Оливия Кросс
Черная река. Трилогия Тайны Белозерья

Книга I.

Пролог

Белозерье просыпается не с рассветом, а с туманом. Солнце здесь не властно: оно поднимается над крышами, но свет его не достигает улиц, растворяясь в серой дымке, которая тянется из-под земли. Камни мостовых впитывают этот свет и возвращают его обратно в сумрак, словно сами города решили, что день – излишество. В воздухе всегда пахнет водой, сырой глиной и дымом от печей, и этот запах, въевшийся в стены, делает всё одинаковым, будто вчера, сегодня и завтра не отличаются друг от друга. Мария всегда знала: Белозерье хранит в себе больше, чем может вынести человеческая память. Но лишь теперь, ступив в его сердце, она услышала дыхание города. И поняла: каждый дом, каждая трещина в камне – часть живого организма, что ждёт тех, кто решится слушать.

Тело её откликнулось дрожью, дыхание сбилось, сердце стало биться чаще. В этой тишине, где даже звон колоколов звучал глухо, она чувствовала присутствие чего-то большего. Паника коснулась её плеч, но вместе с ней поднялось странное ощущение неизбежности. Белозерье не угрожало, оно приглашало. Но приглашение было тяжёлым, как приговор. Мария знала: каждый, кто переступает границы этого города, должен оставить что-то своё – имя, голос, память. Она не знала, что придётся оставить именно ей, но чувствовала: Белозерье уже выбрало. И теперь каждый шаг по мостовой становился обещанием, что назад пути не будет.

В памяти ожил рассказ бабки: «Белозерье – это зеркало, но в нём нет отражения. Там каждый видит то, от чего бежал всю жизнь». Тогда слова эти казались красивой страшилкой. Теперь же они ожили, вплелись в каждый её вдох. Она вспомнила детские ночи, когда казалось, что за окном стоит кто-то, кто смотрит на неё. Тень на стене, что двигалась иначе, чем её собственная. Смех подруг, уверенных, что это игра воображения. Но для Марии это был первый знак того, что Белозерье звало её ещё тогда. Паника сжала её грудь, но вместе с ней пришло чувство узнавания.

Туман скользнул по улицам, и в его складках проступили силуэты. Они исчезали, стоило моргнуть, но сердце реагировало на них сильнее, чем на живых. Паника прошла холодной волной, дыхание стало сиплым. Но вместе с этим появилась ясность: Белозерье населяли не только люди. Здесь жили воспоминания, сны, неосуществлённые судьбы. Они ходили по улицам, касались дверей, прислушивались к голосам. И каждая ночь приносила их ближе к живым. Мария знала: ей придётся войти в этот мир, где грань между реальностью и мифом давно стерлась.

Тело её налилось тяжестью, шаги давались с трудом. Но город принимал её, и каждый поворот вёл к новым тайнам. Паника боролась с решимостью, и внутри неё звенела тонкая нить, готовая порваться. Но она понимала: Белозерье не отпускает никого просто так. Оно вплетает каждого пришедшего в свою ткань. И если кто-то думает, что сможет уйти, он ошибается. Камень хранит шаги, вода хранит отражения, снег хранит дыхание. Белозерье помнит всё.

В памяти ожил голос отца: «Страшнее всего не то, что ты видишь, а то, что смотришь в упор и не замечаешь». Тогда она смеялась. Теперь каждое слово било в сердце. Она знала: Белозерье именно так и устроено. Оно не прячет своих тайн, оно оставляет их на виду, чтобы человек сам отвернулся. Паника исчезала, уступая ясности. Она понимала: теперь у неё не получится отвести взгляд.

Сумерки сгустились, и город задышал иначе. Ветер шевельнул ставни, и из-за щелей донёсся шёпот. Он был тихим, но каждое слово било в виски. Мария остановилась, дыхание исчезло. Паника охватила её, но и странное чувство узнавания пронзило душу. Она слышала своё имя. Белозерье знало её и звало её.

Тело её задрожало, дыхание стало рваным, сердце билось редко. Но вместе с этим поднималось ощущение, что она идёт не в одиночку. В каждом шорохе, в каждом звуке шагов за спиной был кто-то ещё. Паника боролась с решимостью, но она не обернулась. Она знала: если увидит, то не сможет продолжить путь. В памяти ожил сон: она идёт по длинному коридору, и за ней всегда кто-то идёт. Она просыпалась в крике, но теперь сон ожил. Паника переплелась с тоской, но ясность крепла. Она понимала: Белозерье готовило её к этому пути с самого детства.

Свет фонаря дрогнул, и улицы исчезли в темноте. Лишь озеро впереди сверкало, как зеркало, отражая небо. Вода шептала её имя, и в этом шёпоте были голоса невест, что утонули, и тех, кто остался. Сердце остановилось на миг, дыхание исчезло. Она понимала: озеро станет её первой дверью. Но за озером были другие испытания. Дом, лишённый окон, где исчезали люди, и снег, что скрывал под собой больше, чем могли вынести живые. Паника сжала её грудь, но ясность пронзила её: Белозерье приготовило ей не одну историю. Оно требовало пройти через три ночи, три книги, три откровения.

Она вдохнула холодный воздух и шагнула вперёд. Город сомкнулся вокруг неё, и тьма стала плотной, как ткань. Ветер донёс шёпот: «Ты ещё не готова». Сердце ухнуло вниз, дыхание сбилось. Она знала: пролог её пути закончен, но сама история только начиналась.

Глава 1. Мост над бездной

Мост лежал в утреннем тумане, словно натянутый между берегами не только Белозерья, но и двух миров: видимого и того, что всегда таится под водой. Каменные пролёты казались длиннее обычного, доски под ногами глухо отзывались на каждый шаг, а сырые перила блестели мелкими каплями. Запах реки был вязким, в нём смешивались ил, ржавчина и влажный мох, и от этого казалось, что дыхание становится тяжелее. Мария остановилась на середине, посмотрела вниз, где вода дымилась холодом, и ей привиделось, будто река медленно вдыхает её взгляд, втягивая глубже, туда, где тёмные круги расходятся бесконечно. Всё вокруг было пусто и тихо, но именно эта тишина внушала тревогу, будто под ней притаилось дыхание другого, чужого существа.

Она пошла дальше, чувствуя, как каблуки отбивают ритм, и каждый удар отдаётся в груди тяжёлым эхом, словно сердце подстраивалось под шаги. В перчатках пальцы оставались холодными, как будто сами по себе, и ей показалось, что в руках она держит невидимую нить, тянущуюся от моста к глубине реки. Лёгкая дрожь прошла по телу, и Мария не смогла понять, то ли это утренний холод, то ли ожидание встречи. Она знала: этот мост всегда проверял её, как проверяют человека в момент перехода – сможет ли он выдержать взгляд в туман, не отведя глаз, сможет ли ступить, не думая о том, что под ногами пустота. И чем дальше она шла, тем сильнее ощущала, что мост требует от неё ответа.

В памяти всплыли слова бабки, которые она когда-то отмахом считала деревенской сказкой. Говорили, что под рекой живёт водяная невеста: девушка, утонувшая в день венчания, не успевшая сказать «да». Она ждёт жениха, протягивая руки из ила, и всякий, кто задержится на мосту дольше положенного, рискует стать её спутником. В детстве Мария смеялась, представляя себе тонкие прозрачные руки, хватающие прохожего за щиколотку. Но теперь, когда сама стояла в тумане и слышала тихие всплески у свай, смех казался далёким и ненужным. В груди закололо от мысли: а вдруг легенда – не просто сказка, а память города, где всё слишком близко к воде.

Слева скрипнула доска. Мария резко повернула голову, но там был только туман, и белая завеса клубилась, словно чьи-то лёгкие выдыхали из самой воды. Она задержала дыхание, вглядываясь в пустоту, и вдруг ощутила в животе тяжёлый провал – как перед падением или прыжком в воду. Сердце стукнуло так громко, что в ушах зазвенело, и на миг показалось, будто кто-то идёт рядом с ней, невидимый, но реальный. Она шагнула быстрее, хотя знала, что убежать от этой тишины невозможно, и каждый шаг давался с усилием, словно ноги цеплялись за доски, не желая идти дальше.

Тело отозвалось дрожью, но это была не только тревога. Внутри поднималось странное чувство – готовность встретить неизвестное. Как будто мост спрашивал: можешь ли ты выдержать глубину, в которой нет ни слов, ни ответов. Ей казалось, что кровь в жилах становится прохладнее, будто в ней течёт вода, и в каждом движении отражается чужая сила. Она не знала, откуда приходит это ощущение, но оно не было враждебным; скорее, как предупреждение, что шаги её ведут не только к берегу, но и к тайне, которую нельзя обойти.

За спиной оставался город: печи уже дымили, и по улицам тянулся запах хлеба и горелых дров. Там жизнь текла в привычном ритме, ровном и безопасном. Но здесь, на середине моста, пространство меняло законы. Туман становился гуще, тишина тяжелее, и всё вокруг будто ожидало от неё признания. Словно мост вытягивал её из обычной жизни в иной слой, где каждое движение имеет цену, а каждая мысль слышна не только ей. Она чувствовала, что отсюда назад вернуться уже не так просто: шаг через середину всегда превращался в рубеж.

В детстве они с братом перебегали этот мост, держась за руки. Ветер вырывал у них смех, доски грохотали под ногами, и казалось, что сама река играет с ними, пытаясь сбросить вниз. Брат уехал много лет назад, письма приходят редко, но память тела сохранила то ощущение лёгкости, когда они вдвоём летели по мосту.

Теперь та лёгкость обернулась тяжестью: шаги стали медленными, дыхание вязким, и Мария ясно поняла – мост помнит их, но помнит уже иначе, не как игру, а как долг.

Впереди сквозь туман вырисовался силуэт. Сначала неясный, как пятно на стекле, потом всё отчётливее: человек стоял неподвижно, будто ждал. Мария замедлила шаг, вглядываясь, и сердце колотилось с силой, будто готовилось вырваться наружу. Она сделала ещё шаг, но фигура не приблизилась и не отдалилась – словно оставалась на одном месте. Это было страннее всего: казалось, мост сам играет расстоянием, позволяя видеть и не видеть одновременно.

Фигура исчезла, растворилась так же внезапно, как появилась. Мария остановилась, чувствуя, как холодная капля скатилась за ворот пальто, оставив длинный ледяной след по спине. Она не вздрогнула, но стиснула зубы, будто ожидая, что сейчас к плечу коснётся чужая ладонь. Пустота была осязаемой, и каждый вдох давался трудно, как будто воздух стал вязким. Она сделала ещё шаг, и вода внизу зашевелилась, словно отвечая на её движение.

Туман начал светлеть, вдалеке показался берег. Шум воды усилился, словно река радовалась, что она дошла. Последние доски под ногами звучали тише, мягче, и Мария почувствовала: мост отпускает её. Но прежде чем сойти на землю, она задержалась, стоя на последнем пролёте. Ей показалось, что сам мост дышит вместе с ней, и в этом дыхании есть что-то общее – будто они связаны одной памятью.

За спиной раздался тихий всплеск. Она резко повернулась: пустота, только вода расходилась кругами, упорно не желая затихать. С каждым новым кольцом внутри неё росло ощущение, что это не случайность. Будто кто-то хотел, чтобы она заметила. Будто река подала знак. Мария шагнула на берег, и земля оказалась мягкой, глинистой, податливой.

И тогда, в самой глубине, под корнями старых деревьев, что тянулись к воде, ей почудился шёпот. Слова были неразборчивы, но в них звучало узнавание, как будто кто-то, кого она давно не видела, тихо сказал: «Ты пришла вовремя».

Глава 2. Влажный след

На берегу, где мост заканчивался, земля под ногами была вязкой, и Мария ощущала, как каблуки уходят в глину. Воздух пах сырой корой, затхлой травой и чем-то ещё – сладковатым, будто прелыми яблоками в подвале. Туман немного рассеялся, но берег оставался пустым, и только старые деревья стояли неподвижно, словно сторожа, вросшие корнями в мокрую почву. Вблизи вода звучала громче, плескалась, будто разговаривала сама с собой, и в этих звуках было что-то настойчивое, тревожащее. Мария присела и увидела на грязи влажный след: отпечаток босой ступни, чуть размытый, но достаточно явный, чтобы понять – кто-то недавно прошёл здесь, по холодной земле, словно не замечая сырости.

Она замерла, рассматривая отпечаток, и сердце ухнуло вниз. Вокруг не было ни единого признака присутствия человека: ни одежд на кустах, ни ветки, сломанной рукой. Только эта ступня, странно отчётливая, оставленная прямо рядом с глинистой кромкой воды. Мария почувствовала, как холод пошёл по ногам, поднялся к животу, и стала вслушиваться в тишину. Но тишина не отвечала – она была плотной, как потолок в комнате без окон, давила сверху, заставляя держать голову опущенной. Её пальцы сжались в перчатках, и она поймала себя на том, что хочет коснуться следа, провести по нему рукой, словно убедиться, что он настоящий.

В памяти всплыло: старики в Белозерье говорили, что утопленники иногда возвращаются, чтобы оставить знак. Не тень, не голос, а именно след, мокрый и бессловесный, который исчезает к утру. Бабка шептала: это души, которым не дали венца, они ищут землю, где можно задержаться. Тогда Мария смеялась, но сейчас ей стало трудно дышать – будто сама река проверяет её веру. Она знала: если прикоснётся, то в груди что-то изменится, словно нить, связывающая её с прошлым, натянется слишком сильно и оборвётся. Она стояла, сдерживая это движение, и понимала, что выбор – коснуться или отойти – равен признанию.

Шаги её стали тяжёлыми, когда она отошла на несколько метров вглубь берега. Земля засасывала каблуки, и каждый раз, выдёргивая ногу, она чувствовала, будто тянет из чьих-то рук. Плечи её стали напряжёнными, спина горела холодом, а дыхание прерывало влажное шипение реки. Она прижала ладони к животу и закрыла глаза, словно пыталась остановить тело, которое дрожало всё сильнее. Но дрожь была не только страхом, а и памятью: когда она, ещё ребёнком, стояла у колодца и слышала, как снизу доносится плеск – тогда ей тоже казалось, что кто-то внизу зовёт её.

Из города доносились далёкие звуки: лай собаки, скрип телеги. Но здесь, у берега, они звучали чужими, оторванными, будто исходили из другого времени. Мария взглянула на мост: туман уже почти рассеялся, и пролёты выглядели обычными, пустыми. Но в груди жила уверенность, что мост только что испытал её, и теперь очередь за берегом. Она снова посмотрела на след – он стал бледнее, словно земля тянула его обратно, и Мария поняла: скоро он исчезнет, растворится, и никакого доказательства не останется.

Она нагнулась, провела пальцем по влажной глине рядом со следом. Холод мгновенно прошёл по коже, словно она коснулась чужой ладони. Пальцы дрогнули, и она резко отдёрнула руку, но ощущение осталось, будто к ней действительно прикоснулись. Сердце колотилось, и в горле стало сухо, хотя вокруг царила сырость. Она выпрямилась, и тело откликнулось ломотой, словно после долгой болезни. Словно этот след был не только отпечатком ступни, но и дверью, через которую кто-то попытался заглянуть в её мир.

В памяти возник рассказ, услышанный в юности: о девушке, которая пошла за водой на рассвете и вернулась домой с мокрыми ногами. Она молчала три дня, потом исчезла. Люди нашли её одежду у берега, а на земле остались только следы босых ступней, уходящих в воду. Тогда Мария посмеялась, решив, что это сказка для впечатлительных. Но сейчас её пальцы помнили холод, и это знание было страшнее любых слов. Она почувствовала, что легенды живут не в книгах, а здесь, рядом, в грязи и воде.

Мария обернулась: за её спиной сквозь деревья мелькнула тёмная фигура. Она не услышала шагов, только тень, скользнувшую вдоль стволов. Сердце снова ударило, и дыхание сбилось. Она пошла вперёд, быстро, стараясь не бежать, но каждое движение давалось с усилием. Ветки цепляли за пальто, запах сырой листвы усиливался, и тьма в лесу густела, хотя утро уже разгоралось. Мария знала: если остановится, то фигура снова появится, ближе, настойчивее.

Город остался позади, а лес принял её в свои влажные объятия. Тропинка была узкой, на ней виднелись глубокие следы сапог, но они вели не к деревне, а вниз, к реке. Она остановилась, вглядываясь в грязные вмятины, и ощутила, как тело её тянет следовать дальше. Но разум сопротивлялся, напоминая: расследование только началось, и каждый шаг бездумен. Она облизнула пересохшие губы и вспомнила слова наставника: всегда смотри на землю – земля знает больше, чем люди.

Мария снова наклонилась: рядом с сапожными отпечатками – ещё один босой след, едва заметный. И снова влажный, свежий. Сердце ухнуло в пятки, и она поднялась, уже зная, что встреча неизбежна. Ветер усилился, листья на деревьях зашумели, и в этом шуме ей послышался тихий смех, будто кто-то рядом наслаждается её страхом. Она ускорила шаги, и земля под ногами заскрипела, отдаваясь в висках гулким эхом.

Она знала: за каждым углом леса, за каждым поворотом тропы может ждать ответ, которого не хочет слышать. Но отступать уже нельзя. Мост остался позади, следы ведут вперёд, и сама река подталкивает её идти. Когда она вышла к новому просвету, глина снова показала свой знак: свежий отпечаток, в этот раз направленный прямо в лесную чащу. Мария наклонилась, но не коснулась его. Её ладони были холодны, сердце билось резко, и всё тело сопротивлялось движению. И тогда она услышала голос. Тихий, будто произнесённый прямо под кожей. Он сказал: «Ты идёшь правильно».

Глава 3. Окно в реке

Утро становилось светлее, но свет не приносил облегчения: он падал на реку тусклым серебром, и казалось, что вода сама излучает его изнутри, как зеркало, в котором нет отражений. Мария остановилась у поворота тропы и посмотрела вниз: сквозь влажные ветви кустов проглядывал кусок воды, и он походил на окно, распахнутое в иной мир. Поверхность была неподвижна, как стекло, хотя река текла – плеск доносился сбоку, но этот участок оставался ровным и странно прозрачным. Ей показалось, что она видит глубже, чем обычно: дно с глиняными складками, корни, уходящие в воду, и чёрную полосу, похожую на тень двери. Ветер прошёл по её волосам, но вода не дрогнула. Она поняла: это не просто зеркало, а знак, что река хочет показать что-то.

Тело отозвалось сжатием груди, дыхание стало короче, словно кто-то прижал её к стеклу, не давая вдохнуть глубоко. Ладони вспотели в перчатках, и она почувствовала, что пальцы тянутся вперёд, будто сами ищут этот прозрачный провал. В животе возникла тяжесть, словно там лежал камень, и каждая клетка тела знала: стоит ей приблизиться, и она увидит не только дно. Она стояла неподвижно, прикусывая губу, и сердце стучало быстро, как во время сна, когда бежишь, но не можешь убежать. Это было не просто окно, а приглашение – и одновременно угроза. Она понимала: не всё, что открывается человеку, предназначено для его взгляда.

В памяти всплыло: когда-то отец брал её на рыбалку, и тогда она впервые заметила, что в реке бывают места без течения. Он говорил: такие окна нельзя тревожить, они глубже, чем кажутся. Тогда она смеялась, бросала камешки, и вода поглощала их без всплеска, как будто засасывала. Отец сердился и говорил: не дразни реку, она помнит каждое движение. Сейчас воспоминание вернулось с такой силой, что Мария ощутила его в теле – руку отца, крепко сжавшую её запястье, и его голос, сухой, как ветка. Она поняла, что именно это чувство возвращается: запрет, который всё равно манит, потому что в нём кроется тайна.

Она наклонилась ближе. Лицо почти касалось поверхности, и она увидела: дно словно дрожит, а тень двери стала отчётливее. Внутри неё появилось странное ощущение: если шагнёт вперёд, то не утонет, а пройдёт в иной слой. От этого мысли закружились, и тело стало шатким, как у человека, стоящего на высоте. Она почувствовала головокружение, схватилась за ветку, но ветка была скользкой, в мху, и пальцы едва удержали её. Она поняла, что ещё миг – и она сорвётся вниз, в воду, которая ждёт её.

Сбоку раздался плеск. Мария резко отшатнулась и перевела взгляд: круги расходились по воде, но не там, где было окно, а в стороне. Она выпрямилась, сердце билось так сильно, что в ушах стоял звон. Она понимала: окно закрылось, оно исчезло, и вода снова стала обыкновенной, мутной, с ленивым течением. Но следы – круги, дрожащие, как дыхание, – остались. Она знала: это был знак, и пропустить его значит проигнорировать саму суть расследования.

Она пошла вдоль берега. Глина липла к сапогам, ветви цепляли пальто, и каждый шаг давался с усилием. Тело отзывалось тяжестью, и ей казалось, что река идёт рядом, невидимая, но слышимая. В груди жила тревога, но и странное чувство благодарности: будто река открыла ей кусочек своей памяти, дала возможность заглянуть туда, куда люди обычно не смотрят. Она ощущала это физически, как дар, но дар тяжёлый, требующий расплаты.

Город шумел вдали: петухи, телега, чьи-то голоса. Но здесь они казались снывшими, как чужой сон, который слышишь сквозь сон свой. Мария замедлила шаг и посмотрела на ладони: перчатки были влажные, словно она всё-таки коснулась воды. Внутри неё поднялось странное тепло, но оно не согревало, а обжигало, как лёд, когда его держишь слишком долго. Она потрясла руками, но ощущение не ушло.

В памяти всплыл рассказ старой учительницы: про реку, которая может показать человеку его смерть. Говорили: если увидишь в воде дверь – это знак, что она уже ждёт тебя. Тогда Мария отмахнулась, решив, что это ещё одна сказка для впечатлительных.

Но сейчас сердце стучало так, что каждая жилка в теле казалась натянутой, и ей стало ясно: окно было не просто случайностью. Это было предупреждение или приглашение, и она не знала, какое из них страшнее.

Она остановилась на небольшой поляне, где земля была сухой. В траве блеснуло что-то белое, и Мария наклонилась. Кость. Маленькая, словно от птичьего крыла, но отполированная водой. Она подняла её и почувствовала, как ладонь стала ледяной. В груди зашевелился страх, но вместе с ним и странная радость: это был знак, материальное подтверждение того, что река разговаривает. Она положила кость в карман и пошла дальше, ощущая её тяжесть, несоразмерную размеру.

Лес становился гуще, но свет пробивался пятнами, и в этих пятнах Мария видела отблески окна: прозрачные квадраты, похожие на воду. Она знала: река продолжает идти рядом, невидимой стеной, и в любой момент окно может открыться снова. Это знание было как тень за спиной, и от него тело становилось напряжённым, как перед прыжком. Она шла, и каждый шаг отзывался внутри, как стук в дверь, которую ещё не открыли.

Впереди послышался голос. Тихий, почти неразличимый, но несомненно человеческий. Мария замерла, дыхание сбилось, ладони стали холодными. Голос повторился, и теперь она поняла слова. Кто-то сказал: «Не смотри вниз».

Глава 4. Водяная невеста

Тропа вывела её к низкому берегу, где корни старой ивы свисали в воду, напоминая распущенные волосы женщины, что склонилась у реки. Мария остановилась, вглядываясь в этот странный силуэт, и на мгновение сердце ухнуло вниз, потому что в полутьме показалось – ива дышит, качает головой, словно поджидая её. Вода у берега была неподвижна, и в этой неподвижности таилась какая-то обрядовая сила, словно каждое утро река ждала свою жертву. Воздух был насыщен запахом прели и ила, но в нём мерцал тонкий оттенок чего-то сладкого, как у венков, оставленных на кладбище. И тогда в памяти всплыла бабкина байка о водяной невесте, девушке в венке из осоки, которая ждёт под водой и зовёт прохожих улыбкой.

Мария обхватила руками плечи, тело отозвалось дрожью, но она не отступила. Холод пробрался под пальто, и она почувствовала, как лопатки сведены напряжением, словно невидимая ладонь прижала её к этому берегу. В животе возникла тяжесть, дыхание стало вязким, и ей захотелось заговорить вслух, чтобы прогнать наваждение. Но губы были сухими, и голос не находил выхода. Она понимала: каждое мгновение тянет её ближе к воде, к этим чёрным глубинам, где что-то ждёт. И одновременно ощущала странное доверие, будто сама река пригласила её быть свидетелем того, что скрыто.

В памяти всплыл обряд, который она когда-то слышала от стариков. Девушку, не вышедшую замуж, топили в реке, и говорили, что там она обретает своего суженого. Невеста под водой не знает одиночества, она всегда держит руку того, кто пойдёт за ней. Мария тогда фыркнула, посчитав это варварством, но теперь эти слова ожили в ней тяжёлым эхом. Она смотрела на неподвижную воду и видела в ней не просто гладь, а женское лицо, тонкое, бледное, едва намеченное бликами. Сердце било слишком часто, и в этом биении слышался стук барабана, готового возвестить начало обряда.

Она шагнула ближе, и земля под ногами отозвалась мягким всхлипом, как будто сама почва сопротивлялась. Сапоги провалились в грязь, и она ощутила холод, поднимающийся к икрам. Тело стало тяжёлым, руки тянулись вперёд, будто кто-то незримо держал их. Она понимала: сейчас стоит наклониться – и чужие пальцы сомкнутся на её запястьях. Лоб покрылся испариной, несмотря на холод, и глаза защипало от резкой влаги. Это было не просто воображение, а почти физическое ощущение, как прикосновение сквозь ткань.

Она обернулась на лес. Ветки качались от ветра, и казалось, что тени между стволами сдвигаются. В груди возникла паника, но она не дала ей выйти наружу. Она вспомнила свой первый опыт расследования, когда пришла в дом, где висела верёвка, и сердце било точно так же, заставляя руки дрожать. Тогда она справилась, шагнула внутрь и нашла правду. Сейчас чувство повторялось, но в иной форме: река предлагала ей шаг вглубь. Она стиснула зубы и осталась на месте, понимая, что проверка ещё не закончена.

Вода колыхнулась, и по ней прошла рябь, словно от лёгкого движения руки. Мария вгляделась – и ей показалось, что среди бликов действительно мелькнул венок. Белые лепестки, зелёные травы, скользящие на поверхности. Но венок не плыл, а держался на одном месте, будто ждал. Она сделала вдох, и лёгкие наполнились тяжёлым, сладковатым воздухом, который походил на запах цветов в закрытой комнате. Ладони снова дрогнули, и она на миг представила, что встанет на колени и дотронется до этой холодной короны.

В памяти возникла мать. Когда Мария была подростком, мать рассказывала о девушке из соседней деревни, которая утонула накануне свадьбы. Люди говорили, что река забрала её, потому что она выбрала не того жениха. Тогда Мария смеялась, но теперь в этих словах открывалась угроза: выбор, сделанный женщиной, может оказаться последним. Её грудь сдавило, и дыхание стало рваным. Она поняла, что легенды возвращаются не словами, а телом: каждый мускул отзывался памятью, которая жила здесь, в земле и воде.

Она почувствовала движение. Слева, у корней ивы, что-то шевельнулось. Вода качнулась, и из глубины показалось нечто светлое. Сердце стукнуло резко, и тело отпрянуло, хотя ноги всё равно стояли у самой кромки. Она не могла точно различить, что это было: ткань ли, кожа ли, или просто игра света. Но ощущение было отчётливым: кто-то смотрит из воды. Этот взгляд не был злым, он был требовательным, настойчивым, как у человека, который уже решил, что собеседник ответит.

Мария прижала ладони к груди, тело отзывалось дрожью, и она ощутила, как язык становится тяжёлым. Слова застревали, но она всё же произнесла: я пришла. Голос её прозвучал тихо, будто утонул в воздухе. Вода дрогнула, венок качнулся, и откуда-то снизу поднялись пузырьки. Она шагнула назад, чувствуя, что связь установлена, но цена этой связи ещё впереди. Пальцы на ногах онемели, и она поняла: река уже коснулась её, оставив свой знак.

Город за спиной шумел, звуки приближались, будто кто-то шёл по тропе. Она обернулась и увидела: фигура двигалась между деревьев, приближалась. Сердце снова ударило, и дыхание стало резким. Она не знала, человек ли это или тень, но понимала: встреча неизбежна. И река, и лес, и сама земля слились в один голос, который говорил: выбор сделан, назад дороги нет. Фигура вышла к берегу. Туман обвил её плечи, и лицо оставалось скрытым. Но шаги звучали уверенно, как у того, кто давно знает дорогу. Мария осталась на месте, чувствуя, как внутри всё сжимается, и холодная сила поднимается вверх, обнимая сердце. Она ждала, и в ожидании было больше правды, чем в любом ответе. Фигура остановилась у самой воды, и тишина повисла, как занавес перед открытием.

И тогда Мария увидела: венок исчез, а на поверхности остался только тёмный круг, словно дыра в реке. Фигура повернула голову к ней, и в этом движении было приглашение. Она почувствовала, что шагнуть ближе значит перейти границу. И в тот миг река тихо выдохнула, и этот выдох коснулся её лица, как холодный поцелуй.

Глава 5. Камни дышат

Старый монастырский двор открылся неожиданно, словно за поворотом тропы выросла целая крепость из камня, покрытая мхом и влагой. Стены были влажные, темные, на них блестели капли, будто пот на коже живого существа. Мария остановилась у ворот, и ей показалось, что сами камни дышат: холодный пар исходил из трещин, как из рта больного. Воздух наполнился запахом плесени и воска, смешанным с тонкой нотой гари, будто здесь недавно жгли свечи, а теперь оставили их догнивать в пустоте. Ветер не проходил внутрь двора, всё пространство стояло неподвижным, застывшим, и именно в этой неподвижности слышалось присутствие чего-то живого, спрятанного между плитами. Она шагнула внутрь, и шаг её отозвался гулом, как в огромной пустой груди.

Тело напряглось: спина словно ожидала толчка, руки стали тяжелыми, ноги не хотели подниматься выше щиколотки. Она почувствовала липкий холод у основания шеи, как будто кто-то дунул туда ледяным дыханием. Ладони вспотели, и перчатки показались слишком тесными, стягивающими кожу. Мария глубоко вдохнула, но воздух был густым, тяжёлым, и он будто сопротивлялся её дыханию, входил в грудь скрипом. Она сделала второй шаг, и сердце отозвалось болью, резкой и знакомой, как воспоминание о страхе. Её тело было словно колокол, и каждая мышца отзывалась дрожью, которая становилась звоном.

В памяти всплыло, как бабка водила её к монастырю и говорила: камни здесь слышат всё. Если соврёшь – они запомнят, если заплачешь – тоже. Тогда Мария засмеялась, дотронулась до стены и почувствовала, как холод пробрал её насквозь. Бабка сказала: никогда не смейся над тем, что помнит камень. С тех пор она избегала этого двора, будто внутри спрятана ловушка, ждущая её. Но теперь она вернулась сама, и воспоминание ожило, словно только вчера бабкины слова прозвучали в её ушах. Она остановилась, коснулась стены и ощутила, как камень холоден, и в этом холоде было что-то человеческое – как кожа умершего.

Внутри двора стояла колодезная решётка, старая, ржавая. От неё веяло влагой, и Мария подумала: колодец всё ещё дышит, хотя давно не используется. Она подошла ближе и увидела, что железо покрыто рыжим налётом, но под ним проступает свежая влага. Капли стекали вниз, как слёзы. Она прислушалась и услышала низкое бульканье, будто внизу кто-то ворочался. Её сердце снова ухнуло, дыхание стало быстрым, и ладони непроизвольно сжались. Она понимала: это не просто вода, это голос, который поднимается из глубины.

Тело её отозвалось сильной дрожью. Колени ослабли, и она схватилась за перила, чтобы удержаться. Пальцы скользнули по влажному железу, и холод прошёл по ним, как по проводам. Ей захотелось отдёрнуть руки, но она не смогла: казалось, решётка держит её. В груди появился спазм, и дыхание стало коротким, рваным. Она закрыла глаза и услышала гул – низкий, непрерывный, похожий на дыхание великана. Она поняла: это не колодец, это сами камни дышат.

В памяти всплыла история, которую ей рассказывал старый учитель: о монахе, замурованном в стене за грехи. Говорили, что его дыхание до сих пор слышно в монастырских коридорах, и что стены сохраняют его мучение. Тогда она отмахнулась, решив, что это глупая легенда для впечатлительных. Но теперь сердце стучало в унисон с этим гулом, и тело знало: в легендах всегда есть правда. Она вспомнила лицо учителя – усталое, серое, и его голос, говорящий: «Слушай камни, они помнят больше, чем люди».

Мария открыла глаза и увидела, что на камнях проступают тёмные пятна, словно влажные лёгкие расправляются изнутри. Она отпрянула, но стены стояли неподвижно, тяжело и равнодушно. Её руки дрожали, и в груди копилось ощущение, что воздух становится чужим, неподходящим для дыхания. Она выпрямилась, пытаясь справиться, и сделала шаг вперёд, но сердце её предательски пропустило удар. Она знала: этот двор – не просто место, а память, которая удерживает живых.

Она пошла дальше, вглубь двора, и каждый шаг отзывался гулом, будто сама земля откликалась. Ноги стали свинцовыми, и тело тянуло вниз, словно в вязкую воду. Она остановилась, вслушиваясь, и снова услышала дыхание, теперь ближе, теперь громче. Оно шло не из колодца, а из самой стены рядом. Мария прижала ладонь к холодному камню, и камень словно ответил – вибрацией, тихим стоном, похожим на человеческий вздох.

Воспоминания навалились: как она стояла у могилы матери, слушала, как земля осыпается, и ей казалось, что под слоем земли слышен вздох. Сейчас это чувство вернулось, и она сжала губы, чтобы не закричать. Её плечи напряглись, сердце билось гулко, и она поняла: камни не просто помнят, они требуют ответа. Она отняла руку, но ощущение осталась в пальцах, как будто камень присосался к ней, оставил след. Она подняла голову, и её взгляд упал на окно в стене. Оно было забито досками, но между ними сочился свет, холодный и тусклый. Она подошла ближе и почувствовала запах воска и дыма. Доски были влажные, но изнутри шёл свет, словно там горела свеча. Она приложила ладонь – и ощутила тепло. Сердце её замерло, и дыхание остановилось. Внутри камня жила жизнь, и эта жизнь дышала.

И тогда изнутри раздался шёпот. Тихий, едва различимый, но явственный. Он произнёс её имя.

Глава 6. Лёд под веками

Ночь спустилась на Белозерье незаметно, как покрывало, брошенное на лицо, и Мария шла по узкой улице, где фонари едва тлели оранжевыми глазами, не рассеивая темноту, а лишь подчеркивая её густоту. Каменные дома выглядели хмурыми, с тёмными крышами, покрытыми инеем, и казалось, что они наблюдают за каждым шагом. Воздух был резким, пахнул железом и холодом, и дыхание превращалось в облака, оседающие на воротнике. Под ногами хрустел лёд, образовавшийся в лужах, и этот хруст казался слишком громким, будто нарушал тишину, в которой пряталось что-то чужое. Мария почувствовала, что каждая тень у стены будто шевелится, дышит ей в спину, и шаги её ускорились, хотя ноги налились тяжестью. Она знала: ночь здесь всегда жила отдельно, у неё был собственный разум и своя память.

Тело отзывалось дрожью, не только от холода, но и от напряжения. Спина словно ожидала удара, плечи были скованы, как будто руки держали невидимые ремни. Её дыхание становилось поверхностным, она не могла вдохнуть глубоко, и сердце билось слишком громко. Она коснулась воротника, но ткань была ледяной, и пальцы тоже потеряли тепло. Внутри всё стягивалось, словно на глазах образовался тонкий слой льда, который мешал видеть ясно. Мария ощутила, что её собственное тело превращается в сосуд для холода, и этот холод медленно поднимается к лицу, к глазам. Веки налились тяжестью, и каждый миг казался борьбой с сонной одеревенелостью.

В памяти всплыло: в детстве ей рассказывали про людей, которых уносила зима. Говорили: стоит закрыть глаза на морозе слишком долго – и внутри век образуется лёд, человек перестаёт видеть мир живых и уходит к тем, кто стоит на другом берегу. Она тогда смеялась, моргала на спор и доказывала, что её глаза сильнее зимы. Но однажды проснулась с замёрзшими ресницами, и страх вжился в тело. Теперь он вернулся: она чувствовала, что мороз вновь добрался до неё, и, если поддаться, тьма закроется, как дверь.

Она вышла к монастырскому кладбищу. Каменные кресты стояли в ряд, покрытые инеем, и казались спящими стражами. Между ними тянулась узкая тропинка, по которой она шагала, слыша, как снег хрустит под сапогами. Воздух здесь был тише, плотнее, и каждый её вдох напоминал чужое дыхание. Она остановилась у старой ограды и увидела: на одном из крестов лёд образовал лицо. Очертания были размытые, но достаточно явные: глаза, закрытые веками, рот, едва заметный. Её сердце застыло, и дыхание сбилось. Лёд словно жил, а под веками скрывалось то, что готово открыться.

Тело её напряглось, ладони дрожали, и она чувствовала, как ноги становятся чужими. Она шагнула ближе, и холод стал сильнее, проникал сквозь сапоги, поднимался к коленям. В груди возникла тяжесть, дыхание стало коротким, и каждый вдох казался шагом к границе. Она смотрела на ледяное лицо и понимала: стоит прикоснуться, и оно откроет глаза. Она не хотела этого, но сила была сильнее страха. Её пальцы вытянулись, и в тот момент, когда они почти коснулись холодной поверхности, по телу прошла волна: сердце сжалось, дыхание остановилось, и весь мир вокруг замер.

В памяти ожил рассказ монахини, которую она встретила в детстве: о мертвецах, которые спят с закрытыми глазами, но ждут, когда кто-то пробудит их взглядом. «Не трогай лёд, не трогай веки», – говорила та, и её голос звучал сейчас, словно из-за плеча. Мария дрожала, но пальцы уже коснулись поверхности, и лёд был влажным, как живая кожа. Внутри неё всё застонало, и она отпрянула, но след на льду остался, её отпечаток, маленькая метка, которую нельзя стереть.

Она пошла дальше, стараясь не смотреть по сторонам, но каждая могила отзывалась тишиной, в которой слышался шорох. Спина горела холодом, и казалось, что за ней кто-то идёт, едва касаясь снега. Она ускорила шаги, сердце колотилось, дыхание сбивалось, и холодный воздух резал горло. Она понимала: кладбище не пустое, и каждый её шаг разбудил тех, кто спал подо льдом. Лёд под веками был их покровом, и теперь он трескается.

Мария остановилась у большой плиты, покрытой инеем. На ней были выбиты слова, но их скрывал снег. Она провела рукой, и пальцы соскользнули по ледяной корке. Под снегом проявилось имя, знакомое до боли. Её сердце замерло, дыхание перехватило. Это было имя её матери. Она отшатнулась, глаза заслезились от мороза, но и от боли. Лёд блестел, словно насмехался, и имя сияло холодным светом, будто оживало в этот миг.

Тело стало ватным, колени дрожали, и она прижала ладони к лицу, чувствуя, как ресницы покрываются инеем. Внутри поднималась паника, но и странное ощущение покоя. Как будто сама мать смотрела на неё через этот лёд, ждала встречи. Она слышала собственный стук сердца и понимала: этот ритм чужой, он звучит не только в её груди, но и в земле под ногами.

Она обернулась – и увидела движение между крестами. Чья-то фигура медленно шла к ней. Туман поднялся, закрывая силуэт, но шаги были отчётливыми, уверенными. Она не могла понять, живой это человек или тот, кто давно покоится здесь. Фигура приближалась, и с каждым шагом холод становился сильнее. Мария сделала шаг назад, но ноги утонули в снегу, как в воде.

Фигура остановилась всего в нескольких метрах. Туман обвил её, и лицо было скрыто. Но веки ледяного лица на кресте дрогнули. Мария почувствовала, что они вот-вот откроются.

Глава 7. Шёпот под спудом

В подвале старого дома, куда привели её следы, пахло затхлой землёй, плесенью и холодным железом. Каменные своды давили сверху, с них капала вода, оставляя на полу темные пятна, похожие на размытые карты. Мария зажгла фонарь, и тусклый огонь дрогнул, словно сам испугался этой тишины. Свет лег на груду старых сундуков, накрытых рогожей, и каждый выглядел как могила, накрытая чужим саваном. Она подошла ближе, чувствуя, как воздух становится гуще, и поняла: здесь не просто хранили вещи, здесь берегли память, закованную в дерево и металл. Половицы скрипнули под ногой, и звук прозвучал как чужой вздох, будто дом недоволен её присутствием. Она подняла руку и провела по крышке сундука, и в тот миг ей показалось, что дерево откликнулось тихим шёпотом.

Тело напряглось, руки стали влажными, дыхание сбилось. Внутри поселилось ощущение, что она стоит не в пустом подвале, а в тесной комнате с людьми, которые замолчали, едва она вошла. Потянуло холодом к спине, словно кто-то встал за её плечом, и позвоночник отозвался ледяным мурашечным током. Она крепче сжала фонарь, но свет дрожал, предательски вырываясь из её пальцев. Ей захотелось развернуться и уйти, но ноги будто приросли к месту. Сердце билось глухо, отстукивая ритм, который совпадал с капелью воды со свода. Она понимала: шаг назад будет поражением, признанием страха. Но каждый вдох становился всё тяжелее, словно воздух был наполнен чьим-то дыханием.

В памяти всплыла история о «спуде» – тайнике, куда прятали вещи во время лихих лет. Бабка рассказывала, что иногда туда клали не золото, а слова: заклинания, письма, проклятья. «Что закопано под спудом, то будет храниться вечно», – шептала она. Тогда Мария слушала рассеянно, думая о школьных тетрадях. Но теперь смысл вернулся с холодной ясностью: слова могут жить в дереве, и сундук становится их телом. Она обошла сундук и увидела щель: между досками мелькнуло что-то белое, словно обрывок бумаги или кости. В груди поднялся страх, но и любопытство, которое всегда вело её вперёд, словно внутренний приговор.

Она наклонилась, прижалась щекой к шершавой поверхности и услышала. Тихий шёпот, невнятный, но без сомнения человеческий. Голос будто говорил сразу на нескольких языках, и всё же она различала ритм: как молитва, прочитанная без пауз. Сердце её застучало быстрее, тело напряглось, и в животе появилась пустота, словно она стояла на краю пропасти. Она резко отпрянула, но звук не исчез – он словно переселился в её голову. Её пальцы дрожали, и фонарь ударился о стену, отбросив прыгающие тени.

Тени на стенах двигались, как люди, которые собрались у стола. Мария зажмурилась, но понимала: закрытые глаза не спасают. Внутри нарастало чувство, что она нарушила чужой покой, и теперь за ней наблюдают. Тело стало ватным, дыхание коротким, и она не знала, чья дрожь сильнее – её или этих камней. Она шагнула назад, но половицы скрипнули так громко, что этот звук прозвучал, как крик. Она стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть в ответ.

В памяти возник рассказ отца: как он однажды в детстве нашёл старый сундук и открыл его. Внутри лежали вещи, но над ними витал холод, который потом долго не уходил. Он сказал: «Некоторые вещи лучше не трогать. Они ждут своего часа». Тогда Мария отмахнулась, не придав значения. Но сейчас слова врезались в сознание, будто были предостережением. Она знала: сундук здесь не просто хранилище. Он был сосудом памяти, и кто-то всё ещё говорил изнутри.

Она решилась: наклонилась, просунула пальцы в щель. Дерево было влажным, податливым, словно кожа. Она дёрнула, и крышка заскрипела. Шёпот стал громче, отчётливее, и сердце заколотилось так сильно, что в груди зазвенело. Она рывком открыла сундук, и фонарь осветил темноту внутри. Там не было золота, не было костей. Только связка писем, перевязанных гнилой верёвкой. Бумага была серой, сырой, но в ней ещё жила буква, жившая дольше, чем человеческая плоть.

Мария протянула руку, взяла одно письмо. Бумага дрожала, словно в ней билось сердце. Она развернула его и увидела строчки, написанные торопливой рукой. Чернила растеклись, но слова всё же читались. «Мы не уйдём. Мы останемся под спудом». Её дыхание перехватило, и она уронила письмо обратно. Внутри поднялось чувство, что эти слова обращены именно к ней. Пальцы онемели, и она прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся, пытаясь вырваться наружу.

Свет фонаря дрожал, и тени снова ожили, вытягиваясь к ней. Она отступила на шаг, но ноги дрожали, и тело не слушалось. Голоса стали отчётливее, они звучали не из сундука, а со всех сторон. Будто стены сами заговорили, повторяя строчку письма. «Мы не уйдём». Мария стиснула зубы, но в груди поднялась паника. Она поняла: подвал ожил, и она внутри его дыхания.

Она подняла фонарь выше, осветила стены. На сыром камне выступили линии, как будто кто-то чертил их ногтями. Это были слова, повторявшие то же самое: «Мы не уйдём». Они проступали всё яснее, пока не заполнили пространство. Мария почувствовала, что её собственные губы шепчут эти слова, хотя она не хотела их произносить. Лёд пробежал по позвоночнику, и дыхание стало чужим.

И вдруг свет фонаря погас. Тьма сомкнулась, и в полной тишине прозвучал шёпот, который произнёс её имя.

Глава 8. Холодная ладонь

Сквозняк из подвала ударил в лицо, когда Мария поднялась по скрипучей лестнице. Доски стонали под ногами, и каждый шаг отзывался в темноте гулом, словно кто-то внизу откликался на её движение. Она вышла в узкий коридор: стены были влажные, штукатурка облупилась, и под слоем известки проступали следы старой кладки. Пахло сыростью, пеплом и ещё чем-то металлическим, будто железная пыль растворилась в воздухе. Луна пробивалась через разбитое окно, оставляя на полу белое пятно, похожее на вытянутую руку. Она остановилась и посмотрела на эту метку, и ей показалось, что пальцы слегка шевельнулись, словно приглашая ступить. В груди что-то замерло, дыхание стало неровным, и кожа на руках покрылась мурашками.

Тело откликнулось мгновенно: мышцы напряглись, будто готовясь к удару, плечи окаменели, дыхание прерывалось короткими толчками. Мария сжала ладони в кулаки, но почувствовала, что они остаются холодными, чужими, как будто в них больше не циркулирует её собственная кровь. Она сделала шаг вперёд, и вдруг пол под ногами будто качнулся, как палуба лодки, а сердце ухнуло вниз. Она прижала руку к груди, но вместо тепла ощутила холод, пронзающий сквозь ткань, словно кто-то приложил ладонь к её телу. Она знала: это не воображение. Холод проникал глубже, и тело становилось чужим, подчинённым не ей.

В памяти всплыло: в детстве соседка рассказывала о доме, где по ночам являлась женщина в чёрном, и все, кто оставался там на ночь, просыпались с ощущением холодной руки на груди. Говорили, это знак, что она ищет замену себе, тянет живого в свой мрак. Тогда Мария отмахнулась, думая, что это простая страшилка. Но сейчас её дыхание рвалось наружу, а ладонь ледяная прижимала сильнее, и она поняла: сказки в Белозерье не умирают, они ждут своего часа. Каждое её воспоминание о детских рассказах оживало здесь, среди этих стен.

Мария двинулась дальше по коридору. Луна тускнела за мутным стеклом, и коридор всё больше уходил во тьму. Она поднимала фонарь, но свет дрожал, будто боялся разогнать темноту. Её шаги отзывались эхом, и это эхо было двойным: второй звук будто шёл рядом, повторял её движения с запозданием. Она остановилась – и услышала, как в тишине всё равно звучит ещё один шаг, тяжёлый и неровный. Сердце застучало быстрее, и она прижала фонарь ближе к груди, как щит. Она чувствовала: пустота за спиной наполнилась присутствием, и холодная ладонь тянется снова.

Она резко обернулась. Пустой коридор, облупленные стены, обрывки паутины. Но воздух дрожал, словно кто-то только что отступил назад. Она почувствовала, как волосы на затылке поднялись, как тело само приготовилось к бегству, но ноги остались на месте. Она знала: если побежит, тьма погонится быстрее. Внутри всё сопротивлялось, но и любопытство толкало её вперёд. Она шагнула ещё раз, и в этот миг фонарь осветил стену, на которой проступил след – отпечаток руки, тёмный, как влага, и размером с её ладонь.

В памяти ожил другой момент: как она когда-то приложила руку к отпечатку на стене старого храма и почувствовала, как дрожь прошла сквозь кости. Тогда это казалось игрой, детской шалостью, но сейчас отпечаток выглядел живым. Она медленно протянула руку и приложила ладонь. Холод ударил в пальцы, прошёл вверх по руке и достиг сердца. Она отдёрнула руку, но ощущение осталось, словно лёд внутри грудной клетки. Она зажмурилась, стиснула зубы и прижала руку к животу, пытаясь вернуть себе тело, но знала: метка уже сделана.

Коридор сузился, и воздух стал ещё тяжелее. Мария чувствовала, что её дыхание словно крадут у неё: каждая попытка вдохнуть встречала сопротивление. Она дошла до деревянной двери, покосившейся, с ржавыми петлями. На её поверхности виднелись царапины, вытянутые линии, будто кто-то долго скребся изнутри. Она приложила ухо – и услышала глухой шорох, похожий на дыхание. Сердце забилось сильнее, и ноги стали ватными, но она знала: отступить нельзя. Она толкнула дверь, и та скрипнула так, что этот звук показался криком.

Внутри оказалась комната. Потолок низкий, стены сырые, и по полу тянулся след влаги, похожий на длинную полосу. Запах был гнилым, как от старого колодца. Мария подняла фонарь – и свет выхватил из темноты стол, на котором лежала чья-то рука. Не целое тело, не кукла – именно рука, покрытая инеем. Она застыла, и дыхание перехватило. Холодная ладонь, о которой шептали легенды, была перед ней. Пальцы слегка дрогнули, и на секунду ей показалось, что рука дышит.

Тело её отозвалось паническим толчком, сердце колотилось, как птица в клетке, и ноги хотели броситься назад. Но она не двинулась. Внутри что-то держало её, и она знала: если уйдёт сейчас, то упустит правду. Она сделала шаг ближе, чувствуя, как холод сжимает грудь, и подняла фонарь. Свет упал на ладонь, и она увидела: на коже выцарапаны слова. Буквы кривые, но разборчивые. «Я здесь». Её губы дрогнули, дыхание стало резким, и всё вокруг исчезло – осталась только эта фраза, впитавшаяся в мёртвую кожу.

В памяти пронеслось всё сразу: рассказы бабки, предостережения матери, собственные сны, где её тянула вниз ледяная рука. Всё сходилось здесь, в этой комнате. Она почувствовала, что слова обращены именно к ней. Воздух стал ещё холоднее, свет дрогнул, и тени на стенах вытянулись. Она знала: не одна. Ладонь на столе дрогнула снова, и из глубины комнаты раздался шаг.

Она подняла глаза – и увидела фигуру, стоящую в углу, неподвижную, но явную. Тьма обвивала её, но из мрака тянулась рука, такая же холодная, как та, что лежала на столе. И эта рука потянулась к ней.

Глава 9. Треснувший колокол

Колокольня стояла над городом, как иссохший палец, указывающий в пустоту неба. Камни её были почерневшими, в трещинах, и каждый выглядел так, будто в нём застрял крик, не сумевший вырваться наружу. Мария поднялась по скрипучей лестнице: ступени шатались, и под ногами пахло старым деревом, пропитанным дымом и мышиным помётом. Воздух был тяжелым, с горьким привкусом металла, и с каждым вдохом она словно глотала ржавчину. Наверху, в арке, висел колокол, огромный, покрытый мхом и инеем. На боку его пролегала трещина, и из неё сочилась влага, будто колокол плакал. Мария остановилась и почувствовала, как холод пробежал по её рукам. Внутри всё напряглось, дыхание стало коротким, и сердце забилось чаще, словно отвечало невидимому удару.

Её тело отзывалось как на зов: плечи сгорбились, мышцы стали ватными, ладони холодными. Она сделала шаг ближе, и пол под ногами дрогнул, будто колокол тяжестью своей сдвинул весь воздух. Сердце её гулко билось, и в этом биении было что-то общее с молчанием колокола. Она почувствовала, что в груди появляется резонанс, как будто тело становится частью этого безмолвного звука. Она знала: если коснётся холодного металла, то сердце её окончательно подстроится под ритм, и тогда уже нельзя будет отличить себя от камня и железа. Она остановилась, но ноги дрожали, будто тянулись сами.

В памяти всплыло: в детстве она слышала, как колокол ударил во время грозы. Гул был такой, что земля задрожала, и люди потом говорили: то не звон, а крик, предвестие беды. Бабка шептала: треснувший колокол не зовёт, он жалуется, и тот, кто услышит его, возьмёт эту жалобу на себя. Тогда Мария посмеялась, думая, что жалобы бывают только у живых. Но сейчас в холодном воздухе ей почудилось: колокол дышит, и его дыхание становится её собственным. Она подняла голову, и взгляд её встретил зияющую трещину, где мрак выглядел глубже, чем ночь вокруг.

Она протянула руку. Пальцы дрожали, ледяной воздух резал кожу, но желание коснуться металла было сильнее страха. Она коснулась края трещины, и холод ударил в ладонь, прошёл вверх по руке, до самого плеча. Сердце пропустило удар, и в голове зазвенело. Она резко отдёрнула руку, но на коже остался след – полоска инея, как чужая метка. Дыхание стало трудным, и тело её отозвалось ломотой. Она знала: прикосновение не прошло даром, теперь колокол знает её, а она знает его.

Внизу, под колокольней, город шумел своим обычным днём: голоса, лай собак, стук топоров. Но эти звуки доходили до неё глухо, как будто прошли сквозь толщу воды. Она стояла в арке, и казалось, что мир вокруг исчезает, остаётся только холодный звон в груди. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыли лица: мать, брат, старики. Все они смотрели на неё, но молчали, как камни. Она почувствовала: это память города, собранная в этом треснувшем колоколе, и теперь она стала её частью.

Мария открыла глаза. Внутри трещины что-то дрогнуло. Она прищурилась и увидела – не тень, не влагу, а лицо. Женское, бледное, с закрытыми глазами. Лицо выглядело так, будто оно прячется внутри металла. Сердце её заколотилось, дыхание перехватило, и ноги ослабли. Она отступила, но взгляд не отпускал её. Она знала: колокол хранит в себе тех, кто погиб, и трещина стала их окном.

В памяти всплыл рассказ монаха, что жил в Белозерье: он говорил, что в старину колокола лили с добавлением крови, и потому они живые. «Они помнят всё», – говорил он. Тогда Мария не поверила, но сейчас его слова ожили, как заклятие. Она поняла: это не легенда, это истина, и колокол хранит больше, чем стены храма. Сердце её колотилось, как будто пыталось выбраться наружу, и холод в груди усилился.

Она сделала шаг назад. Пол дрогнул, и с колокола сорвалась капля влаги. Она упала на камень и зазвенела, как тихий удар. Мария вздрогнула, и фонарь в руке её качнулся. Свет пробежал по стенам, и на камнях проступили слова. Они были выцарапаны глубоко, неровно: «Слушай нас». Её дыхание сбилось, и глаза заслезились от холода. Она прижала руку к груди, но сердце билось чужим ритмом.

Она понимала: здесь нельзя оставаться. Но ноги не слушались, и взгляд тянуло к трещине. Женское лицо внутри металла медленно открыло глаза.

Глава 10. Лунный омут

Река в ту ночь светилась серебром, будто сама луна решила лечь на её поверхность и растянуться от берега до берега. Мария шла медленно по тропе, и каждый её шаг сопровождал тихий плеск, словно вода отзывалась на её приближение. Воздух был густым, пахнул мокрым камышом и ночной свежестью, но в этом запахе сквозила тяжёлая нота сырой глины, тянущей вниз. На поверхности реки среди колышущихся бликов выделялось одно пятно – неподвижное, ровное, будто зеркало, поставленное среди волн. Оно было круглым, идеально очерченным, и в его гладкой глубине не отражалось ничего: ни звёзд, ни ветвей, ни её собственного лица. Мария остановилась, сердце сжалось, дыхание стало коротким, и всё внутри ощутило: это не просто вода, это омут, в котором луна оставила свою тень.

Тело её сразу откликнулось: ладони похолодели, спина напряглась, словно чьи-то глаза смотрели прямо в позвоночник. Она обхватила себя руками, но холод не уходил, он поднимался выше, сковывая грудь. Веки налились тяжестью, и на миг ей показалось, что кто-то шепчет прямо над ухом, уговаривая закрыть глаза. Сердце билось глухо, и этот ритм совпадал с тихим плеском у берега. Ей казалось, что если шагнёт вперёд и наклонится над омутом, то дыхание её станет чужим, не её. Она стояла, не двигаясь, и чувствовала, что весь её страх сосредоточился в коленях, не позволяя согнуться.

В памяти всплыло: мать когда-то рассказывала, что в реке есть места, где сама луна оставляет свои осколки. Тот, кто взглянет туда, увидит не отражение, а собственную судьбу. Мария тогда смеялась, поворачивая лицо к луне, и говорила: «Я хочу знать». Но мать прикрывала ей глаза ладонью и шептала: «Не смотри слишком долго, иначе омут заберёт». Эти слова вернулись сейчас, налились тяжестью в висках. Она смотрела на неподвижное пятно воды и понимала: оно ждёт именно её взгляда, того самого, который обещала ещё в детстве.

Мария сделала шаг ближе, и земля под ногами хлюпнула. Сапоги провалились в вязкую глину, и холод поднялся по ногам, будто сама река тянула её вниз. Она вскинула голову, и луна выглянула из-за облака, серебро её растеклось по воде. В омуте свет не дрогнул, не колыхнулся, а лишь стал ярче, превращаясь в белый круг, похожий на зрачок. Сердце стукнуло резко, дыхание перехватило, и в груди появилось ощущение, что кто-то смотрит на неё изнутри воды. Она протянула руку, пальцы дрожали, и на миг ей показалось, что в омуте тоже тянется рука, тонкая и бледная.

Она вспомнила ночные разговоры бабки: та говорила, что лунный омут – это дверь, и под ней всегда стоит кто-то, готовый протянуть ладонь. «Не берите её, дети, не берите, – шептала бабка, – потому что та рука холоднее смерти». Тогда Мария не верила, но теперь холод уже пробирался к груди, и пальцы сами тянулись к свету. Она отдёрнула руку, но ощущение осталось, словно что-то коснулось её ладони изнутри. Она прижала пальцы к губам, и дыхание её стало прерывистым, как у человека, вынырнувшего из глубины.

Ветер качнул ветви, и луна закрылась тучей. Омут остался светлым. Сердце Марии замерло, дыхание стало тяжёлым, и она поняла: свет в воде не зависит от неба. Она шагнула назад, но земля под ногами провалилась ещё глубже, и холод ударил в живот. Тело её дрожало, как в лихорадке, и в голове стучала мысль: если останется здесь дольше, омут заберёт её силу, её память. Она зажмурилась, но даже в темноте перед глазами оставался круглый белый знак.

В памяти ожила другая история: про девушку, которая смотрела в омут до самого рассвета. Утром люди нашли её на берегу – глаза её были открыты, но в них не было ни радости, ни страха. Они были пустыми, как стекло. Мария резко открыла глаза и поняла, что круг в воде смотрит на неё тем же пустым взглядом. Сердце застучало быстро, руки похолодели, и ей стало трудно различать, где её тело, а где тень. Она вскинула голову к небу, но звёзды погасли, будто их втянул омут.

Она хотела уйти, но ноги не слушались. Ладони дрожали, сердце билось глухо, и воздух стал вязким. Она чувствовала: всё вокруг замерло, даже ветер. И тогда из омута поднялся звук – не плеск, не всплеск, а тихий смех. Он был женский, тонкий, как колокольчик, и он отозвался в её груди болью. Мария сделала шаг назад, но омут оставался неподвижным, белым и круглым, и смех звучал всё громче.

Она закрыла лицо руками, но сквозь пальцы всё равно видела свет. Он прожигал её кожу, и в этом свете проступали силуэты. Женщины, тянущие руки, волосы, плавающие в воде, лица без глаз. Её тело стало ледяным, дыхание почти остановилось, и сердце билось всё реже. Она поняла: если не уйдёт сейчас, станет одной из них.

И вдруг кто-то коснулся её плеча. Холодная ладонь легла сверху, и голос за спиной прошептал: «Смотри».

Глава 11. Вкус ила

На рассвете туман поднялся с реки, оставив на траве влажные лоскуты, словно обрывки чужих одежд. Мария шла вдоль берега, и каждый её шаг сопровождался мягким чавканьем: земля под ногами пропиталась водой, стала податливой, будто дышала. Запах ила стоял густой, едкий, с горькой нотой ржавчины, и этот запах въедался в горло, оставлял на языке вязкий привкус. Она остановилась, наклонилась и коснулась пальцами земли – тёмная масса липла к перчаткам, как кровь, и в этом было что-то тревожное. Вода рядом плеснула, и из-под поверхности поднялся пузырь. Он лопнул, выпустив волну гнилого запаха, и Мария почувствовала, что сама река выдыхает на неё тяжёлым, тягучим дыханием. Она выпрямилась, но вкус ила уже заполнил рот, будто он проник внутрь вместе с её дыханием.

Тело её отозвалось мгновенной тошнотой. Она прижала ладонь к губам, но ощущение только усилилось. Казалось, язык покрыт слоем грязи, зубы скрипят, будто в них застряли песчинки. Она сделала несколько шагов назад, но ноги стали тяжелыми, как будто сами втянули в себя влагу и налились глиной. Сердце билось гулко, и с каждым ударом внутри поднимался холодный привкус, не дававший вдохнуть свободно. Она понимала: это не просто запах, это касание, вторжение, и её тело отзывается на него как на яд. В груди стянуло, дыхание стало частым и коротким, и каждый вдох приносил новый слой грязи.

В памяти ожил рассказ о женщине, которую нашли на берегу с открытым ртом. Говорили: река кормила её илом, пока она не перестала сопротивляться. В деревне шептали, что так бывает с теми, кто слишком часто задаёт реке вопросы. Тогда Мария смеялась, но теперь ощущала, что сама становится такой женщиной: рот её наполняется тягучей тьмой, и она не может избавиться от неё. Она стиснула зубы, но вкус не уходил, он жил внутри, как собственная слюна. Она поняла: легенды в Белозерье всегда возвращаются в тело, и именно так они подтверждают свою правду.

Она спустилась к самой кромке воды. Река выглядела серой, мутной, в ней отражались голые ветви деревьев, и эти отражения казались живее, чем сами ветви. Она нагнулась, зачерпнула ладонью воды и поднесла к лицу. Вода пахла холодом, но когда она коснулась её губами, вкус ила стал ещё сильнее. Сердце замерло, дыхание остановилось, и всё тело словно окатило холодной волной. Она отпрянула, уронила воду на землю, но было поздно: вкус уже прочно поселился в ней. Она чувствовала, что теперь река дышит внутри её, и каждый новый вдох делает её частью этой мутной глубины.

Тело дрожало, как после тяжёлой болезни. Она прижала ладонь к животу, но внутри всё равно росло ощущение тяжести, словно она проглотила камень. Голова закружилась, и в глазах потемнело. Она опустилась на колени, пытаясь отдышаться, но влажная земля липла к одежде, и казалось, что она становится частью берега. Сердце билось в горле, дыхание рвалось на клочки, и она услышала собственный стон. Ей показалось, что этот стон не её, что он пришёл из глубины земли, а её тело стало проводником.

В памяти всплыл вечер, когда она впервые вернулась в Белозерье. Тогда ей показалось, что воздух здесь густой, тягучий, и каждый вдох давался с трудом. Теперь она поняла: это не было воображением. Город дышал вместе с рекой, и её тело вспомнило этот ритм. Она подняла голову, и в глазах всё ещё стоял мутный налёт, словно она смотрела сквозь воду. Она сжала зубы, пытаясь выгнать изо рта этот вкус, но язык предательски помнил его, как помнят прикосновение.

Она встала, пошатнулась и сделала несколько шагов вдоль берега. Воздух был холодным, резал горло, но не очищал. Она посмотрела на воду: та снова подняла пузырь, и на поверхности показалось пятно, похожее на лицо. Оно было размытым, но Мария различила глаза. Сердце ударило резко, дыхание сорвалось, и она поняла: это не игра света. Река действительно возвращает ей взгляд. Она застыла, и тело её дрожало так, будто она уже стояла в воде.

Она попыталась отвернуться, но глаза не слушались. Её взгляд тянуло к этому пятну, и лицо становилось яснее. Внутри всё сжалось, сердце билось гулко, и вкус ила усилился, будто это лицо дышало ею. Она чувствовала, как холодная тяжесть поднимается к горлу, и знала: если задержится ещё на миг, то сама станет отражением в этом пятне. Она стиснула кулаки, шагнула назад, но ноги тонули в вязкой земле.

Мария сделала усилие, вырвалась и бросилась прочь от берега. Воздух был ледяным, но вкус не исчезал, он жил внутри, как её собственная память. Она остановилась, задыхаясь, и услышала за спиной всплеск. Сердце ухнуло вниз, дыхание остановилось, и она обернулась. На воде, прямо там, где она только что стояла, кругами расходились волны, и в их центре снова появилось лицо.

И в этот раз оно улыбнулось.

Глава 12. Слепая свеча

В заброшенной часовне пахло гарью и холодным воском, будто свечи здесь когда-то горели слишком долго, а потом их задушили в самый разгар молитвы. Мария вошла внутрь, и доски под ногами хрустнули, словно кости. На алтаре стоял подсвечник, ржавый, перекошенный, в нём торчала свеча, покрытая толстым слоем потёков. Она была чёрная, как уголь, и на её поверхности застыли капли, похожие на глаза, не мигающие, неподвижные. Сквозь трещины в окнах пробивался лунный свет, но именно этот угол оставался в тени, будто свет боялся касаться свечи. Мария остановилась, вглядываясь в неё, и почувствовала: внутри поднимается холодное напряжение, дыхание становится рваным, а сердце бьётся так громко, будто пытается перекричать тишину.

Её тело откликалось болезненной дрожью. Плечи стянуло, спина словно налилось тяжестью, пальцы начали неметь. Она прижала ладонь к груди, но тепло от этого не пришло – наоборот, холод усилился, будто свеча впитывала её дыхание. Она почувствовала слабость в коленях, как перед падением, и внутри возникло чувство, что свеча уже связана с ней, что каждый её вдох кормит чёрный воск. Она хотела отвернуться, но взгляд прилипал, словно невидимая рука держала его. И чем дольше она смотрела, тем больше казалось, что свеча дышит вместе с ней.

В памяти всплыла история, услышанная в детстве: о слепых свечах, которые зажигаются сами, когда душа покидает тело. Бабка шептала: если увидеть такую, нельзя приближаться, иначе она примет тебя за того, кому горит. Мария тогда смеялась, но теперь слова стали тяжёлыми, давящими. Она смотрела на свечу, и казалось, что чёрный воск мягко пульсирует, будто внутри спрятано сердце. Её охватило ощущение, что бабкины рассказы никогда не были сказками, а были предупреждениями, которые она не умела принять.

Она сделала шаг вперёд. Пол скрипнул, и от этого звука в груди что-то содрогнулось. Свеча оставалась неподвижной, но в воздухе что-то изменилось: запах воска усилился, стал едким, как гарь. Она протянула руку, и пальцы дрожали, хотя сама не хотела приближаться. Её сердце колотилось, и каждое биение отзывалось в висках тяжёлым звоном. Когда она почти коснулась свечи, воск дрогнул. На миг ей показалось, что в нём проступил зрачок, смотрящий прямо на неё. Она отдёрнула руку, дыхание стало хриплым, и внутри всё сжалось.

Мария обернулась. В часовне стояла тишина, но в этой тишине чувствовалось присутствие. Она ощутила, что её плечо касается холодного взгляда, который невозможно увидеть. В груди поднялся страх, тело отзывалось судорогой, но ноги не слушались. Она сделала вдох, и воздух показался густым, как дым. Она знала: если останется здесь, свеча загорится, и тогда уже нельзя будет уйти. Но уйти прямо сейчас тоже было невозможно – словно стены закрыли выход.

В памяти ожил образ матери, которая однажды поставила свечу у окна и сказала: «Не всё светится для живых». Эти слова сейчас звучали внутри, как предупреждение. Мария зажмурилась, но сквозь веки всё равно видела белое пятно луны и чёрный силуэт свечи. Она почувствовала, что всё детство, все её воспоминания соединились в этом мгновении, и теперь её жизнь зависит от того, посмотрит ли она ещё раз на оглушающую тьму воска.

Она открыла глаза. Свеча горела. Пламя было тусклым, дрожащим, но оно не давало света. Оно жгло пространство, оставляя вокруг себя ещё больше тьмы. Сердце Марии ухнуло, дыхание стало рваным, и она поняла: свеча зажглась не сама, а её собственным страхом. Она отступила на шаг, но пламя наклонилось к ней, словно тянулось. Её ладони вспотели, и в груди появилось чувство, что её имя уже написано этим огнём.

Она отступала дальше, но комната будто сужалась. Тени на стенах двигались, как фигуры, которые молились беззвучно, склоняясь к алтарю. Мария сжала кулаки, сердце билось гулко, и она понимала: её присутствие здесь было частью ритуала, который свеча ждала. Она подняла голову, чтобы не смотреть вниз, но в каждом углу комнаты всё равно горели маленькие отблески, как глаза, наблюдающие за ней.

Свеча вдруг зашипела, и воск брызнул, упав на камень. На камне вспыхнула искра, и Мария услышала голос. Он не был мужским или женским, он был тихим и одновременно всем. Он произнёс: «Ты».

И тогда пламя рванулось вверх, освещая всё, и в этом свете она увидела фигуру, стоящую позади неё.

Глава 13. Голоса в сырой кладке

Дом, куда её привёл случайный поворот, стоял у самого оврага, и стены его были темнее ночи, будто земля сама вытолкнула его наружу и теперь снова тянула обратно. Мария вошла через распахнутую дверь: петли заржавели, но дерево держалось, словно из упрямства. Внутри пахло сыростью, плесенью и давно забытыми вещами, запах был плотным, вязким, обволакивающим, и каждый вдох давался с усилием, как будто воздух требовал платы. Каменные стены в глубине коридора были покрыты пятнами влаги, и на этих пятнах угадывались силуэты лиц. Они тянулись, кривились, исчезали, и от этого казалось, что дом дышит самими воспоминаниями. Мария остановилась, и сердце её замедлило ход, потому что в тишине послышалось что-то – не ветер, не мышь, а тихий, приглушённый человеческий голос, доносящийся из глубины кладки.

Тело сразу отозвалось: спина заныла, как от долгого взгляда, плечи налились тяжестью, а ноги будто приросли к сырому полу. Она подняла фонарь, но свет дрожал, и казалось, что стены приближаются к ней. В груди нарастало чувство, что её собственный ритм сердца теперь принадлежит дому, и что каждый удар совпадает с чужим дыханием в камнях. Её пальцы дрожали, и она прижала ладонь к груди, но вместо тепла ощутила холод, исходящий не изнутри, а извне, словно стены давали ей этот мороз в обмен на дыхание. Дыхание стало рваным, неглубоким, и казалось, что воздух густеет от чужих слов, которые она пока не могла различить.

В памяти всплыло: однажды бабка рассказывала, что в старых домах всегда слышны голоса, потому что камни помнят тех, кто плакал здесь, тех, кто уходил. Она говорила: «Слушай кладку, если хочешь узнать правду, но помни, не всякая правда вынесет твои уши». Тогда Мария смеялась и хлопала в ладоши, чтобы заглушить бабкино шёптание. Но сейчас каждое слово звучало как пророчество. Она услышала, что из стены доносится плач, глухой, но отчётливый, и тело её откликнулось мурашками, пробежавшими вдоль позвоночника. Её дыхание стало хриплым, и внутри поднялось чувство, что память Белозерья оживает здесь, в сырой кладке.

Она подошла ближе к стене. Камень был влажным, холодным, и капли воды скатывались по нему, будто слёзы. Она протянула руку, коснулась поверхности и сразу почувствовала, как холод впился в пальцы. В груди что-то сжалось, сердце пропустило удар, и ей показалось, что пальцы тонут в чьём-то теле, а не касаются мёртвого камня. Она отдёрнула руку, но ощущение осталось, будто внутри неё поселился этот холод. Дыхание стало тяжёлым, и в голове звучали слова, которых она не знала. Словно кладка говорила напрямую к её телу, минуя слух.

Тени на стенах начали двигаться. Фонарь дрожал, и его свет плясал, заставляя пятна влаги складываться в лица. Одно лицо стало яснее: женское, с закрытыми глазами, рот приоткрыт, будто готов сказать. Мария застыла, дыхание остановилось, и сердце билось гулко, как колокол. Она знала: если останется ещё миг, то услышит слова. И всё же не смогла отвести взгляд. Тело её дрожало, но тянулось вперёд, будто сила стены была сильнее её собственной воли.

В памяти ожил рассказ учителя философии: он говорил, что дом – это не только стены, но и тишина, в которой живёт время. «Слушайте молчание, и вы услышите больше, чем в словах», – говорил он. Она тогда спорила, но теперь понимала: молчание здесь действительно говорит. Голоса в сырой кладке становились громче, они звучали как хор, и в каждом слове было что-то родное и страшное одновременно. Она почувствовала, что эти голоса знают её имя, её прошлое, её тайные мысли.

Она сделала шаг назад, но пол под ногами провалился, и сердце ухнуло вниз. Она удержалась, но холод поднялся выше, обхватил её грудь, и дыхание стало чужим. Голоса слились в единый звук, низкий и протяжный, похожий на вздох всей земли. Её пальцы дрожали, и она прижала их к вискам, но звук всё равно звучал внутри, как её собственные мысли. Она поняла: кладка впустила её в свою память, и теперь она часть этой стены.

Она резко подняла фонарь и осветила дальний угол. Там на камне проступили буквы, выцарапанные неровно, но разборчиво. Она прочла: «Мы здесь». Сердце её забилось быстрее, дыхание сорвалось, и она поняла: это не просто слова, это признание. В комнате стало холоднее, тени сгущались, и она почувствовала, что не одна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.