Янтарь
Путь бамбуковой флейты

1. Имя, которое клеймит

Сознание вернулось ко мне внезапно и болезненно, как удар током. Один миг – ничего. Абсолютная, всепоглощающая чернота небытия. Следующий – взрыв хаоса. Первым пришло ощущение удушья. Мои легкие словно сжались в комок где-то под ребрами. Горло сдавило невидимой удавкой. Я забилась в немом крике, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в глотку хлынула слюна, заставившая захлебнуться. Тело выгнулось в дугу, сотрясаемое сухим, лающим кашлем, который разорвал пелену небытия, и в меня хлынул поток ощущений.

Осязание. Я лежала на чем-то жестком и тонком, под щекой – грубая ткань.

Запах. Пыль, тошнотворный душок немытого тела и едва уловимый сладковатый аромат тлеющих благовоний – странная, отталкивающая смесь.

Слух. Где-то рядом посвистывал ветер, завывая в щелях. Но это был не единственный звук. Еще был… шепот. Неясный, многоголосый, он лился отовсюду: из грубых каменных стен, от потрескавшихся деревянных балок над головой, даже из самого воздуха. Это не были слова. Это был белый шум, гул десятков чужих мыслей, сливающихся в невнятный, навязчивый рокот. Он давил на виски, сверлил мозг, не давая собрать и одной собственной мысли в кучу.

Я попыталась открыть глаза. Веки словно налились свинцом. Моргнув несколько раз, я наконец смогла разлепить ресницы. Зрение плыло, прежде чем мне удалось сфокусировалось на стене прямо перед собой. Грубый, темный камень. Штукатурка облупилась, обнажив неровную кладку.

«Где я?» – попыталась спросить я, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Этот звук испугал меня еще больше. Паника, острая и слепая, снова сжала мое горло. Я попыталась подняться, оттолкнуться от жесткой постели, но руки не слушались. Они были ватными, лишь слабо дернулись в ответ на приказ мозга. Ноги тоже были тяжелыми, как чугунные болванки.

Внезапно скрипнула дверь, и шепот на мгновение стих, отступив перед реальными звуками. В комнату вошли две женщины. Одна – постарше, с усталым, но добрым лицом, в простом темном одеянии, с чашкой в руках. Вторая – моложе, с острыми, чертами лица и плотно сжатыми губами. Она несла таз и тряпку.

– О, проснулась наша красавица, – с непередаваемой язвительностью произнесла молодая, с грохотом ставя таз на пол. – Ну что, Осиэки, нагулялась в своей стране грез? Пора и честь знать. Надо тебя привести в порядок, а то воняешь, как залежалая коровья туша.

Имя «Осиэки» прозвучало как плевок. Я инстинктивно поняла, что обращаются ко мне. И хоть слова звучали непривычно, я понимала их смысл. Как поняла, и что означает это имя – Осиэки. Бремя.

Меня зовут «Бремя»? Что за чуть! Меня зовут… Ох… Как же меня зовут?!

Пожилая женщина вздохнула.

– Оставь ее, Фудзико. Не ее вина, в каком она состоянии.

– Еще какая вина! – огрызнулась Фудзико. – Другие работают в поле до седьмого пота, а эта, благородная да убогая, лежит тут, как бревно, и за ней еще ухаживай, как за младенцем.

Она подошла к ложу, на котором я лежала, и грубо потянула меня за руку. Я бессильно дернулась, еще один стон вырвался из губ.

– Видишь, Киёми? Даже голову держать не может. Ну-ка, садись, принцесса.

Сильные, шершавые руки подхватили меня, как мешок с опилками, усадив на край лежака. Мир поплыл перед глазами. Но затем я наконец смогла рассмотреть свое тело. Худое, почти дистрофичное, закутанное в грубую, серую, грязную робу. Из рукавов торчали тонкие, бледные, как побеги спаржи, пальцы с грязными ногтями. Они слабо дергались. Фудзико, ворча, принялась снимать с меня одежду и протирать голую кожу влажной тряпкой. Прикосновения были резкими, безжалостными. Пожилая женщина, Киёми, подошла с чашкой.

– Дай ей попить, – мягко сказала она. – Горло, наверное, пересохло.

Она поднесла к моим губам деревянную чашку. Запах какой-то травы ударил в нос. Инстинкт самосохранения заставил сжать губы. Я не знала, что это за напиток, что это за люди…

– Ну же, пей, – Киёми терпеливо наклонила чашку.

Жидкость, теплая и горьковатая, потекла в рот. Я подавилась,все еще сопртивляясь, снова закашлялась, но все же глотнула. Потом еще. Жажда оказалась сильнее страха.

Фудзико тем временем закончила грубый туалет и натянула на меня другое одеяние, такое же простое и серое, но хотя бы чистое.

– Ну вот. Теперь почти человек. Только мозгов все равно нет. Идиотка. Вечно с этой дуростью возиться.

– Фудзико, хватит, – голос Киёми прозвучал строго. – Отведем ее в сад. Пусть подышит воздухом. Сегодня хороший день.

Молодая служанка фыркнула, но послушно взяла меня под локоть и потащила к двери. Ноги волочились по каменным плитам, цепляясь за неровности. Я чувствовала себя беспомощной куклой. Мы вышли в узкий коридор, и шепот, который я слышала после пробуждения, усилился. Каждый камень здесь был жив и говорил со мной. Старая дверная скоба прошептала что-то, за ней ветхий половик под ногами. Я не могла разобрать слов, но моя голова раскалывалась от этого нестерпимого гула.

Наконец мы вышли в небольшой садик, укрытыя со всех сторон высокими каменными стенами. Солнце ударило в глаза, заставив щуриться. Воздух был свежим и чистым, пахло хвоей, влажной землей и чем-то цветущим. На мгновение шепот утих, уступив место пению птиц и шелесту листьев на единственном стареньком клене посередине сада.

Фудзико грубо усадила меня на плоский камень у стены.

– Сиди тут и не дергайся. Не убежишь ведь, куда тебе, – она бросила взгляд на Киёми, которая вышла следом. – Я пойду, еще дела есть. Надо белье перебрать.

– Мы должны присматривать за ней, – возразила Киёми, садясь рядом со мной.

– Присматривать? За этой? Да она с этого места ни на шаг. Я лучше чем полезным займусь, чем на дурочку смотреть. А если ты так переживаешь, давай привяжем ее к дереву веревкой, как скотину, тогда точно никуда не денется.

Сердце моё бешено заколотилось. Привязать? Как животное? Ужас сковал меня снова. Я попыталась издать протестующий звук, но снова получилось лишь мычание.

– Фудзико! – в голосе Киёми впервые прозвучала настоящая строгость. – Это недостойно! Она не животное. Она несчастная душа. Предки забрали её разум, но мы должны проявлять милосердие. Иди, если хочешь. Я посижу с ней. Мне все равно нужно заняться починкой старого белья.

Киёми подняла с земли корзинку, которую принесла с собой, и достала оттуда шитьё. Фудзико скривилась в гримасе презрения.

– Милосердие. Твое милосердие нам лишние проблемы создает. Сиди тогда со своей убогой.

Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью. Наступила тишина, нарушаемая лишь птицами и размеренным шелестом иглы Киёми о ткань. Я сидела, вжавшись спиной в камень, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить кошмар, в который попала. Убогая. Дурочка. Бремя. Осиэки. Что это? Где я? И самое главное – кто я такая?

Я подняла голову и посмотрела на старую Киёми, которая тихо напевала что-то себе под нос. Единственный луч доброты в аду, в котором я очнулась. А потом мой взгляд упал на ее руки, на длинную занозу-иглу, которой та шила. Острый конец блестел на солнце. И вдруг, совершенно безумная, отчаянная мысль пронзила мозг. Мысль, рожденная паникой и инстинктом самосохранения. Может я просто сплю, а все это дурной сон? Кошмар, из которого я не могу выбраться? Нереально реальный. Я должна что-то сделать. Должна проверить, правда ли это все. Должна… почувствовать боль. Да, свою боль. Что-то простое и понятное. Чтобы проснуться, нужно бы ущипнуть себя – но пальцы не слулись. Тогда сбрав всю свою волю, все силы, которые могли поместиться в этом немощном теле, я сделала рывок. Рука дернулась, как у марионетки, и упала на колени Киёми. Пальцы, слабые и неловкие, сомкнулись вокруг ручки иглы.

Старушка Киёми вздрогнула от неожиданности.

– Дитя? Что ты? Дай сюда, ты уколешься…

Но было поздно. Я уже потянула иглу к себе. Острый конец вошел в подушечку пальца, рядом с ногтем. Игла была тупой, она не проколола кожу, а скорее разорвала ее, вызвав волну жгучей, яркой, невероятно реальной боли.

Я застыла, глядя на выступившую каплю алой крови. Боль была прекрасна. Она была моей. Только моей. Это был единственный якорь в океане безумия, единственная правда в этом кошмаре… который, кажется, был совсем не кошмаром, а явью.

И в тот же миг, будто боль была ключом, открывшим какую-то дверь, шепот вокруг на мгновение прояснился. Ветер, гулявший по саду, пронесся мимо моего уха, и я услышала не просто шум, а слово. Одно-единственное, ясное, как стекло, слово.

«Проснись…» – прошептал ветер. И мой мир перевернулся окончательно.

И тогда хлынули обрывки. Не воспоминания – ощущения. Воспоминание о стремительном движении, о пронзительном визге тормозов, об ослепительном свете фар, бивших прямо в лицо. Я бежала. Бежала через дорогу, торопясь, проклиная свои каблуки и длинное платье, мешавшее сделать широкий шаг. В руке тяжелый футляр с инструментом. Репетиция. Очень важная репетиция, маэстро будет кричать… флейта… я играла на флейте… А потом – свет. Удар. Ощущение полета и падения одновременно. И тишина.

А теперь это. Камень. Шепот. Чужое тело.

2. Тревожный листопад воспоминаний

Я замерла, но не от боли. Боль была крошечной, ничтожной по сравнению с тем вихрем хаоса, что бушевал у меня в голове. Но она была моей. Реальной. Осязаемой. Я смотрела на аленькую капельку, выступившую на бледной коже у ногтя, и ощущала ее как крошечный символ жизни.

Киёми ахнула, отшатнувшись, ее доброе лицо исказилось испугом.

– О, дитя! Что же ты наделала! Вот же, не уберегла тебя старуха!

Ее пальцы, шершавые и теплые, осторожно взяли мою руку. Она что-то быстро и взволнованно говорила, но я почти не слышала. Потому что в тот миг, когда боль пронзила палец, в моем сознании что-то щелкнуло, как будто сломанный замок вдруг поддался отчаянному усилию. И хлынули воспоминания. Не обрывки, не смутные тени, а ясные, четкие, оглушающие своей реальностью воспоминания.

Меня зовут Аня. Не какое-то там бремя! Анна Сергеевна Орлова. Мне двадцать шесть лет. Я живу в Санкт-Петербурге, в маленькой квартирке на Васильевском острове, из окна которой виден кусочек Финского залива. Я играю на флейте в камерном оркестре. У нас завтра важнейший концерт в Филармонии, мы играем Моцарта, и я бегу на последнюю репетицию, я опаздываю, потому что… потому что…

Память нарисовала картину с пугающей яркостью. Мокрый асфальт, отражение фонарей. Я перебегаю дорогу, зажимая тяжелый черный футляр с инструментом. Заветные огни пешеходного перехода горят красным, но я тороплюсь, я не могу опоздать, маэстро будет в ярости. Резкий, пронзительный визг тормозов, ослепительный белый свет фар, бьющий прямо в лицо. Ошеломляющий удар в бок. Ощущение невесомости и падения. Хруст. И потом… тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина, в которой не было ни шепота, ни боли, ни страха.

А потом – вот это. Каменные стены. Грубая одежда. Немощь чужого тела. И этот сводящий с ума шепот. Кажется, я мертва. Я попала под машину и погибла. Эта мысль обожгла меня изнутри, как раскаленное железо. Во мне все оборвалось. Так это не сон. Не кошмар. Это… после. Что-то после. Но что именно? Ад? Рай? Реинкарнация?

Моя голова раскалывалась, пытаясь вместить невместимое. Я мертва, но я чувствую. Я погибла, но я думаю. Я вижу эти стены вокруг сада, вижу единственное деревце, чувствую прикосновение Киёми, слышу ее испуганное бормотание.

– Сиди тут, сиди, дитя, я сейчас, схожу за помощью! – произнесла она и, доклвыляв до двери в каменной стене, скрылась за ней.

Я осталась одна. Свои мысли, свои воспоминания, свое горе и свой ужас наконец-то стали громче этого внешнего гула. И я заплакала. Беззвучно и щекотливо, слезы текли по щекам и капали на грубую ткань одеяния, оставляя темные пятна. Я плакала по себе. По своей жизни, по своей музыке, по маме, которая сейчас не знает, что ее дочь… что ее дочь лежит под колесами. По своему будущему, которое отняли у меня в одну секунду.

А потом, сквозь слезы, я услышала их снова – призрачные голоса. Но теперь это был не просто белый шум, у меня получалось разобрать не все, но отдельные слова стали понятны. Стена за моей спиной шептала о возрасте, о тысячах дней, что она видели. Камень, на котором я сидела, тихо жаловался на жизнь. Даже воздух в саду был наполнен легкими, невесомыми голосами, похожими на шелест крыльев бабочек. Они говорили о пустоте, о ветре, о редких вздохах тех, кто ходил здесь прежде. Это было ужасно и… потрясающе. Я сошла с ума. Другого объяснения не было. Впрочем, смерть, сумасшествие – какая разница? Или все же я перенеслась в другой мир после смерти, и призраки здесь – вполне обычное явление?

Дверь снова открылась, выпуская Киёми и другую женщину, пожилую, сухую, с внимательными, пронзительными глазами и деревянным ящиком в руках. Лекарка.

– Вот посмотри на нее, Уми, – запричитала Киёми. – Сама себя поранила, бедняжка, совсем не соображает, что творит.

Женщина по имени Уми молча подошла, поставила ящик на пол и присела на корточки передо мной. Ее взгляд был острым, изучающим, но без жалости или раздражения. Она взяла мою руку и внимательно осмотрела ранку.

– Пустяк, – хрипло сообщила она. – Ничего страшного, уже почти само зажило. Зря ты всполошились, сестра Киёми.

Она открыла ящик, достала глиняную баночку с густой пастой, пахнущей травами и чем-то горьким, и аккуратно наложила ее на палец. Боль сразу же утихла, сменившись приятным прохладным онемением.

Пока она работала, женщины говорили. И я, затаив дыхание, слушала, впитывая каждое слово, как губка.

– Беда и с ней, и с её родней, – вздыхала Киёми, покачивая головой. – Она ведь из знатного рода, из самих Кайдо. Небось, в клане надеялись на блестящую партию, а она… вот такая. После лихорадки будто пуста внутри осталась. Мычит только и ходит, как тень.

Кайдо. Значит, фамилия этого тела Кайдо. А зовут ее… точнее теперь уже меня… зовут Осиэки. Бремя. Да уж, и кому в голову пришло так ребенка назвать!

– Лихорадка, говоришь? И давненько ее сюда упекли? – спросила Уми, не отрываясь от перевязки.

– Да лет пять, не меньше, – прикинула Киёми. – Чтобы видом своим клан не позорила. Легенду, конечно, красивую сочинили, будто по зову предков в уединение удалилась, для молитв о процветании семьи. А на деле… вот. Прислали и забыли. Изредка только слуги приезжают, на содержание монастыря пожертвовать. И ни разу никто не спросил, жива ли она.

Сердце сжалось от жалости к этой девушке, в чьем теле я теперь находилась. Ее выбросили. Сдали в этот каменный мешок, как бракованную вещь, и постарались забыть. Меня тоже, бывало, преследовало чувство, что я не оправдываю чьих-то ожиданий. Маэстро постоянно был мной недоволен, говорил, что мне не хватает страсти, что я играю технично, но без души. А вот теперь я точно знала, что душа у меня имеется – и она сейчас застряла в чужом теле, которое является обузой по определению. Какая ирония. Я бы ухмыльнулась, если бы могла шевельнуть губами.

Лекарка закончила перевязку и щелкнула ящиком.

– Выживет, – констатировала она. – Крепкая, не смотря ни на что. Хотя я впервые слышу, чтобы от лихорадки душа из тела выходила, да ещё и в таком возрасте. Чай не ребенок она. Странно.

– Мне настоятельница так говорила. Не знаю, Уми, я в лекарских дела ничего не ведаю. А что в этом странного? – нахмурилась Киёми.

Лекарка поднялась и повела плечами, разминаясь. Помолчала, вглядываясь в деревцо.

– Всякое бывает по воле предков, – наконец сказала она. – Но раз ты говоришь, она из Кайдо… Уж там лекари такие пользуют господ, не чета мне. Лихорадку уняли бы легко. Вот если б отравил ее кто… или проклял… Или может с ками-артефактом сама девица заигралась…

– Это нас не касается, – поджала губы Киёми.

– И то верно, – и лекарка ушла, оставив нас с Киёми наедине.

Повисло молчание. Киёми снова приняла за своё шитье, отсев от меня чуть подальше. Шло время, она напевала себе под нос, не обращая на меня внимания. А я думала.

У меня в голове крутилась мысль, дикая и безумная: а вдруг это кома? Вдруг я лежу в больнице, а все это – лишь галлюцинации поврежденного мозга? Но боль от недавнего укола была слишком реальной. Запахи были слишком яркими. А шепот… его невозможно было придумать.

Нет. Это было что-то другое. Необъяснимое. И если это правда, если моя душа каким-то образом перенеслась в это тело, в этот мир, то вариантов у меня не оставалось. Лечь и снова умереть я не собиралась. Мне нужно было сначала выжить, а потом построить новую жизнь. А для этого нужна информация. И нужны союзники. Киёми, с ее добрым сердцем, пока выглядела единственным кандидатом на эту роль.

Спустя пару часов она повела меня в трапезную. Длинный зал с грубыми деревянными столами, где молча сидели другие обитательницы монастыря в таких же серых одеждах. Еда представляла собой простую похлебку с зерном и тушеные овощи. Киёми посадила меня рядом с собой и… начала кормить с ложки.

Унижение охватило меня с новой силой. Я взрослая, самостоятельная женщина! Я сама зарабатывала на жизнь, сама оплачивала свою квартирку! А сейчас я сижу с открытым ртом, как птенец, и жду, когда в него положат еду. Руки лежали на коленях, тяжелые и непослушные. Я попыталась было заставить их подняться, схватить ложку – пальцы лишь слабо дернулись. В горле встал ком. Я хотела крикнуть: «Я сама!» Но издала лишь тихий, жалкий звук.

Слезы снова подступили к глазам. Но я сморгнула их. Гордость сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить. Я покорно открывала рот, глотала безвкусную похлебку и наблюдала. За монахинями. За их распорядком. За тем, как они смотрят на меня – с равнодушием, с легкой брезгливостью, с редкой искоркой жалости. Я слушала их разговоры и запоминала все. Каждая деталь могла оказаться важной.

После еды Киёми отвела меня обратно в мою каменную клетку. Она помогла мне лечь на жесткую лежанку, поправила одеяло – грубый, тонкий войлок. Ее лицо было усталым и печальным.

– Спи, дитя, – прошептала она. – Завтра будет новый день. Все наладится.

Подняв масляную лампу повыше, чтобы осветить себе путь, она уже собиралась уйти, повернулась к двери, когда во мне что-то перевернулось. Инстинкт выживания пересилил отчаяние и гордость. Это был шанс. Крошечный, но шанс. Я должна была его использовать.

Я собрала все свои силы, все свое мужество, которое еще осталось на дне растерзанной души. Я заставила свои непослушные, чужие губы сложиться в нужную форму. Воздух с трудом прошел через связки, которые, казалось, никогда не использовались для речи.

Звук вышел тихим, сиплым, едва слышным. Простое слово, но каких усилий оно мне стоило.

– Спа… си… бо…

Я не сказала, а прошептала его, выдохнула. Но в тишине камеры оно прозвучало, как удар грома.

Киёми замерла на полпути к двери. Ее спина напряглась. Она медленно, очень медленно обернулась. Ее глаза, обычно добрые и усталые, были широко раскрыты от изумления. Она смотрела на меня, как на привидение, как будто я совершила что-то невозможное.

3. Слово, разорвавшее тишину

Слово повисло в воздухе между мной и Киёми, словно призрак, явившийся из ниоткуда. Ее лицо было маской абсолютного, неподдельного шока. Она не улыбнулась, не обрадовалась. Она смотрела на меня так, будто я внезапно заговорила на языке демонов. Ну или кто у них тут в этом мире отвечает за нечистую силу. Ее рука дрогнула, и она чуть не выронила масляную лампу, которую держала.

– О-осиэки-син? – наконец выдохнула она, и ее голос дрожал. Я не ответила. Просто не было больше сил. Просто смотрела на нее, вкладывая во взгляд всю ту ясность, на какую была способна. Мне хотелось бы верить, что Киёми осознала: это не был случайный звук. Это было осмысленное слово, моя благодарность. Но поняла ли она? Медленно пятясь, она вышла из комнаты, не сводя с меня глаз, и тихо прикрыла дверь. Я осталась одна, и сердце мое колотилось как сумасшедшее.

Я справилась. Первый шаг сделан. Я так мало знала об этом мире, что не была уверена, что поступаю верно. Вдруг таких как я – пришедших в себя после многолетнего беспамятства – в этом мире не жалуют? Вдруг это будет воспринято, как… не знаю… колдовство? Вдруг за такое тут сжигают на костре?

Мне это было неизвестно. Но страх только подстегивал меня. Я не могла больше просто лежать и ждать, пока за мной придут либо палач, либо очередная порция похлебки. Я должна была научиться управлять этой сломанной куклой, в которую вселилась.

Так и потянулись дни. С того момента я начала трудиться над тем, чтобы обрести подвижность и речь. Сначала – пальцы. Я смотрела на свою бледную, худую руку, лежащую на грубом одеяле, и отдавала мысленные приказы. «Пошевелись». Ничего. «Сожмись в кулак». Снова ничего, лишь предательское подрагивание кончиков пальцев. Я чувствовала их, ощущала дуновение воздуха на коже, но связь между мозгом и мышцами была словно оборвана. Уж не знаю, что за лихорадку такую подхватила бедняжка Осиэки, бывшая владелица этого тела. Больше похоже на обширный инсульт! В моей прошлой жизни у одной из моих одноклассниц подобное случилось с отцом – я помню, что он смог восстановиться только спустя полгода. Пришлось долго разрабатывать неподвижное тело. Но он смог, хоть одна половина лица так и осталась закаменевшей. Может с Осиэки произошло что-то подобное? А может и правда отравили или прокляли, как предположила Уми. К сожалению, памяти настоящей Осиэки мне не досталось. До всего придется докапываться самостоятельно.

Кажется, на пятый день после начала моих тренировок случился первый успех. Я в миллионный раз закрыла глаза, представила свою руку. Не эту тощую, чужую конечность, а свою, привычную, с мозолью на указательном пальце от флейты. Я представила, как беру инструмент, как пальцы сами собой ложатся на клапаны, отработанные до автоматизма. И… мизинец дрогнул. Еле-еле, почти незаметно. Но это было движение! Не спазм, а сознательное усилие. Воодушевленная, я продолжила. Когда Киёми приводила меня в комнату и укладывала спать, я проводила часы в полной тишине, разговаривая сама с собой, отдавая приказы своему телу. Пальцы, кисть, запястье. Потом ноги. Я пыталась сгибать пальцы ног, шевелить ступнями под одеялом. Это было невероятно сложно, мучительно, но я чувствовала, как понемногу, миллиметр за миллиметром, связь восстанавливается. Нервные пути, годами пребывавшие в бездействии, потихоньку оживали.

Самым странным было тренировать лицо. Я корчила рожицы в пустоту, пытаясь заставить мышцы запомнить новые выражения. Улыбнуться. Нахмуриться. Вытянуть губы трубочкой. Вскинуть брови. Высунуть язык. Получалось ужасно, как у парализованной – впрочем, я наверное такой и была, но я не сдавалась. Я не могла позволить себе выглядеть пустоголовой убогой, если хотела выжить.

Однажды, когда я особенно усердно гримасничала, пытаясь приподнять бровь, дверь скрипнула. Я замерла, мгновенно приняв привычное бездумное выражение лица. На пороге стояла Киёми. Она не вошла, просто пристально смотрела на меня. Она явно что-то подозревала. Мое «спасибо» и последующие дни тихих сосредоточенных усилий не прошли незамеченными. Она больше не бормотала при мне что-то бессвязное, обращаясь как к несмышленышу. Теперь она иногда замолкала и просто смотрела на меня, и в ее взгляде была не жалость, а настороженное любопытство.

Мне теперь то и дело приходилось делать вид, что я засыпаю, сидя рядом с ней. Именно в эти моменты она немного забывалась, и из ее разговоров с другими монахинями, я и выуживала крупицы информации. Мой род – Кайдо – был одним из самых влиятельных и богатых при Императорском дворе. Моя «болезнь» стала для них страшным ударом и бесчестьем. Отсюда и эта легенда об уединенной почитательнице памяти предков – чтобы скрыть позор. Меня не просто сдали сюда. Меня похоронили заживо в этих стенах, чтобы я не портила им их идеальную картину мира. Жестокость и лицемерие этой ситуации заставляли меня сжимать кулаки с новой силой. Я тренировалась теперь не только ради выживания, но и из чувства протеста.

А еще… еще был шепот. С каждым днем слова становились все отчетливее. Я училась не просто слышать этот гул, а настраиваться на него, как настраиваешь инструмент перед концертом. Я могла выделить один голос из хора. Чаще всего это был тихий, печальный голос старого клена в саду. Он шептал о солнце и дожде, о птицах, что садились на его ветви, о долгих зимах. Это было похоже на медленную, монотонную музыку.

В один из дней Киёми повела меня в прачечную – низкое каменное помещение с чанами для полоскания. Я покорно и безучастно сидела на скамье, пока она возилась с бельем. Но потом мое внимание привлекло маленькое, треснувшее зеркальце, висевшее в углу прямо напротив меня, вероятно, чтобы служанки или монахини могли оправить одежду. Я чуть сдвинулась и вгляделась в него, движимая простым любопытством – увидеть свое отражение.

И чуть не вскрикнула. Вместо моего лица, пусть и искаженного болезнью, я увидела… другую картину. Как в тумане, в глубине треснувшего стекла проступил образ. Девочка лет двенадцати, с румяными щеками и смеющимися глазами, в роскошном шелковом кимоно, бежала по солнечному саду. За ней гналась молодая, красивая женщина с такой же, как у нее, ямочкой на щеке. Они смеялись. Потом картина дрогнула, сменилась другой: та же девочка, но старше, бледная, лежащая в постели, с мокрым полотенцем на лбу. А потом… пустота. Снова раздался шепот, сообщая мне, что это было прошлое Осиэки. Ее счастливые воспоминания. Ее болезнь. Ее исход из этого мира. Не знаю как, но зеркало шептало мне, именно мне. И я отшатнулась, оглядываясь на остальных женщин в прачечной. Все, как и прежде, занимались своими делами. Никто ничего не видел и не слышал. А мое сердце бешено колотилось. И я окончательно убедилась, что слышать голоса предметов – странно даже для этого мира. Об этом нельзя никому рассказывать, пока я не разберусь, в чем тут дело.

Но настоящая проверка моих сил ждала меня впереди. В трапезной. Фудзико, противная язвительная служанка, всегда искала повод уколоть меня. После того моего первого слова Киёми словно взяла надо мной шефство. Она старалась везде быть со мной, даже если занималась какими-то делами по хозяйству. Фудзико она больше меня не оставляла, но ее это как будто только злило сильнее. Обычно она просто шипела что-то мне в спину, пока Киёми отворачивалась. Но в тот день она была особенно зла. Возможно, ее отругали за что-то, а возможно, просто душа требовала выместить злость на том, кто не может ответить.

Когда Киёми отошла за добавкой похлебки, Фудзико наклонилась ко мне, иее лицо исказила гадкая ухмылка.

– Ну что, наша принцесса, налопалась? – заявила она так, чтобы слышала только я. – Жрешь, а потом только гадишь, как животное. Надо бы тебя в стойле держать, а не за столом сажать с людьми. Одно имя твое – Бремя – говорит само за себя. На что ты годишься? Только воздухом зря дышишь.

Обычно я просто игнорировала ее, уходя в себя. Но в тот день что-то во мне взорвалось. Вся боль, весь страх, все унижение этих бесконечных дней, вся ярость за себя и за настоящую Осиэки, которую так же травили, хоть она этого и не понимала, выплеснулись наружу.

Дернувшись, я подняла голову. Мышцы шеи послушались, хоть и с трудом. И я посмотрела на Фудзико. Не пустым взглядом убогой идиотки, а осознанным, и ее ухмылка мгновенно сползла с лица. Я все еще не была уверена, что смогу произнести что-то связное, но я попробовала кое-что другое. Медленно, с невероятным усилием, я подняла свою худую, почти прозрачную руку. Я не стала ей трясти или бить по столу – это выглядело бы как истерика. Я просто подняла ее и… указала на Фудзико пальцем. А затем повернула руку ладонью вниз и сделала несколько размашистых движений в воздухе, как бы сметая сор. Жест был совершенно однозначным: «Убирайся. Выметайся. Исчезни».

В трапезной воцарилась мертвая тишина. Все женщины, сидевшие за столом, замерли с поднесенными ко рту ложками. Фудзико побледнела, затем густо покраснела. На ее лице было не просто удивление. Это было потрясение, смешанное со страхом. Она ожидала всего чего угодно – мычания, слез, истерики – но не этого немого жеста презрения.

Она что-то пробормотала, отпрянула от стола и, споткнувшись, почти побежала прочь. Я же опустила руку. Она дрожала от напряжения. Да и внутри у меня все трепетало. Я сделала это. Я ответила ей. Я перестала быть бессловесной жертвой.

В этот момент я встретилась взглядом с Киёми, которая стояла неподалеку с миской в руках и смотрела на меня. В ее глазах не было шока. Было что-то другое. Понимание? Даже… уважение? Она медленно кивнула, как будто что-то подтверждая для себя, и подошла, чтобы продолжить кормить меня. Но на этот раз ее движения были еще более осторожными, почти почтительными. Словно сомневаясь, она поднесла мне ко рту очередную ложку похлёбки и выдохнула с облегчением, когда я послушно открыла рот.

4. Глаза черней обсидиана

На следующее утро я проснулась с ощущением тревоги. Вчерашний жест у всех на виду, этот немой вызов, брошенный Фудзико, был точкой невозврата. Теперь уже нельзя было и дальше притворяться слабоумной, прятаться за маской слабоумия. Фудзико, конечно, не смолчала после вчерашнего. Ну а слухи в таком месте расползаются быстрее пламени.

Я не ошиблась. После скудного завтрака, который Киёми, молча и с необычной почтительностью, принесла мне прямо в комнату, за ней в дверях возникла еще одна фигура – настоятельница обители Сёэн, точнее как её называли местные – сюдо-ин Сёэн. Но у меня от всех этих восточных терминов мысли путались, поэтому про себя я звала её просто настоятельница. Высокая и прямая, она была облачена в темно-серые, почти черные одежды из простого, но качественного полотна – не чета серым робам до пола, в которых ходили прочие монахини да и я сама. Из разговоров, которые я успела подслушать, мне было известно, что её одежда называется кэсамо: что-то вроде строгого многослойного кимоно, без какого-либо декора или узоров, но скрепленного шнуром из переплетенных темных нитей. Широкие рукава ниспадали почти до пола, скрывая руки, а плотно запахнутый ворот образовывал высокий треугольник у шеи. Вероятно я сама прежде носила нечто подобное. Точнее не я, а Осиэки.

Лицо Сёэн было подобно старой, потрескавшейся от времени резной маске – морщины легли четкими линиями, губы были плотно сжаты, а глаза – словно два кусочка обсидиана. Она уставилась на меня без всякого выражения, и Киёми, потупив взгляд, тут же ушла, оставив нас наедине. Сёэн медленно вошла в комнатушку, ее шаги были бесшумными, несмотря на трость из темного дерева, на которую она опиралась. Она остановилась в двух шагах от моей лежанки, и ее тяжелый взгляд пронзил меня насквозь.

Мне нечего было терять. Стратегия отрицания и притворства вчера завершилась. Я медленно приподнялась на локтях и затем села. Мышцы дрожали от непривычного напряжения, но я заставила их подчиниться. Я встретила ее взгляд – не вызывающе, но и не робко. Просто смотрела, признавая ее статус, но не отводя глаз.

– Предки разрешили тебе вернуться к нам, дитя? – голос Сёэн был низким. В нем не было ни гнева, ни удивления, лишь констатация факта.

Я сделала глубокий вдох, готовясь заговорить. Мой голос, когда я пыталась произносить что-то вслух наедине с собой, все еще звучал чужим, сиплым и неуверенным, но слова выходили уже четче.

– Я… не могу сказать, что вернулась, – произнесла я, выдерживая паузу, чтобы не сбиться. – Потому что не помню, чтобы была здесь прежде. Я… я просто однажды проснулась.

Я опустила взгляд на свои худые, бледные руки, беспомощно лежащие на одеяле. Жест был наигранным, но выглядел, надеюсь, искренним.

– Я не знаю, кто я. Не помню своего имени. Не помню… ничего. Лишь обрывки снов, которые, возможно, никогда не существовали. Это тело… оно слабое. Я едва могу им управлять. Но я понимаю, что говорю. И я понимаю, где нахожусь.

Я снова подняла на нее глаза, вкладывая во взгляд всю свою растерянность и надежду.

– Мне сказали, что меня зовут Осиэки Кайдо. И что я… была не в себе. Теперь я хорошо себя чувствую. И я прошу… я прошу позволения учиться. Учиться жить заново. Ходить. Говорить правильно. Понимать этот мир. Я не хочу быть… бременем.

Последнее слово я произнесла чуть настойчивее, с легким вызовом. Пусть знает, что я в курсе, как ко мне здесь относятся. Настоятельница Сёэн не моргнула и глазом. Она изучала меня с безжалостной, отрешенной внимательностью ученого, рассматривающего редкий, незнакомый прежде вид насекомого.

– Исчезнувшая память, я слышала про такое, – произнесла она наконец. – Душа, потрясенная до самого основания, может отринуть свои прошлые раны. Возможно, это милость предков. Или же их испытание.

Она сделала шаг вперед, и ее трость глухо стукнула о каменный пол – и в этот момент это случилось. Пока мы разговаривали с Сёэн, я старалась не обращать внимания на привычный уже шепот комнаты – унылое бормотание камней, скрип дерева. Но голос трости был иным. Он был старым, мудрым, пронизанным терпкой усталостью и… любопытством. Когда Сёэн сделала шаг, трость произнесла:

«Интересно. Давненько в наших стенах не бывало Слышащих. Приветствую тебя, детка. Хотя я и вижу, что ты не совсем откровенна с нашей сюдо-ин, ну да и ладно. Твои секреты – небольшая плата за то, чтобы наконец обрести собеседника. Интересно…»

Голос был ясным, как колокольчик, и пронизывающим, словно игла. Он прозвучал прямо у меня в голове, и я отчетливо осознала, что трость обращается ко мне. Я замерла. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Это был не просто шепот, не фоновая музыка мира. Это был прямой, осознанный, обращенный ко мне комментарий. От предмета. Который… который знал, что я вру.

Мой взгляд непроизвольно метнулся к трости, к набалдашнику, вырезанному в виде головы дракона с пустыми глазницами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Пауза затянулась. Затем я перевела ошеломленный взгляд на Сёэн.

Слышала ли она тоже?

Настоятельница в ответ смотрела на меня, и в ее обсидиановых глазах мелькнула тень вопроса, но больше она никак не отреагировала. Пауза неприлично затягивалась.

Кажется, трость обратилась только ко мне.

Мой разум лихорадочно заработал. Почему-то я была уверена, что не должна этого выдавать. Ни за что. Если эта способность – не норма в этом мире, если это что-то из ряда вон выходящее, меня точно сожгут. Нужно было срочно найти объяснение моему ошеломлению.

– Я… – Я сглотнула, с трудом удерживая взгляд на лице настоятельницы, стараясь не косить на трость. – Простите, я задумалась. Резьба на вашей трости… она такая… живая. Она напомнила мне… – Я замолчала, делая вид, что ловлю ускользающее воспоминание, и позволила голосу дрогнуть, зазвучать растерянно и слабо. – Обрывок сна. Только и всего. Не обращайте внимания.

Я отвела глаза, изобразив смущение. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я чувствовала на себе любопытный взгляд Сёэн. Чувствовала и тихое, едва уловимое довольное хихиканье трости у меня в голове.

«Придумала, как выкрутиться, молодец. Дрожишь, но держишься. Интересно…»

Сёэн, наконец, кивнула.

– Дерево имеет свою душу, – произнесла она, и было невозможно понять, верит ли она моему объяснению или просто делает скидку на мое «состояние». – Много столетий назад резчику из обителю Сюнран удалось поймать часть ее. Он был великим мастером. – Она помолчала еще мгновение, а затем снова перевела разговор в прежнее русло. – Твое желание учиться и вновь познавать жизнь похвально. Ты будешь заниматься с Киёми. Она научит тебя всему необходимому. Продемонстрируешь усердие и крепкое здоровье – и я разрешу посещать нашу небольшую библиотеку. Понятно?

– Благодарю, – выдохнула я, с облегчением ощущая, что кризис миновал. – Благодарю вас. За… второй шанс.

Она еще раз окинула меня своим пытливым взглядом, развернулась и вышла, снова бесшумно ступая, а ее трость отстукивала по камню четкий, размеренный ритм. Я рухнула на подушки, обессиленная, дрожащая от перенесенного напряжения.

Трость. Она слышала меня и отвечала мне. И она знала, что я вру. Мир, в который я попала, оказался еще сложнее и опаснее, чем я могла предположить. Моя тайна пока была моим уязвимым местом, но при этом, возможно, и ценным козырем. Но играть с такими картами нужно было с величайшей осторожностью. Один неверный шаг, одно неловкое слово, обращенное не к тому, и все будет кончено. Но вместе со страхом во мне зашевелилось и любопытство.

Этот гул, этот шепот, который я слышала с самого пробуждения – не плод моего больного воображения? Если трость, а до этого зеркало могли со мной говорить… то что еще имеет здесь свои глаза и уши? Пока что это был лишь белый шум. Но что, если его можно превратить в источник силы? В источник информации?

Я посмотрела на дверь, за которой скрылась настоятельница Сёэн. Кажется, она что-то подозревала, но пока что не стала задавать вопросов. Мне следовало использовать этот шанс и учиться, узнать все об этом мире, его законах, его вере, его магии. Чтобы понять, кто я теперь, и чтобы больше никогда не дрожать от страха перед старой деревянной палкой.

5. Уроки под старым клёном

Те дни, что последовали за визитом Сёэн, стали для меня временем странного и напряженного затишья. Теперь мне не нужно было прятаться, тайком шевелить пальцами под одеялом или корчить рожицы в пустоту. Я могла открыто, при свете дня заново учиться быть человеком.

Мои будни превратились в череду непрерывных тренировок. Утро начиналось с попыток самостоятельно подняться с лежака. Сначала я просто сидела, свесив ноги, чувствуя, как голова кружится от непривычки. Потом, опираясь на стену, я делала первые шаги по комнате. Ноги были ватными, подкашивались, но Киёми была всегда рядом. Она не жалела меня, не пыталась усадить обратно, а лишь подставляла свое крепкое плечо, когда я вот-вот готова была рухнуть. Ее молчаливая поддержка значила для меня больше любых слов.

– Медленнее, госпожа, – тихо говорила она, когда я слишком торопилась. – Дерево растет годами, а ломается в одно мгновение. Ваше тело – то же дерево. Дайте ему окрепнуть.

И я слушалась. Я училась ходить. Каждый шаг был маленькой победой. Каждое утро я могла пройти чуть больше, чем вчера. С едой была та же история. Киёми приносила простую пищу – вареный рис, тушеные овощи, похлебку – и ставила миску передо мной. Взять ложку, а чуть позже и палочки – хаси – оказалось невероятно сложно. Мои пальцы отказывались складываться в нужную позицию, дрожали, и зерна риса разлетались по столу. Я злилась, мне хотелось швырнуть эти проклятые палочки в стену, но я сжимала зубы и пыталась снова. И снова. Пока однажды не поднесла первый комочек риса ко рту самостоятельно. Он показался мне вкуснее любого пиршества из прошлой жизни.

Но самым главным подарком стали не движения, а знания. Киёми, видя мое рвение, стала моим гидом в этом новом мире. Она проводила долгие часы, читая мне вслух древние свитки и летописи, которые брала из скромной монастырской библиотеки. Сидя у меня в комнате или в тени старого клена в саду, она размеренным голосом раскрывала передо мной карту моего нового существования.

Наша страна называлась Акицусима – «Драконья Спина». Огромный, изрезанный горными хребтами и густыми лесами, остров был разделен на уделы, управляемые даймё – военными правителями, которые присягали на верность Императору, восседающему в столице, городе Кёсэй, что означало «Столица Зеркального Отражения». Политика была сложной паутиной союзов и вражды. Кланы вращались вокруг трона, как планеты вокруг солнца, постоянно борясь за влияние, земли и торговые пути. Наконец я услышала и о своей семье – о клане Кайдо, «Цветок прибоя».

– Кайдо-син, – говорила Киёми с подобострастием, которого я прежде у нее не слышала, – один из самых древних и влиятельных кланов. Их земли на восточном побережье богаты рыбой и портами. Их флот – самый мощный в Акицусиме. Говорят, сам Император советуется с главой клана Кайдо в вопросах морской торговли и обороны.

Но за могущество приходилось платить. У Кайдо был могущественный и коварный соперник – клан Сирайо, «Горная Ночь», контролировавший западные горные провинции, богатые рудниками. Их вражда была давней и кровавой, тихой холодной войной, которая временами вспыхивала открытыми стычками на границах уделов.

Другие кланы не были столь долговечны и могущественны. Они поднимались, порой удостаиваясь внимания Императора, и опадали в прибрежную пыль.

– А еще, – понижая голос, как бы сообщая большую тайну, добавляла Киёми, – есть Курокава-син, правитель пограничных земель на севере. Говорят, он человек суровый, непокорный. Ему принадлежит небольшой удел, лишь полоска вдоль берега, который выходит к материку. Но это дикие земли, постоянно подвергающиеся набегам варваров с материка. Императорский двор смотрит на него с подозрением. Говорят, он слишком самостоятелен и не спешит выполнять каждую прихоть из Кёсэя.

Я слушала, и кусочки мозаики складывались в тревожную картину. Выздоровев, я стану пешкой в большой игре. Мысль заставляла меня с еще большим рвением заниматься физическими упражнениями. Мне нужно было стать сильной. Сильной настолько, чтобы иметь право голоса в своей судьбе, и из пешки превратиться в королеву, если уж продолжать шахматную терминологию.

Так проходили дни. Я уже могла пройти по коридору без поддержки, пусть и медленно, держась за стену. Я ела почти аккуратно. Моя речь становилась все четче, хотя легкая хрипотца и медлительность оставались. Впрочем, это было мне только на руку – всегда оставалась возможность подумать, прежде чем говорить.

Однажды вечером, когда я, уставшая после долгой прогулки по саду, сидела на своей лежанке и массировала ноющие мышцы ног, дверь без стука открылась. На пороге снова стояла сюдо-ин Сёэн. На этот раз визит не был неожиданным – ее трость простучала по каменному полу еще в коридоре, предупреждая о приближении.

«Привет, детка! Давно не виделись».

Настоятельница вошла, ее темное кэсамо сливалось с сумерками, наполнявшими комнату. В руках она держала нечто, завернутое в кусок шелка.

– Я слышала, ты делаешь успехи, дитя, – произнесла она своим глуховатым голосом. Ее обсидиановые глаза внимательно скользнули по мне, отмечая изменения в осанке, в выражении лица. – Твое усердие достойно похвалы. И потому я принесла тебе дар. Не как сюдо-ин, а как женщина.

Она развернула шелк. На ее ладони лежал гребень невероятной красоты. Он был вырезан из темного сандалового дерева, инкрустирован перламутром, образующим изящный узор из цветущей сливы, и выглядел древним, дорогим и совершенно неуместным в этой аскетичной келье.

– Это всего лишь безделушка, – сказала Сёэн, протягивая его мне. – Но она напомнит тебе, что ты все еще жива, какой бы путь тебе ни уготовили предки.

Я осторожно, почти с благоговением, взяла гребень. Дерево было теплым на ощупь, будто живым. И в тот же миг, как мои пальцы сомкнулись на нем, я услышала голос – в этот раз женский, полный неизбывной грусти.

«О, наконец-то, Слышащая. Руки, которые не грубы от работы! И какая интересная душа… вся в разводах, как шёлк, замоченный в чернилах. Приветствую тебя, дитя иных миров».

Я ахнула и выронила гребень. Он с глухим стуком упал на пол. Ледяной ужас сковал меня. Это была ловушка. Сёэн все знала. Она подозревала и специально принесла этот говорящий гребень, чтобы проверить меня.

Я подняла глаза на Сёэн. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глубине черных глаз я увидела не гнев, не осуждение, а… удовлетворение. Тихое подтверждение догадки.

– Что… что это? – прошептала я, не в силах снова смотреть на гребень, который теперь лежал между нами, как обвинение.

– Милая безделушка, да? – невозмутимо ответила Сёэн. – Он помогал укладывать волосы многим поколениям женщин. В нем живет… память. О радостях. О печалях. – Она сделала паузу, давая мне понять, что я не ошиблась в его природе. – Некоторые вещи, Осиэки, обладают душой. И некоторые люди… обладают даром их слышать. Редкий дар. И очень опасный.

Она не спросила: «Ты слышала его?» Она констатировала факт. Мой испуг был для нее достаточным ответом достаточным. Я сидела, молча, ожидая продолжения. Что последует дальше? Обвинение? Наказание?

Но Сёэн лишь наклонилась, подняла гребень и снова протянула его мне.

– Дар слышать – это не грех, дитя. Храни его. И помни: стены имеют уши. А старые вещи… имеют языки. Будь осторожна в своих вопросах. И в своих ответах.

6. Правда трости и гребня

Мое сердце колотилось, как птица в клетке, ударяясь о ребра. Я сидела на жесткой лежанке, сжимая в ладонях древний гребень. Теперь Сёэн знала мою тайну. Чего мне ожидать дальше? Что настоятельнице было нужно? Ответа у меня не имелось – только посмеивался сандаловый гребень у меня в голове. Его тихий, но отчетливый шепоток сливался с гулом крови у меня в ушах.

«Не бойся, дитя, старуха не причинит тебе зла. Любопытство для нее куда важнее страха. А ты такая интересная. Давненько эта обитель не принимала у себя в стенах Слышащих».

В этот раз голосу гребня вторило ворчливое брюзжание трости:

«Не говори, сестра. Опять началось. Это старая черепаха снова будет мудрствовать. А мы тут, как дураки, торчать обязаны».

Сёэн же, словно не слыша оскорблений в свой адрес, замерла посреди комнаты. Ее темное кэсамо поглощало скудный сумеречный свет, льющийся из окна, а взгляд упал на гребень, который я инстинктивно прижала к груди.

– Последние дни выдались беспокойными для тебя, не правда ли, – произнесла она, и это был не вопрос, а утверждение. При этом в голосе ее не было слышно упрека. – Голоса ками бывают навязчивыми собеседниками. Особенно поначалу.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить и слова. Страх и любопытство боролись во мне, но победило последнее:

– Ками? – переспросила я.

– Мир, в котором ты проснулась, дитя, не таков, каким кажется на первый взгляд, – начала она, медленно прохаживаясь по комнате. Ее трость легонько щелкнула по полу.

«О, начинается лекция для новеньких. Сколько я таких слышал за свое существование. А ты не отвлекайся, внимай с почтением, детка».

– Давным-давно, – продолжала Сёэн, игнорируя (или не слыша?) комментарии своей палки, – мир был полон ками. Духи рек и гор, деревьев и камней, ветра и пламени. Они были везде, и их голоса составляли великую симфонию бытия. Люди умели слышать их, договариваться с ними, жить в гармонии.

Она остановилась у окна, глядя на клен в саду.

– Но времена изменились. Люди стали шумнее. Их города, их войны, их жадность заглушили тихие голоса природы. Ками стали уходить в небытие, слабеть, засыпать. Те, что остались, ищут прибежища. Они вплетают свою сущность в предметы, с которыми были связаны прежде. В меч воина, в гончарный круг мастера, в зеркало красавицы… или в гребень, – ее взгляд скользнул по моим рукам. – Эти предметы становятся сосудами, ками-артефактами, хранящими последние искры уходящих духов.

«Последние искры, как бы не так! – ехидно фыркнула трость. – Уж тебя-то я точно переживу, старая ты развалина. И детей твоих пережил бы, кабы они имелись у монашки».

– Сила, заключенная в таких артефактах, огромна, – голос Сёэн стал жестче. – Но не безгранична. И она… особенная. Гребень может хранить память о красоте и дарить ее ныне живущим. Трость может наделять мудростью и устойчивостью своего владельца. А старый меч может жаждать крови и битвы. Каждый ками несет в себе свое умение, свою суть, свои желания.

Трость снова фыркнула.

«Если ты про наш старый меч, то все, чего он желает, это чтоб его натерли сандаловым маслом!»

Гребень тоненько захихикал… точнее, захихикала.

«Ох, братец, ты шутник, как и раньше. За то я и люблю наши нечастые встречи. А ты, дитя других миров, слушай старуху, да не принимай все ее слова на веру. Все так, как она говорит, да не совсем так».

С каждой репликой предметов, точнее ками, в них живущих, я все больше убеждалась, что слышу их ехидные замечания только я одна.

Сёэн повернулась ко мне, и ее черные глаза приковали меня к месту. Она продолжила, не замечая, что я прислушиваясь не только к ней:

– Обладать таким ками-артефактом – значит обладать великой силой. Поэтому за ними охотятся. Глупцы коллекционируют. Трусы уничтожают. Но обладать – это одно. А вот Слышать… Слышать – это все равно что иметь ключ, который отпирает саму душу ками. Это дар, который не купишь и не отнимешь.

Настоятельница сделала паузу, давая мне осознать вес ее слов, и я улучила момент, чтобы спросить:

– А вы, сюдо-ин? Вы слышите?

– Да, дитя, я тоже Слышащая, – вздохнула она, и это прозвучало грустно. – Но мой дар слаб. Я ощущаю их присутствие, слышу далекий гул, как шум моря в раковине. Я знаю, что эта комната полна голосов, что сад за окном поет свою песню. Но я не могу различить слов. Для меня это – хаос. Красивый, но бессмысленный.

«Привирает, старая лисица!» – проворчала трость. – «Ничего она не знает, ни про песню, ни про сад. Все, на что хватает её силенок – это понять, есть ли рядом с ней ками. Хотя порой мне кажется, она просто притворяется мне назло – особенно, когда твержу ей, что пора бы уже дать мне отдохнуть, а она все таскается по этим холодным коридорам!»

Я невольно улыбнулась этому комментарию, но сразу же спрятала улыбку, встретившись с взглядом Сёэн. Она, казалось, ничего не заметила.

– Наша обитель, Сэйан-дзи, – продолжила она, – это не просто приют спокойствия и тишины. Это хранилище. Убежище. Сюда ловцы клана Кайдо свозят ками-артефакты, которые слишком опасны, чтобы оставаться в миру, или слишком ценны, чтобы стать разменной монетой в играх сильных мира сего. Но мы не прячем их в подземельях, как золото. Мы вплетаем их в повседневность, даем им жить. Обитатели Сэйан-дзи – не Слышащие, они не могут отличить ками-артефакты от простых вещей. Чаша, из которой они пьют, может помнить вкус воды из священного источника. Пол, по которому они ходят, может хранить молитвы тысяч паломников. Так что ками здесь повсюду. Они – часть этого места.

– Но… почему вы доверяете мне это? – выдохнула я наконец, не в силах больше сдерживаться. – Вы же видите, я почти ничего не помню, не знаю с тех пор, как очнулась.

– Именно поэтому и доверяю, дитя, – ее губы тронуло подобие улыбки. – Ты вне всех игр. Пока что. Но твой дар, Осиэки… твой дар силен. Ты не просто слышишь гул. Я вижу, что ты различаешь слова. А значит, рано или поздно, ты научишься и отвечать.

От этих слов по моей спине пробежал ледяной холод.

– Отвечать?

– Сильнейшие из Слышащих, – голос Сёэн стал тихим, почти шепотом, – не просто слушают ками. Они ведут с ними диалог. Они принимают их силу. Их помощь. Но за все надо платить. Ками не бескорыстны. У них есть свои желания, свои цели. Помогая тебе, они будут ожидать чего-то взамен. Исполнения своей воли. И вот тогда, дитя, ты перестанешь быть хозяйкой своей судьбы. Ты станешь… проводником. Орудием. И сильные мира сего – Император, даймё, главы кланов – захотят поставить этот дар себе на службу. Они будут соблазнять, покупать, угрожать. Они превратят тебя в самую ценную вещь в своей коллекции.

«Ну все как всегда, выставила всех ками коварными монстрами!» – весело вставила трость.

Гребень возразил…а:

«Но в чем-то старуха права, дитя иных миров. Стоит тебе раскрыться, и тебя заставят танцевать под чужую дудку до конца дней. Если, конечно, ты не поумнеешь вовремя, пока есть возможность»

– Вы хотите сказать, что мне нужно скрывать это? Всегда? – спросила я сразу всех – и у сюдо-ин, и у ками.

– Нужно учиться не демонстрировать так явно, – поправила Сёэн. – Сейчас твой дар – как крик младенца. Его слышно издалека. Тебе нужно научиться шептать. А еще лучше – молчать, когда это необходимо. Истинная сила не в том, чтобы демонстрировать ее, а в том, чтобы ею верно распоряжаться.

7. Летящие вдаль журавли

Слова Сёэн многое прояснили. Раньше я старалась не думать, что вероятно мне досталось тело сумасшедшей. Но теперь, сквозь огромное облегчение, пробивалось новое чувство – острое, жгучее любопытство. Если эта обитель была хранилищем ками, если каждый предмет здесь был потенциальным собеседником, то я оказалась не в тюрьме. Я жила в настоящей сокровищнице. И у меня было достаточно времени, чтобы научиться пользоваться ее богатствами.

Мой взгляд на обитель перевернулся в одно мгновение. Теперь я ходила по коридорам не по стенке и с опущенной головой, а с широко раскрытыми глазами, пытаясь опознать живые артефакты и «услышать» их взглядом. И мир заиграл новыми красками. Вернее, голосами.

Старая соломенная метла, всегда стоявшая в углу у трапезной, оказалась ками и притом жутко неприветливым, она тихо и однообразно бубнила о пыли, которую она сметала десятилетиями. А вот глиняная кружка на столе наоборот любезно приветствовала меня и посетовала, что травяной настой сегодня недостаточно крепок. Шепот, который я непрерывно слышала раньше, распался на отдельные голоса, и я постепенно училась определять от чего – точнее от кого, они исходят. Хотя отвечать мне удавалось нечасто. В обители было немало людей, и меня постоянно кто-то сопровождал. Так что, помня предупреждение настоятельницы, я не могла себе позволить поболтать с кружкой.

Одной из тех, кто постоянно попадался мне по пути – как я вскоре догадалась, неслучайно – была молодая послушница по имени Рэн. Ей было лет шестнадцать, любопытные глаза на ее круглом добром лице постоянно высматривали меня в коридорах обители. В отличие от других, кто сторонился «исцелившейся убогой», Рэн, казалось, испытывала ко мне неподдельное, почти детское любопытство. Она часто старалась подсесть ко мне поближе, а однажды, когда Киёми отлучилась, прошептала:

– Вы так изменились, госпожа! Это правда, что к вам вернулся разум? И вы снова такая же, как прежде? Вот же чудо!

Ее голос был полон искреннего восторга, без тени страха или высокомерия. Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилась лишь неуклюжая гримаса. Выражения лица все еще давались с трудом, особенно когда я нервничала.

– Я не помню, какой была прежде, – честно призналась я.

– О, я тоже этого не знаю. Когда вас сюда привезли, вы уже были тихой и печальной, – живо откликнулась Рэн. – Я иногда приносила вам цветы с горных склонов. Вы на них смотрели, но, кажется, даже не видели.

В ее словах была такая наивная доброта, что у меня впервые за все это время к горлу подкатил комок не от страха, а от благодарности. Кто-то здесь раньше относился к убогой Осиэки как к человеку, а не к пустому месту.

С того разговора мы иногда пересекались с Рэн то там, то здесь, а иногда она вместе с Киёми сопровождала меня в моих прогулках по различным помещения обители. Я делала вид, что тренирую тело и заново исследую Сэйан-дзи, но на самом деле мне хотелось увидеть как можно больше ками-артефактов. И действительно – живые предметы постоянно встречались мне в самых различных комнатах.

В комнате для медитаций я обнаружила меч, висящий на стене прямо в ножнах, и подошла поближе, что рассмотреть его получше. Вернее, то, что от него осталось. Он висел в самом темном углу, весь в паутине, с потускневшей рукоятью и ржавым клинком. От него исходило не звучание, а ощущение – непоротливое и ленивое. Когда я приблизилась, мне даже показалось, что я чувствую запах старой крови и пыли.

«Убирайся, девчонка, я прекрасно знаю, кто ты такая, но не намерен с тобой общаться», – пророкотал он, и его «голос» был похож на скрежет камня по камню. – «Заняться что ли больше нечем. Только спать мешаешь».

И он умолк, погрузившись обратно в свой тяжелый, безразличный сон. Это был не добрый и не злой ками. Просто уставший. И от этого – еще более жуткий. Я не стала ему отвечать – зачем говорить с тем, кто не желает этого. Да и Киёми не отходила от меня ни на шаг в тот день.

Ками попадались мне во всех помещениях обители, иногда даже в коридорах, но больше всего я встретила их в небольшой библиотеке обители. Видимо сюда сносили все, что нельзя было использовать в хозяйстве. Например, на одной из полок обнаружился длинный, узкий футляр. От него исходила легкая, почти невесомая мелодия – не шепот, а именно тихая, печальная песня, похожая на перебор струн или свист ветра в расщелине. Я прикоснулась к футляру, и музыка стихла, сменившись настороженным, но не враждебным вниманием.

«А? Кто там?»

Я открыла футляр и увидела внутри бамбуковую флейту.

«О, это ты, Слышащая. До меня уже доходили вести о твоём появлении среди нас, приятно познакомиться!»

Голос был молодым, воздушным, с ноткой ленивой заинтересованности.

– И я тебя приветствую, – прошептала я, озираясь, чтобы убедиться, что мы одни. – Что это была за песня?

«О, это? – ками как будто смутился. – Что-то вроде воспоминания. Мой последний хозяин был чудесным музыкантом. Он играл так, что плакали камни. А потом он умер. С тех пор мне скучно».

В его словах прозвучала неподдельная грусть. Я почувствовала странную связь с этим ками. В моей прошлой жизни музыка была всем, и я тоже по ней скучала.

– Я тоже… я играла, – сказала я, и голос мой дрогнул.

«Знаю. Слышу отголоски в тебе. Как эхо. Когда-нибудь, может, возьмёшь в руки эту флейту, что является моим вместилищем?»

Это было первое существо в этом мире, которое обратилось ко мне не с насмешкой или предупреждением, а с просьбой и с надеждой.

Но самый важный разговор состоялся там же в библиотеке, но несколькими днями позже. Между свитками, которые я перебирала, оказался заложен старый веер. Не складной, а круглый, из потемневшей слоновой кости и потускневшего шелка, на котором угадывались следы некогда прекрасной росписи – летящие вдаль журавли.

Когда я взяла его в руки, то сразу осознала, что не просто вещь, а ками-артефакт. Но заговорил он не сразу. Его голос был старым, немного скрипучим, но при этом полным бесконечной мудрости и знания.

«Приветствую Слышащую, что ищет себя. Я вижу смятение в твоей душе и знаю его причину».

Я замерла. Он видел меня насквозь.

– Правда? И какова же эта причина?

«Ты носишь чужое имя, а значит примеряешь на себя чужую судьбу».

– Осиэки… Бремя… – прошептала я. – Да, ты прав. Я не хочу им быть.

«И не должна. Имя – это не просто звук. Тот, кто назвал тебя так, наложил на тебя печать. Чтобы стать свободной, нужно сначала сбросить ярмо».

– Как? – в голосе моем прозвучала мольба.

«Ты не знаешь? – Ками, казалось, удивился. – Ах да, ты дитя других миров… Ну что ж, я расскажу тебе и ничего не попрошу взамен. Слушай же. Есть старый ритуал, простой, но требующий смелости. Нужно объявить миру о своем отречении от старого имени и принять новое, причем сделать это требуется перед лицом свидетелей. Тех, с кем ты преломляешь хлеб. Но будь осторожна. Для людей вокруг это будет не просто смена имени. Это будет бунт. Ты готова к последствиям?»

Я посмотрела на веер. На летящих журавлей, рвущихся в небо. Я вспомнила слова гребня Сёэн о том, что меня «заставят танцевать под чужую дудку». Рано или поздно мне придется вернуться к семье, и если я сейчас не найду в себе смелости, то там, на воле, у меня не будет шанса.

Решение созрело мгновенно.

На следующее утро, когда Киёми привела меня в трапезную, я почувствовала, как на меня устремляются взгляды. Разговоры смолкли, словно послушницы и служанки что-то предчувствовали. Я шла к своему месту, ощущая, как подкашиваются ноги, но заставила себя идти ровно. Сердце колотилось где-то в горле.

Когда все уселись, и трапеза началась, я отложила палочки и медленно поднялась на ноги, привлекая к себе внимание.

– Я хочу обратиться ко всем, кто живёт под сенью обители Сэйан-дзи, – сказала я, и мой голос, еще слабый, но четкий, прозвучал под сводами зала. Все посмотрели на меня с изумлением. Киёми замерла с поднесенной ко рту ложкой похлебки, ее глаза были полны тревоги.

– Все здесь знают, что меня зовут Осиэки из клана Кайдо. И это имя было правдой. После перенесенной болезни я много лет была пустым местом. Тенью. – Я сделала паузу, собираясь с духом. – Но предки даровали мне милость родиться заново в этих стенах. И я больше не хочу нести имя, которое означает «Бремя».

По трапезной прошел шепот удивления. Кто-то ахнул.

– Сегодня я вспоминаю древний ритуал имяотресения, беру вас в свидетели – вас, тех с кем я преломляю хлеб, и говорю, что отказываюсь от имени Осиэки! – я вынуждена была повысить голос, чтобы перекрыть нарастающий гул. – Оно больше не имеет надо мной власти!

Я закрыла глаза на мгновение, вспоминая совет веера и то единственное слово, что родилось у меня в душе как символ надежды и того, чего мне так не хватало.

– Отныне я буду зваться Юмэ Кайдо! – я почти выкрикнула свое новое имя, и оно прозвучало как обещание самой себе. Мечта. Юмэ.

Тишина, последовавшая за моим заявлением, была густой и тяжелой. Но она длилась всего мгновение, а затем взорвалась шепотом, похожим на шипение раскаленного железа, опущенного в воду. Я видела, как побледнела даже привычная ко всему Киёми, а Рэн смотрела на меня с восхищенным ужасом.

Меня не остановили. Не осудили вслух. Но атмосфера вокруг изменилась мгновенно. Взгляды, которые раньше были полны жалости, брезгливости или безразличия, теперь несли в себе смесь страха, неодобрения и… любопытства. Отречение от имени было актом неслыханной дерзости. Я бросила вызов не только своей семье, но и самому порядку вещей, в котором имя определяло судьбу.

Ками предупредил меня, что так будет. Имя давалось при рождении с согласия главы клана и менялось лишь в крайних случаях. Самостоятельно отказаться от имени и выбрать новое – было немыслимо.

Я стояла, чувствуя, как дрожь пробегает по моим ногам, но не садилась. Я смотрела на них, на этих женщин, в чьем мире я оказалась, и впервые за все время чувствовала не страх перед будущим, а головокружительное чувство свободы. Я больше не была Бременем. Я была Мечтой. Юмэ. И каким бы коротким ни было мое оставшееся время здесь, я проживу его как личность. И пусть они смотрят с ужасом. Пусть даже сама Сёэн осудит меня, посчитав это безрассудством. Зато голоса ками вокруг меня в этот миг звучали не как слившийся воедино хаос, а как тихий, одобрительный хор.

8. Голос долга и скорби

Реакция настоятельницы Сёэн на мою дерзость не заставила себя долго ждать. Она появилась на пороге моей комнатушки тем же вечером. Ее лицо было непроницаемой маской, но в глазах я прочитала не гнев, а нечто более сложное – досаду? Признание? Она не сказала ни слова, лишь кивком велела мне следовать за собой.

Мы оказались в ее кабинете – комнате, заставленной свитками и пахнущей древней пылью и воском. Она не предложила мне сесть, и я стояла, чувствуя, как подкашиваются ноги от нарастающего напряжения.

– Мечта, – произнесла она наконец, и слово «Юмэ», произнесенное ей, звучало как приговор. – Красивое имя. Но опасное. Мечты имеют свойство разбиваться о суровую реальности.

– Я предпочту разбиться, чем всю жизнь быть Бременем, – выпалила я, дрожа от смеси страха и решимости.

– Это твой выбор, – холодно ответила она. – Но у меня, как у сюдо-ин этой обители, возможности выбора нет. Ты – дочь клана Кайдо. Твое исцеление, твое… преображение… Все это является событием, о котором я обязана известить твою семью.

Я знала, что рано или поздно это произойдет, но слышать это вслух было все равно что получить удар в грудь.

– Нет! – вырвалось у меня. – Вы же сами знаете… они меня сюда все равно, что сослали! Им нет до меня дела!

– Им есть дело, поверь. Прежде ты была позором, который приходилось скрывать. Теперь ты стала ценностью, которую можно использовать. Твое исцеление – это дар предков в их глазах. Дар, который можно выгодно обменять. Брак, политический союз… твое тело теперь снова имеет значение.

Сёэн вздохнула, и впервые за весь разговор я увидела на ее лице тень усталости, настоящей, человеческой усталости.

– Я испытываю к тебе привязанность, дитя, – сказала она неожиданно мягко. – Видеть, как душа, считавшаяся потерянной, возвращается к жизни… это редкая милость предков. И я бы хотела оставить тебя здесь, научить тебя всему, что знаю сама, хоть это и капля в море.

Мое сердце на мгновение воспряло надеждой. Здесь, в этом странном, тихом месте, среди говорящих вещей, я чувствовала себя… не дома, но в безопасности.

– Но я не могу, – ее голос снова стал твердым и безжалостным. – Я настоятельница этой обители, находящейся на землях клана Кайдо, но я также подчиняюсь законам и договорам. Ты – дочь клана Кайдо. Твое исцеление – это не личное дело. Это событие чуть ли не государственной важности. Я была обязана послать весть твоей семье сразу же, как ты заговорила. И я это сделала.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Что… что это значит?

– Это значит, – Сёэн смотрела на меня с нескрываемой жалостью, – что очень скоро, возможно, через несколько дней, за тобой приедут. Тебя заберут из Сэйан-дзи и отвезут домой, в поместье Кайдо. Обратно в тот мир, из которого ты когда-то ушла.

«Вот тебе и раз» – крякнула трость, что стояла, прислоненной к стене в углу. – «А я и не знал. И когда тогда успела, старая лисица? Из тихой гавани прямиком в пасть к акулам. Удачи тебе, дитя иных миров. Тебе понадобится вся твоя хитрость и изворотливость».

Я не могла дышать. Мысли путались. Домой? К тем людям, которые сдали свою дочь в монастырь, как ненужную вещь? К интригам, к врагам, к жизни, в которой я буду всего лишь пешкой?

– Я не хочу! – пролепетала я, и голос сорвался на детский, испуганный визг. – Я не помню их! Они мне чужие! Я хочу остаться здесь!

Сёэн покачала головой, и в этом движении была неумолимость.

– Пойми, у тебя нет выбора, дитя. Никто из нас не волен выбирать свою судьбу. Мы можем лишь выбирать, как ее принять. Запомни все, что я говорила тебе раньше. Твой дар – твое единственное истинное оружие и твоя самая большая уязвимость. Раньше у Осиэку Кайдо не было способностей говорить с ками. Так что я смогла умолчать об этом, если твой клан узнает об этом – то не от меня. Спрячь его. Окружи себя тишиной. И будь готова ко всему.

Сёэн отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и мне можно покинуть её кабинет. Но я не могла пошевелиться, стояла, парализованная, пока ее трость не произнесла с сочувствием:

«Ну что, Мечта, попробуй теперь улететь отсюда. Клетка-то уже захлопывается».

Я не помнила, как оказалась в саду. Солнце уже зашло, но птицы еще радостно пели свои вечерние песни. А для меня мир погрузился во мрак – в прямом и переносном смысле. Все мои попытки стать сильнее, все эти шаги, палочки для еды, новое имя… какая разница? Все это было лишь подготовкой к переходу из одной тюрьмы в другую, более изощренную.

Не знаю, сколько я сидела в этом садике. Меня никто не тревожил до тех пор, пока ко мне не подкралась Рэн.

– Юмэ-син? Что случилось, на вас лица нет…

– Сюдо-ин сообщила мне, что скоро за мной приедут из дома, и я покину обитель.

– О, правда? Вас забирают обратно?

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Но… но это же ужасно! – она понизила голос до испуганного шепота. – Простите меня, госпожа, я не хочу вас обидеть, но… все же знают, каков клан Кайдо! Они как пауки, плетущие свои сети! Вас выдадут замуж за какого-нибудь старого даймё ради союза!

Ее слова лишь усугубили мою панику. Рэн подтвердила самые страшные опасения.

– Я не могу этого допустить, – прошептала я, сжимая кулаки. – Я не поеду.

– Но что вы можете сделать? – в глазах Рэн загорелся огонек азарта, смешанного со страхом. Она была молодой и, видимо, жаждала приключений, которых в монастыре было не сыскать.

Мысль созрела мгновенно, ясная и безумная.

– Мне нужно сбежать. До того, как они приедут.

Рэн ахнула, прикрыв рот ладонью.

– Но… но как? Обитель охраняется! На стенах стражники – я знаю, хоть они и не допускаются внутрь. Да и ворота запираются на ночь! И если вам все же удастся покинуть стены Сэйан-дзи, куда вы пойдете? Вокруг горы, дикие звери!

Я долго молчала. У меня были козырь – моё умение общаться с ками-артефактами, но, конечно, я не собиралась в этом признаваться Рэн. Хоть она и относилась ко мне неплохо, но она была местной, и кто знает, как далеко простиралась её снисходительность. Мне нужно улучить момент и посоветоваться с тростью Сёэн – если мне не показалось, то она как буто бы намекала на побег в кабинете своей хозяйки. Вдруг она сможет подсказать мне какую-то возможность, которая не приходила мне в голову. Но до тех пор стоит начать подготовку и заручиться поддержкой Рэн.

– Я пока не знаю, но я придумаю, – сказала я вслух. – Но нужно все хорошенько обсудить. Знаешь ли ты по какому расписанию сменяются стражи в ворот?

Рэн знала.

– Если бы я могла переодеться и притвориться, что я одна из послушниц или служанок в обители… – начала рассуждать я вслух. – Зачем служанки обычно выходят наружу?

– О, я например часто хожу собирать травы, – улыбнулась Рэн. – У ведь состою помощницей при нашей лекарке. Мои руки не так умелы в вправлении вывихов, но я знаю, в какой срок нужно собирать разные травы, чтобы они сохраняли свои целебные свойства. Матушка меня научила.

– Да, это хорошая идея, спасибо, Рэн, – подбодрила я девушку. – Я могла бы выйти среди ночи, чтобы меня меня не заметили другие послушницы, объяснив стражникам, что мне нужно непременно собрать ночные травы…

Рэн слушала, затаив дыхание, ее глаза горели.

– Это и впрямь хорошая идея! И я могу пойти с вами – я знаю одну горную тропу, и провожу вас к ней, госпожа Юмэ! Она крутая, но она ведет в долину, к дороге на север! А затем потихоньку вернусь обратно, когда караул стражников сменится.

Север – это хорошо. Прочь от владений Кайдо, которые были на востоке. К владениям того самого Курокавы, непокорного правителя, о котором читала как-то раз Киёми. Мысли о нем не вызывали доверия, но это было лучше, чем ехать прямиком в пасть к акулам, как сказала трость. И потом я не собиралась там останавливаться. Киёми упоминала, что владения Курокавы – это прибрежная полоска, а через пролив находится материк, на котором живут какие-то там варвары. Подробностей я не знала, но возможно среди варваров мне, беглянке из Кайдо, будет намного безопаснее, чем в отчем доме.

– Да, так и поступим. Но нужно подготовиться в долгому путешествию. Украдкой собрать припасы…

– Я помогу, – воодушевленно закивала Рэн и стала перечислять. – Нужна еда, мешок с водой, теплый плащ с капюшоном, нож…

Я поняла, что смогу довериться своей случайной сообщнице. Она гораздо лучше, чем я, разбиралась в хозяйственных делах в обители. Да и в горы, судя по всему наведывалась регулярно, а значит точно сможет посоветовать, что требуется для долгого пешего перехода.

Мы договорились, что она начнет потихоньку сносить все необходимое в мою комнату, а уйду я через три ночи.

9. Тяжесть украденного плаща

Три дня до побега превратились в бесконечную, изматывающую пытку ожиданием. Каждый час растягивался, наполненный приглушенными звуками обители, каждый из которых заставлял мое сердце замирать. Я жила в состоянии постоянной тревоги, когда кожа кажется слишком тесной, а нервы натянуты до предела.

Мои будни теперь состояли из двух частей: притворства на людях и лихорадочной деятельности в уединении. По утрам я, как и прежде, с показной медлительностью бродила по саду с Киёми, делала вид, что с трудом управляюсь с палочками для еды. Но внутри все было сжато в тугой, трепещущий комок. Я ловила на себе взгляд Киёми – все более внимательный и печальный. Казалось, она что-то знает или, по крайней мере, чувствует назревающую бурю. Ее молчаливая опека стала еще более осторожной, почти прощальной. Ну или я всё себе выдумала, как говорится, на воре и шапка горит.

Истинная жизнь начиналась, когда дверь моей кельи по вечерам закрывалась. Рэн оказалась удивительно расторопной и изобретательной союзницей. Ее визиты были краткими, как выдох, и такими же незаметными. Она появлялась в дверном проеме, быстрая, как ящерица, и исчезала, оставив у моих ног маленький, туго свернутый узелок.

Первым делом она натаскала – уж не знаю, откуда – походной провизии. Не рис, который мы ели в обители, а плотные, поджаристые лепешки из ячменной муки и полоски жесткого, соленого вяленого мяса, пахнущего дымом. Я спрятала их в щель между моей лежанкой и холодной каменной стеной, и оттуда теперь постоянно тянуло сладковатым духом. Потом появился мех для воды – тяжелый, пахнущий речной тиной и старым деревом. Он тревожно булькал каждый раз, когда я задвигала его подальше в щель, словно напоминая о себе.

Самым ценным трофеем стал плащ. Грубый, темно-серый, почти черный, сшитый из овечьей шерсти. Он пах дождем, овчарней и долгой дорогой. Я прижимала лицом к его колючей ткани, и мне показалось, что я уже чувствую на коже холод горного ветра. Плащ был не моего размера, слишком велик и невероятно тяжел, но он обещал тепло и неприметность в темноте. Нож Рэн принесла последним – короткое, острое лезвие с деревянной рукоятью, умещавшейся на ладони.

Кроме этих приготовлений, я не прекращала свои тренировки. Теперь я отрабатывала не плавность, а скорость и тишину. Я заставляла свои все еще слабые ноги быстро и бесшумно пересекать комнату от стены к стене. Прислушивалась к скрипу половиц, запоминая, куда можно наступать, а куда – нет. Я делала упражнения для рук, сжимая и разжимая кулаки, представляя, как опираюсь на посох в горах. Каждый вечер я засыпала с ощущением, что мое тело – это чужая, непослушная лодка, которую я отчаянно пытаюсь направить в бурное море.

На вторую ночь, когда обитель погрузилась в глубокий сон, мое нетерпение пересилило страх. Мне был нужен был совет. Я должна была поговорить с тростью.

Выскользнуть из комнаты оказалось проще, чем я думала. Дверь издала лишь короткий, сонный скрип. Коридор был погружен во мрак и тишину, нарушаемую лишь храпом кого-то из дальних келий. Я шла, прижимаясь к стене, и каменная кладка помогала мне определиться с направлением.

Дверь кабинета сюдо-ин была, как и ожидалось, заперта. Но я пришла не рыться в вещах, а поговорить, и для этого необязательно было проникать внутрь. Я присела на корточки перед щелью под дверью и прошептала:

– Трость, это я, Юмэ, Слышащая. Ты не спишь? Мне нужна твоя помощь.

Сначала ничего не было слышно. Потом из-за двери донеслось негромкое, дребезжащее ворчание.

«Ночные прогулки – дурная привычка, детка. Можно наткнуться на кого угодно, да и старая лисица может что-то почуять и проснуться, а у нее и без того сон, как у птички на ветке».

– Знаю, но я пришла ненадолго. Днём совсем нет возможности поговорить. Ты же слышал, что Сёэн сказала – она сообщила в клан о моём выздоровлении. Мне нужно уходить из обители как можно скорее. Помоги мне, дай совет, как выбраться незамеченной.

Трость фыркнула, и я услышала легкий стук ее набалдашника о пол.

«Думаешь, я не знаю? Все ками в обители только об этом и говорят. Даже пыль в углах сгрудилась, обсуждает. Ладно, слушай. Завтра ночью на страже стоит зоркий воин, Акира. Он будет у восточных ворот, через которые обычно выходят служанки. Тебе не пробраться мимо него незамеченной, но обитель сама тебе поможет. В зарослях криптомерии, что в старом внутреннем дворе, есть забытый всеми проход. В замке калитки живёт ками, он пропустит тебя, если попросишь. Но будь внимательнее с камнями у входа. Третий от угла, тот, что с выщерблиной… он ненавидит, когда на него наступают. Ступишь – он начнет вопить на весь двор. Переступи его».

Я замерла, стараясь запечатлеть каждое слово в памяти.

– А погода? Какая будет следующей ночью?

Трость на мгновение замолчала, будто прислушиваясь.

«Ветер с востока говорит, что будет ясно. Но холодно. Очень холодно. Иней ляжет до рассвета. Север – путь для отчаянных, детка. Там земли, где голоса ками грубы и чужды, а ветер не шепчет, а воет. Там не пахнет ни цветами, ни благовониями. Там пахнет снегом, сосной и… одиночеством. Тебе будет сложно найти общий язык с местными ками».

От этих слов по коже пробежали мурашки. Но отступать было уже некуда.

– Спасибо, – прошептала я. – Я запомню.

«Эй, погоди, – вдруг сказала трость, ее голос потеплел, потеряв ехидные нотки. – Одной отправляться в дороге – глупо. Особенно для такой хрупкой Слышащей. Тебе нужен спутник. Не из плоти и крови – они ненадежны. А кто-то легкий духом, кто не устанет в пути».

– Думаешь, кто-то из ками согласится составить мне компанию? – с сомнением прошептала я.

Трость низко завибрировала, и лишь спустя несколько мгновений я поняла, что это она так смеётся.

«Ты такая очаровательная Слышащая. Люди этого мира глухие, они не спрашивают ками, просто хватают нас своими грязными лапами и тащат туда, куда им хочется. А потом они удивляются, почему ками не хотят с ними общаться».

– Но я так не могу, ведь я-то слышу ваши голоса.

«Вот именно, вот именно. Голоса у нас разные, как и характеры. Не все такие старые ворчуны, как я. Подумай, не встречалась ли тебе в обители крылатая душа, которая скучает по путешествиям. Тот, кто добровольно согласится присоединиться к тебе, станет самым верным и надёжным попутчиком. А теперь ступай. И удачи тебе, дитя иных миров. Не дай этому миру сломать тебя».

Трость замолчала, и я поднялась с холодного каменного пола, который уже успел заморозить мне колени. Я вернулась в свою комнату так же бесшумно, как и вышла, и легла спать, размышляя о том, что старая трость дала мне и правда отличный совет – друг мне и впрямь пригодится. И у меня была идея, кто – возможно, если мне очень повезет – мог бы им стать.

На следующий день, воспользовавшись тем, что Киёми отлучилась по хозяйственным делам, а Рэн отвлекла единственную послушницу в библиотеке, я проскользнула в помещение со свитками. Сердце бешено колотилось. Длинный, узкий футляр лежал на своем месте. Я протянула руку, и едва пальцы коснулись старого дерева, как внутри послышался настороженный, но радостный щебет.

«О, это ты! Я чувствую, ты пришла не просто так».

– Я ухожу из обители, – прошептала я, сжимая футляр. – завтра ночью. – Навсегда. Хочу попытать счастья вдали от земель клана Кайдо. Не хочешь ли ты присоединиться ко мне, стать моим спутником?

Флейта молчала, и я почувствовала, как по телу разливается ледяной ужас отказа. Но потом ее голос зазвучал с новой, ликующей силой.

«Хочу! О, да, я хочу! Я так устал от пыли и тишины! Я хочу, чтобы ветер свистел вокруг меня, чтобы дождь омывал меня! Я буду твоим голосом в пути, твоей песней в ночи! Возьми меня с собой!»

Облегчение было таким острым, что у меня подкосились ноги. Я судорожно прижала футляр с флейтой к груди, пряча в складках одеяния и, озираясь, вышла из библиотеки.

Еще один союзник.

Еще один шаг к свободе.

И вот настала третья ночь. Та самая. Дожидаясь положенного часа, лежала на своей лежанке, вслушиваясь в биение собственного сердца. За окном царила тишина, та особая, густая хмарь, что наступает лишь глубокой ночью. Ни ветра, ни шепота. Даже голоса ками обители притихли, затаившись. Лунный свет, холодный и безжалостный, струился в оконце, рассекая комнату пополам серебряным клинком.

Пора.

Я отбросила грубое одеяло. Холод моментально обжег кожу, заставив зубы стучать мелкой дрожью. Я нащупала в темноте сверток, приготовленный Рэн. Простая, походная одежда служанки – широкие штаны-хакама и короткий плотный китель. Ткань была грубой и пахла костром и травами. Я натягивала ее на свое все еще худое, дрожащее тело, и каждый шорох ткани казался мне оглушительным. Последним я накинула плащ. Его тяжелое, колючее покрывало сразу же придало мне ощущение невидимости, но и сковало движения.

Я подошла к двери, затаив дыхание. Футляр с флейтой я привязала к поясу, под плащом. Он отдавал в бок легкой, обнадеживающей вибрацией. «Я с тобой», – словно говорил мне ками.

Встреча с Рэн была назначена в тени зарослей криптомерии, о которых говорила трость. Я кралась по коридорам обители, как тень, вспоминая ее наставления. Ветерок, гулявший по внутреннему дворику, как будто замер, почуяв меня, и прилег к земле, позволив мне проскользнуть незамеченной. Глупости, конечно, но мне казалось, сама обитель, с ее тысячей невидимых глаз и ушей, затаила дыхание, наблюдая за моим побегом.

Рэн уже ждала, прижавшись спиной к стене, тоже одетая по походному, в темном плаще и с котомкой за плечами. Ее лицо в лунном свете было бледным, как полная луна, а глаза – огромными, полными страха и возбуждения.

– Госпожа Юмэ, вы пришли! Ну что, точно уверены, что выберетесь наружу сами? – прошептала она, и ее голос дрогнул. – Сегодня дежурит Акира, а у него зоркий глаз.

– Да, Рэн, не переживай, – успокоила я девушку. – Вдвоем нам точно не пройти мимо стражи, но у меня есть план. Встретимся снаружи, как договорились.

– Ладно. На удачу!

Рэн бросилась ко мне и обняла так сильно, что у меня захватило дух. Потом она отшатнулась и, не оглядываясь, растворилась в тени.

Я осталась одна. Теперь все зависело только от меня. Самый опасный участок – потайная калитка в зарослях криптомерии, про которую позабыли люди, но помнили ками. Протиснувшись к ней сквозь переплетение веток и стволов, я увидела массивный, почерневший от времени деревянный засов и тяжелый железный замок. Мое сердце упало. Но я вспомнила наставление трости: «Замо́к стар, он больше любит спать, чем бодрствовать. Поговори с ним ласково, и он выпустит тебя».

Я прикоснулась пальцами к холодному металлу. Внутри не было ни голоса, ни шепота, лишь глухое, сонное бормотание, похожее на храп.

– Пожалуйста, – прошептала я, вкладывая в слово всю свою отчаянную надежду. – Пожалуйста, открой мне проход, мне нужно уходить.

Я потянула засов. Дерево с неприятным скрежетом поддалось, будто нехотя. Замок не щелкнул, не заскрипел. Он просто молча позволил мне сдвинуть тяжелую створку ровно настолько, чтобы протиснуться наружу.

– Спасибо, – прошептала я с благодарностью, погладив пальцами шершавое дерево. И шагнула вперёд, в последний момент вспомнив про предостережение про вопящий камень кладки.

И вот я за стенами. Калитка за спиной неслышно закрылась, и тени сразу же будто оплели ее. Даже я, только что прошедшая насквозь, не была уверена, что смогу заново найти проход с этой стороны обители. Снаружи.

Первый глоток свободного воздуха обжег легкие. Он был холодным и острым, пахло хвоей, влажной прелой листвой и чем-то незнакомым, диким. Голова закружилась. Я прислонилась к холодному камню стены, пытаясь совладать с волнением. Сзади была знакомая твердыня, пусть я и бежала прочь из нее. Впереди же – черная стена леса, из которой доносилось лишь неуловимое движение. Я сделала шаг. Потом другой. По спине, за которой осталась громада обители, побежали мурашки. Еще несколько шагов – и лес принял меня в свои объятия, укрыв темнотой и тишиной.

10. Оп

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.