Денис Тавхутдинов
Архив тихих голосов

Когда трамвай без номера проходит сквозь туман, чьи-то имена возвращаются.

Глава 1. Шёпот на пластинке

Вечером архив становился почти бесшумным. Лишь редкие шаги по каменному коридору и дыхание старых батарей нарушали порядок, заведённый десятилетиями. Ника любила это время – после того как читальные залы пустели, пыль опадала тонкими снежинками, а карточки в каталоге переставали шуршать от нетерпеливых пальцев. Воздух пах холодной бумагой, как будто в стенах пряталась зима, и любой шорох слышался особенно отчётливо.

Она пришла в фоньдепо закрывать смену, забрать ведомость, выключить свет. Сторож Архивович, круглоспинный, как шкаф, уже крутил связку ключей, поглядывая на часы: без десяти семь. Ника кивнула – мол, всё успеем – и шагнула в ряд железных стеллажей. Здесь стояли ящики с микрофильмами, коробки с фотопластинками, старые фонограммы, перенумерованные недавно и перепутанные давно. На одном из верхних полок лежала круглая коробка без обложки. Пыль на крышке собиралась спиралью, будто её развели пальцем.

– Не трогай это сегодня, – отозвался из дверей Архивович. – После семи фонды закрыты, ты же знаешь.

– Послезавтра инвентаризация, – ответила она, – а у нас по списку «неидентифицированные». Я только номер сверю.

Она не любила спорить, но любила порядок, а неизвестная позиция в реестре раздражала. Сняла коробку осторожно, как чашку с хрупким узором, и потянула носом: пахло железом и чёрной пылью. Внутри лежала тонкая пластинка из лака – такие приносили на радио в пятидесятых, записывая поверх прошлых голосов новые, без права ошибиться. Ни этикетки, ни даты, только процарапанная иглой дуга возле центра: «Г-12». В каталоге «Г-12» означало либо «голосовая запись», либо «городской». Этого хватило, чтобы Ника понесла пластинку в маленькую фонолабораторию, закрытую для посетителей.

Комната пахла маслом и сухой резиной. На столе, как древний зверь с рогом, дремал проигрыватель «Аккорд». Ника сняла крышку, продула пыль. Игла была не первой молодости; она знала, что рискует, но отложить – означало потерять нить. А ниточка уже тянулась, едва ощутимая, и Нике казалось, если отпустить её сейчас, она растворится в общем тёмном воздухе.

Пластинка легла на диск, мотор заурчал, и едва заметная вибрация пошла по столешнице. Ника опустила иглу. Сначала был только шип – тихий дождь на плёнке времени. Потом – неразборчивое дыхание, словно кто-то прислонился к микрофону и боялся заговорить.

– Технический брак, – сказала бы Марина из соседнего отдела. – Списывать.

Но шорох ожил, и в нём возникли звуки комнаты: шаг, ещё шаг, скрип табурета. Ника представила: низкий потолок радиостудии, лампа под тканевым абажуром, человек в наушниках, подаёт знак рукой – говорите. И вдруг – чужой голос, очень близко, как если бы он шептал ей на ухо через долгие годы:

– Ника.

Она отпрянула, игла взвизгнула, на пластинке полезли царапины. Сердце ускакало вверх по горлу. Имя прозвучало без огласовки, мягко, будто никто не хотел её испугать. Но как? На старой лакированной пластинке – её имя. Не просто имя, а произнесённое способом, знакомым ребёнку, – коротко, с улыбкой в конце, как звали её когда-то дома.

– И что ты там делаешь? – Голос Архивовича прозвучал из двери глухо, но привычно. – Семь ноль-ноль.

– Последний трек, – сказала она, и поняла, что звучит виновато. – Тут… любопытное.

Он вздохнул и ушёл дальше по коридору. Знал: если Ника сказала «любопытное», остановить её трудно. Она подняла иглу, вложила пластинку обратно, дрожь ушла из пальцев. «Совпадение, – сказала себе. – На записи могли говорить любую Нику. Имя обычное». Но память упрямо выставила кадры: кухня в коммуналке, белые занавески, чей-то смех и её собственное «да» в ответ на зов. Сколько ей тогда было? Семь? Восемь?

Она сняла наушники, нажала «пуск» снова, установив иглу в самое начало. Шипение вернулось, нарастая тугим водоворотом. На этот раз она слушала внимательней, ловя структуру шума: паузы между волнами, тонкую ниточку звука, которая пряталась под треском. «Ниточка» – это слово всплыло само, и Ника ухватилась за него, как за метод. Выделила постоянный фон, отбросила в уме лишнее. Тогда и пришёл текст, как проявляющаяся фотография:

– Город… – шёпот склонился. – …слушает.

Дальше шли цифры. «Карта… Г-12… сорок восемь… восемнадцать». Ника лихорадочно записала на стикер, прилепила к крышке коробки. Вспомнила каталоги и шифры: буква, номер фонда, номер дела, лист. Если это отсылка к картотеке, то «Г-12» – группа «город», «48» – ящик, «18» – карточка. Она поднялась – и почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее. Будто тишина, скучавшая весь день, наконец сдвинулась к ней ближе. Сняла пластинку, спрятала в коробку. На стене часы стукнули семь раз.

– Закрываемся. – Архивович появился снова, будто вырос из тени. – Ника, правила не я придумал.

– Минуту, – попросила она. – Я только номер перепишу, чтобы завтра вернуться не вслепую.

– Завтра – пожалуйста. Сегодня – нет.

Он говорил без злобы, но упрямо, как говорят люди, которые знают цену распорядку. Ника кивнула. Свернула провод, накрыла проигрыватель. Коробку с пластинкой она положила в тележку для перемещений – та стояла возле двери, и формально это считалось «подготовкой к инвентаризации», не работой после семи. Они с Архивовичем вышли в центральный коридор. Гул ламп под потолком казался морским. На стыках плит тянулись мелкие трещины, словно карту города кто-то бросил на пол и забыл поднять.

– Ты худая стала, – внезапно сказал он, этим неловким стариковским тоном, которого она боялась больше выговоров. – Поешь. Ночью мысли лезут, если голодный.

– Поем, – пообещала Ника и улыбнулась, чтобы не было неудобно.

Он проверил замки. Ника уже собиралась к выходу, когда вспомнила цифры: «Г-12, 48, 18». В каталожном зале ещё горел свет – дежурная лампа над центральным столом. Она шагнула туда, будто ненадолго заглянуть. В огромной картотеке, составленной из сотен ящиков, шумели своим старым деревом десятки тысяч имён и адресов. Доски были тёплые на ощупь; пыль на карточках лежала тонким бархатом. Ника подошла к шкафу «Г», провела пальцем по ручкам: «10–19». Сняла нужный ящик.

Карточки внутри были аккуратны, но перемешаны – кто-то давно не приводил в порядок. Номер «48» она нашла к середине ряда, слегка надорванную по краю. На ней – список: «Пластинки. Радиофон. 1957–1961». Ниже карандашом – «см. также Г-12-48-18». Карточка с «18» пропала. Может, выпала, может, её взяли и не вернули. Ника почувствовала детское раздражение – как будто у неё украли кусочек пазла.

– Ну что, – сказал Архивович из двери каталога. – Уговор был один.

– Всё, – сказала она и положила ящик на место. – Завтра.

Они вышли в вестибюль. За стеклянными дверями ночной город дышал сизым паром. Ника уже взялась за ручку, когда в коридоре за их спинами что-то щёлкнуло. Свет на секунду дрогнул, как свеча на сквозняке. Потом разом погасли все лампы: коридор, каталожная, фонолаборатория. Тьма села тяжёлая, как мокрая ткань. С улицы в двери ударил холодный воздух. В этой густой тишине, где даже ключи перестали звенеть, Ника отчётливо услышала – не из коридора, не из комнаты, а как будто сразу отовсюду – тонкий, как натянутая струна, шёпот:

– Помоги.

Она не двигалась. Архивович тоже. Они стояли вдвоём, и между ними, казалось, прошла та самая ниточка звука, которую Ника пыталась поймать на пластинке. Он медленно поднял голову, будто пробуя тьму на вкус. И тишина, тяжёлая, как снег, стала ещё тяжелее.

Где-то далеко щёлкнул автомат. Свет не загорелся. В коридоре скользнуло что-то невидимое, как дыхание. Ника крепче сжала коробку под мышкой. И поняла, что завтра – уже слишком поздно.

Глава 2. Картотека ночи

Утром архив пах влажным деревом и отогретым пылесосом. Свет в коридорах мигал, но горел. Электрик, ругаясь на старую сеть, ковырялся в щитовой, а Марина уже ставила кружки на подоконник: чай персонала из кипятильника, как ритуал нормальности. Ника молча кивнула всем и ушла в читальный зал – проверить, не приснилась ли ей вчерашняя фраза. Коробка с пластинкой лежала у неё в сумке, тяжёлая, как камень. Она слышала, как в подсобке капает вода в ведро – одна капля, пауза, другая. Этот ритм совпал с внутренним счётом, и Ника поняла: надо идти в каталожную.

В «Г-12» бумага резала пальцы. Карточки оказались перемешаны сильнее, чем вчера, как будто кто-то ночью перетряхнул ящики. На кромках темнела пыль, словно тень от слов. Ника стала сортировать: сначала грубо, по десяткам, потом точнее – возвращая карточкам их координаты. Номера работали как адреса, и, когда порядок возвращался, воздух над ящиком становился прозрачнее, будто каталоги дышали правильно.

– Ты с утра тут? – спросил Архивович. Он стоял в дверях молча какое-то время; Ника заметила его только по тени.

– С шести сорока, – призналась она. – Вчера не успела.

– Вчера у нас свет пропал. – Он произнёс это просто, но взгляд его скользнул по её сумке. – А ты не боишься таких совпадений?

– Боюсь. Поэтому хочу быстрее закончить.

Он подошёл ближе, взял хотя бы одну карточку, чтобы не стоять без дела. Перевернул, посмотрел, как будто читает, хотя очки остались на шее.

– Здесь цифры, – сказала Ника, – как координаты. Без одной карточки цепь не складывается.

– А если карточки нет?

– Тогда нужно найти другую, где есть отсылка. – Она вытащила следующую. «Г-12-48-16». «Г-12-48-17». Пропуск. Потом – «Г-12-48-19». Пустое место между номерами казалось ощутимым, как вырванный зуб.

– Ты упрямая, – заметил он и ушёл, не сказав ни «нельзя», ни «поторопись». Только ключи звякнули глухо, и ритм капли в дальнем ведре вдруг совпал с этим звоном.

Ника упорно раскладывала карточки, пока пальцы не стали серыми от пыли. На некоторых вместо печатного названия были заметны ремарки карандашом: «срочно переснять», «доступ ограничен», «см. также». Она ловила эти расхождения, как следы, и цепь действительно начала проступать: голоса – радиофон – частные записи жителей – загадочный отправитель. Всё упиралось в «48-18». В ящике образовалась «тень» – пустая щель между карточками. Ника сняла ящик целиком и стала аккуратно встряхивать его над столом, надеясь, что спрятавшийся листик выпадет. Выпало несколько заклинивших бумажных углов, старая скрепка, высохшая мушка. Карточки не было.

– Поиск безнадёжен, – произнесла Марина, заглянув в зал. – У нас кофе. Пойдёшь?

– Позже, – отозвалась Ника.

Марина ушла, покачав головой. Ника вздохнула и пошла по обходному пути: если карточка утеряна, бывает, в ящик случайно кладут «двойника», черновую версию. Она перерывала соседние ряды, заглядывала в те, где у неё не было полномочий (внутри шуршало тонко и сердито, будто бумаги возмущались), пока не наткнулась на узкий ящик без маркировки. Он стоял в нижнем ряду, наполовину выдвинутый – как незакрытая дверь. На торце мелом было написано «ночной».

Она не помнила такого раздела. Потянула ящик к свету. Внутри – тонкие карточки без обычных штампов и печатей, только рукописные строки. Бумага пожелтела больше обычного, как будто эти карточки дышали чаще. У каждой – свой ритм: у одной – наклон влево, у другой – прямо, у третьей – мелкие нервные цифры вдоль полей. И среди них – карточка, от которой у Ники перехватило дыхание.

На бледной полоске школьным карандашом были написаны цифры: «Г-12-48-18». Снизу – слово «слушать» и стрелка вправо. Почерк – неровный, детский, с заваленными «ш» и короткими «т». Точно такой же рукой когда-то подписывали тетрадки «Ника – окружающий мир» и «Ника – чтение». Она знала это не разумом – пальцами. Будто бумага узнала её и легонько отозвалась.

Она присела на край стола, чтобы не просесть коленями. «Кто положил сюда мою карточку?» – спросила она внутренним голосом, и каталожная будто прислушалась. Ритм капель в подсобке слегка ускорился, как метроном в чужой руке.

Карточку она подняла к свету, изучая: бумага из дешёвого блокнота, края неровно обрезаны ножницами. На обороте – бледный отпечаток штемпеля «Городской архив», но зеркально. Значит, карточка когда-то лежала на другой карточке, ещё влажной, и впитала печать, как чужую судьбу. Стрелка вправо указывала на соседний раздел – «Адресные книги». Ника проследовала туда, по пути стараясь вести себя как можно естественнее. Но стекло в двери каталожной отразило её лицо – бледнее, чем обычно, глаза чуть шире. Она подумала: «Если спросит Архивович – скажу, нашла дубль карточки. Все по правилам».

В «Адресных книгах» была своя география: улицы города, номера домов, квартиры, владельцы. Ника осторожно выдвинула ящик «А—Д». Перед глазами заплясали знакомые с детства фамилии. Она листала, пока пальцы не остановились сами на слове «Соловьёва». Ниже: «ул. Болотная, дом 3, кв. на пол-этажа, радиоточк…» строки обрывались, кто-то дописывал позднее, торопясь. Ника почувствовала, как у неё ладони увлажнились. В детстве она жила на Болотной. Не в третьем доме, но рядом. Фраза «квартира на пол-этажа» прозвучала странно знакомо, будто шутка, которую взрослые повторяли на кухне.

– Ника, – тихо позвал Архивович из дверей, – что ты там нашла?

– Редкий ящик, – ответила она, удерживая голос ровным. – Ночной.

Он замер, точно не ожидал, что она назовёт это слово вслух. Ночной ящик, может быть, существовал как легенда. Он шагнул ближе, и Ника спрятала детскую карточку в рукав, прижимая её к запястью.

– Слухи, – сказал он, – плодятся в темноте. А темноты у нас хватает.

– Я восстановлю порядок. Только это.

Он кивнул, помолчал и ушёл, каждый шаг отдавался по полу глухо, как удар капли в ведро. Ника ждала, пока тень его уйдёт из стекла, и вновь опустила взгляд в карточки. В зеркальном отражении окна напротив она увидела не только себя – за её спиной в глубине зала темнел силуэт, которого не могло быть. Кто-то стоял в проходе между шкафами, как спинка от случайно оставленной там старой скамейки, – разве что скамейки не дышат.

Она резко обернулась. Проход пуст. Пыль кружила, как мелкие снежинки. Только ключи у двери негромко звякнули – Архивович, наверное, повернул другую скважину. Ника снова посмотрела в стекло. Силуэта не было. Зато её собственное отражение казалось чуть прозрачнее, чем обычно, будто между ней и миром образовалась тонкая слойка воздуха. И в этой тонкости снова слышался слабый ритм: капля, пауза, капля. Как будто кто-то где-то отмеряет ей время.

Глава 3. Читальный зал для теней

В хранилище было прохладно, как в подвале, даже в разгар дня. Стены местами покрывала тонкая плёнка плесени, аккуратно соскабливаемая по графику, но она возвращалась – как влага возвращается в почву, какой бы не был дренаж. Свет здесь был зеленоватым: лампы под потолком устали и фильтровали электричество через собственную скуку. Ника принесла с собой коробку с найденной пластинкой и две другие – смежные по номеру. Отметилась в журнале и опустила взгляд – в графе «причина» написала «сверка фонда», потому что этого было достаточно, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Проигрыватель «Аккорд» в фонолаборатории загрустил и, казалось, вздохнул, когда она включила питание. Тонкий ремень заскрипел. Игла упрямо тянула вправо, как будто сама знала путь. Ника сначала поставила одну из соседних пластинок – с «Г-12-47», «Радиофонд, частные обращения». Шипело. После минутного дождя различились слова: благодарность ведущему какой-то передачи, перечисление фамилий тех, кому «низкий поклон». Голос женщины дрожал от волнения, но не пугал.

Вторая пластинка оказалась страннее. В начале – звук шагов по деревянному полу, шорох одежды. Потом детский смех, сдержанный взрослым «тише». И – тишина, как тревожный пустырь. Ника наклонилась, чтобы поймать скрытый слой. Её метод – слушать не слова, а паузы, где слова проваливаются. Там, в задней полости записи, часто оставалось главное – как отпечаток. Она уловила его: низкое дыхание, схожее с тем, что прозвучало вчера. И вдруг у неё по коже побежал холодок: в этой тишине кто-то, почти касаясь микрофона губами, выдохнул: «завтра».

– Завтра что? – спросила Ника вслух и сама же смутилась.

Игла подпрыгнула на царапине, и слово распалось на шипение. Она вернулась на секунду назад – и различила продолжение:

– Завтра, около полудня, на Болотной… – Дальше шёл номер дома и кроха уточнения: «дверь, которая не открывается». Фраза прозвучала буднично, как справка, но тонко понижалась к концу, будто говорящий боялся, что его перебьют.

Ника дрожащими пальцами вытащила блокнот и записала адрес. Почерк получился угловатым, нечётким – как будто писала не она, а рука, которой мешают. «Описание события» она тоже скопировала: «дверь не открывается, но изнутри слышно радио, голос зовёт по имени». Ей пришлось сесть. В горле сухо, как в картотечном ящике, который месяц не открывали.

«Это совпадение», – сказала она себе. Но во рту слово «совпадение» ломалось, как тонкий пластик. Голос упомянул Болотную, и вторая пластинка вдруг стала не «вещью из фонда», а письмом в настоящий день. Она не хотела верить в такую прямую связь, потому что прямые связи опасны: они не оставляют пространства для осторожности.

Ника поставила первую пластинку – ту самую, «без этикетки». Шипение снова заполнило комнату мокрым песком. Ей казалось, если она представит себя не слушателем, а частью аппарата – пружиной, щёткой, – записанные частоты поднимутся и станут различимыми. Она замедлила дыхание, согласовала его с вращением диска. Шёпот ещё раз позвал её по имени – того самого, домашнего. Затем последовало: «слушай картотеку» – и он произнёс «Г-12» с мягким «гэ», по-старому, как говорили когда-то. Цифры совпали с теми, что Ника уже нашла. Слова шли короткими толчками, будто терпение говорящего на исходе. Между фразами расправлялась тишина, похожая на ветер в траве, и этот ветер пробирал до мурашек: не просто воздух, а чьи-то следы в нём.

На третьей минуте внезапно заскрипели шестерни. Проигрыватель чихнул, стрелка оборотов пляснула. Игла замерла и стала истово царапать одну и ту же борозду. Ника поспешно подняла тонарм. Ремень болтался слабее, чем утром. Она открыла ящик инструментов – там лежали отвёртка, старый ремкомплект, флакончик с маслом. Она умела чуть-чуть слушать механизмы – научилась, когда ремонтников ждали неделями. Нащупала отёкшую резинку ремня, вытащила новую из пакета, пахнущую резиной и пылью одновременно. Пальцы испачкались серым – как будто в механике архивная пыль нашла свой путь.

Пока она возилась, в коридоре кто-то прошёл, и по стенам соскользнула тень. Зеленоватый свет ламп стал ещё зеленее. Ника вернула тонарм на место. Проигрыватель заработал ровнее, звук стал глубже. Голос на пластинке, будто ожив, начал быстрее говорить – то ли запись шла иначе, то ли ей казалось. И снова – адрес. И ещё одно слово, которое раньше пряталось в шуме: «радио».

Радио. У Архивовича на столе до сих пор торчала старая радиоточка, ностальгический прямоугольник. Иногда из неё вылезал хор – то марш, то полонез, как из другого времени. Ника подумала, что если предсказанное событие связано с радиоточкой, то «дверь, которая не открывается», может вести в квартиру, где давно никого нет, но радио всё ещё шепчет. Это бы объяснило многое – и всё равно не объяснило главного: как голос на пластинке рассказывает то, что случится завтра.

Она перемотала дальше. Теперь запись размывалась так, будто кто-то прикасался к мембране изнутри, и от этого в шипах возникали крошечные прерывистые песчинки звука. Ника услышала свой любимый шорох: движения в дальнем слое. Там, неплотно закрытая, лежала фраза – она извлекла её, как иголку из мха: «Если придёшь – не называйся». И опять – «Ника». Имя разрезало воздух.

– С кем ты разговариваешь? – тихо спросил Архивович.

Ника вздрогнула так, что тонарм опасно качнулся.

– С записью, – сказала она. – Она… интересная.

– Это слышно, – отозвался он, глядя не на проигрыватель, а на её блокнот. – У нас обед.

– Иду.

Он ушёл первым. Ника подождала, когда его шаги улягутся. Ей не хотелось сейчас объяснять то, чего она не понимала. Она закрыла крышку проигрывателя, спрятала пластинки в коробки, аккуратно, чтобы не порвать внутренние конверты. Затем перевернула блокнот и на чистой странице ещё раз вывела адрес: «Болотная, дом 3. Дверь, которая не открывается. Радио». Рядом поставила время: «завтра, полдень».

В переходе между лабораторией и коридором дуло – всегда там дуло, потому что где-то плохо закрывалась рама. Ветер сносил паутину и играл с зелёными лучами, и в этом сквозняке иногда слышались звуки, похожие на шёпот. Сегодня они были явственнее. Ника подумала: «Это просто ветер». Но ветер редко произносит цифры.

Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Зеленоватый свет внизу коридора мигнул, словно кто-то прошёл сквозь него. Ника шагнула к лестнице. Шаги её гулко отдавались по пустому пролёту – как капля в ведро. Она уже доставала телефон, чтобы сфотографировать запись адреса, как вдруг из темноты, из-за поворота, её собственными словами, тем же темпом, как если бы кто-то повторял за диктором, прозвучало:

– Болотная, дом три. Дверь, которая не открывается. Радио.

Голос был нежен и пуст, как пустая комнатка в старом доме. Он не принадлежал Архивовичу. Он вообще не казался чьим-то – лишь отражением. Ника сжала блокнот так, что ногти заныли. В коридоре не было никого. Только плесень на стене легонько поблёскивала под лампой, словно мокрая трава, и шёпоты в воздухе тонкой волной прошли ей по плечам. Она стояла на ступени, не решаясь ни подняться, ни спуститься. И вдруг ей показалось, что прямо сейчас, пока она слушает, одна дверь в этом здании тихо, почти вежливо закрывается. Где-то внутри. Где-то очень близко.

Глава 4. Адреса, которых нет

Карта ночи у города своя – без экскурсионных стрелочек и радостных кружков остановок. Ника разложила на столе архивный план квартала пятидесятого года, поверх – свежую схему сателлита из того, что печатают для инженеров. У старой карты тонкая сетка просвечивала, как вены, у новой – резкие квадраты дворов. Она сводила их, будто накладывала кальку на лицо, пытаясь рассмотреть знакомые черты. Болотная улица на обоих листах тянулась серебристой вязью: на старой – узкая, с парой деревянных домиков и надписями «овраг», «переправа», на новой – как ровная жилка между парковкой и серыми коробками ТЦ.

Адрес «дом три» упирался в пустоту. По журналам дом снесли десятилетие назад, официальная причина – «аварийное состояние». На схеме нынешнего года значилась просто «площадка временного складирования». Но в фонограмме, на шипящей плёнке, голос говорил «дверь, которая не открывается» и «радио». Ника не любила слов «невозможно» и «не существует». Они звучали как вызов тем, кто умеет сопоставлять слои.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.