечером приходили и проверяли уроки у детей. И если не сделано – заставляли делать или переписывать. Родители успешных детей – то есть тех, кто с первого дня был нужен и интересен своей семье, не допустят, чтобы ребенок пошел в школу, не выучив урока.

Хочу посоветовать, и если попробуете – вы увидите, что это работает, потому что вам небезразлично, как ваш ребенок овладевает знаниями, вам интересно видеть, как он растет! – посадите ребенка рядом, пока готовите ужин, пусть он читает вам вслух. Тем самым вы еще и лишний раз покажете ему: я рядом, несмотря на свою занятость, я всегда с тобой, я бегу домой, чтобы узнать, как у тебя дела, чтобы помочь разобраться в том, что ты не понял или прослушал, я соскучился и нуждаюсь в тебе. Даже если он ноет, кочевряжится, ленится, он не может не оценить ваше участие в его жизни. Подросшие дети многое могут простить родителям, но не равнодушие. А участие – оно и складывается из такой ежедневной, муторной, казалось бы, работы, скучной для нас, взрослых. Только это должно быть не от раза к разу, а привычкой, системой, образом жизни. Не надо возмущаться: «Что она тебе там опять задала, достало все!» – ребенок перенимает такое отношение к школе, а ведь причина его – ваша усталость и нежелание взять себя в руки.

В одной из школ, где я работала, группа родителей требовала моего увольнения, потому что они… хотели гулять, а не сидеть с ребенком за книжками. Одна мама так и говорила, добившись своего: я так счастлива, я теперь гуляю! Это говорил взрослый человек. При этом родители считали, что с грамотностью, чтением и математикой, да и вообще с домашним контролем у них все в порядке. Позже, через пару лет после того, как я уволилась из школы, классу дали «сверху» пробную городскую контрольную работу – познакомиться, потренироваться. В чате поднялась настоящая буча: очень сложно, дети этого не знают, а как бы так сделать, чтобы эту работу не писать? Достаточно просто не прийти в школу? У мамаш даже не возник вопрос, а почему эта работа показалась им и их детям непомерно сложной? Как это исправить? Что нужно сделать, чтобы они смогли ее написать?

Придя в школу настроенными учиться, что получают дети? Сплошной праздник под названием «первый класс». В начале моей карьеры я увидела, что только самые сильные школы, вроде гимназии Фридмана, стояли тогда на прежних позициях, оставляли за собой право никого не слушать, учить, как считали нужным, отвечать родителям «Сами разберемся, не нравится – до свидания, в школу через дорогу!» При всей несправедливости ситуации, которая произошла там со мной, не могу не признать: там умели учить детей, и потому показывали самый высокий результат. Люди с раннего утра дежурили возле школы, чтобы в день записи в первый класс попасть в списки всего лишь на собеседование, без гарантии быть зачисленными. Молот – гений, ас педагогики, к ней ломились. Но она гений, увы, в ущерб человеческим качествам.

Сашина мама умерла, когда ему было всего три или четыре годика. Отец сидел в тюрьме. Но у меня не повернулся бы язык назвать семью, в которой он рос, неблагополучной. Опеку оформила тетя Саши, Настина мама. Она работала в госпитале медсестрой и Настю воспитывала одна. А Галина Сергеевна приходилась этим детям даже не бабушкой, а была сестрой их родной бабушки. Она рассказывала, что когда-то гадалка напророчила ей: у тебя не будет собственных детей, но всегда ты будешь жить среди детей.

Галина Сергеевна страдала от заболевания, с которым при лучшем исходе живут до сорока с хвостиком. Она редко выходила на улицу, задыхалась. Это был ревматизм, у нее было огромное (в прямом и переносном смысле) сердце. Иметь детей при таком диагнозе нельзя. Галина Сергеевна была потрясающе начитанным человеком, с хорошим образованием и очень сильным характером. Все понимали: она стержень этой семьи. Слушались ее, бежали к ней в трудные моменты. Я часто поражалась ее прозорливости. Бывало, что даю себе слово не рассказывать ей о неприятностях и иду заниматься с Сашкой. Но она все видит. Сажает меня за стол, наливает суп, потом чай (почему-то ели у них днем только первое, думаю, из-за не очень хорошего финансового положения, хотя это не афишировалось), и разговаривает так, что хочешь не хочешь, а все выболтаешь. Она называла меня Иринкой.

С детьми занималась Галина Сергеевна. Заставляла их, если ленились. Радовалась их успехам. Ругалась. Они иногда плакали, но все равно с проблемами бежали не к мягкой и не очень образованной родной бабушке, а к ней.

Когда-то давно кто-то из вузовских преподавателей обсуждал с нами, почему дети тянутся всегда к строгому учителю, хотя с либеральным проще. Он же не заставляет, не давит. Действительно, почему? Нравиться учиться? Да конечно, нет. Мало кому нравится этот тяжелый процесс. Разгадка проста и сложна одновременно. Психологи уже задавались этим вопросом. Оказывается, важнее естественных человеческих потребностей – в еде, в тепле и так далее – чувство безопасности. И дети чувствуют, что тот, кто строже, в случае опасности не растеряется и защитит их. Ребенок инстинктивно тянется к силе за защитой.

Вот такой и была Галина Сергеевна. Тогда еще была жива ее мама, совсем пожилая женщина, она почти не вставала с постели и соображала уже не очень хорошо, но как-то сказала домочадцам: «Галка умрет – все у вас развалится». Никто не решился возразить, все понимали: Галина Сергеевна тяжело больна, она живет уже намного дольше отмеренного ей врачами, но она является стержнем дома. Даже я, чужой человек, понимала: моя жизнь тоже разломится на «до» и «после». Я привыкла прислушиваться к советам Галины Сергеевны, она говорила мне: здесь я бы сделала так-то и так то, а это мелочи, забудь – и она никогда не ошибалась. Я очень любила ее и не представляла, как буду без нее жить.

Самое главное, что сделала Галина Сергеевна – она научила меня верить в себя. Настя и Сашка были отражением моего труда. Благодаря Галине Сергеевне они впитывали как губки все, что я говорила, работы были одинаково хорошо выполнены у обоих, все ошибки проработаны. К завершению начальной школы они решали задачи, делали все виды разборов, умели работать в необходимом темпе, отлично читали и владели основами литературного анализа. Пересказывали английские тексты и разбирались в четырех основных временах. Это не я одна была такая молодец, это было достижение всей семьи. Я осторожно расспрашивала Галину Сергеевну, как дети отреагировали на то или иное задание, как долго его выполняли, самостоятельно или с помощью. Для меня это было лакмусовой бумажкой в освоении педагогической науки. Мне важно было знать, что я все делаю правильно.

Однажды на родительском собрании кто-то сказал с упреком: «А мы уроки до ночи делаем!» Это были предвестники яжематерей, которые через несколько лет станут обычным явлением в любом классе. На что мама Насти крикнула: «Бросьте ерунду говорить, моя за сорок минут с русским справляется, все задания несложные. А если ребенку постоянно надо то попить, то пописать, пока он делает уроки, то так их можно и до утра делать…» Я мысленно поблагодарила Настину маму за поддержку и лишний раз поразилась, какая ответственность за образование и воспитание была в этой замечательной и в чем-то такой несчастной семье.

С годами я убедилась, что огромную роль играет наследственность. Настя от природы была способнее, но при этом и старательнее. Если она чего-то не понимала, то сидела, разбиралась, мучила окружающих вопросами, долбила и долбила неподдающийся материал. Она окончила с красным дипломом Московский университет тонких химических технологий и стала очень успешным человеком.

Мать Саши, как я потом догадалась, умерла из-за наркотической зависимости. Она была потрясающе красивой, ее любил Сашин отец, но и он растратил себя на разгульную жизнь, которая привела его в тюрьму, и умер тоже, вероятно, от передозировки. Надо сказать, он был человек потрясающего обаяния, с чувством юмора, но всегда говорил: «Мне надо знать, что дома все в порядке, я заглядываю проверить, как дела, и снова убегаю, не могу быть на одном месте». Такое трудно принять. Прозорливая Галина Сергеевна говорила ему: «Ты живешь по расписанию наркомана». Она била в самую точку, он возмущался, как пьяница, который заявляет: «Я не пьян! Мне завязать – раз плюнуть!», не желая признавать проблему.

Однажды мы поехали гулять на Красную площадь, Сашка отстал от нас, мы обернулись, и он шутливо закричал, догоняя: «Мама! Папа!» И тут его отец сказал мне: «Я знаю, что я должен выбрать тебя, но я не могу. Я не хочу ломать тебе жизнь». Я была изумлена и подумала, что выбирает он между мной и еще какой-то женщиной. Рассказала об этом Галине Сергеевне, и она грустно рассмеялась: «Ты ничего не поняла?! Девочка моя, Иринка, да он знает, что лучше тебя для него и его сына никого не найти, но он не может отказаться от наркотиков!» Я впервые не поверила ей. Думала, она меня так успокаивает. Но на самом деле тогда я просто представления не имела о том, какое это на самом деле зло, какой стыд перед окружающими. Как отчаянно скрывали это в семье, как старались вырвать младших детей из грозящего им ада. Галина Сергеевна положила на это свою жизнь. Она жила столько, сколько хватало сил бороться за себя и своих внучат.

Я продолжала учить Сашку английскому. К четвертому классу с него сняли инвалидность, и он смог ходить вместе с Настей в школу.

Я видела Сашиного отца еще несколько раз и говорила с ним. И в какой-то момент увидела: эти глаза. Он вроде бы с тобой, но не с тобой. Они вроде бы не остекленевшие, но они видят что-то совсем не то, что ты сейчас. Они смотрят на тебя – но и не на тебя. Они тебя не видят. Если он отвечает впопад – то часто это случайно. Теперь я не перепутаю. Это глаза наркомана. Долгое время мне казалось, что достаточно будет его желания, и он справится с недугом. Но нет, это сильнее. Еще никому не удалось.

Я поняла, что Галина Сергеевна оказалась права в очередной раз. Я очень любила Сашку и Настю, усыновила бы обоих! Но в тот момент поняла: есть еще какая-то высшая сила, Бог, судьба, и меня отвело от этой семьи и от этого мужчины. Я переживала бы, боролась, но это была бы борьба не за него, а борьба с зависимостью. А она сильнее человека. Рука моя слишком слаба, чтобы ему помочь. Я поговорила с Галиной Сергеевной. И она искренне обрадовалась. Она сказала: «Иринка, я хочу успеть подержать на руках твою дочку, она у тебя будет». Она понимала, что ей остается недолго.

Меньше чем через год я познакомилась со своим будущим мужем. Моя старшая дочь родилась в 2007 году, когда Сашка и Настя были уже классе в восьмом. При первой же возможности, в сентябре, когда дочке исполнился месяц, я положила ее в коляску и пешком пошла к Галине Сергеевне, в квартиру, которую мы с ней вместе ремонтировали, чтобы они жили с Сашкой уже отдельно. Настина мама тогда второй раз вышла замуж. Я поднялась на этаж, позвонила в дверь. Мне открыла Галина Сергеевна, и я молча передала ей на руки свою дочь Наташу.

Через месяц Галины Сергеевны не стало. Я успела.

Каждый год я приезжаю на кладбище, пытаюсь поговорить с ней. Еще не раз в жизни мне так нужны были ее поддержка, ее совет. Но почему-то ни мне, ни ее семье (мы говорили об этом) она никогда не является во снах, не помогает. Словно хочет сказать: поживите теперь сами. Сами! Я живу. Пытаюсь не оплошать перед ней. Все время представляю: что она сказала бы? Не стыдно ли ей за меня? Не знаю… Зато теперь, случись что, есть человек, который там меня ждет. Мне не страшно.

Через пятнадцать лет случилась невероятная вещь: судьба меня свела еще с одним с человеком – тоже бабушкой одной моей ученицы, как две капли воды похожей на Галину Сергеевну. Она сыграла в моей педагогической судьбе почти такую же роль. Похоже было все: голос, внешность, рост, одежда. Мудрость, умение не осудить, а подсказать, постоянная заряженность на поиск положительного в жизни. И колоссальная поддержка меня как учителя. Два года назад не стало и ее. Тоже знак мне. Я чувствую ответственность перед ними.

Ад:

Что касается школы, где я встретилась с Сашкой и Настей, во многом это было счастливое время. Но я столкнулась на работе с ужасающими вещами, и от некоторых не могу оправиться до сих пор.

По наивности своей я предполагала, что в школу приходят работать лишь стопроцентно порядочные люди. Мне и до сих пор хочется так думать, но приходится снимать розовые очки. Я сталкивалась и с обманом, и с воровством, и с предательством, но все равно казалось, что цель-то у нас одна, и все люди с высшим педагогическим образованием должны быть интеллигентными. Оказывается, ничего подобного. Рядом со мной работала учительница, хитрости и ловкости которой я поражалась, а главное, не могла понять, для чего она все это делает? Какая выгода ей от этого?

В школе проводили веселые старты среди третьеклассников. Остальных пригласили поболеть. Мы с моими первоклашками пришли. Выиграл класс учительницы, о которой идет речь. Выиграл и выиграл, сегодня – ты, завтра – я, это спорт. И вдруг ко мне подходит учитель класса, который потерпел поражение, и рассказывает: к ее детям подбежали несколько победителей и, видимо, сочувствуя проигравшим (есть же честные дети, несмотря ни на что!) объяснили: «Вы не расстраивайтесь, вы знаете, почему мы выиграли? Мы каждый раз одного человека пропускали. Учительница велела».

Я не могла поверить. Зачем, ради чего ей, взрослому человеку, такой ценой была нужна эта «победа»?! Но это еще не все. Я спросила у учителя проигравшего класса: а почему вы молчите? Надо пересмотреть результаты, чему же мы учим детей? Но та не захотела разбираться. Выходит, ей было все равно? Детям она сказала: «Да, делайте выводы, какие бывают нечестные люди. Они нечестно выиграли, а мы с вами честно проиграли!» С этой формулировкой я тоже была не согласна. Тогда я сама пошла к организаторам веселых стартов и все им рассказала. Каково же было мое изумление, когда это не произвело на учителей ровно никакого впечатления. У меня было чувство, что я вляпалась в дерьмо.

Ад:

Следующий случай произошел в четвертом классе, когда все готовились к выпуску из начальной школы, и даже не говорившие по-русски дети уже многому научились. Хотя я и была ими недовольна, но было ясно, что итоговые работы они напишут более-менее достойно. И тут ко мне в класс приводят новенького мальчика, тоже кавказца. Я попыталась с ним поговорить, спросить что-то элементарное по предметам, проверить, как читает. И пришла в ужас. Он не знал ничего. Он не понимал меня. Совсем. Что я могла сделать для него за оставшиеся полгода?! Выяснилось, что у него умерла мать. Как они с отцом оказались в России, я не выясняла, нужно было как-то вылезать из ситуации, хоть что-то он должен был освоить за это время. Наивно полагая, что и он сам, и его отец понимают масштаб бедствия, я стала проверять его домашние работы за первую неделю и с ужасом обнаружила, что задания не выполнялись от слова «совсем». Я выставила в журнал «двойки», беседа с отцом ничего не дала, и скоро меня вызвали к директору.

– Вы ставите этому ребенку «двойки». А вы поинтересовались, почему он не выполняет задания?

– Я не понимаю вопроса. Домашнее задание дано, надо его выполнить.

– А вы знаете, что у ребенка нет матери?

– Знаю, сочувствую. При чем тут его обучение? Я ходила два года к надомнику, у которого нет ни отца, ни матери, он ни разу не позволил себе не сделать уроки!

– У вас есть мама?

– Есть.

– А если не станет мамы?

– Значит, я буду учиться жить без нее (типун вам на язык)… а что мне делать?!

– А у этого ребенка нет мамы. Имейте в виду, что ему по итогу должны быть выставлены положительные отметки.

– За что?! Почему он должен получить столько же, сколько дети, которые трудятся?

Я вышла в шоке из кабинета директора и все пыталась отгадать, какой составляющей здесь, в этом пазле, не хватает. Поделилась сомнениями с коллегами и Галиной Сергеевной. И услышала: «А ты разве не поняла? Она берет в школу за деньги весь «кавказ», который живет в общежитии без регистрации». Пазл сложился.

Отметки я не исправила.

В школе я вела еще и уроки музыки. Видимо, не получалось найти учителя на эти часы, и попросили меня, музыкальное образование у меня есть. Я задала ученикам выучить текст гимна России. В то время появился простенький учебник по музыке, там рассказывалось, например, о подвиге Ивана Сусанина, и надо было дома это прочитать, а на уроке послушать отрывки из оперы. И вдруг на ближайшем педсовете – буря: «Она домашнее задание по музыке задает! С ума сойти! Нельзя!» Другая учительница вторит: «Мне даже приходится в этот день меньше на дом задавать, потому что им музыку надо делать!» Я недоумеваю, пытаюсь объяснить, что задание и было-то всего два раза: прочитать о Сусанине пять строчек да выучить гимн – разве это не важно?! Тут встает учитель «занковского» класса: «Да вообще зачем им эта музыка! Я лучше с детьми лишний раз математикой позанимаюсь!» Я думала, что ослышалась. Ну не может учитель, человек с высшим образованием и стажем, лепить такое. Угадайте, чем кончилось? Отменили уроки музыки вообще. Совсем. Только чтобы я домашнее задание не смогла задавать. Не надо музыки. А ведь культурными людьми себя считают, наверное…

Галина Сергеевна учила меня: отпусти, все само случится… если не можешь противостоять, остается просто наблюдать. Какой-то нехорошей кармой, что ли, отличалась эта школа, раз такие несправедливости и беззакония в ней происходили. Чувствовалось что-то такое, чего я не могла объяснить и повлиять на это – тем более не могла.

И вот однажды произошло то, что потрясло всех. В декабре, перед самым Новым годом, я пришла на работу и увидела рыдающих учителей. На первом этаже – некролог и фотография в траурной рамке. Погиб одиннадцатиклассник Антон. Я работала в начальной школе, поэтому не знала его, даже в лицо. Постепенно стали известны подробности. Его зверски убили, убили подростки, и некоторые из них когда-то учились в этой школе. Он сам открыл им дверь, думал, зашли знакомые ребята. А им срочно нужны были деньги. Но он даже не знал, где они лежат…

Антона мать воспитывала одна, участвовала во всех его делах, брала с собой в походы, учила его: дружи со всеми, общайся. Дружил. «Друзья» пришли выяснять, где спрятаны отложенные матерью деньги на поступление в институт. Она работала допоздна, а вернувшись, застала страшную картину.

Я прекрасно понимаю, как должны были трясти директора в связи с этой смертью. У меня уже было неоднозначное отношение к руководителю, учитывая ее требования ставить положительные отметки неуспевающему ребенку. Но я понимала: как ни ужасно то, что произошло, директор в трагедии не виновата. И все же…

Она постоянно подчеркивала: «Я люблю всех детей». Это прекрасно, но как бы ты не был предан своему делу, своей учительской профессии – простите все, кто не согласен со мной, – невозможно любить всех одинаково. Эта школа воспитала таких, как Самбел, Антон, Настя, Саша, но воспитала и убийц этого мальчика. И ты продолжаешь любить всех?! Кого ты любишь? Тех, кого берешь за взятки? Тогда бери в школу без знания языка бесплатно! Где кончается любовь? Где эта грань?

Когда Саша избавился от костылей, я потихоньку, на два, три урока начала приводить его в класс. В столовую он не ходил, бесплатных завтраков не ел. Официально еще числился на домашнем обучении. Но директор однажды заметила его и закричала: «Чтобы я этого ребенка в школе больше не видела!». Вот так она любит всех детей…

Директор не виновата в трагедии, но многое происходившее до этого было симптомом, что что-то сломалось в руководстве школы, и когда-то это должно было закончиться, прорваться чем-то таким, что всех ужаснет и встряхнет. Помню ощущение темных дней. Атмосфера преддверия Нового года, с детства такая волшебная, пропала. Я тогда еще вела уроки музыки. Я сидела за фортепиано к детям спиной, иногда оглядываясь, и играла им песенку про снежную бабу, какую-то совершенно глупую, не помню, почему мы стали ее учить:

Снежная баба, снежная —

Очень натура нежная…

Слезы выкатывались у меня из глаз, я поднимала лицо, играла, не глядя на клавиатуру, и закатывала слезы обратно, пока дети не заметили. Мне было бесконечно больно за мать убитого ребенка, которая растила-растила его, одна, единственного, воспитывала… для чего? Чтобы трое подонков убили его однажды? Представляла и переживала раз за разом, что чувствовал этот мальчишка, его боль, страх, то, как постепенно он терял сознание… Я знала примерное время, когда это произошло, и пыталась вспомнить, что я делала в тот момент? Я совсем-совсем не чувствовала, что кому-то сейчас так плохо? Получается, не чувствовала…

Прошло пять месяцев, и здесь, в этой же школе, снова произошла трагедия. Погиб еще один мальчишка, из параллельного одиннадцатого класса – был утоплен в Кузьминском пруду во время пьяной драки прямо в Пасхальную ночь. Говорили, что он сам полез к неблагополучной компании. Вторая смерть. Словно судьба показывала что-то.

И следом – еще один ужасный случай. Девочка совершила попытку суицида. К счастью, все обошлось без последствий. Но вкупе с остальными событиями департаменту этого оказалось более чем достаточно, и директора наконец сняли.

Все окрасилось для меня каким-то черным цветом горя, отчаяния и несправедливости в этой школе, и я почувствовала: надо уходить. Я просто не могу здесь больше оставаться.

Но я еще подумала тогда – может, все будет иначе, когда я возьму следующий первый класс, ведь теперь моя очередь была брать отобранный, «занковский». Я когда-то говорила об этом с директором, и она сказала: все будет честно, выпуск такого класса берет один учитель, потом – другой. Теперь была моя очередь.

Но к моменту набора первоклассников руководство уже сменилось, и новая директор сказала: «Я тебе ничего не обещала. Учителя, которые занимаются по системе Занкова, оканчивали специальные курсы». Я подняла законы и выяснила, что курсы для работы в классах по этой программе не являются обязательными. И озвучила это директору. Тогда она сдалась и честно сказала: «Ира, я все вижу, ты лучше их всех, именно ты должна вести такой класс. Но не могу же я их всех уволить. И вообще, говоря откровенно – наблюдаю за всем, что тут происходит, и советую тебе: если ты действительно хочешь учить детей, уходи. Здесь не надо работать».

Я остановилась и все взвесила. Вспомнила, как я разрешала детям бегать и кричать на перемене и коллеги ужасались: «Они легкие порвут! – а я отвечала: «Не порвут, они должны переключиться и отдохнуть, я отвечаю за это». «Ты их потом не усадишь!» – «Как раз усажу, приходите на уроки, посмотрите». Мне кажется, ученики были мне благодарны за понимание. Уже будучи взрослым, Самбел рассказывал мне: «Из всей школьной жизни у меня в памяти с любовью и благодарностью – только вы и библиотекарь Марина Вячеславовна». Учитель параллельного класса на перемене ставила детей в линеечку по стенке, и они боялись пошевелиться. «Наша главная задача – живыми их вернуть родителям», – говорила она. Понимаю, есть в ее словах рациональное зерно. Если бы не многие «но»…

Работать хорошо – значит нарушать правила

У меня умерла бабушка, и нужно было выкроить день для похорон. Я предупредила директора, но переживала очень – детям тоже надо было объяснить свое отсутствие и настроить их на замену. Правды сказать ученикам я не смогла, вечером написала на доске: «Дорогие мои, вы сегодня одни. Не подведите меня, я приду завтра». После похорон коллега рассказала мне, что учительница, которая не отличалась у нас порядочностью (это она научила детей пропускать в веселых стартах одного человека, чтобы выиграть), бегала по этажам, в том числе и в администрацию, и кричала обо мне: «Посмотрите, что она написала детям на доске, нахалка!» Кричала до тех пор, пока ее не осадили: «Прекрати, у человека горе, надо же иметь совесть, у нее похороны, не хочешь заменять – не надо!» Только после этого она замолчала.

Я выпустила четвертый класс и стала искать другое место работы. Родителям, чьи дети были хорошо подготовлены, я предложила поискать школы, где берут по результатам отбора. Сашку, Настю и еще одну девочку сама возила на собеседования. Их оценили. Параллельно я вела подготовительные занятия, и там тоже разглядела детей, которым стоило попробоваться в школы посильнее. С одним из самых перспективных мальчишек мне волею судьбы удалось встретиться в 32..-й школе. Он поступил туда после моей подготовки, и именно туда меня взяли на работу, в этот же первый класс. С его мамой, Алей Маквеевой, мы столкнулись на первом родительском собрании и очень обрадовались друг другу.

Маквеевы были потрясающей, удивительной семьей. Православные, четверо детей. Обеспеченные, но не заносчивые, много внимания уделяли образованию. Аля была невысокого роста, совсем без косметики, и на удивление спокойная – всегда, при любых обстоятельствах. Настолько, что я даже заподозрила: что-то тут не так. Но запрятала свои опасения подальше. Как оказалось потом, я не ошиблась. Глубоко верующая, обожающая своего мужа, культ отца в семье Аля поставила во главу угла. Папа был всем: добытчиком, опорой, судьей в сложных ситуациях. Безусловным авторитетом для детей и истиной в последней инстанции. Их даже ругать не приходилось, достаточно было сказать: «Давай спросим папу, что он скажет». И ребенок тут же все выполнял и выучивал. Это при том, что родители, особенно мама, не обладали жестким характером. Но настолько дети боялись разочаровать отца, что делали все, лишь бы соответствовать его ожиданиям.

Как-то я спросила Алю: как вас хватает на них на всех? Представить не могу, чтобы вы повысили голос. Есть мнение: у спокойной мамы – спокойные дети… Она улыбнулась и сказала: «Да, не могу сказать, что они доставляют мне много хлопот… но один случай все же был. Старший тогда учился у вас в первом классе. Читал он, как вы помните, уже тогда хорошо, ему ничего это не стоило. И вот он все уроки сделал минут за тридцать, подобрался к чтению и вдруг говорит: не буду делать, не хочу. Я ему: «Да у тебя выхода нет, что значит «не буду»? Понять не могла, что это с ним. Тогда он закатил истерику – лег на пол и стал биться головой, не хочу, мол, и все. Уже позже я поняла, что мой спокойный ребенок в какой-то момент решил проверить, надолго ли меня хватит. Если он откажется делать то, что нужно – что будет? Насколько можно меня продавить? Я молчала, молчала, вышла из комнаты, вернулась – упрямится. Снова вышла. Молчала. Прошло минут двадцать. Тогда я принесла ремень и просто его отхлестала. Ничего не сказав. Он вытер слезы, сел за стол, и через пятнадцать минут литературное чтение было сделано. Больше такого не повторялось. Никогда. Он все понял».

Макаренко в своей «Педагогической поэме» описывает ситуации, когда применял подобные методы. Когда иначе нельзя было никак. Дети вырастали, помнили это и благодарили: что не дали вырасти плохим человеком, что вовремя остановили от плохих поступков, надавали по рукам. Давайте будем честны: нет родителя, который хоть раз не наказал бы своего ребенка, ни разу не шлепнул. Как быть, если дети в какой-то момент начинают проверять, насколько далеко им позволено зайти? Если не обозначать границы, на выходе мы получим человека, который будет считать, что ему все можно. И в результате первый удар получат от своего чада именно родители. В одном известном и всеми любимом фильме герой на избитую реплику «Ударить можно и словом, это иногда больнее» отвечает: «Против силы всегда есть и другая сила». И дети должны это знать. Ребенок, который не знает границ, начинает считать, что все должны ему подчиняться, держит в страхе весь двор, класс… И понимает только силу. Как верно поступать и где эта грань, я не знаю. Но я уверена, что дети должны расти в строгости.

Мы знаем массу историй, когда съехавшие с катушек школьники надевали учителям на голову мусорные корзины, разбивали очки, кидали в лицо недописанные работы, обслюнявленные бумажки, поднимали на своих педагогов руку. Учитель не имеет права им ответить. Действительно, что будет, если ответит? Он будет уволен. И современные дети это знают. Поэтому у них нет тормозов. И создается иллюзия, что все учителя – «терпилы». А учитель должен иметь право дать ответ – достойно, в рамках закона, но адекватно ситуации и решительно. Лишь тогда прекратится этот безнаказанный произвол.

За подобные случаи надо штрафовать родителей, и на большие суммы. Пары таких дел, решенных в пользу педагогов, будет достаточно, чтобы подобное прекратилось. В этой книге я расскажу несколько историй, которые случались со мной и моими коллегами. И подробно опишу, как действовали учителя: в одном случае – как «терпила», в другом человек боролся за свои права и выиграл суд. Но итог один: ни тот, ни другой больше не работают в школе. Вот и делайте выводы!

Старший сын Маквеевых явно обладал способностями к языкам. Попал ко мне на «дошколку» не читающим, но быстро освоил чтение. К чести мамы нужно добавить, что эта удивительная женщина, имевшая на руках еще двух малышей, ни разу не пропустила со старшим мои занятия, и он ни разу не пришел неподготовленным.

Я увидела в этой семье огромное уважение и доверие к учителю, готовность выполнять все требования. Школа номер 32.. была языковая, туда совершенно официально велся отбор. Я освоила программу «2100», которую создали выдающиеся педагоги (Бунеевы, Петерсон и другие). Вообще так получалось, совершено случайно, что, меняя место работы, я сталкивалась с необходимостью осваивать новые учебные методики и в итоге владею всеми.

Меня часто спрашивают, какая программа лучше – в том числе и на собеседованиях, коих в моей жизни было множество. Я всегда откровенна и прямолинейна до тошноты, это мне мешает в жизни, зато людям, мне кажется, со мной проще в этом плане. Поэтому я каждый раз честно говорю: да никакая не лучше. В каждой есть плюсы и минусы. Важно, какой ты даешь урок здесь и сейчас, какую ставишь генеральную задачу.

Учителя, которые борются за результат своего класса по математике, всегда держат под столом учебник Гейдмана. Я тоже обожаю его, знаю наизусть. Когда нельзя собирать деньги на пособия с родителей, как только ни выкручиваются учителя, чтобы этот учебник закупить на весь класс и заниматься по нему (что пишем в журнале – это отдельный разговор). Но пока ничего лучше для детей начальной школы не придумано. Знаю, у самого Гейдмана при жизни были проблемы с чиновниками, грозящими «не дать гриф» за его скверный характер (кому-то где-то он сказал веское словцо). Талантливый автор учебника отвечал: «Плевать, не давайте, все равно вся Россия по моим книжкам учится». Он не унижался. Он знал себе цену. Он непревзойденный мастер и незаменим в своем деле. Профессионал. Я очень уважаю его.

В регламентированные комплекты учебник Гейдмана так и не вошел, но относится к традиционной начальной школе. Редко где его закупали официально. Но родители приобретают эти учебники по просьбе своих смелых учителей и репетиторов, и они прекрасно продаются. Стоят недешево, подержаные на «Авито» разбирают влет. Это самое большое признание таланта автора. При выпуске класса и после городских итоговых работ учителя составляют отчет, в котором есть строка: по какому учебнику работали. Конечно, мы всегда пишем тот, который официально заявлен школой. Я тоже делала так, как все, но мне было противно. Сейчас скажу: где стопроцентный результат, там не Моро, не Александрова, не Петерсон (при всем уважении). Там прячется Гейдман.

Учебники по русскому в советское время были лучше. Они были построены на огромном количестве литературных примеров и выверены до мелочей. Учили набивать руку, что самое главное в грамотном письме. Не было еще такого неведомого зверя, как «перегруз» детей. Я считаю, что это понятие создано искусственно. «Втирают» его как инновацию, как полезные изменения сами чинуши от образования, считающие себя пионерами в продвижении чего-то. И вряд ли понимают, что стали марионетками, которыми руководят те, кто давно уже все просчитал. И внедряют постепенно идеи, направленные на разрушение, расхолаживание. Ведь у проверяющих школы есть законные, вдумайтесь, законные пути урезать и урезать объем заданий для усвоения якобы перегруженными детьми. При этом программа действительно перегружена – ненужными темами. Ведь очевидно для практикующих учителей: чтобы дать детям хорошее образование, надо заниматься русским и литературой – пять раз в неделю, математикой – тоже пять раз в неделю. И каждый день давать задание и проверять их, работать над ошибками, скрупулезно отрабатывая каждую тему.

Кто вообще сказал родителям, что они могут считать себя экспертами в обучении детей, что они лучше учителей разбираются в приемах и методиках? Кто и когда впервые решил учесть их дилетантское мнение? Я не учу их, как достигать результата в их работе, почему же они лезут в мою сферу? Их дело – проконтролировать, как чадо выполняет домашние задания. Потому что я дома у них вечером не присутствую. Вот и все!

Когда я только начинала работать, я была репетитором у девочки, которая собиралась поступать в школу Фридмана. Мы учились читать, считать, потом начали готовиться к видам заданий, которые там могут дать, к тому, как произвести впечатление на собеседовании и не растеряться. Я просила сделать карточки для запоминания состава числа и развесить по квартире. Мама подошла творчески: из каждой карточки сделала цветную картинку: 8 – это 4 и 4, и все это на апельсине, разделенном на части. Они выполняли все, что я советовала, и даже больше. Девочка поступила. Прощаясь, ее мама сказала: «Ирина, я скажу честно — когда мы начали заниматься, я не понимала вообще, зачем мы делаем то или другое, зачем вы даете именно такие задания. И я просто тупо все выполняла, не стала ничего выяснять. Я сказала себе: я в этом не понимаю, просто буду делать, и все. И теперь вижу, к какому потрясающему результату мы пришли. Спасибо вам большое!» Я была счастлива. Нет ничего приятнее, чем услышать это.

Я не использую какой-то конкретный учебник. Я беру то, что работает. Если русский – то это Нефедова и Узорова. Есть пособие с разноуровневыми заданиями, тренажеры с примерами, которые развивают навыки вычисления – дети, которые добросовестно по ним занимаются, не допускают ошибок в примерах. По чтению есть хорошие пособия Мисаренко, если над ними потрудиться (именно потрудиться, а не как как в басне «Мартышка и очки»), можно научить безошибочному чтению со скоростью, в два раза превышающей норматив. Пособия Матвеевой из программы Эльконина – Давыдова хорошо работают на понимание текста. И лучше всего готовят к тесту по межпредметным навыкам и функциональной грамотности. А кто позволил нам с классом купить все это? Кто дал часы? Вот и договариваешься полюбовно с родителями, подписываешь на собраниях заявления, что они не против приобретения пособий. Вдумайтесь: чтобы иметь возможность учить и дать детям лучшее, ты действуешь, как преступник.

Старший мальчик Маквеевых уже взрослый, он окончил Институт стран Азии и Африки МГУ, свободно говорит по-английски, по-арабски, готовится защищать диссертацию. Я учила его только до седьмого класса, но все равно им горжусь. Его сестра Лина тоже поступила в МГУ. С ней я занималась английским, пару раз помогла с русским, не более того, а вот третий ребенок Маквеевых тоже учился в моем классе в начальной школе. Дети разные. Самым талантливым в учебе был старший. Лина явно проигрывала брату, часто плакала, многое у нее не получалось. Мама помогала ей во всем (на Бога надейся, а сам не плошай!), но и молилась за нее. Если честно, считаю, что результата достичь можно только трудом, потому я к этому отнеслась скептически. Но вдруг произошло невероятное. Лина подтянулась и стала обгонять старшего брата. Я посадила их вместе заниматься английским и заметила важную вещь: брат с ходу отвечал на любые вопросы, грамматику делал влет, но часто «звездился», не контролировал себя и делал ошибки. И медлительная Лина говорила ему: «Не кричи, не торопи меня, мне надо понять, почему так, разобраться! Я с тобой не согласна!» Объясняла свою версию и чаще, чем брат, оказывалась права. Бывало, какая-то тема или пересказ никак не шли. Не ложились. Потом, конечно, успехи перекрыли весь негатив, и когда подрос третий ребенок и стал иногда обращаться к старшим за помощью, тут уж они «включали педагогов» (впрочем, почти всегда беззлобно): «Иванушка, миленький, ну что тут можно не знать?!» Иванушка понимал, что за него ничего не сделают, и сражался с заданиями сам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.