Редьярд Киплинг
Маугли

Вот коршун Чиль и мышь с ним Манг
Вещают джунглям ночь.
Скот на покой спешит домой
Скорей из джунглей прочь.
Теперь для нас приходит час,
Когда, покинув сон,
Мы ждём призыв: «Тот будет жив,
Кто джунглей чтит Закон!»

Вечерняя песня джунглей

Книги для внеклассного чтения

Иллюстрации Сергея Ярового

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Маугли и его братья

I

Над Сеонийскими холмами спускалась тихая тёплая ночь. Уже взошла луна, когда Волк-отец пробудился после дневного отдыха. Чуть приподнявшись и зевнув, он потянулся сначала передними, потом задними лапами, встряхнулся, помотал головой. Волчиха-мать всё ещё лежала, уткнувшись носом в подстилку, между четырьмя волчатами, которые копошились и пищали. Свет луны проникал через отверстие входа в небольшую пещеру, где устроила себе логово волчья семья.

– Вррр! – проворчал Волк-отец. – Пора отправляться на охоту.

И он шагнул было к выходу, намереваясь бежать в долину, как вдруг отверстие заслонила небольшая тень с пушистым хвостом. Какой-то зверёк нерешительно остановился у входа в пещеру и жалобно пропищал:

– Мир тебе, предводитель волков, твоему дому и твоим деткам! Да ниспошлёт судьба им удачу, пусть растут на славу джунглей, но не забывают, что есть на свете несчастные и голодные.

Волк-отец узнал этого попрошайку: шакал Табаки, любитель подбирать объедки и устраивать всякие пакости. Волки не любят Табаки за мерзкий характер, однако побаиваются, так как он чаще других обитателей джунглей впадает в бешенство. В таком состоянии он никого не страшится, носится по джунглям и кусает всех, кого встретит. Даже тигры спешат скрыться, когда завидят злобного взбесившегося шакала. Все звери страшно боятся бешенства: это самое большое несчастье, какое может свалиться на голову свободного обитателя джунглей. Люди тоже страдают от этой болезни – обычно в сезон дождей – и называют её «водобоязнь».

– Ну, заходи, поищи себе чего-нибудь, – сухо продолжил Волк-отец. – Только вряд ли что найдёшь.

– О, это благородному волку здесь нечем поживиться, а для такой ничтожной твари, как я, обглоданная кость отличное лакомство. Где уж нам, низменным гидурлогам, шакальему племени, выбирать, что хорошо, что худо?

Табаки пробрался в глубь пещеры, нашёл в углу засохшую полуобглоданную кость и тотчас принялся её грызть.

– Премного благодарны за щедрое угощение! – раздавалось из темноты между хрустом и чавканьем. – О, какие красивые у вас детки! Какие большие у них глазки! Такие малышки, а уже такие смышлёные! Да, недаром говорят, что дети владык рождаются владыками!

Лесть лилась из Табаки рекой, хотя он отлично знал, что хвалить детей в глаза – признак очень дурного тона, но уж такой у него гадкий характер. Ему доставляло удовольствие видеть, как оба родителя места себе не находят.

Довольный, что ему удалось напакостить, Табаки на некоторое время замолчал, но вскоре опять взялся за своё:

– Я вот что слышал: владыка Шер-Хан собирается поохотиться здесь, в ваших краях, в ближайшую луну. Так его милость соблаговолил сказать мне.

Обитал тигр Шер-Хан, про которого говорил Табаки, выше по реке Вайнганге, километрах в двадцати-тридцати от пещеры.

– С какой стати? – возмутился Волк-отец. – По Закону джунглей он не может переменить место охоты, не известив об этом заранее соседей. Он распугает дичь на десятки километров кругом, а мне теперь приходится добывать пропитание за двоих.

– Недаром его с рождения зовут Ленгри – Хромым, – заметила Волчица-мать. – Он хромает на одну ногу, потому и охотится только на домашний скот. Местные крестьяне потеряли терпение и принялись устраивать на него облавы, вот он и решил перебраться сюда. Он здесь будет пакостить, а мы за него отвечать. Он потом уйдёт в какое-нибудь другое место, а крестьяне возьмут да и подпалят наши джунгли. Нечего сказать, хорош повелитель этот твой Шер-Хан!

– Может, мне так и передать его милости? Мол, благодарите, то-сё… – прогнусавил Табаки.

– Вон! Сию минуту вон! Отправляйся к своему повелителю! – не выдержал Волк-отец. – Довольно и тех мерзостей, что ты успел натворить этой ночью.

– О, конечно-конечно! Уже ухожу, – тявкнул Табаки. – Да вот, кстати, и владыка Шер-Хан: слышите его голос? Так что зря я старался, передавал вам известия о его прибытии.

Волк-отец прислушался. Действительно, из глубины оврага, где протекал ручей, доносились отрывистые, хриплые звуки тигра, явно разочарованного: похоже, от него ускользнула добыча. Его даже не смущало, что теперь об этом узнают все джунгли.

– Да кто же начинает ночную охоту таким шумом? – возмутился Волк-отец. – Неужели он думает, что наши лани похожи на жирных быков, которые пасутся в долине Вайнганги?

– Ш-ш-ш! Нет, это не на быка и не на лань он сейчас охотится, – тревожно прошептала Волчица-мать, – а на человека!

Вой тем временем сменился рычанием, от которого кровь стыла в жилах, который приводил в ужас дровосеков и цыган, если тем случалось заночевать под открытым небом. Этот звук заставлял их вскакивать с места и бросаться куда глаза глядят – порой даже в пасть тигра.

– Да, так и есть! Охотится на человека! – оскалился Волк-отец. – Вот мерзавец! Мало ему лягушек в болоте. Это же надо: закусить человеком, и притом на нашей земле!

II

Закон джунглей не запрещает ничего, кроме охоты на человека, за одним-единственным исключением.

Нападать на человека можно лишь в том случае, если нужно показать детёнышам, как следует охотиться, но только в той местности, где обычно охотится племя. В противном случае в джунглях появляются белые люди на слонах с ружьями, а за ними сотни темнокожих с гонгами и факелами, и от этого страдают поголовно все обитатели. Сами же звери толкуют мудрый Закон иначе. Они говорят, что человек – существо слабое и беззащитное и нападать на такую дичь уважающему себя охотнику неприлично. К тому же обитатели джунглей свято верят, что у людоедов выпадает не только шерсть, но и зубы.

Тем временем ворчание приближалось, но вдруг его сменил оглушительный рык, а вслед за ним по джунглям разнёсся отчаянный вой, совсем не похожий на мощный голос тигра.

– Похоже, не повезло, – заключила Волчица-мать. – Что бы это могло значить?

Волк-отец высунулся из пещеры и вдруг услышал яростное завывание Шер-Хана, который метался где-то в гуще кустарника.

– Там, внизу, дровосеки жгут костёр – видно, он прыгнул сдуру и обжёг лапы, – сказал, вернувшись в пещеру, Волк-отец. – И этот пакостник Табаки тоже с ним.

Волчица-мать вдруг насторожилась и тревожно сказала:

– Кто-то поднимается на холм: надо бы посмотреть.

Из кустарника послышались шорохи, и Волк-отец припал на задние лапы, изготовившись к прыжку, но прыгнул как-то странно: словно испугавшись, подскочил вверх и приземлился на том же месте, обескураженно пробормотав:

– Человек! Там человеческий детёныш…

Прямо напротив Волка стоял, держась за ветку, темнокожий ребёнок, явно едва научившийся ходить. В следующее мгновение совершенно голый малютка засмеялся и направился прямо к нему.

– Это детёныш человека? – удивилась Волчица. – Вот он какой! Я никогда ещё не видела человеческих детёнышей. Принеси-ка его сюда.

Волк привык переносить в пасти своих волчат, мог бы и яйцо зубами взять, не раздавив, поэтому его челюсти, плотно обхватив ребёнка, не причинили ему никакого вреда. Волк принёс ребёнка в пещеру и положил рядом со своими волчатами.

– Какой он маленький и совсем голый, без шерсти! А смелый какой! – засмеялась Волчица, когда малыш растолкал волчат и добрался до её тёплого бока. – Смотри! Он голодный, как настоящий волчонок. Ишь как присосался! Едва ли ещё найдётся волчица, которая могла бы похвастать, что кормила своим молоком человека!

– Нет, такое бывало: мне как-то приходилось слышать, – но только это было давно и не в нашей стае, – возразил Волк-отец. – Ведь поди ж ты, совсем без шерсти; стоило мне лапой махнуть – и всё, а он не боится, смотрит прямо в глаза да ещё улыбается!

Вдруг лунный свет, проникавший в пещеру, сразу померк, и огромная квадратная голова загородила отверстие. Широкие плечи не позволяли тигру пролезть внутрь, поэтому он зарычал, из-за спины его тут же раздался противный лай Табаки:

– Мой господин! Я видел, он спрятался именно сюда. Видел собственными глазами!

– Шер-Хан лично нас посетил? Это великая честь, – стараясь не выдать гнева, спокойно проговорил Волк-отец. – Что привело к нам владыку?

– Моя добыча! Верните мою добычу! – прорычал Шер-Хан. – Вы спрятали человеческого детёныша! Родители его бросили и убежали, так что он мой!

Как и предполагал глава волчьего семейства, Шер-Хан угодил в костёр дровосеков, остановившихся на ночлег, и сильно обжёг лапы. Это привело его в ярость. Волки, однако, не очень-то испугались, поскольку знали, что зверь не сможет протиснуться сквозь узкое отверстие в пещеру – разве что мордой и передними лапами. Шер-Хану не удастся дотянуться до ребёнка в любом случае – скорее застрянет.

– Волки – свободные обитатели джунглей! – резко возразил Волк-отец. – И повинуются лишь вожаку своей стаи. Им нет никакого дела до полосатых воров, таскающих телят. Человеческий детёныш наш и не достанется никому другому! Нам решать, что с ним делать.

– Да что вы о себе возомнили! Долго я ещё буду торчать у вашей собачьей норы и ждать, пока мне вернут законную добычу? Забыли, кто перед вами? Сам повелитель Шер-Хан!

Пещеру огласил рёв рассвирепевшего тигра, но это никого не испугало. Волчица резким движением стряхнула с себя детёнышей и бесстрашно прыгнула к входу в пещеру. Её глаза вспыхнули зелёным пламенем гнева и смело встретили сверкающий взгляд Шер-Хана.

– А ты знаешь, хромоногий убийца, кто перед тобой? Я Ракша – бесстрашный демон, и я повторяю: человеческий детёныш мой! Я не дам его убить. Он будет жить и расти вместе со стаей, а когда повзрослеет, с ней же станет охотиться. А ты, бесстрашный охотник на домашний скот и маленьких беззащитных детей, пожиратель лягушек и рыбоед, запомни: настанет час, когда этот самый детёныш придёт и убьёт тебя! Теперь же убирайся, да поторопись, а не то, клянусь оленем, которого убила (я ведь не ем дохлятину, как ты), как бы тебе не захромать и на остальные лапы. Вон отсюда, палёная кошка!

Волк-отец с удивлением смотрел на свою подругу, успев позабыть тот день, когда добыл её себе, выдержав схватку с пятью сородичами. Не зря её в стае называли Ракшей, то есть демоном: она всегда оправдывала это прозвище. И Шер-Хан, который без страха смотрел в глаза Волку-отцу, не мог выдержать огненного взгляда Волчицы-матери. К тому же он хорошо понимал, что все преимущества на стороне Волчицы, если она вздумает завязать смертный бой, поэтому поспешил отойти от входа, прорычав:

– Каждая собака огрызается у себя в норе. Посмотрим, что скажет стая, когда узнает, кого вы пригрели. Детёныш мой, и ему один путь – ко мне в пасть. Помните это, серые!

Ill

Волчица-мать опустилась на своё место возле детёнышей, порыкивая в негодовании, а Волк-отец серьёзно заметил:

– Шер-Хан на сей раз прав: детёныша придётся показать стае. А ты что, надумала держать его при себе?

– И никак иначе! – заявила Волчица. – Он пришёл к нам ночью, один, голодный, и не побоялся! Смотри, как он храбро подвинул волчонка и занял его место! А этот хромой мясник хотел его сожрать, затем дать тягу, а нам пришлось бы расплачиваться. Даже не думай, что я его отпущу от себя. Смотри, как ворочается лягушонок! Вот и придумала, как станем его звать: Маугли-лягушкой. Придёт время, и ты, малыш, станешь охотиться на Шер-Хана, как он охотился на тебя.

– А что скажет на это стая? – тяжело вздохнул Волк-отец.

Закон джунглей гласит, что всякий подросший волк, когда находит себе подругу, может оставить стаю, но до того, как детёныши начинают бегать, их следует представить на совет стаи, чтобы другие волки с ними познакомились и стали признавать. Такой совет собирался обыкновенно раз в месяц, в лунную ночь, и после осмотра стаи молодые волчата могли свободно бегать где вздумается. Но до тех пор, пока им не удастся самостоятельно поймать свою первую добычу, волку, который убил бы такого волчонка, не может быть никакого оправдания. Наказание за это одно – смерть, если только удастся отыскать убийцу. Иначе и быть не может.

Волк-отец дождался, когда волчата стали уверенно держаться на лапах и немного бегать, и в одну из ночей, в полнолуние, повёл их на совет стаи вместе с Маугли и Волчицей. Стая собиралась на скале Совета – возвышенности среди валунов, где могло свободно укрыться от посторонних взглядов до сотни ВОЛКОВ. Акела, большой серый волк-одиночка, был вожаком и занимал отдельный камень, вытянувшись во всю длину. Все остальные волки – от молодняка до опытных матёрых волков, каждый из которых мог бы легко взвалить на спину и унести оленя, – расположились ниже. Акела благодаря своей силе и мудрости был бессменным предводителем стаи уже на протяжении нескольких лет. В молодости он дважды попадал в капкан, один раз его избили до полусмерти и оставили умирать, так что ему лучше, чем кому бы то ни было другому в стае, были известны нравы и обычаи людей. Молодых волчат, которых привели для осмотра, поместили в центр круга, рядом с родителями. Время от времени к ним подходил то один волк, то другой: присматривался, обнюхивал их и возвращался на своё место. Остальные молчали, чтобы не мешать производить осмотр. Временами то одна мамаша, то другая подталкивала которого-либо из детёнышей туда, где посветлее, чтобы подходившие взрослые волки могли получше его рассмотреть.

Среди торжественной тишины время от времени раздавался голос вожака стаи:

– Вы знаете Закон, волки! Знаете Закон, так что смотрите хорошенько!

В унисон с ним ворчали и мамаши, озабоченные судьбой отпрысков:

– Да, смотрите хорошенько, волки, смотрите внимательнее!

Дошла очередь и до Маугли. Волчица-мать ощетинилась, когда Волк-отец вытолкнул малыша на лунный свет, но ребёнок уселся и принялся беззаботно играть блестящими камешками.

Акела по-прежнему лежал на своём камне, вытянув морду между лапами, ни на кого не глядя, и только протяжно выводил:

– Вы знаете Закон! Осматривайте внимательнее!

Вдруг из-за камней, ограждавших место совета, раздался сдавленный рёв:

– Этот человеческий детёныш принадлежит мне. Какое дело свободному племени волков до человеческого отродья?!

Все узнали голос Шер-Хана, а у Акелы даже уши не дрогнули, он по-прежнему протяжно выводил своё:

– Смотрите хорошо, волки! Вы знаете Закон! Свободному племени не резон слушать тех, кто к нему не принадлежит! Смотрите внимательно!

Вдруг из задних рядов раздалось многоголосое ворчание, и один из молодых волков-трёхлеток выпрыгнул из-за спины Шер-Хана на середину и остановился напротив Акелы:

– Но какое дело свободному племени до человеческого отродья? Закон джунглей гласит: если возникнет спор относительно того, принять ли или не принять кого-то из детёнышей в стаю, то за него должны вступиться по крайней мере двое из присутствующих, исключая родителей.

Вдруг в наступившей тишине раздался голос, чуждый стае, принадлежавший единственному жителю джунглей, которому разрешалось говорить на совете. Это был Балу, вечно сонный добродушный бурый медведь, который обучал молодых волчат Закону джунглей. Поскольку он питается только орехами, корнями да мёдом диких пчёл, никто не препятствовал его передвижениям, и он присутствовал на советах.

– Да что он вам дался-то? Какой нам вред от человеческого детёныша? Я не мастер говорить, но за него замолвлю словечко. Пусть себе бегает вместе с другими, а я возьмусь учить его.

– Нужен ещё один голос, – провозгласил Акела. – Балу, учитель наших детёнышей, высказался за. Кто ещё готов говорить?

Тогда в центр круга, образованного волками, бесшумно проскользнула длинная чёрная тень. Это была Багира, чёрная как уголь пантера с заметным в лунном свете пятнистым отливом, свойственным этим леопардам. Всякий обитатель джунглей знал Багиру, но ни у кого не возникало желания встретиться с ней где-нибудь на узкой тропинке. Багира была столь же хитра, как Табаки, сильна, как буйвол, и бесстрашна, как раненый слон.

– О, Акела, и вы, свободные волки, – голосом слаще мёда диких пчёл промурлыкала Багира, – я, конечно, не имею права говорить на вашем совете, но мне известно, что по Закону джунглей можно выкупить жизнь детёныша, по поводу которого возникает спор. Так гласит Закон, но кто может или не может внести выкуп, в нём не говорится. Я правильно излагаю, свободные волки?

– Правильно! Правильно! – раздались многочисленные голоса молодых, вечно голодных волков, которые прямо растаяли, услышав про выкуп. – Слушайте, слушайте Багиру! Детёныша можно принять за выкуп! Закон на этот счёт говорит совершенно ясно!

– Зная, что не имею права утруждать ваше внимание, свободные волки, я умолкаю.

– Говори, Багира, продолжай, – раздалось не меньше двух десятков голосов.

– Что ж, хорошо, я буду в таком случае говорить, – милостиво произнесла чёрная пантера. – Согласитесь, что убить голого беззащитного детёныша не делает никому чести. К тому же не забудьте: когда подрастёт, он может стать вам очень полезным. Балу сказал за него своё слово, ну а я хочу предложить вам за него вместо слова целого быка, притом прежирного, что пасётся неподалёку. Я отдам его вам, если согласитесь согласно Закону джунглей принять человеческого детёныша в свою стаю. Ну как, согласны или, может, есть ещё какие-то затруднения?

В ответ раздался нестройный гул голосов:

– За чем дело стало? Довольно уже обсуждать! Пусть живёт! С наступлением дождей мы отделаемся от него: он сам погибнет – или от холода, или от жары.

Стоит ли так волноваться из-за какой-то голой лягушки! Давайте примем его поскорее в нашу стаю, и дело с концом! Где бык, Багира? Да принимаем его, принимаем!

Весь этот нестройный хор голодных волков покрыл протяжный, спокойный, могучий голос Акелы:

– Смотрите хорошенько, волки! Вы знаете Закон!

А Маугли меж тем продолжал играть с камешками, не обращая ни малейшего внимания на подходивших волков, которые его осматривали и обнюхивали. Наконец все волки мало-помалу спустились с холма в долину, куда пантера принесла быка. На скале остались только Акела, Балу, Багира и волки, приютившие Маугли. Ночную тишину разрывал лишь рёв Шер-Хана, всё выражавшего своё недовольство.

– Реви сколько вздумается, – пробормотала себе под нос Багира. – Придёт день, и это маленькое голое существо заставит тебя реветь по-настоящему. Так и будет, уверена, а если нет – значит, я не знаю людей.

– Мы поступили мудро, – проговорил Акела. – Люди и их дети умны и сообразительны. Со временем этот приёмыш может нам очень пригодиться.

– О, несомненно! Разве можно быть уверенным, что предводитель стаи навсегда останется прежним, – многозначительно заметила Багира.

Акела предпочёл проигнорировать слова пантеры – лишь понурился, подумав, что для каждого вожака стаи наступает час, когда ему начинают изменять крепкие ноги и острые зубы, когда сила постепенно оставляет мощное тело, пока в один несчастный день не кинутся на него, одряхлевшего, молодые волки и не загрызут, чтобы вместо него выбрать нового вожака, которого со временем постигнет та же участь.

– Прими его к себе, – сказал Акела Волку-отцу, – и воспитай так, как полагается волкам свободного племени.

Так Маугли благодаря слову медведя Балу и выкупу, предложенному Багирой, сделался полноправным членом волчьей стаи на Сеонийских холмах.

IV

Мы можем только догадываться, как жил Маугли среди волков первые десять-одиннадцать лет, и могли бы написать об этом не одну книгу. Его братья-волчата стали взрослыми волками, в то время когда Маугли оставался ребёнком. Волк-отец учил его всему, что должен знать представитель свободного племени, и скоро Маугли стал понимать сокровенный смысл всего, что происходило в джунглях. Его слух улавливал теперь даже самые тихие звуки: шорох травы, легчайшее дуновение тёплого ночного ветра; он понимал даже едва ощутимые оттенки в крике ночной птицы; слышал прикосновение когтя летучей мыши к коре дерева и плеск рыбы в реке. Все эти ночные звуки были ему очень понятны теперь и ясны.

Когда Маугли не учился чему-нибудь, то разваливался на солнце и засыпал, просыпался, ел и засыпал опять; когда чувствовал жажду или изнывал от жары, спускался к лесному озеру и купался; когда ему хотелось мёда (Балу говорил, что мёд диких пчёл и орехи ничуть не хуже сырого мяса, которое едят волки), карабкался на высокие стволы, как научила Багира. Бывало, уляжется где-нибудь в ветвях и крикнет Маугли: «Поднимайся ко мне, Маленький братец», – и он первое время с трудом, как молодой неуклюжий медвежонок, медленно карабкался вверх, но скоро научился стрелой взлетать даже на высокие деревья не хуже обезьян. У него уже было своё место на скале Совета, и, посещая эти собрания, он открыл в себе одно замечательное свойство.

Стоило ему кому-то посмотреть в глаза – хотя бы даже самому сильному волку, – как тот, не выдержав его взгляда, робко отворачивался. Маугли не раз пользовался этим своим свойством, если хотел над кем-нибудь пошутить. Частенько ему приходилось вынимать занозы из лап своих друзей, которые постоянно страдали от игл и шипов.

Иногда ночью он спускался с гор, доходил до того места, где начинались возделанные земли, и с удивлением смотрел на людей в их жилищах. Страх и недоверие к ним чувствовал Маугли с того момента, когда Багира показала ему капкан, так искусно скрытый среди леса, что он чуть было не попал в него. Пантера объяснила тогда, что эта ловушка устроена для свободных обитателей джунглей.

Больше всего ему нравилось бродить с Багирой в непроходимых дебрях, где тепло и сыро, спать у неё на боку туманными днями, а ночью наблюдать за её охотой. Багира, когда бывала голодна, убивала без разбору направо и налево. Её примеру подражал и Маугли до тех пор, пока не подрос. Тогда Багира объяснила:

– В джунглях ты можешь охотиться на кого угодно, но из уважения к памяти быка, который стал твоим выкупом, ты не должен ни убивать, ни есть домашний скот. Этого требует Закон джунглей.

И Маугли никогда его не нарушал.

Мальчик рос и становился таким крепким и сильным, как ни один из его ровесников, живших среди людей. Да и неудивительно: единственной его заботой было добыть себе пищу.

Мать-волчица предупреждала его, чтобы особенно осторожно относился к Шер-Хану, но в то же время уверяла, что придёт день, когда он станет сильнее тигра и убьёт его. Молодому волку было бы достаточно сказать один раз, и это прочно засело бы в его голове, но Маугли оставался ещё ребёнком, потому нет ничего удивительного, что очень скоро забыл предупреждение матери.

Шер-Хан же, напротив, в последнее время стал гораздо чаще посещать места, где жила и охотилась стая с Сеонийских холмов. Дело в том, что Акела очень состарился и изо дня в день становился всё слабее. Пользуясь этим, хромоногий тигр приобрёл кучу друзей среди молодых волков, которые целой стаей ходили за ним, питаясь останками добытых им животных. Будь у Акелы прежняя сила, он сумел бы наказать своих волков за такую низость. Шер-Хан постоянно настраивал новых друзей против старого вожака, выражал удивление, как такие молодые и удалые охотники позволяют, чтобы их вожаком был полуживой волк, у которого в любимцах человеческий детёныш.

«Мне даже рассказывали, – говорил Шер-Хан, – будто на собраниях совета вы не осмеливаетесь поднять на него взгляд».

От таких слов молодые волки злобно ощетинивались и ворчали.

Все эти сведения собрала Багира, от ушей и глаз которой не могло ничто укрыться, и дважды предупредила Маугли, что Шер-Хан подстерегает его, намереваясь убить, но тот в ответ только смеялся: «Да ведь у меня за спиной целая стая, да ещё ты и Балу. Хоть он и ленив, но ведь не пожалеет ради меня одного-двух взмахов своей лапы? Чего же мне бояться?»

В один из жарких дней Багира получила новое известие о планах Шер-Хана. Трудно сказать как, но, вероятнее всего, где-то подслушал дикобраз Икки и сообщил ей. И вот, когда Маугли отдыхал в глубине чащи, положив голову на роскошную мягкую шкуру Багиры, пантера ласково проговорила:

– Послушай, братец, сколько раз уже я говорила тебе, что Шер-Хан – твой самый опасный враг?

– О, столько, сколько орехов на этом дереве, – пошутил Маугли. – Ну и пусть! Мне хочется спать, Багира. А у Шер-Хана такой же длинный язык, как хвост, он болтлив, как павлин Мао.

– Но теперь совсем не время спать. То же самое скажет тебе и Балу, и вся стая. Да и ты сам, как ни глуп ещё, мой малыш, согласишься со мной, если капельку подумаешь. Даже Табаки подтвердит, что все мы правы.

– Ха-ха-ха, Табаки! Да он на днях приходил ко мне и пытался читать нравоучения, причём самым высокомерным тоном: мол, я голый человеческий детёныш и мне не пристало добывать из земли орешки. Я схватил этого мерзавца за хвост и дважды ударил о ствол дерева, чтобы не забывал о вежливости и впредь думал, что говорит.

– О, ты сделал это совершенно напрасно. Табаки, правда, порядочный негодяй, но зато много чего может тебе сказать и тем самым предупредить. Одумайся, дружок: Шер-Хан теперь едва ли осмелится тебя убить, если застигнет среди джунглей, – и вспомни, что Акела совсем стар и скоро настанет момент, когда вожаком стаи выберут другого. Те волки, что знали тебя с тех пор, когда ты впервые предстал перед стаей на скале Совета, теперь тоже состарились, а молодые с тобой мало знакомы. Шер-Хан меж тем упорно твердит им, что человеческому детёнышу в стае не место, и эти глупцы повторяют его слова. Пройдёт совсем немного времени, и ты станешь взрослым человеком, а значит, должен жить среди людей.

– Но почему мне нельзя оставаться там, где вырос? – огорчённо воскликнул Маугли. – Я жил в джунглях, не нарушаю их Закона. Едва ли найдётся среди волков хоть один, у которого мне не приходилось вытаскивать из лап занозы. Разве все они не мои братья?

Багира вытянулась и, прикрыв глаза, предложила:

– Знаешь, потрогай лучше вот здесь, под челюстью.

Маугли протянул сильную мускулистую руку, ощупал подбородок Багиры и наткнулся на плешину.

– Никто в джунглях не знает про этот знак – след ошейника. А тебе, мой Маленький братец, я скажу, что родилась вовсе не в джунглях, а в городе, что там же, в клетке королевского дворца в Удайпуре, погибла моя мать. Вот почему я решила купить тебе жизнь, когда тебя, маленького и голого, представили стае. Я знала, что ты человеческий детёныш, потому что тоже родилась среди людей и долго не имела понятия о джунглях. Сидела я в клетке за железной решёткой. Так было до тех пор, пока однажды не узнала, кто я: вовсе не игрушка, а пантера. Тогда я сломала свою клетку и ушла на свободу. И поскольку у людей многому научилась, видела, что и как они делают, я стала самым страшным хищником в джунглях, даже ужаснее, чем Шер-Хан. Ведь так про меня все говорят, не правда ли?

– Да, правда, – согласился Маугли, – все в джунглях боятся Багиру, но только не я.

– О, ты не в счёт – ведь ты детёныш человека, – нежно проговорила Багира. – Но как я вернулась в свои родные джунгли, так и тебе придётся в конце концов уйти к людям, потому что они твои братья. И если тебя не убьют на совете стаи, ты вернёшься к ним.

– Но почему меня непременно захотят убить? – удивился Маугли.

– Посмотри на меня, – вместо ответа предложила Багира.

Маугли посмотрел ей в глаза, но не прошло и полминуты, как пантера отвернулась от него.

– Теперь знаешь почему? – спросила Багира, вытягивая когти. – Даже я не могу выносить твоего взгляда, хотя родилась среди людей и люблю тебя, мой

Маленький брат. Многие же ненавидят тебя: кто-то потому, что не может вынести твоего взгляда; кто-то потому, что ты умнее; потому, что умеешь вынимать занозы из их лап; потому, что ты человек.

– А я никогда даже не думал об этом, – угрюмо признался Маугли, и между его тяжёлыми чёрными бровями залегла морщинка печали.

– Что такое Закон джунглей? Прежде нанеси удар, а потом – разговаривай. Из-за твоей беспечности они всегда чуют в тебе человека, поэтому будь осторожен. Акела слабеет не по дням, а по часам, и каждая новая охота отнимает у него значительные силы. И чует моё сердце, что в тот момент, когда Акела промахнётся со своим ударом и упустит добычу, стая кинется сначала на него, а затем на тебя. Они собираются устроить торжественное собрание на скале Совета, и тогда… тогда помни, что… я с тобой!

Багира, изогнувшись, подпрыгнула и многозначительно прибавила:

– А теперь ступай в долину, к людям, и принеси Красный Цветок, который растёт только у них. С ним ты станешь сильнее, чем если бы мы все стояли у тебя за спиной.

Красным Цветком Багира называла огонь, потому что ни один обитатель джунглей не решится произнести это слово. Все питают к огню суеверный страх и стараются не говорить о нём.

– Тот самый Красный Цветок, – уточнил Маугли, – что расцветает по вечерам в людских хижинах? Хорошо, я соберу немного и принесу.

– Сразу видно, что в тебе говорит человек, – заметила пантера. – Запомни: он распускается и растёт в небольших горшках. Быстро хватай такой горшок и неси сюда, а потом храни его и заботься о нём, чтобы не увял до тех пор, когда может понадобиться.

– Хорошо, я сейчас отправлюсь за ним, но прежде скажи мне, Багира… – Маугли обвил руками мягкую шею пантеры. – Ты уверена, что всё это проделки Шер-Хана?

– Клянусь тебе сломанной решёткой, которая дала мне свободу, что уверена в этом, мой Маленький братик.

– В таком случае и я клянусь быком, благодаря которому жив, что с лихвой отплачу Шер-Хану за всё, что он сделал, и очень скоро отплачу, – пообещал Маугли и исчез в глубине ущелья.

«Вот это человек, настоящий человек, – сказала себе Багира, устраиваясь поудобнее. – О, Шер-Хан, у тебя ещё не было более неудачной охоты, чем та, которую ты затеял тогда, десять лет назад, на маленькую лягушку!»

А Маугли нёсся по лесу, и сердце его стучало как молот. К родной пещере он прибежал, когда на землю уже стал спускаться вечерний туман и легла роса. Он остановился отдышаться, прежде чем войти. Братьев в пещере не было – видно, уже спустились в долину. Волчица-мать, услышав его прерывистое дыхание, сразу догадалась, что её дорогой Лягушонок чем-то сильно взволнован.

– Что с тобой, сын?

– Пустяки, не стоит и говорить: так, болтовня летучих мышей о проделках Шер-Хана. Я охочусь сегодня там, внизу, по соседству с пашнями, – сообщил Маугли и исчез в чаще, направившись прямо вниз, к шумевшей в глубине долины реке.

Внезапно до его слуха донёсся многоголосый вой гнавшей добычу стаи, и он остановил свой стремительный бег. В следующее мгновение послышался хрип оленя, круто повернувшего к реке, и вслед за этим – яростные, раздражённые голоса молодых волков:

– Акела! Акела! Сюда! Пусть вожак покажет нам свою силу! Не трогайте, отдайте добычу ему! Ну-ка, Акела, хватай! Прыгай!

Очевидно, вожак стаи всё же прыгнул, но, похоже, неудачно, так как до Маугли донёсся сначала лязг зубов, а вслед за этим – стон волка, которого, вероятно, олень подмял под себя или ударил передними копытами.

Маугли не догадывался о том, что последует за неудачной охотой его друга и защитника Акелы, и стрелой понёсся вниз, к человеческим поселениям. Уже залезая в кучу сена, заготовленного для скота и сложенного возле хижины, прошептал, задыхаясь:

– Багира права, завтра наступит решительный день как для Акелы, так и для меня.

Приблизившись к окну хижины, он как заворожённый уставился на огонь в очаге. Сколько он так простоял, Маугли не мог бы сказать, но видел, как пожилая женщина вставала ночью и кормила огонь, подкладывая в очаг куски обуглившегося дерева. А когда наступил рассвет и все предметы потонули в белом холодном тумане, какой-то мальчик – видимо, хозяйский сын – взял глиняный горшок, наполнил щепками и положил туда несколько тех самых обуглившихся деревяшек, только раскалённых, затем, прикрыв горшок платьем, вышел в загородку, где помещался скот.

«Только и всего? – усмехнулся Маугли. – Ну, если ребёнок справился, тогда и мне нечего бояться огня».

Стрелой выскочив навстречу мальчику, он выхватил у него из рук горшок и скрылся в белой туманной мгле, прежде чем тот успел поднять крик.

«Как они похожи на меня!» – думал Маугли, изо всех сил раздувая содержимое горшка с огнём, как это делала женщина, потом набрал сухих сучков и обломков коры и сунул в горшок, вспомнив, что огонь умрёт, если его не кормить.

На полдороге к вершине горы ему попалась Багира – от утренней росы шерсть её сверкала разноцветными искорками – и грустно сказала:

– Акелу сегодня постигло несчастье на охоте. Они хотели разорвать его там же, на месте, но вспомнили о тебе и решили подождать. Вся стая рыскала по горе – искала тебя.

– А я был внизу, у человеческих хижин. Теперь я готов встретить и Шер-Хана, и его прихвостней. Смотри, Багира!

– Вот и отлично! Я видела, как люди опускали в горшок конец сухой ветви, и тогда распускался Красный Цветок. Может, и ты попробуешь? Не испугаешься?

– Да чего здесь бояться! Теперь я начинаю кое-что припоминать. Ещё до того, как стал волком, я лежал у Красного Цветка, и мне было так тепло, так уютно!

V

Весь этот день Маугли сидел в пещере перед горшком и совал в него сухие ветки, наблюдая, что при этом происходило. То и дело приходилось отправляться за новыми, и, отыскав один большой сухой сук, он отложил его про запас. К вечеру явился Табаки и насмешливым, дерзким тоном заявил, что его давно ждут на скале Совета, а потом, принюхавшись, поспешил прочь. Маугли рассмеялся и вышел следом за ним из пещеры.

Вся стая уже собралась на скале Совета. Акела по-прежнему лежал, но уже не на прежнем месте, на камне, а подле него; это значило, что он уже не предводитель стаи и что место вожака свободно. Среди присутствующих на виду у всех важно расхаживал Шер-Хан, окружённый толпой молодых волков, которые без стеснения пресмыкались перед ним. Багира медленно подошла к Маугли и улеглась у его ног, тогда как сам он уселся на своём обычном месте, поставив горшок с огнём между коленями.

Первым начал говорить Шер-Хан – такое невозможно было до сих пор даже вообразить; если бы Акела пользовался своим прежним положением, никто не решился бы на это.

– Какое он имеет право? – возмутилась себе под нос Багира. – У него же собачья душа!

Тогда Маугли вскочил со своего места и воскликнул:

– Свободное племя! Разве Шер-Хан стал нашим вожаком? С каких это пор тигры верховодят над волками?

– Так ведь место вожака свободно, а кроме того, меня просили начать собрание… – заговорил было Шер-Хан, но Маугли оборвал его:

– Кто просил? Мы что, стали шакалами, которые вьются около хромоногого мясника, пожирающего домашний скот? Вожака должна выбрать стая, таков Закон.

В ответ на эти слова раздался оглушительный вой:

– Молчать, человеческое отродье! Тебе ли говорить?

В противовес этим раздавались и другие голоса:

– Дайте ему слово! Он соблюдал наш Закон, а значит – имеет право.

– Пусть начнёт совет Мёртвый волк! – раздались наконец громовые голоса ветеранов стаи.

Если вожака стаи постигла неудача на охоте, с этого момента его называли Мёртвым волком, и никак иначе, потому что жить ему оставалось недолго.

Акела медленно поднял седую голову:

– Вы, волки свободного племени, и вы, шакалы Шер-Хана! Целых двенадцать лет я водил вас на охоту, и за это время ни один волк не попал в западню, ни один не был искалечен. Вчера меня постигла неудача, но я знаю, что всё это было подстроено. Вы увидели молодого сильного оленя, совершенно свежего, незагнанного, и направили в мою сторону для того, чтобы выставить меня слабым. Вам удалась эта хитрость, и теперь можете разорвать меня прямо здесь, на скале Совета. Я готов, но хочу спросить: кто из вас выйдет нанести последний удар бывшему вожаку стаи? Закон джунглей гласит: вы должны выходить против меня один за другим. Так кто начнёт?

В стае волков произошло замешательство: никто не осмеливался вступить с Акелой в смертный бой.

Тогда разнёсся рёв Шер-Хана:

– Ну что за охота связываться с этим беззубым старцем: он всё равно осуждён на смерть, – если у нас есть человеческий детёныш, который что-то слишком долго мозолит нам глаза. Свободное племя, вы ведь знаете, что с самого начала это была моя добыча. Так отдайте же его наконец мне! Мне надоели его безумства: целых десять лет он баламутит наши джунгли. Если не отдадите, я стану охотиться на вашей земле и не оставлю даже косточки. Что вам до него? Он человек, не зверь.

Со всех сторон послышался вой, и волки заголосили:

– Он человек, человек! Ему не место в нашей стае! Пусть убирается!

Это не устраивало Шер-Хана, и он опять заревел:

– Вы хотите, чтобы он вернулся к людям, которые живут в селениях, и настроил их против нас? О нет, не совершайте эту глупость. Просто отдайте его мне. Он человек, и вы все боитесь смотреть ему прямо в глаза.

Тогда Акела опять поднял голову и заговорил:

– Он ел с нами, спал с нами, приносил нам добычу и не преступил ни одной буквы Закона джунглей.

– Мне тоже есть что сказать, – вдруг заговорила своим мягким приятным голосом Багира. – Хочу напомнить, что я заплатила вам за него, за то, чтобы приняли его в стаю. Конечно, цена была не особенно велика, но для меня не столько дорог бык, сколько верность слову. Поскольку здесь затронута моя честь, я не откажусь от своего права защитить её в бою.

– О чём это она? Какое нам дело до быка, которого съели десять лет назад? – заворчали молодые волки. – Да от него и костей уже не осталось!

– И до Закона вам тоже нет дела? – оскалилась Багира, сверкнув зубами. – Хороши же вы, свободное племя!

– Человеческому детёнышу не место среди народа джунглей! – упрямо ревел Шер-Хан. – Отдайте его мне!

– Да ведь он наш брат во всём, кроме крови, – попытался урезонить смутьянов Акела. – А вы хотите его убить. Да, похоже, я действительно живу слишком долго, если дожил до таких времён! Кое-кто из вас уже приспособился забивать домашний скот, а есть, я слышал, даже такие, кто по примеру Шер-Хана пробирается по ночам к людям, чтобы стянуть детёныша. Вы стали трусами, и потому я говорю с вами как с низкими трусами. Раз решено, что я должен умереть, пусть моя жизнь станет оплатой места человеческого детёныша в вашей стае. Клянусь честью стаи – это та самая безделица, которую вы успели забыть, не имея вожака, – что не обнажу ни одного зуба против вас, когда придёт мой последний час, если вы пообещаете отпустить Маугли, когда он захочет уйти. Я готов умереть без боя, и это сохранит жизнь по меньшей мере троим из вас. Больше я ничего не могу вам обещать. Если вы согласитесь на моё предложение, то избавите себя от позора стать убийцами брата, который ни в чём не виноват перед вами и жизнь которого была выкуплена у стаи согласно Закону джунглей.

– Но он человек! Человек! – завопила стая, и большая толпа волков стала собираться вокруг Шер-Хана, нетерпеливо колотившего хвостом.

– Ну, теперь исход дела в твоих руках, – прошептала Багира. – Мы уже больше ничего не можем сделать, разве что вступить в бой.

Маугли тут же вскочил с земли, выпрямился во весь рост и вытянул руки с горшком перед собой. Некоторое время он стоял молча, не в силах вымолвить ни слова от бешенства и огорчения: он и не подозревал, как глубоко ненавидели его волки, хотя ни разу не показали ему открыто, – потом, справившись с собой, громко заговорил:

– Слушайте меня! Я обращаюсь к вам, подхалимы, низкие лизоблюды. Вы так часто повторяли сегодня «человек», «человек», что я, хотя до сих пор считал себя вашим братом, волком, и что останусь им до конца моих дней, – почувствовал справедливость ваших слов. Итак, больше я не стану называть вас своими братьями, вы будете для меня только подлыми псами, как называют вас люди. Что станете делать вы и чего не станете, меня теперь не волнует, главное – что буду делать я. И для того, чтобы у вас не оставалось больше никаких сомнений в моей природе, я принёс немного Красного Цветка, которого вы, подлые псы, я знаю, боитесь.

Он опрокинул горшок с огнём на землю, раскалённые угли воспламенили сухой мох, и тотчас все волки, столпившиеся на скале Совета, ринулись вниз, спасаясь от быстро бежавших потоков огня.

А Маугли тем временем схватил заранее заготовленный сук, сунул в пламя и, когда он разгорелся, треща и разбрасывая искры, принялся размахивать им над обезумевшими от ужаса волками.

– Теперь ты можешь диктовать им условия, – тихо проговорила Багира. – Воспользуйся этим и спаси Акелу: он всегда был твоим другом.

Акела, гроза волков, ни разу в жизни не просивший ни у кого пощады, жалобно посмотрел на Маугли, когда тот, голый, с длинными, рассыпавшимися по плечам волосами, с горящими как угли глазами, всё ещё размахивая пылающим суком, остановился около него и, медленно обводя взглядом поджавших хвосты волков, воскликнул:

– Хорошо же! Я уйду от вас, уйду к моему племени. Если джунгли закрыты для меня, то я постараюсь забыть и ваши слова, и вас самих, продажные псы. Но я не хочу быть таким неблагодарным, как вы, поэтому обещаю, что не предам вас людям, как вы предали меня, хоть я и человек и должен жить среди людей.

Толкнув ногой пылавшую головню, так что во все стороны посыпались искры, он продолжил:

– Теперь здесь, на совете, не будет никаких сражений между кем-то из моих друзей и вами, но у меня остался старый долг, который я не могу не отплатить.

И Маугли в сопровождении верной Багиры направился прямо к тому месту, где расположился Шер-Хан, тупо глядя на языки пламени. Схватив его за клок шерсти, мотавшейся под пастью, и потянув вверх, Маугли грозно закричал:

– Поднимайся, трусливый пёс! Не смей сидеть, когда к тебе обращается человек, или я подожгу твою шкуру!

Шер-Хан прижал уши к голове и прищурил от страха глаза, почувствовав пылающий сук прямо у своей морды.

– Этот пожиратель скота хвастался, что убьёт меня на совете, потому что не сумел расправиться со мной, когда я был ребёнком. Попробуй шевельнуть теперь хотя бы усом, хромоногий трус, и я воткну эту горящую головню тебе в глотку! Раз я человек, то покажу тебе, как надо обращаться с собаками!

И Маугли принялся хлестать Шер-Хана горящим суком по голове, отчего тот сначала завизжал, а потом жалобно замяукал, но уже не от боли, а скорее от страха.

– Довольно с тебя, полосатая палёная кошка! А теперь убирайся, но запомни хорошенько: если я приду к скале Совета ещё раз, то уже как человек, и не иначе как с твоей шкурой в руках. Запомните также все: Акела останется в живых и свободен выбирать сам, как ему жить. Никто из вас не посмеет трогать его, потому что так хочу я, человек! И хватит сидеть здесь, щёлкая зубами! Вы не волки, а трусливые псы, так что вон отсюда. Вон!

Маугли опять принялся размахивать своим ярко пылавшим суком, и волки, подвывая от страха и боли, с подпалённой шерстью кинулись врассыпную со скалы Совета. Остались только Акела, Багира и с десяток волков, которые всегда были за Маугли. В этот момент он вдруг почувствовал, как стало сжимать горло, дыхание пресеклось, по лицу потекло что-то горячее.

– Что это со мной? Что со мной? – воскликнул сквозь рыдания Маугли. – Я что, умираю? Скажи мне, Багира!

– Нет, Маленький брат! Это всего лишь слёзы, которые бывают у всех людей. Теперь я вижу: ты больше не детёныш, а взрослый человек. Теперь для тебя джунгли закроются навсегда. Так что пусть они льются, твои слёзы; это пройдёт.

И Маугли разрыдался пуще прежнего, а когда почувствовал, что на душе полегчало, сказал:

– Теперь я пойду к людям, но прежде попрощаюсь с родителями.

Маугли вернулся в пещеру и застал там Волчицу-мать и Волка-отца. Прижавшись к жёсткой шкуре Волчицы-матери, он опять почувствовал, как слёзы сдавили горло, и заплакал во весь голос, а четыре брата-волка поддержали его жалобным воем.

– Вы не забудете меня? – сквозь слёзы спросил Маугли.

– Никогда до тех пор, пока будут силы идти по следу, – заверили его братья. – Ты приходи иногда к подножию горы – там и встретимся. А ночью мы можем приходить к тебе поиграть где-нибудь на лугу.

– Не оставляй нас совсем, – попросил Волк-отец. – Навещай хоть иногда, дорогой наш Лягушонок! Мы ведь уже с твоей матерью старики.

– Да, приходи повидаться, – прибавила Волчица-мать. – Хоть разок, мой голый маленький сын! Теперь кое-что скажу тебе на прощание, скажу на ушко: знай, что я любила тебя, человеческий детёныш, больше, чем кровных своих детей.

– Я вернусь к вам, обязательно вернусь, – горячо пообещал Маугли. – И принесу шкуру Шер-Хана на скалу Совета. Так не забывайте же меня и вы! Скажите всем в джунглях, кто меня знал, чтобы не забывали!

Роса уже опускалась на землю, когда Маугли начал спускаться с горы, чтобы вернуться к своему племени – загадочным существам, которые зовутся людьми.

Охотничья песня волчьей стаи с Сеонийских холмов

СКОРО НОЧИ КОНЕЦ, ЧАС РАССВЕТА НАСТАЛ.
ГОЛОС ГДЕ-ТО СЛЫХАТЬ: ТО ЗАМБАР¹ ЗАБЛЕЯЛ.
ВЫ СЛЫШИТЕ: РАЗ, ДВА И СНОВА!
ТОПОТ! ПРЫГАЕТ ЛАНЬ СРЕДЬ ПОЛЯНЫ ЛЕСНОЙ.
ВОЛК НАШЁЛ ЕЁ СЛЕД И ПОМЧАЛСЯ СТРЕЛОЙ.
ВЫ СЛЫШИТЕ: РАЗ, ДВА И СНОВА!

СКОРО НОЧИ КОНЕЦ, ЧАС РАССВЕТА НАСТАЛ.
ГДЕ-ТО ГОЛОС СЛЫХАТЬ: ТО ЗАМБАР ЗАБЛЕЯЛ.
ВЫ СЛЫШИТЕ: РАЗ, ДВА И СНОВА!
ВОЛК КРАДЁТСЯ НАЗАД, С ВЕСТЬЮ К СТАЕ СПЕШИТ.
СТАЯ ВСЯ НА СЛЕДУ, СТАЯ С ЛАЕМ БЕЖИТ.
ВЫ СЛЫШИТЕ: РАЗ, ДВА И СНОВА!

Пятнистая шкура – краса леопарда;
Рога – гордость буйволов всех.
Пусть шкура твоя будет чиста и гладка —
У зверя лишь сильного лоснится мех.

Случится ль тебе на рога наскочить
Иль копытом замбара удар получить,
Не стоит об этом напрасно трубить:
Все мы знаем давно, что без бед не прожить.

Не трогай детёнышей, коль их не знаешь,
Но будь им сестра или брат.
Хоть сами они невелики и робки,
Но, быть может, медведь у них сват.

Из поучений Балу

По Закону джунглей убийство, совершённое у мест водопоя, наказывается смертью, если произошло после провозглашения «водного перемирия». Закон этот исходит из того, что питьё важнее, чем еда.

– Какой он маленький и совсем голый, без шерсти! А смелый какой! – засмеялась Волчица, когда малыш растолкал волчат и добрался до её тёплого бока. – Смотри! Он голодный, как настоящий волчонок. Ишь как присосался!

– О, ты не в счёт – ведь ты детёныш человека, – нежно проговорила Багира. – Но как я вернулась в свои родные джунгли, так и тебе придётся в конце концов уйти к людям, потому что они твои братья. И если тебя не убьют на совете стаи, ты вернёшься к ним.

– О, Акела, и вы, свободные волки, – голосом слаще мёда диких пчёл промурлыкала Багира, – я, конечно, не имею права говорить на вашем совете, но мне известно, что по Закону джунглей можно выкупить жизнь детёныша, по поводу которого возникает спор.

Охота Каа

I

Всё, о чём здесь пойдёт речь, произошло задолго до того, как Маугли покинул Сеонийские холмы, для того чтобы отомстить тигру Шер-Хану. Наш рассказ относится к той поре, когда Балу наставлял человеческого детёныша в Законе джунглей. Серьёзный бурый медведь не мог нарадоваться на смышлёного ученика. Наука у молодых волков была невелика: заучить из Закона джунглей лишь те наставления, которые касались их стаи или племени. Как только могли без запинки повторить охотничьи стихи, волчата оставляли науку.

Шаг наш не делает шума,
Глаз наш глядит в темноте,
Слух наш внимает дыханию ветра,
Зуб наш сверкает своей белизной —
Так отличаем мы всех наших братьев.
Только Табаки-шакал нам не брат,
Только гиена нам всем ненавистна.

Вот и вся наука, но Маугли, как детёнышу человека, нужно было знать гораздо больше. Нередко на занятия приходила Багира – посмотреть на своего любимца и полюбоваться им. Глаза её светились от счастья, когда он отвечал Балу свой дневной урок. Мальчик скоро научился прекрасно лазить по деревьям и плавать в реке, поэтому наставник, великий знаток всех законов, счёл необходимым обучить Маугли Закону лесному и Закону водному. Человеческий детёныш должен уметь

отличить подгнившую ветвь от здоровой, чтобы не свалиться с дерева; знать, что сказать диким пчёлам, когда случится проходить мимо их роя; как извиниться перед Мангом, летучей мышью, если вдруг потревожишь её сон среди белого дня, задев ненароком ветку, на которой она отдыхает… Обитатели джунглей не любят, когда нарушают их покой, и всякий напрасно потревоженный первым делом бросается на виновника своего беспокойства.

Затем Маугли выучил клич охотника-чужака, на тот случай, если придётся охотиться за пределами своей территории. Его необходимо было громко повторять, вступив на чужие земли, до тех пор, пока кто-нибудь из местных обитателей не подаст голос. Если передать смысл этого клича на человеческом языке, то получится что-то вроде: «Позвольте мне поохотиться у вас: я очень голоден», – а ответ такой: «Охоться, но лишь для пропитания, не для забавы».

Маугли нужно было выучить так много, что приходилось сотни раз повторять одно и то же, пока урок не усваивался твёрдо, но Балу всегда, казалось, был недоволен. Однажды Багира застала Маугли в подавленном состоянии духа и со следами колотушек, в то время как Балу наставительно ворчал:

– Раз ты не зверь, а человеческий детёныш, то должен знать все законы.

– Но, Балу, он ведь совсем ещё ребёнок, – пожалела любимца пантера. – Разве могут в такой маленькой головке уместиться все эти мудрёные слова?

– Ну, в джунглях ни с кем не церемонятся, а с маленькими головками меньше всего, поэтому я и хочу заставить его выучить всё, что может быть ему полезно. Ну, конечно, приходится иной раз дать и подзатыльник, чтобы не расслаблялся, но ведь это так, любя, для острастки.

– Ох, Балу! Ты, верно, позабыл, какая тяжёлая у тебя лапа! – с упрёком заворчала Багира. – Смотри, лицо аж распухло. Очень, видно, непроста у тебя наука!

– Пусть лучше распухнет с головы до ног от моих пинков, чем попадёт в беду по незнанию, – серьёзно возразил наставник. – Теперь он учит заклинания, которые будут защищать его от птиц и змей, от хищников, но если ему понадобится помощь, достаточно лишь вспомнить то или иное. Разве зазорно ради этого вытерпеть пару оплеух?

– Всё это, конечно, здорово, но так ненароком и убить можно. Всё же он не дерево, о которое ты можешь сколько угодно точить свои длинные тупые когти… Но довольно об этом. Мне хотелось бы послушать эти самые заклинания, хотя, конечно, сама-то я в них не нуждаюсь, поскольку не привыкла просить о помощи.

И Багира вытянула лапу, распустив свои кривые длинные когти, отливавшие сизым блеском.

Балу позвал Маугли, который успел залезть на дерево, скрываясь от наставника, и тот, спускаясь вниз, проканючил:

– Моя голова гудит, как пень, в котором поселился рой пчёл. И если бы не Багира, я ни за что бы не слез, старый жирный Балу!

– Не груби! – прикрикнул наставник. – Повтори-ка лучше для Багиры те заклинания, что выучил сегодня.

– Это какие? От каких обитателей? – уточнил Маугли, гордый оттого, что может показать разнообразие своих знаний. – Ведь в джунглях множество разных языков, и я знаю их все.

– Ты знаешь ещё очень немного. Видишь, Багира, как мало у них почтения к наставнику. Ведь ни один из молодых волков, которых я обучал, ни разу не пришёл поблагодарить за науку. Скажи-ка нам, как обратиться к охотничьему народу.

– «Мы с тобой одной крови», – продекламировал Маугли, стараясь произносить слова так, как учил Балу и как говорят настоящие охотники джунглей.

– Хорошо. Теперь скажи, как к птицам.

Маугли засвистел, а закончил криком коршуна.

– Ну а теперь – к змеям и другим тварям, – попросила Багира.

В ответ последовали непередаваемые звуки, шипение, свист, и Маугли, довольный собственными успехами, прыгнул на Багиру и принялся скакать у неё на боку, строя гримасы старому Балу.

– Ну вот видишь – мои пинки не прошли даром! – не без нежности заметил Балу. – Придёт время, и ты с благодарностью вспомнишь обо мне.

Затем наставник принялся делиться с Багирой, каких трудов ему стоило добыть эти заклинания, как выпрашивал их у Хатхи, дикого слона, который знает их великое множество; как Хатхи в конце концов согласился взять с собой Маугли к озеру, чтобы подслушать, как обращаться к змеям, поскольку сам Балу выговорить этого не мог. Теперь Маугли, заверил Багиру Балу, поглаживая широкой лапой своё толстое мохнатое брюхо, может считать себя в безопасности и не бояться нежелательных встреч в джунглях, так как ни змея, ни птица, ни зверь его не тронут.

– Да, опасаться некого, кроме собственного племени, – задумчиво проговорила Багира и улыбнулась Маугли: – Да пожалей же ты мои рёбра, Маленький брат! И так уже основательно намял мне бока.

II

Маугли стало скучно, и он уже давно пытался обратить на себя внимание Багиры, увлечённо беседовавшей с Балу: дёргал за шерсть, пинал. Когда наконец ему это удалось, он закричал что есть мочи:

– А вы ещё не знаете, что у меня будет своё племя: я стану его вожаком, и жить мы будем на деревьях.

– Что ты задумал, шалун? О чём это ты говоришь? – встревожилась Багира.

– Да! Да! Мы будем лазить по деревьям и бросаться сучьями и палками в старого Балу! – упрямо заявил Маугли. – Они мне обещали. Вот так!

– Так вот в чём дело! – только и мог выговорить рассвирепевший Балу, и его толстые лапы в один миг сгребли Маугли с Багиры, на боку которой тот лежал. – Значит, без моего ведома ты был у бандерлогов, обезьяньего племени?

Маугли перевёл взгляд на Багиру и увидел, что та не одобряет его поступок. Глаза её стали злыми и холодными, как камни.

– Как ты мог! Эти грязнули, серые обезьяны, живут без всяких законов, едят что попало! Стыд и срам!

– А зачем Балу меня поколотил? – стал оправдываться Маугли, искоса поглядывая на учителя. – Когда он дал мне подзатыльник, я вскарабкался на дерево, а там сидели серые обезьяны. Они одни меня пожалели.

– Нашёл где искать сочувствия – у обезьян! Да это всё равно что ждать тишины от горного потока или прохлады – от летнего солнца! – фыркнул Балу. – Эх ты, а ещё человеческий детёныш!

– Они ещё угощали меня орехами и вкусными плодами, а затем перенесли на вершину дерева, заверив, что я их брат, что мы одной крови, только у меня недостаёт такого красивого хвоста, как у них, но это не помешает мне стать со временем их вожаком.

– Они никому никогда не подчиняются, – сурово заметила Багира. – Они тебе солгали, как, впрочем, всегда.

– Но они были так добры ко мне и приглашали в гости. Почему вы не пускали меня к обезьяньему племени?

Они такие же, как я: умеют стоять на двух ногах, – пытаются пнуть, как Балу. Весь день они играют, с ними так весело! Позвольте мне погулять с ними! Сколько можно зубрить? Хочу к обезьянам!

– Послушай меня, человеческий детёныш! – трясясь от злости, заревел Балу. – Говорю первый и последний раз! Я обучил тебя Закону джунглей, языкам местных племён, кроме обезьяньего, потому что у них нет законов и нет своего языка. Они употребляют чужие слова, которые удаётся где-нибудь подслушать. Их жизнь не похожа на нашу, у них нет ни вожаков, ни наставников, они не способны к обучению, не могут долго удерживать что-нибудь в памяти, хотя постоянно хвастаются перед всеми, будто они особый народ, которому предназначено совершить великие подвиги в джунглях. В действительности же достаточно упасть ореху, чтобы они забыли всё, чем только что гордились, или принялись хохотать, а то и ссориться. Мы, уважающие себя обитатели джунглей, стараемся держаться подальше от серых обезьян, не иметь с ними никаких дел. Мы избегаем пить там, где пьют они; не посещаем тех мест, которые они облюбовали; не охотимся там, где можно встретить их, и даже не умираем там, где умирают они. Разве тебе приходилось хоть раз слышать, чтобы мы упоминали о бандерлогах?

– Нет, – едва слышно ответил Маугли, в то время как в лесу стояла тишина, пока Балу говорил.

– Их очень много, и все они злые, грязные, бесстыдные, но очень хотят быть в центре внимания. Мы стараемся не видеть и не слышать их даже тогда, когда они швыряют в нас орехи и сыплют на голову всякую дрянь.

Не успел Балу договорить последнюю фразу, как сверху посыпался град орехов и сучьев и до слуха сидевших внизу донеслись сердитые крики и визг, треск ветвей. Высоко в ветвях огромных деревьев замелькали многочисленные фигурки, выказывавшие явные признаки крайнего раздражения.

Балу, стараясь не обращать на них внимания, продолжил:

– Запомни же: с обезьяньим племенем не станет общаться ни один уважающий себя житель джунглей.

– Да, не станет, – подтвердила Багира. – Но всё же я думаю, что Балу должен был предупредить тебя о его существовании.

– Да разве мог я подумать, что он станет вести компанию с такой мерзостью! Тьфу!

Новый поток всевозможного мусора посыпался им на головы, и собеседники поспешили покинуть это место. Всё, что говорил Балу про обезьян, было сущей правдой. Обезьяны обитали на самых вершинах деревьев, а звери джунглей редко поднимают головы так высоко, поэтому почти никогда не сталкивались с ними. Тропы их никак не перекрещивались и не сходились, но если обезьянам случалось заметить больного волка или раненого тигра, а то и медведя, они начинали всячески издеваться над ними, из озорства бросались палками или орехами. Желая обратить на себя внимание, они порой начинали отчаянно визжать, кричать или затягивали бессмысленнейшие песни, а то призывали обитателей джунглей вскарабкаться на дерево и сразиться с ними. Могли они также на виду у других зверей затеять между собой ожесточённую драку и загрызть друг друга до смерти, и всё это только для того, чтобы хоть как-нибудь заявить о себе. Они всё время говорили, что хотят выбрать себе вожака, выработать собственные законы и обычаи, но никогда ничего не делали, так как тут же обо всём забывали. Но даже в полном отсутствии памяти они ухитрились увидеть свою заслугу и распустили по джунглям присказку: «О чём бандерлог думает сейчас, о том другие подумают позже», – и очень этим гордились.

Никто из зверей не желал к ним забираться и не удостаивал их своим вниманием. Вот почему обезьяны обрадовались, когда появился Маугли и захотел поиграть с ними, но ещё больше удовольствия они получили, когда услышали, как разозлился Балу.

Обезьяны никогда не исполняют задуманного, да и едва ли способен бандерлог задумываться над чем-нибудь, и потому случайная встреча Маугли с обезьянами не имела бы никаких последствий, если бы у одной из них не зародилась блестящая, как ей показалось, мысль. Она решила, что Маугли может быть очень полезен для всего обезьяньего племени, поскольку умеет связывать из ветвей шалаши, которые хорошо защищают от ветра. Своими соображениями обезьяна поделилась с остальными, и они задумали похитить Маугли, чтобы научил их своему искусству. Маугли как сын дровосека действительно часто делал из ветвей небольшие шалаши, совершенно не задумываясь, кто его этому научил, и обезьяны в своих странствиях по вершинам деревьев не раз видели его за этим занятием и с удивлением наблюдали, как ловко он работает.

Похитив Маугли, они думали приобрести настоящего вожака и благодаря этому стать мудрейшим народом в джунглях, и тогда все станут преклоняться перед ними, завидовать и удивляться.

Эта мысль так понравилась обезьянам, что они стали следить за Балу, Багирой и Маугли, передвигаясь за ними по вершинам деревьев. Было уже около полудня: в это время джунгли замирали, – и Маугли, уставший и пристыженный, уснул около Багиры, дав себе слово никогда более не иметь никаких дел с обезьяньим племенем.

Ill

С этими благими мыслями Маугли заснул, а разбудили его странные ощущения, будто ноги его и руки кто-то держит маленькими цепкими пальцами. Окончательно пробудившись, он поначалу ничего не ощущал, кроме свиста бесчисленных веток, хлеставших по лицу. В следующий момент, устремив взор вниз, он увидел Балу, который оглашал джунгли отчаянным рёвом, в то время как Багира прыгала по деревьям, оскалив зубы.

Между тем толпа обезьян с радостным визгом, оттого что задуманное предприятие удалось, неслась с Маугли по вершинам деревьев, куда не осмеливалась подниматься Багира.

– О, нас наконец-то заметили! – раздалось сверху. – Багира смотрит сюда, все обитатели джунглей удивляются нашей находчивости и ловкости.

И обезьяны продолжили свой путь. Невозможно передать словами, как они ориентируются среди огромных деревьев. Там у них есть свои дороги, главные тракты и просёлочные тропы, скрещивающиеся и расходящиеся, то убегающие вверх, то круто спускающиеся вниз, пролегая на высоте тридцати метров над землёй. Обезьяны могут путешествовать по этим дорогам даже ночью.

Две самые сильные обезьяны, подхватив Маугли под руки, неслись по вершинам шестиметровыми прыжками, хотя могли бы, не будь обременены столь тяжеловесным грузом, передвигаться вдвое быстрее. Как ни был оглушён Маугли всем происходящим, ему пришлось признать, что ощущения от стремительного бега над землёй захватывающие, хоть головокружение и причиняло некоторое неудобство.

Обезьяны, поддерживавшие Маугли, то взмывали к самым вершинам высочайших деревьев, где тонкие ветви гнулись и трещали под ними, то с рёвом и гиканьем неслись вниз, едва не касаясь земли. Временами его взору открывались величественные просторы бескрайнего зелёного моря джунглей, как если бы он смотрел на них с вершины горы, а уже в следующее мгновение приходилось закрывать глаза, чтобы не хлестануло веткой, и передвигаться во мраке.

Так несло своего пленника племя бандерлогов куда-то в глубину джунглей. Временами у Маугли появлялось опасение, что носильщики могут его уронить, становилось страшно, но он хорошо понимал, что сопротивляться совершенно бесполезно, поэтому, стараясь сохранять спокойствие, пытался обдумать своё положение.

Первым делом надо было как-то подать весточку о себе Балу и Багире. Обезьяны мчались с такой стремительностью, что его друзья наверняка скоро отстали, если и вздумали начать погоню. Внизу, где ничего невозможно было различить, кроме мелькающих веток и сучьев, искать помощи бессмысленно, и Маугли направил свой взор вверх. Вскоре он заметил на огромной высоте, в небесной лазури коршуна, который висел в одной точке, часто взмахивая крыльями, как делают хищные птицы, если заприметили внизу добычу. Заметив, что обезьяны что-то тащат, коршун Чиль камнем упал с высоты, рассчитывая поживиться, но, увидев Маугли в тот момент, когда обезьяны подняли его на вершину дерева, не мог сдержать крик изумления. В эту минуту до него донеслось снизу знакомое: «Мы с тобой одной крови», – но в то же мгновение ветви сомкнулись над головой Маугли. Тогда Чиль полетел к следующей группе высоких деревьев и успел заметить, как среди ветвей мелькнуло лицо мальчика.

– Лети следом! – крикнул ему Маугли. – Потом извести Балу и Багиру с Сеонийских холмов.

– Как твоё имя, брат?

Чиль никогда не видел Маугли, хотя, конечно, слухи про человеческого детёныша до него доходили.

– Маугли-лягушонок! Смотри не потеряй след!

Последние слова до коршуна донеслись с порывом ветра: обезьяны продолжили свой бешеный вояж сквозь воздушное пространство, – но Чиль кивком дал понять, что услышал, и стал подниматься в высоту, откуда проще следить за передвижением обезьян по сгибающимся и выпрямляющимся ветвям деревьев.

«Они не должны унести его слишком далеко, – сказал себе Чиль. – Бандерлоги никогда ничего не доводят до конца: схватятся за что-нибудь, тут же забудут зачем, да и бросят. Но теперь, похоже, они накликали себе беду. Балу ведь не юнец, а Багира, насколько мне известно, если захочет, умеет ловить не только коз».

С такими мыслями Чиль расправил крылья и принялся парить в высоте.

Меж тем Балу и Багира рвали на себе шерсть от гнева. Багира хотела было пуститься вдогонку, стала карабкаться по стволам деревьев, но ветви гнулись и ломались под тяжестью её тела, и она сползла вниз, цепляясь когтями и сдирая горы коры.

– И почему ты не предостерёг от этих бандерлогов! – накинулась Багира в бессильной злобе на бедного Балу, который тоже было пустился вслед за обезьянами. – Ну какая польза от твоих колотушек, если ты не сумел его предостеречь?

– Ах, Багира, давай поспешим, может, ещё догоним их! – пробормотал, задыхаясь и сопя, толстяк Балу.

– С твоими-то способностями! Нам, пожалуй, и хромую корову не нагнать, – язвительно заметила Багира. – Эх ты, знаток Закона, только и знаешь, что колотить своих учеников! Где тебе догонять! Ведь ты и мили² не пробежишь – лопнешь. Успокойся лучше, и давай подумаем, как быть. Преследовать их бесполезно, да и опасно: могут бросить его, если заметят погоню.

– Ах, беда! Да ведь они, может, уже уронили его, наигравшись: от бандерлогов можно всего ожидать. Пусть посыплются на мою голову летучие мыши! Пусть набьют мой живот почерневшими костями! Пусть засадят меня в дупло с дикими пчёлами, чтобы зажалили до смерти! Пусть зароют меня в землю вместе с гиеной, если я не самый последний из всех медведей! Ах, беда, беда! О, Маугли, Маугли! Ну почему я не предостерёг тебя, вместо того чтобы колотить! Пожалуй, сегодня я выбил из него всё, что было в его голове, и он окажется в джунглях совершенно беспомощным без заклинаний!

Балу обхватил лапами голову и в отчаянии принялся рвать на себе шерсть и колотить себя по ушам, воя и катаясь по земле.

– Да успокойся ты! – раздражённо прикрикнула на него Багира, чтобы прекратить нескончаемые причитания. – Ведь совсем недавно он без запинки повторил все заклинания. Довольно, Балу! Право, ты начинаешь терять всякое благоразумие и уважение к себе. Подумай, что бы сказали в джунглях, если бы я, чёрная пантера, стала корчиться и выть, как какой-нибудь дикобраз Икки!

– Что мне до того, как подумают обо мне джунгли, если мой Маугли, возможно, уже мёртв!

– А я не боюсь за нашего человеческого детёныша, если только они не уронят его ненароком или не убьют, когда им надоест с ним возиться. Он достаточно сообразителен и хорошо обучен, а в придачу у него взгляд, которого боятся все в джунглях. Но самое скверное, что бандерлоги живут на деревьях и поэтому могут не опасаться обитателей джунглей.

Багира замолчала и принялась озадаченно облизывать передние лапы.

– Да как это я мог забыть! – вдруг хлопнул себя лапой по лбу и подпрыгнул на месте Балу. – Ах я старый дурак! Жирный бурый дурак! Как это я забыл! Ведь Хатхи, дикий слон, говорил мне: «Каждый кого-нибудь боится». И у этой шайки бандерлогов есть свой страх. Это Каа, огромный питон. Они к нему питают настоящий ужас. Он умеет взбираться на деревья не хуже их, по ночам крадёт их детёнышей. Одного только его имени достаточно, чтобы заледенела кровь в их хвостах. Так пойдём же поскорее к Каа.

– Ты думаешь, Балу, он захочет для нас что-нибудь сделать? Ведь эта безногая тварь не нашей породы, да и глаза его мне не нравятся: жуткие какие-то.

– Ему очень, очень много лет, он хитёр, но главное – всегда голоден, и это даёт нам надежду: пообещай ему несколько жирных коз, Багира!

– Но, наевшись, он заснёт на целый месяц. Да и теперь уже, может, спит. С какой стати ему нам помогать, если он сам может добыть себе козу?

Багира мало что знала про то, как живёт Каа, поэтому относилась к предложению Балу обратиться к нему за помощью весьма скептически.

– Ну попытаться-то можно. Мы, старые почтенные охотники, сумеем, думаю, общими силами как-нибудь уговорить его.

Балу потёрся своим полинявшим плечом о бок пантеры, и они отправились к жилищу Каа, горного питона.

IV

Каа, растянувшись на скале, нагретой лучами послеполуденного солнца, любовался своим новым нарядом. Последние десять дней он провёл в глубоком уединении, укрывшись от всех взоров, пока менялась его кожа, и теперь выглядел ослепительно, сверкая своей большой тупоносой головой, свёртывая своё девятиметровое туловище в фантастические узоры и облизываясь в предвкушении обеда.

– Он ещё не ел, – с облегчением сказал Балу Багире, издали взглянув на новый жёлто-коричневый наряд питона. – Будь осторожна, Багира! После того как сменит кожу, он всегда плохо видит и может наброситься, не разобрав, кто перед ним.

Каа не имел ничего общего с ядовитыми змеями, даже презирал их за трусость. Вся сила питона заключалась в могучих кольцах, которыми он обвивает свою жертву и от которых нет спасения.

– Доброй охоты! – крикнул с почтительного расстояния Балу, опустившись на задние лапы.

Подобно собратьям, Каа был туговат на ухо и сначала не расслышал приветствия приближавшихся охотников, поэтому подобрал своё длинное туловище и опустил голову, изготовившись на всякий случай к нападению, потом наконец ответил:

– Счастливой охоты и вам! Да никак это ты, Балу? Какими судьбами? Доброй охоты и тебе, Багира! Из нас троих по меньшей мере одному было бы неплохо пообедать, ну хотя бы ланью или молодой антилопой. Я чувствую, что пуст, как высохший старый колодец.

– А мы вышли поохотиться и забрели сюда, – с напускной небрежностью проговорил Балу, зная, что Каа нельзя торопить: слишком тяжёл на подъём.

– Если вы не против, я отправился бы с вами, – сказал Каа. – Одним ударом больше, одним меньше – для тебя, Багира, да и для тебя, Балу, это пустяки. Вот я – другое дело: мне приходится порой ждать удачи целыми днями, спрятавшись где-нибудь на лесной тропе, или карабкаться ночью по дереву в надежде раздобыть себе какую-нибудь обезьяну. Да и это нынче редкость. То ли дело было во времена моей молодости! Даже деревья стали другими – всё какая-то гниль: того и гляди сорвёшься и рухнешь в пропасть.

– Не оттого ли всё это, почтенный Каа, что ты сам стал потяжелее, чем в дни своей молодости? – спросил Балу.

– Да и то правда: что-то я стал длинноват, причём порядочно длинноват, – ответил Каа, не без гордости оглядывая своё извивающееся туловище с новой кожей. – Но всё же кое в чём виноваты и слишком тонкие молодые ветви. Я чуть было не свалился во время последней охоты: поскользнулся и не успел уцепиться хвостом за дерево. В результате проснулись все бандерлоги и подняли такой шум – ругались самыми что ни на есть скверными словами.

– Да, что-то припоминаю. Кажется, «безногий жёлтый земляной червь», – будто бы про себя пробормотала Багира.

– Неужели они такими словами меня обзывали? – прошипел Каа. – Я тогда не расслышал. Ты точно знаешь, Багира?

– Что-то подобное донеслось до меня во время последней луны, но точно не скажу: ведь мы никогда не обращаем внимания на то, что делается у обезьян. Они, помнится, болтали ещё разный вздор: будто ты стал совсем беззубый и можешь нападать только на козлят, потому что боишься рогов взрослого козла. Да ты не принимай так близко к сердцу всю эту болтовню! Нет на свете гадости, на которую были бы не способны бандерлоги.

Обыкновенно змеи, а в особенности такие старые и почтенные питоны, как Каа, редко выказывают свой гнев, но на сей раз Балу и Багира, к своему удовольствию, заметили, что его шейные мускулы раздулись от едва сдерживаемого негодования.

Немного успокоившись, Каа сказал:

– Бандерлоги решили переселиться в другое место. Когда я грелся на солнце, до меня доносились их крики с вершин деревьев.

– И мы… и мы вот тоже идём по их следам, – путаясь в словах, сказал Балу.

Впервые в жизни ему пришлось сознаться открыто перед охотником джунглей, что его интересуют обезьяны, и от стыда слова из его горла выходили с величайшим трудом.

Каа с удивлением взглянул на Балу.

– Наверное, есть какие-то очень важные обстоятельства, если такие славные охотники идут по следам бандерлогов? – очень любезно, но с нескрываемым любопытством спросил Каа.

– Да, есть, – начал Балу, – хотя я уже не охотник, а наставник молодёжи в изучении Закона джунглей. Зато Багира…

– А Багира просто Багира, – отрезала чёрная пантера, прерывая Балу и щёлкая челюстями, поскольку вовсе не имела желания скромничать. – Да, Каа, у нас очень важное дело. Эти негодяи, воришки и грязнули похитили у нас сегодня человеческого детёныша, о котором ты, вероятно, слышал.

– Да, помнится, Икки – который, кстати, вечно хвастается своими иглами! – что-то такое говорил, но я тогда не особенно ему поверил. У Икки всегда целый короб разных историй, но он всегда их путает, притом заикается и скверно пересказывает.

– Но про человеческого детёныша он сказал правду, – заметил Балу. – Это самый умный, ловкий и сильный из моих учеников и наверняка со временем прославится на все джунгли. И к тому же я… мы очень любим его, Каа.

– Тсс! – прошипел Каа, покачивая головой. – Ия знавал в своё время, что такое любовь; мог бы кое-что порассказать…

– Такие истории лучше слушать ясными лунными ночами, на сытый желудок, – прервала его Багира. – А теперь давайте вернёмся к делу. Маугли похитили бандерлоги, а всем известно, что это племя во всех джунглях боится одного лишь Каа.

– Да, правда, они меня боятся, – и у них имеются на это веские причины, – самодовольно заметил Каа. – Болтливые, безумные, тщеславные – вот всё, что можно сказать про серых обезьян. Никогда не знаешь, что придёт в их пустые головы в следующую минуту. То орехи начинают швырять с деревьев, а то, бывает, целый день носятся с какой-нибудь веткой, воображая, что заняты делом, а затем ни с того ни с сего ломают её пополам и кидают. Я не завидую человеческому детёнышу, если он действительно у них. Так, говоришь, они обзывали меня жёлтой рыбой?

– Червём, а не рыбой, – червём, жёлтым земляным червём, да и не только так, а ещё и иными скверными словами, которых мне и не выговорить, – такие они худые.

– Мы сумеем им напомнить, как должно отзываться о своём господине! Сумеем поправить их короткую память! Скажите лучше, куда они направились с вашим детёнышем.

– Одни джунгли это знают. Думаю всё же, к западу, – ответил Балу. – А ты разве не знаешь, Каа?

– Я? С какой стати? Да, когда они мне попадаются, я их хватаю, но на бандерлогов не охочусь, как не охочусь на лягушек или другую подобную дрянь.

– Вверх! Взгляните вверх! Эй, Багира и Балу с Сеонийских холмов, поднимите головы! – вдруг раздался чей-то крик.

Все трое устремили взоры в небеса и увидели парящего прямо над ними коршуна Чиля, крылья которого переливались в лучах заходящего солнца. Целых полдня Чиль летал над джунглями во всех направлениях, высматривая медведя и пантеру, и наконец-то нашёл. Приближалось время, когда обычно коршун отправлялся на ночной отдых после дневной работы.

– В чём дело? – спросил Балу.

– Маугли попросил меня передать вам от него весточку. Я проследил, куда унесли его бандерлоги: это за рекой, в Холодных Пещерах – так называется обезьяний город. Они могут провести там и одну ночь, и десять, а может, всего час. Летучие мыши проследят за ними. Вот и всё, что я хотел вам сказать. А теперь мне пора на отдых. Счастливой охоты всем вам!

– Спокойного тебе сна и полного желудка, Чиль! – крикнула ему вслед Багира. – Я не забуду поблагодарить тебя после ближайшей охоты: принесу лично тебе целую голову, о лучший из коршунов!

– Пустяки, не стоит! Ваш детёныш знает заклинание, и я не мог отказаться исполнить его просьбу.

– Значит, он не забыл то, чему я его учил! – с удовлетворением заметил Балу, когда коршун улетел. – Подумать только: такой малыш, а припомнил нужные слова, хотя в этот момент его таскали по деревьям!

– Видно, ты крепко вколотил в него свою науку, Балу. Я тоже горжусь им. А теперь нам нужно спешить к Холодным Пещерам.

Все трое знали, где находится это место, но мало кто из жителей джунглей там бывал. Дело в том, что Холодные Пещеры – это развалины города, давно покинутого и погребённого в глубине джунглей. Звери не любят селиться там, где раньше жили люди. Только дикие кабаны туда захаживали, но охотничий народ избегал этого места. Не стеснялись селиться здесь одни обезьяны, если так можно выразиться, поскольку они вообще вряд ли где-нибудь селятся. Остальные уважающие себя звери старались обходить эти развалины стороной и заглядывали сюда только во время сильной засухи, так как в полуразвалившихся водоёмах покинутого города всегда можно было найти хоть немного воды.

– Мы будем там не раньше полуночи, и то если поспешим, – сказала Багира, поглядывая на Балу, который имел весьма озабоченный вид.

– Я постараюсь идти побыстрее, – неуверенно проговорил толстяк.

– Давай поступим так: мы с Каа пойдём, но ты не старайся поспевать за нами, а иди по нашим следам, ведь тебе за нами не угнаться, – предложила Багира.

– Хоть у меня и нет ног, но я не отстану от твоих четырёх лап, – самодовольно прошипел Каа, и оба охотника пустились в дорогу.

Балу попытался поначалу не отставать от товарищей, но очень скоро был вынужден признать, что это ему не под силу, и Багира с Каа скрылись в глубине леса. Каа, не говоря ни слова, не отставал от пантеры. Дорогу пересекал горный поток, и Багира легко его перепрыгнула, тогда как Каа пришлось пускаться вплавь, поэтому он слегка отстал, но потом, посуху, очень скоро её нагнал.

– Клянусь сломанным замком, что дал мне свободу, ты очень неплохой ходок! – похвалила спутника Багира, когда на джунгли спустился ночной мрак.

– Так со мной бывает, если я голоден. Как там они меня обозвали… пятнистой жабой?

– Червём, земляным червём, да вдобавок жёлтым!

– Ах, негодяи! Ну да всё равно. Скорее вперёд! – И Каа вытянулся на земле, отыскивая кратчайшее направление.

V

А обезьянье племя, примчавшись в Холодные Пещеры, и не подозревало, что ему может что-то угрожать. Бандерлоги притащили Маугли в покинутый город и, забыв обо всём на свете, предались веселью. Маугли никогда раньше не видел индусских городов, и хотя его окружали одни развалины, место ему очень понравилось и показалось чудом искусства. Этот город на холме был построен в давние времена каким-то раджой. Ещё можно было заметить следы мощёных дорог, которые вели к городским воротам: от них сохранились остатки брёвен, висевшие на петлях. Все развалины заросли деревьями; зубцы на стенах обвалились, а из бойниц на башнях свешивались густые лианы. Вершину холма увенчивал дворец с обвалившейся кровлей. Мрамор, которым были вымощены водоёмы, его окружавшие, потрескался, и фонтаны ушли в глубокие щели. Мощёные внутренние дворы, где содержались ручные слоны, заросли бурьяном и кустарником. С кое-где сохранившихся стен дворца можно было увидеть ряды домов с провалившимися крышами, которые оставляли впечатление пустых ячеек пчелиных сотов, старых, почерневших, покрывшихся плесенью. На перекрёстке четырёх дорог, в центре небольшой площади, стояла бесформенная каменная глыба, представлявшая собой, без сомнения, какую-то святыню. На углах улиц можно было обнаружить остатки общественных колодцев, густо заросших травой. На провалившихся куполах храмов возвышались дикие смоковницы. Обезьяны называли это место своим городом и трезвонили повсюду, что презирают обитателей джунглей за то, что те живут в лесу. Но они не знали, что это были за сооружения, для чего они были воздвигнуты и как ими пользоваться.

Водворившись в Холодных Пещерах, обезьяны первым делом уселись в кружки в главном зале дворца, где в былые времена собирался придворный совет, и принялись сосредоточенно искать друг у друга блох, уверенные, что именно так поступают люди. Скоро это занятие им наскучило, и они начали носиться по стенам и обвалившимся кровлям, собирать камни и куски штукатурки и складывать в углу. Но и это продолжалось недолго. Временами то тут, то там вспыхивали потасовки, кто-то кричал и верещал. Потом игры возобновлялись. Обезьяны взбирались на деревья, срывали плоды и цветы, швыряли друг в друга что ни попадя. Они заполнили все коридоры и подземные ходы, кто-то прыгал, иные, напротив, парами или небольшими группами степенно прохаживались по террасам дворца, уверенные, что именно так ведут себя люди. Утоляя жажду в водоёмах или прудах, они мутили воду, затевали драки и оставляли после себя горы мусора. Когда им надоедало развлекаться в своём городе, они возвращались на деревья в соседнем лесу и всеми силами старались привлечь к себе внимание обитателей джунглей. Например, забравшись повыше, верещали на всю округу: «Эй, кто из вас сравнится мудростью, добротой, силой и ловкостью с нами, великими бандерлогами?»

Маугли вырос в строгом подчинении Закону джунглей, и ему очень не понравился образ жизни обезьян, которого он не мог понять. В Холодные Пещеры его притащили уже к исходу дня, и он очень устал и хотел отдохнуть после столь продолжительного путешествия, но обезьяны, вместо того чтобы оставить его в покое, принялись водить вокруг него хороводы и орать глупейшие песни. Одной из них вдруг вздумалось сказать речь, суть которой заключалась в том, что с появлением в их стае Маугли открывается новая страница в истории бандерлогов: их скоро научат переплетать ветки и стебли, чтобы защищать себя от стужи и дождей. И стоило Маугли взять стебель какого-то ползучего растения и покрутить от скуки в руках, как все обезьяны тотчас повторяли его действие. Прошло всего несколько минут, это занятие им надоело, и они принялись хватать друг друга за хвосты и с неистовыми криками прыгать на четвереньках.

– Мне хочется есть! – постарался перекричать их Маугли. – Принесите мне что-нибудь или позвольте поохотиться.

Десятка два-три обезьян тотчас пустились на поиски орехов, но по дороге подрались, потеряли большую часть того, что собрали, потом решили, что не стоит возвращаться с такой незначительной добычей, и выбросили оставшееся. Страдая от скуки и голода, Маугли принялся бродить по развалинам, выкрикивая время от времени охотничьи заклинания, но все его попытки получить ответ от какого-нибудь местного охотника оставались бесплодными. Очень скоро он понял, что место, куда он попал, пользуется дурной славой, и подумал: «Всё, что говорил Балу про это племя, истинная правда: у них нет ни законов, ни обычаев – вообще ничего. Их существование складывается из воровства и бессмысленной болтовни. Если ничего не предпринимать, меня либо убьют, либо я сам погибну от голода».

Размышляя, Маугли подошёл к городской стене, но обезьяны тут же бросились к нему и потащили обратно, пытаясь втолковать ему при помощи щипков, что он не понимает своего счастья: ведь он попал в лучшее место на земле, за что должен быть им благодарен. Маугли, стиснув зубы, молча последовал за обезьянами на террасу, расположенную над водоёмами из красного песчаника, до половины наполненными дождевой водой. В самом центре возвышался павильон из белого мрамора, построенный для цариц, живших сотни лет назад. Куполообразная кровля его провалилась, загородив обломками подземный ход, через который царицы обыкновенно приходили из дворца. Ажурные, великолепной работы стены сверкали агатом, сердоликом, ляпис-лазурью. Взошла луна, и тени от этих украшений легли на террасе в виде чёрного бархатного кружева. Злой, голодный и сонный, Маугли всё же не мог удержаться от смеха, когда бандерлоги в двадцатый раз принялись повторять, какое они мудрое, сильное, великое племя и какое безумие было бы с его стороны пытаться покинуть их.

– Мы великое свободное племя! На нас все смотрят и восхищаются нами. Мы, бесспорно, самый достойный народ в джунглях! Мы так думаем, значит – так и есть на самом деле!

Ораторы вещали один за другим, и слушать их собралась целая толпа.

– Теперь, когда узнал правду про нас, ты можешь сообщить всем жителям джунглей, кто мы такие.

Маугли не возражал, и они друг за другом принялись воспевать доблести бандерлогов. Если вдруг какому-то оратору случалось замолчать, чтобы дать себе передышку, то вся тысячная толпа выкрикивала:

– Истинная правда! Мы так думаем.

Маугли от скуки поддакивал и, закрывая глаза, кивал, когда они слишком приставали к нему с вопросами, тем более что у него голова шла кругом от всего этого гама. «Табаки, что ли, перекусал их и они посходили с ума? Бешеные все. Разве они никогда не спят? Хоть бы облачко закрыло луну! Можно попытаться в темноте улизнуть. Как же я устал!»

О том же мечтали его приятели, прятавшиеся в канаве возле стены. Багира и Каа хорошо знали, как опасно встречаться со стаей обезьян, и потому не решались нападать открыто. Обезьяны вступают в бой только тогда, когда видят своё численное преимущество: примерно сотня на одного, – ив джунглях найдётся не много охотников, которые осмелились бы сражаться с ними в таких условиях.

– Я направлюсь к западной стене, – прошипел Каа, – и потом быстро спущусь оттуда прямо на них. Они не осмелятся броситься на меня, будь их даже целые сотни, но на всякий случай…

– Отлично! – прервала его Багира. – Ах, если бы здесь был Балу! В любом случае нам нужно действовать, как бы там ни было. Как только это облако покроет луну, я прыгну на террасу. Они, кажется, устроили там вокруг Маугли какое-то совещание.

– Счастливой охоты, – сказал Каа и пополз к западной стене.

Она была разрушена менее других частей, и потому питону пришлось потратить некоторое время на то, чтобы отыскать для себя между камнями подходящее отверстие. Облако наконец закрыло луну, и в то самое время, когда Маугли ожидал следующего, более крупного облака, чтобы попытаться бежать, на террасе послышались знакомые лёгкие шаги. Чёрная пантера взбежала на террасу почти без шума и стала наносить лапами мощные удары направо и налево, отчего обезьяны, окружившие Маугли плотным кольцом, падали замертво. Террасу наполнил вой взбешённых бандерлогов. Багира извивалась, прыгала, каталась среди груды наваленных тел. Вдруг одна из обезьян, словно опомнившись, закричала:

– Она одна! Одна! Убить её! Убить!

И плотная масса обезьян, кусаясь и царапаясь, вцепилась в Багиру, в то время как пять-шесть других подхватили Маугли и потащили вверх, на крышу павильона, и столкнули в отверстие обвалившегося купола. Обыкновенный человек, падая с такой высоты на каменный пол, наверняка расшибся бы насмерть, потому что там было добрых пять метров, но Маугли прошёл у Балу хорошую школу и научился падать как нужно и потому невредимо встал на ноги.

– Ну вот и хорошо: оставайся здесь, пока мы не расправимся с твоими друзьями, – заверещали сверху обезьяны. – А потом продолжим игры с тобой, если ядовитое племя оставит тебя в живых.

– Мы с тобой одной крови, – поспешил прошипеть по-змеиному Маугли, едва только коснулся ногами пола.

Дело в том, что в Индии всякая развалина рано или поздно становится местопребыванием змей, и потому павильон кишел кобрами. Маугли слышал отовсюду шорохи – то ползали змеи – и шипение и для большей уверенности ещё раз повторил заклятие для змеиного племени.

– Отлично, отлично! Можете все успокоиться и опустить свои капюшоны! – раздалось в темноте с полдюжины голосов. – Старайся стоять смирно, Маленький брат, а то ненароком придавишь ещё кого-нибудь.

Маугли замер, наблюдая через ажурную решётчатую стену за кипевшим вокруг чёрной пантеры боем, прислушиваясь к доносившимся звукам: воплям, крикам, брани, хриплому глубокому дыханию Багиры и глухим ударам о землю тел обезьян, наседавших на неё. Первый раз в своей жизни Багира билась, защищая свою жизнь.

«Балу тоже должен быть где-то рядом: Багира не могла прийти одна», – подумал Маугли и закричал что было силы:

– К водоёмам, Багира! Пробирайся к водоёмам! Бросайся в воду!

Багира услыхала этот крик, и сознание, что Маугли невредим, придало ей сил и вселило в неё бодрость. Сгруппировавшись, она как огромный шар покатилась прямо на плотную массу обезьян, не переставая рассыпать удары. В эту минуту со стороны полуразрушенной стены, обращённой к джунглям, раздался воинственный рёв Балу:

– Багира! Я здесь, почти на стене! Я спешу. Ах, проклятье! Чёртовы камни! Держись! Уже иду! О, поганые бандерлоги!

Отдуваясь и пыхтя, медведь показался наконец на террасе, но тотчас исчез с головой в куче облепивших его обезьян, а через мгновение уже появился. Балу принялся хватать обезьян и колотить друг о друга. Некоторое время Маугли не слышал ничего, кроме равномерных неторопливых глухих звуков, подобных ударам лопастей водяного колеса. Потом до его слуха донёсся всплеск воды: Багира проложила-таки себе дорогу к пруду и теперь в безопасности.

А чёрная пантера, основательно уставшая, тем временем вытянулась в воде, выставив на поверхность лишь голову. Бандерлоги обступили её со всех сторон плотным кольцом, готовые броситься, но к самой воде не приближались. Соображая, как бы помочь Балу, Багира вспомнила, что в водоёме водятся змеи, и, несмотря на огромную неприязнь, решилась обратиться к ним:

– Вы и я одной крови…

Балу, полузадавленный тяжестью насевших на него обезьян, не мог удержаться от крика изумления, когда услышал, что чёрная пантера просит о помощи. Похоже, Багира решила, что Каа струсил и убежал.

Но она ошиблась: Каа не обманул своих друзей, а долго не мог пробраться через западную стену. Осторожно передвигая своё длинное тело, он медленно сползал вниз, пользуясь малейшими неровностями, чтобы уложить поудобнее кольца.

Всё время, пока Балу отбивался, а Багира сидела в воде в окружении верещавших обезьян, Манг носился по окрестностям и разносил весть о великой битве в джунглях. Шум битвы донёсся и до дикого слона Хат-хи, и тот, затрубив в хобот, разбудил всех на многие мили вокруг, в том числе и других обезьян.

Новые толпы бандерлогов повскакивали со своих мест и помчались на помощь к собратьям в Холодные Пещеры. Проснулись и дневные птицы, и звери, и насекомые.

VI

Наконец-то на террасу, где Балу охапками отбрасывал наседавших на него обезьян, но уже начинал терять силы, стрелой влетел Каа, вложив в удар всю мощь своего тела.

Представьте себе копьё или молот весом полтонны, который раскачивается и управляется живой рукояткой, и сможете понять, на что способен питон. Полутораметровый питон ударом головы может сбить с ног взрослого человека, а Каа был покрупнее: метров девять. Его первый удар пришёлся в самый центр толпы, облепившей Балу, и второго уже не потребовалось: обезьяны с криками: «Каа! Это Каа! Бегите, спасайтесь!» – разлетелись кто куда.

Дело в том, что многие поколения обезьян воспитываются и растут под впечатлением от историй о Каа, ночном разбойнике, способном неслышно скользить по ветвям деревьев и, как пёрышко, хватать своим мощным телом самую сильную обезьяну. Старый питон может притвориться веткой дерева или гнилым стволом, и на эту уловку попадаются даже самые мудрые обезьяны. Ничего не подозревая, они садятся на него, и мёртвая ветвь мгновенно оживает и хватает добычу. Каа – единственное существо в джунглях, которого панически боятся обезьяны, и ни одна из них не может даже сказать, насколько велика мощь и сила Каа, потому что никто ещё не выходил из его объятий живым.

Вот почему, едва только разнёсся крик «Каа! Каа!», обезьяны в ужасе бросились во все стороны, полезли на крыши, на стены домов, оставив наконец Балу в покое. Старый толстый медведь уже задыхался от усталости и боли. Пусть его мех был много гуще, чем у Багиры, но и он сильно пострадал. Каа тем временем раскрыл рот, в первый раз за всё время битвы, и так зашипел, что у всех обезьян шерсть встала дыбом. Услышав это грозное шипение, обезьяны мгновенно застыли, и ветви под ними согнулись и затрещали. Неподвижно застыли в своих позах и те обезьяны, которые забрались на стены и в пустые дома. Над разрушенным городом водворилась гробовая тишина, и Маугли мог слышать, как Багира выходит из воды и отряхивается, но продолжалось это недолго. Оправившись от первого приступа ужаса, обезьяны опять полезли на стены, облепили зубцы укреплений и каменных идолов, оглашая воздух безумными криками.

Маугли метался тем временем в павильоне, пытаясь через ажурные стены увидеть, что происходит за стенами его тюрьмы, и кричал по-совиному, выражая тем самым своё презрение к обезьянам.

– Каа, вытащи человеческого детёныша из западни: я не в силах ему помочь, – попросила Багира. – Поспеши, пока эти твари не пришли в себя.

– Они не посмеют и шевельнуться, пока я не позволю, – грозно прошипел Каа, и над городом опять воцарилась тишина. – Прости, раньше прийти никак не мог, хотя как будто, если не ослышался, до моего слуха донеслась… твоя просьба.

Уловив иронию в его голосе, пантера смутилась:

– Я… да, я могла крикнуть что-нибудь такое, не помня себя.

Ей было ужасно стыдно за подозрения к питону, и она поспешила переключить внимание на Балу:

– А ты как? Не ранен?

– Да я до сих пор не могу сказать с уверенностью, что цел, – медленно проговорил Балу, потрясая одна за другой лапами. – Как они меня отделали! На моём теле нет местечка, которое бы не болело! Каа, я должен тебе сказать, что мы с Багирой жизнью… Если бы не ты…

– Пустяки! – оборвал его Каа, очень, впрочем, довольный. – А где же человеческий детёныш?

– Я здесь, в западне, вылезти не смогу! – выкрикнул Маугли из павильона с обвалившимся верхом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Замбар – олень.

Вернуться

2

Миля – путевая мера для измерения расстояния, равная примерно 1,61 км.

Вернуться