Бергсвейнн Биргиссон
Чёрный викинг

Перевод с норвежского Екатерины Лавринайтис

This translation has been published with the financial support of NORLA

Перевод осуществлен при финансовой поддержке фонда «НОРЛА»

© Bergsveinn Birgisson

First published by Spartacus Forlag, 2013 Russian edition published in arrangement with Immaterial Agents

© Екатерина Лавринайтис, перевод с норвежского, 2025

© Александр Хлевов, вступительная статья, 2025

© ИД «Городец», 2025

@ Электронная версия книги подготовлена ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

Путешествие в мир викингов

Очевидно, первое, что хотелось бы сказать читателю, держащему в руках эту книгу, – ему повезло принять участие в настоящем историческом исследовании в команде опытных профессионалов.

Книга Бергсвейнна Биргиссона вряд ли может быть отнесена к какому-то одному строго определённому жанру. Это и вполне серьёзный научный труд, убедительно решающий поставленную автором задачу и снабжённый классическим аппаратом из полутысячи ссылок. Одновременно это и увлекательный художественный роман, а точнее – сага, в центре которой судьба яркой личности, сплетённая с сотнями других северных судеб и десятками вызовов и жизненных обстоятельств. И в то же время это увлекательный детектив-квест, последовательно проводящий читателя по большинству закоулков повседневности мира Северной Европы эпохи викингов, знакомящий с нюансами быта и тонкостями мироощущения человека того времени. И, конечно же, это классический роман-путешествие – читатель, вместе с автором и его героями, как когда-то Нильс с дикими гусями, оказывается в самых разных местах этого удивительного пространства: от суровых побережий Белого моря до пиршественного зала конунгов Дублина, от оживлённой гавани Авалдснеса до находящегося на самом краю Мидгарда северного берега Исландии. Книга синтетична, динамична и написана на той самой зыбкой грани научного и популярного жанров, на которой всегда мастерски умела балансировать западноевропейская мысль. Как ни крути, со времён Геродота вот уже две с половиной тысячи лет непоколебленным остаётся главный тезис – история должна быть интересно рассказана и интересно описана, иначе знание о ней вскоре растает как утренний туман. Как представляется, Бергсвейнну Биргиссону это блестяще удалось.

В центре внимания автора находится время жизни его героя и по совместительству, вероятно, дальнего предка, Гейрмунда Хельярскина, Гейрмунда Чёрная Кожа, как принято переводить его прозвище в современных изданиях саг. Основной вопрос, который позвал писателя к письменному столу, формулируется достаточно просто: почему о Гейрмунде, которого в сагах именуют наиболее могущественным поселенцем Исландии и который, без сомнения, был весьма заметной персоной королевской крови, не сложили отдельной саги и почему сам он предстаёт в источниках как весьма противоречивая личность?

Время, в котором живут герои книги, исключительно интересно. Это, в основном, вторая половина IX века – удивительного и переломного столетия в истории Европы, и не только её. Именно в эти годы на востоке и севере континента, с отставанием в три-четыре сотни лет от Запада, начинают складываться похожие друг на друга и своих предшественников, но всё же очень особые ранние варварские королевства. Процесс этот охватывает большинство славянских земель и, конечно же, Скандинавию. Именно к середине столетия наивысшего размаха достигают набеги дружин викингов на Западную Европу, набеги, становящиеся подлинным стихийным бедствием для прибрежных земель и глубинных территорий вблизи русел европейских рек. Именно в начале 860-х годов известный на Западе вождь викингов Рёрик, прервав свою службу императору франков, уходит с дружиной в Ладогу, где им суждено стать той самой летописной «русью», «rōþs», которая даст имя восточнославянскому государству. Именно в эти годы один из мелких конунгов династии Инглингов, ведшей своё происхождение от Ингви-Фрейра, древнего бога плодородия и соратника Одина, Харальд, примет вызов отказавшей ему невесты и даст обет не мыть, не стричь и не расчёсывать волос, пока не завоюет всю Норвегию. Примерно через десятилетие, уже заслужив прозвище Косматый, он выполнит свой обет и на пиру предстанет таким, каким останется в истории, – Харальдом Прекрасноволосым. Европейский мир бурлит, в нём рождаются новые государства и появляются новые центры силы. Но многое уходит в прошлое…

В первую очередь хотелось бы привлечь внимание читателя к изображению автором обстоятельств повседневной жизни описываемой эпохи. Бергсвейнн Биргиссон отчётливо показывает, какую громадную роль играли в мире раннесредневековых скандинавов родственные связи и генеалогические переплетения, сколь важны были отношения побратимства и приобретённого родства. Архаика и Средневековье – периоды торжества личных связей и отношений, только реально ощущаемая безусловная поддержка «своих» обеспечивает выживание и успех в жизни. Поэтому гипотеза автора об установлении семейного родства норвежских конунгов с вождями племени сихиртя в далёкой Бьярмии, да ещё и в нескольких поколениях, вполне правдоподобна. Безусловно, предубеждения (от внешнего вида восточных финно-угров до опасений «финского колдовства») в скандинавском обществе были, и весьма сильные – вспомнить хотя бы печальную участь конунгов Ванланди и Агни из «Саги об Инглингах», имевших неосторожность жениться на принцессах из финского племени, или не менее печальную историю самого Харальда Прекрасноволосого, околдованного финкой Снефрид. Однако потребность в ресурсах, необходимых для выживания и лидерства в море конкуренции с другими предводителями, безусловно, могла пересилить любые «но». В этом отношении прямые и повторяющиеся матримониальные союзы с народами, которые должны были казаться скандинавам если не инопланетянами, то, во всяком случае, весьма странными, вполне объяснимы и понятны, хотя и воспринимались как экзотика и с некоторым скепсисом.

Вообще самой ценной и интересной в книге является именно эта черта – акцент, который автор делает на экономической составляющей жизни и ресурсной потребности скандинавов как главном побудительном мотиве дальних плаваний и освоения далёких земель. Это действительно так. На смену романтическим представлениям о белокурых бесстрашных грабителях и убийцах, бороздящих моря и наводящих ужас на христианскую Европу, давно пришли более приземлённые, суровые и куда более адекватные образы. Сегодня мы видим в скандинавах эпохи викингов (с конца VIII в. [на самом деле – гораздо раньше] по вторую половину XI в.) не столько пиратов и разбойников, каковыми они, безусловно, не переставали быть, особенно внутри самой Скандинавии, но, в ещё большей степени, – торговцев, организаторов дальних коммерческих коммуникаций и первопроходцев. Предваряя своих испанских, португальских, голландских, английских и французских последователей, скандинавы проникали в весьма отдалённые земли. Ареал их плаваний, не считая Европы и Средиземноморья, охватил всю Северную Атлантику, от побережий Северной Америки до Белого моря, полулегендарного Гандвика скандинавских саг, на берегах которого и лежала загадочная и привлекательная Бьярмия. И руководили ими, безусловно, не только живой интерес и природная любознательность, но в первую очередь интерес к тем товарам, которые могут дать эти земли. Разумеется, было бы ошибкой видеть в этом коммерческий интерес первых капиталистов, как порой пытаются представить. Прибыль от торговли, материализованная в золоте и серебре, отнюдь не становилась капиталом – на полученные с помощью богов и собственной удачи средства нелепо покупать материальные блага. В «Саге об Инглингах» Один прямым текстом говорит – «всех умерших надо сжигать на костре вместе с их имуществом… каждый должен прийти в Вальгаллу с тем добром, которое было с ним на костре, и пользоваться тем, что он сам закопал в землю» (Сага об Инглингах, VIII). Подтверждением этому служат тысячи кладов, найденных в Скандинавии и за её пределами, зарытых викингами как долгосрочный вклад в загробное будущее. Так что за грубым материализмом купца и грабителя, безусловно, маячил чистейший идеализм германского язычества. Впрочем, мы, при наличии великолепного источникового фонда, всё ещё не до конца представляем многие грани этого мировоззрения. Касалось ли всё сказанное только родовитых людей, или всех, ставших участниками походов? Когда окончательно сложился удивительный, противоречивый и странный для верховного божества образ Одина? Каким именно способом следовало умереть, чтобы попасть в число эйнхериев – воинов Одина, пирующих с ним в Вальгалле? Точно ли все остальные, кроме них, попадали в Хель – тот самый Аид с климатом Бергена, как удивительно точно характеризует его Бергсвейнн Биргиссон? Все эти вопросы не имеют пока точного и однозначного ответа и, возможно, никогда его не получат. Но построение автором своей концепции жизнеописания Гейрмунда на основании того, что последний выступал организатором поставок жизненно важных для кораблестроения (ключевой, наряду с металлургией и производством пищи, отрасли северной экономики) ресурсов и материалов, не только не вызывает возражений, но выглядит предельно убедительной. Разумеется, в жизни всё переплетено. Но среди движущих причин есть важные и второстепенные. Вспомним, что скандинавы пересекали океан на великолепных – однозначно, лучших в Европе – судах, которые, однако, были оптимизированы для внутренних морей континента. Обладая потрясающей мореходностью, кнорры и драккары имели относительно низкий борт и очень простое парусное вооружение. Европейцы отправятся спустя полтысячи лет в океан, имея более водоизмещающие каракки и каравеллы, с несколькими мачтами и множеством парусов, и то это будет крайне рискованным мероприятием. Поэтому каждое плавание скандинавов – в Белое море, в Исландию или Винланд – было, без преувеличения, подвигом.

Бергсвейнн Биргиссон погружает читателя в атмосферу современной науки глубоко и правдиво. Описания гавани Авалдснеса основаны на проводившихся в последние десятилетия исследованиях этого интереснейшего поселения – как полагают многие, едва ли не старейшей и однозначно самой крупной в Норвегии усадьбы конунгов начиная с вендельского или меровингского времени (V–VIII вв.). Этот важнейший пункт на морском пути вдоль фьордов оживает в книге, как оживают в ней становища сихиртя на берегу холодного моря, встреча могущественных хёвдингов в пиршественном зале в Ирландии, быт женщин-рабынь в Квеннахолле в Исландии и множество других сцен северной жизни этого удивительного времени. Автор легко играет с топонимикой, искусно связывая близкие сердцу Гейрмунда названия географических объектов в Норвегии и на его новой родине, в Исландии. Вспомним, что главная для исландцев всех времён книга – «Книга о занятии земли», повествующая о первопоселенцах Исландии, – в оригинале называется Landnámabók, от глагола nema, nám – «брать». То есть книга «забирания», «освоения» этой земли в прямом смысле понятия «свой». Понятие присвоения логически смежно с понятием имянаречения. Называя, ты даёшь чему-либо или кому-либо новую жизнь, но одновременно и «осваиваешь» и «присваиваешь» его. Назвать что-либо, наречь именем – древний акт творения, по сути. И перенос знакомых с детства названий здесь вполне закономерен и объясним.

К слову сказать, автор касается очень важной темы – социального состава первопоселенцев в Исландии. Традиционно считается, что уникальный мир исландского народоправства, отражённый в сагах, был следствием равных стартовых условий первопоселенцев, составивших своего рода «общество равных» – как прав, так и возможностей. Бергсвейнн Биргиссон привлекает наше внимание, на примере Гейрмунда, к тем аристократам, которые вынуждены были бежать из Норвегии и влились в исландское общество одними из первых. Это интереснейшая тема, которая требует дальнейшего внимания и исследования – как и какими путями эта уменьшенная копия Норвегии пошла по пути формирования уникальной и аутентичной родовой демократии и какое место этот феномен занимает в истории мировых политий?

Автор отлично знает археологию своей родной Исландии, как и Норвегии и Британских островов, арктических побережий. Близкое знакомство со многими исследователями (в том числе и у научного редактора имеются общие знакомые с Б. Биргиссоном) обеспечивает ему достоверность материального контекста и убедительность даже весьма смелых предположений. География мест, где жил главный герой, освоена автором досконально, немало времени отдано и историческим реконструкциям, и экспериментальной археологии, в частности, топлению жира моржа. Бергсвейнн Биргиссон – тот, кого столетие назад именовали бы «умелым бытописателем». Детальное знание бытовых подробностей, образа мыслей и ценностных установок обитателей древнескандинавских усадеб, умение домыслить и масштабировать картину происходящего обеспечивают читателю погружение в этот мир, тот самый эффект присутствия за пиршественным столом, на скотном дворе, на палубе корабля в штормовом море или в кругу рабов, вытапливающих тюлений и моржовый жир у выложенной камнями ямы на берегу моря. Книга изобилует примерами того, что принято называть микроисторией – жизнь человека, нюансы отношений в усадьбе, судьбы конкретной семьи, – всё то, что стало популярно в новой исторической науке после того, как история сто лет назад перестала быть хроникой великих сражений и великих правителей, в одиночку меняющих судьбы мира.

Интересны и те части книги, где автор пытается взглянуть на мир раскосыми глазами Гейрмунда, понять и реконструировать факторы, формировавшие его личность в детстве и юности, побудительные мотивы его поступков в зрелом возрасте, увидеть «от первого лица» родичей, друзей, врагов, соратников, любимых, рабов главного героя, понять его и слиться с ним. Здесь хороши все средства, включая телефонный звонок от автора своему далёкому предку в потусторонний мир. Надо признать, что при всей широте и изощрённости фантазии, при весьма смелых допущениях, Бергсвейнн Биргиссон нигде не переходит черту разумности вымысла. Вся мотивация героев до предела прозрачна и вполне соответствует как логике эпохи, так и специфике скандинавского мировосприятия той поры.

Прозвище главного героя буквально означает «С кожей Хель» и может быть осмыслено с разных точек зрения. Хель – это безрадостный мир мёртвых (в германских языках вскоре это слово станет обозначать христианский Ад), но, одновременно, это и его хозяйка, пугающее и зловещее существо женского пола, не имеющее точной иконографии. Вполне вероятно, что скандинавы представляли её как гибрид женщины инфернальной внешности и полуразложившегося трупа, но это лишь предположение. Несомненно лишь то, что атрибутом этого существа являлась мертвенно-бледная или потемневшая от разложения и холода кожа землистого оттенка. И, следовательно, прозвище Гейрмунда могло соотносить его с внешностью хозяйки загробного мира, но и одновременно значить буквально «Чёртова, Адская Кожа». Неудивительно двойственное отношение окружающих, живущих в рамках традиционной культуры, к появлению среди них человека иного расового типа, который к тому же наследует очень высокий социальный статус. Архаическое общество имело принципиально иные установки и вряд ли было подвержено ксенофобии в нашем понимании этого термина. Но стандарты красоты никто не отменял: саги никогда не упускают возможности отметить красоту одних героев и подчеркнуть непривлекательные черты внешности других. И нет сомнения, что фактор «нестандартности» облика Гейрмунда Хельярскина оказал сильнейшее воздействие на его психику в раннем возрасте и вряд ли перестал действовать в зрелом.

Разумеется, не со всеми идеями автора можно согласиться. Так, предположение, что среди исландских скал периодически «звучало монгольское горловое пение», интересно, но слегка утрировано и является скорее художественной гиперболой. Мысль о насильственной женитьбе молодого Гейрмунда в далёкой Бьярмии на девушке из самоедского племени, в целом, не выходит за рамки образа действий людей той эпохи, но является, безусловно, авторской фантазией (отнюдь не невозможной в реальности). Очень поверхностно, «широкими мазками», на наш взгляд, подан переход главного героя от деятельности в Бьярмии к политическим и экономическим играм в Ирландии – словно бы в театре опустился занавес, поднялся – и перед нами, без перерыва, новое место действия и новые герои. Вообще вся «сибирская ветка» сюжета несёт на себе неистребимый налёт той таинственной «Сибири», которая возникла в коллективном сознании европейской цивилизации в новое время и которая сродни столь же таинственной и парадоксальной «России», которую – с большим или меньшим успехом – исследует, открывает и иногда придумывает для себя уже несколько веков Европа. Несколько размыта социальная структура скандинавского общества. Мы видим на страницах книги влиятельных вождей-хёвдингов, в чьих жилах текла древняя королевская кровь, и весьма колоритные образы примерно равных им соратников, друзей и побратимов, а также не менее колоритные образы рабов и рабынь. Однако из поля зрения выпадает основная масса населения, отнюдь не безликая и не молчаливая. Основные действующие лица скандинавской истории не возводили свой род к богам Асгарда, однако эти крестьяне-бонды, на которых держалась вся северная цивилизация, и образовывали тот «средний класс», которого почти не видно в романе.

Но, по сути, больше нам придраться не к чему.

С другой стороны, Бергсвейнн Биргиссон поднимает в своей книге две глобальные научные и мировоззренческие проблемы, решение которых для редактора, как и для самого автора, очевидно, чего нельзя сказать о всём научном сообществе нордистов разных специальностей.

В первую очередь – это проблема достоверности данных саг. Север оставил богатейшее письменное наследие. О скандинавах эпохи викингов, особенно об исландцах, написано столько, сколько не написано обо всей остальной Европе раннего Средневековья. Это уникальный фонд, целая библиотека источников, описывающая буквально все стороны жизни, от политики конунгов и религиозных взглядов до покроя одежды и подробностей устройства жилищ и отхожих мест. При этом данный фонд был записан лишь в XII–XIV веках, то есть спустя минимум два-три столетия после описываемых событий и в принципиально другом, христианском обществе – хотя слушали саги и записывали их прямые потомки тех, о ком в них шла речь. Достоверно ли то, что до нас дошло? Ведь уже Снорри Стурлусон в своём «Языке поэзии» (составная часть «Младшей Эдды») вынужден был объяснять значение некоторых поэтических кеннингов и отдельных событий и моделей поведения, которые вышли из употребления и были непонятны. Ещё сравнительно недавно среди зарубежных учёных господствовал гиперкритицизм в отношении сведений саг, и эта тенденция не вполне исчезла в наши дни. Представление о сагах как о сугубо художественной литературе, описывающей поведенческие паттерны и обычаи времени их записи, а не эпохи викингов, прочно присутствуют в современном научном дискурсе. Но, к счастью, ситуация меняется. Справедливости ради надо отметить, что в отечественной скандинавистике всегда (со времён А. Я. Гуревича и М. И. Стеблина-Каменского, во всяком случае) господствовало корректное и уважительное отношение к саге как к историческому источнику. Бергсвейнн Биргиссон убедительно показывает, как верифицируются данные саги, как противоречивость её сведений свидетельствует о древности имеющейся информации, как сопоставление археологических, топонимических, письменных и естественнонаучных данных позволяет строить убедительную картину прошлого. То, что это найдёт читателя как в учёной среде, так и за её пределами, – однозначно хорошо.

Второй аспект не менее важен. Автор однозначно настаивает на ценности древнескандинавской культуры и необходимости её всемерной популяризации. Словами своего учителя он выносит чёткое суждение: изучающий северную культуру «должен прежде всего признать в своём сердце, что эта культура не примитивна». И это абсолютная истина. Комплекс древнегерманской и, отчасти, кельтской культур сформировал в Северной Европе вполне равноценную Средиземноморью самостоятельную цивилизацию. Со своими привычками и стереотипами, своим рационом питания, своими ценностями и идеями. К счастью, состояние источников таково, что значительная часть этого наследия вполне доступна изучению и восприятию. Речь идёт скорее о популяризации ценности этой культуры, поскольку в сознании не только обывателя, но и многих вполне учёных людей мир продолжает быть основанным на плодах греко-римской цивилизации. Как справедливо говорит Бергсвейнн Биргиссон, «мы начинаем университетское образование с обязательного курса греческой философии, а вот достижения мысли древнескандинавской культуры полностью отсутствуют в расписании и, судя по всему, скоро вообще не будут предметом изучения в университетах». Под этими словами можно только подписаться, поскольку именно германские племена за тысячелетие выстроили на развалинах античности современную европейскую цивилизацию, определив её приоритеты и смыслы существования, а германский образ мышления наиболее полно открывается для нас через скандинавский мир эпохи викингов.

Пожелаем же читателю увлекательного путешествия вместе с автором и героями этой реалистической саги-исследования по давно исчезнувшему миру, которому мы стольким обязаны и прямыми наследниками которого являемся.

Научный редактор – А.А. Хлевов,

доктор философских наук,

кандидат исторических наук, профессор

Чёрный викинг

Памяти моего старого учителя

Пребена Мёленгракта Сёренсена

(1940–2001)

Порыбачим в Гиннунгагапе, бездне прошлого

И если я сойду в страну теней,

Боюсь, безумен буду я, не боле.

Данте Алигьери,

«Божественная комедия»,

Ад, Песнь вторая, 34–35,

перевод М. Лозинского

Гейрмунд «Чёрный викинг» Хьёрссон[1]

Ири Гейрмундсдоттир 875

Одди Кетильссон 920

Халльвейг Оддадоттир 980

Снорри Йорундарсон 1012

Гильс Сноррасон 1045

Торд Гильссон 1075–1150

Стурла Тордарсон 1115–1183

Хельга Стурлудоттир 1180

Гида Сёльмундардоттир 1225

Хельга Никуласдоттир 1240

Эйнар Торлакссон 1280

Безымянная Эйнарсдоттир 1340

Нарви Вигфуссон 1365

Халльдора Нарвадоттир 1400

Нарви Торвальдссон 1425–1485

Анна Нарвадоттир 1475

Лофтур Гудлаугссон 1500–1564

Арнор Лофтссон 1540–1610

Анна Арнорсдоттир 1590

Халльдора Бьёрнсдоттир 1620

Аусгейр Йоунссон 1650–1703

Гвюдмюнд «младший» Аусгейрссон 1687–1739

Олёв Гвюдмюндсдоттир 1723

Бьярни Пьетьрссон 1745–1815

Йоун Бьяртнасон 1793–1877

Халльдор Йоунссон 1831–1885

Рагнхейдюр Халльдорсдоттир 1876–1962

Гвюдйоун Гвюдмюндссон 1917–2010

Биргир Гвюдйоунссон 1940

Бергсвейнн Биргиссон 1971

© 1997–2011

Íslensk erfðagreining ehf og Friðrik Skúlason

ehf Allur réttur áskilinn

Когда я был маленьким, моя семья жила на окраине Рейкьявика. К нам в гости часто приходил один старик. Дело было в начале 1980-х годов. Друга моих родителей звали Снорри Йоунссон. Снорри вырос на Хортнстрандире, в бедной пустынной области на самом севере Исландии. Как и многие другие обитатели тех краёв, Снорри уехал из дома в пятидесятые годы, но мыслями остался там и всегда с теплотой рассказывал о родных местах. Этот сухопарый мужчина говорил громко, перекрикивая птичьи крики и шум прибоя. Он принадлежал к знаменитым «ползунам» – так называют людей, которые по верёвкам взбираются на скалы и, скользя от гнезда к гнезду, собирают птичьи яйца.

Его героем был первопоселенец Гейрмунд Чёрная Кожа, мой предок в тридцатом поколении. Даже о недавно избранном президенте Вигдис Финнбогадоттир Снорри не отзывался так уважительно. Мне было лет десять-двенадцать, и я не всегда до конца понимал истории, которые Снорри рассказывал о Гейрмунде и его людях. Большинство этих историй я уже позабыл, но одна из них произвела на меня настолько сильное впечатление, что я до сих пор её помню. Звучала она примерно так:

На Хортнстрандире у Гейрмунда было много ирландских рабов. Жилось им несладко, они тяжело трудились, а кормили их плохо. И вот однажды они решили сбежать. Они украли маленькую вёсельную лодку и устремились на ней прочь от земли. Они не слишком разбирались в навигации, просто хотели убраться как можно дальше. Они гребли и гребли, пока не добрались до небольшого островка в устье фьорда, там они и остались. Этот островок до сих пор называется Ирландский остров – Ирабоди. Если бы эти несчастные продолжили свой путь по морю, то наверняка очутились бы на Северном полюсе.

Я мысленно представлял себе эту историю. По какой-то причине рабы казались мне монахами в куртках из толстого сукна с наполовину выбритыми головами. Их лица грязны, серьёзные неподвижные глаза устремлены вдаль. В их взглядах – страх. Одни держат в руках вёсла, другие пытаются грести обычными досками. На грязных лицах выделяются белки глаз. Их жизни сейчас в их руках. Прочь ото всего. Любая другая страна должна быть лучше этой. Они прибывают на островок в пучине моря. Возможно, они думают: где мы окажемся, если продолжим наш путь? Свалимся ли мы с края земли? Я вижу, как они трясутся от холода под порывами северного ветра, вздымающего огромные волны. Они съели и выпили всё, что взяли с собой, и к этим людям, приняв обличье холода, потихоньку подбирается смерть. Их руки и ноги постепенно немеют. Может быть, они поют грустные ирландские песни или псалмы (наверняка они были христианами) и лежат, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло? Можно попытаться представить себе мучительность такой медленной смерти. Помогли ли они друг другу умереть?

Тем временем Гейрмунд Чёрная Кожа обнаруживает пропажу рабов и отправляется в море на их поиски. Интересно, были ли рабы ещё живы, когда он отыскал их? Видели ли они паруса корабля своего хозяина?

Уверенными мы можем быть только в том, что все они погибли. И волны смыли их останки, разодрали в клочья суконную одежду, которая когда-то грела их, очистили скелеты от плоти и сухожилий, чтобы потом позволить налетевшему с севера шторму измельчить кости в порошок, не оставив на земле ни единого следа от этих людей. Они умерли, все до одного. Но, по крайней мере, они умерли достойными людьми на своём собственном островке, где никто не мог отдавать им приказы и унижать.

Этот островок стал землёй ирландцев, и он получил название, которое не даёт полностью исчезнуть памяти о них: Ирабоди, остров Ирландцев.

* * *

Снорри тоже не стало, в отличие от его истории.

Спустя примерно десять лет после того, как я услышал от Снорри историю об ирландских рабах, летом 1992 года, я сидел в рыболовном ботике в одном из отдалённых фьордов на Западном побережье, немного южнее Хортнстрандира. В те времена летом я занимался рыбной ловлей и арендовал у родственника ботик, который острые языки называли лоханью. Я рыбачил в летние месяцы, чтобы оплачивать учёбу в Рейкьявике в зимние. Я сижу, смотрю на карту и размышляю, куда мне направиться завтра, и вдруг случайно замечаю старого знакомого, который отличается от всех других островков и шхер тем, что располагается на расстоянии больше десяти километров от побережья: Ирабоди.

У меня вновь разыгралось воображение. Суконные лохмотья. Белые внимательные глаза на грязных лицах. Люди, гребущие досками, чтобы сбежать из ужасного рабства. Дрожащие на островке тела. Бьющие о берег волны.

Думаю, что именно сказанию Снорри, а вернее сказать, его глубоким переживаниям по поводу рассказанного, я должен быть благодарен за создание этой книги. В немалой степени потому, что много времени спустя я понял, что средневековые учёные мужи, те, что записали саги о первых поселенцах в Исландии, не разделяли моего желания рассказать о Гейрмунде. Откуда же взялся рассказ Снорри? Неужели я стал свидетелем последних искр повествовательной культуры, которая с древних времён сохранялась на Хортнстрандире? Из головы не выходил вопрос: Кем был Гейрмунд Чёрная Кожа? Что он делал с рабами здесь, на самом Крайнем Севере? Почему не существует саги о том, кого называли «самым славным из первопоселенцев»? Почему его называли чёрным и уродливым, ведь так обычно описывали рабов? Правда ли, что его предки были родом из Бьярмаланда? Откуда он взял ирландских рабов? Захватил сам или купил? На какие деньги? Неужели рассказы о его богатствах всего лишь байка, ведь мы говорим о нищей Исландии? Разве этого материала мало для хорошей саги?

Ирония судьбы заключается в том, что, углубляясь в историю о Гейрмунде Чёрная Кожа, я, помимо прочего, изучал географические названия и выяснил, что сказание об Ирландском острове, скорее всего, появилось в более позднее время. Существует множество сказаний, которые пытаются объяснить старинные топонимы. Топоним Ирабоди мог появиться в более поздние времена, и он отсылает нас к какому-то случаю, когда ирландцы – по своей воле или против неё, свободные или несвободные – высадились на этом островке.

Люди помнят свой опыт и преобразовывают его в сказания и истории, не задумываясь о том, правдивы они или нет, главное, чтобы в них был смысл. Можно предположить, что в многочисленных имениях Гейрмунда в Исландии было несколько сотен ирландских рабов. Когда ресурсы постепенно начали иссякать, многие из них оказались на землях у фьорда Брейдафьёрд к северу от Хортнстрандира, которые изначально занял Гейрмунд. Как правило, рабы прибывали из более тёплых мест, и им наверняка приходилось нелегко в суровых северных условиях. Поэтому вполне вероятно, что кто-то из них попытался сбежать – большинство историй о рабах в древнескандинавских источниках повествуют о побегах от господ. Значит, сказание об Ирландском острове могло появиться когда угодно в более поздние времена. Может быть, кто-то из рабов Гейрмунда окончил свои дни на Ирландском острове. А может, и нет.

Какой-то человек из былых времён соединил информацию о Гейрмунде Чёрная Кожа из старинных текстов с географическим названием из своей местности, чтобы одно объяснило другое. Сказание стало попыткой сохранить память о загадочном Гейрмунде Чёрная Кожа, приблизить его, сохранить память о его удивительных предприятиях на берегу Северного Ледовитого океана и подчеркнуть его статус крупного и порой безжалостного рабовладельца.

* * *

Это книга о человеке, который жил 1100 лет назад. О его жизни сохранилась лишь отрывочная информация, которая не содержит никаких деталей, способных превратить имя из прошлого в живого человека. Источники не сообщают нам ничего о личности Гейрмунда Чёрная Кожа. Улыбался ли он от уха до уха, обнажая истёртые зубы, был он беспощаден или справедлив по отношению к своим людям, относился ли он к жизни с юмором, улыбался ли, испытывая по очереди то злобу, то страх, стоя у руля во время шторма, произносил ли величавые тосты во время попоек, не хромал ли он, были ли у него шрамы, плакал ли он когда-нибудь, держал ли он всю боль в себе или выплёскивал на своих близких?

Мы понятия не имеем.

Проследить жизнь викинга, жившего тридцать поколений назад, от колыбели до могилы, далеко не простая задача. Гейрмунд – это тень, голос из мрака, разделяющего доисторические времена с новыми, и вопросов у нас больше, чем ответов. Гейрмунда надо выудить из Мировой Бездны.

Возможно ли оживить тень так, чтобы хоть у кого-нибудь появилось желание прочитать о ней? Сможет ли читатель выдержать историю, в которой рассказчик сам порой бродит во мраке, как Данте в аду?

Я часто размышлял над тем, что заставляло меня, когда я писал один набросок за другим, комкал их, швырял в стену и говорил сам себе: это НЕВОЗМОЖНО! – что заставляло меня упрямо двигаться вперёд, ворча, как трёнды после попытки введения христианства Хаконом Добрым[2]. Я думал, что, наверное, можно ещё глубже копнуть здесь, чуть больше там, хотя в глубине души понимал, что ни одна моя находка не станет событием.

Временами работа над этой книгой напоминала мне историю о старом шкипере, о родственнике, ведущем, как и я, свою родословную от штурманов и капитанов, которые не склоняются ни перед какими препятствиями. Когда случилась эта история, он был уже далеко не молод и владел рыболовным ботом, команда которого состояла из двух-трёх человек. Море охвачено туманом. Он стоит у штурвала с толстыми очками на носу, остальные члены экипажа на форштевне. Они говорят, сперва тихо и немного застенчиво, что вроде бы прямо по курсу находится скала, потом их голоса звучат громче: он правит прямо на скалу! Надо срочно дать задний ход! А мой старый родственник кричит им в ответ голосом, в два раза громче их всех: «Не должно здесь быть никакой скалы! Я, чёрт возьми, не вижу никакой скалы!»

И тут он врезается прямо в неё.

* * *

Итак, я пишу книгу о моём прапрадедушке в 26 колене. Давайте задумаемся о наших собственных жизнях: возможно, мы знали своих бабушек и дедушек и от них слышали какие-то истории о наших прадедах и даже, может быть, кое-что о наших прапрадедах. Мой дедушка часто рассказывал историю о том, как был зачат мой прадед. Прапрадед, на тот момент проживавший на северо-западе Исландии, молодой человек лет двадцати, должен был доставить посылку на хутор, расположенный через два фьорда к северу, на Страндир на Западных фьордах. Он постучал в дверь, но все ушли на сенокос, кроме одной женщины тридцати восьми лет. К тому времени она уже дважды овдовела, родила четырёх детей и всех потеряла. Она лишилась всего. Но, возможно, она заметила живой блеск в глазах молодого посыльного, вспомнила былые деньки, может, ещё не всё потеряно? Она пригласила его в дом, сварила ему кровяную колбаску. Он и впрямь может немного передохнуть, прежде чем отправляться в обратную дорогу по горным пустошам….

Спустя девять месяцев на свет появился мой прадед, или, как говаривал дед: наша жизнь и наша судьба порой зависят от одной-единственной кровяной колбаски. Про прапрадеда известно очень мало, он не хотел признавать прадеда своим сыном до тех пор, пока не стал преуспевающим моряком и не обзавёлся большим хозяйством и семьёй. Прапрапрадед по этой линии работал шкипером и лоцманом во фьорде Брейдафьёрд, он спас экипаж датской шхуны от гибели и получил за это награду в Копенгагене. Он перевернул корпус старого судна и прорезал в нём дверь, чтобы бедняки могли найти там пристанище во время холодов и голода. Это произошло в то же время, когда мои предки на Страндире рылись в помойке в поисках выброшенных несколько лет назад башмаков. Они искали подмётки, чтобы поджарить их на огне, вот до какой степени они оголодали.

И были люди, от которых происходила моя прабабушка. Они жили на Скардсстрёнде (где обосновался Гейрмунд Чёрная Кожа). Они были настолько косолапы, что, глядя на их следы на снегу или в грязи, невозможно было определить, в какую сторону они двигались. Глубже копнуть невозможно. Говорят, через сто лет всё забывается, а через сто пятьдесят зарастает мхом. Но это, во всяком случае, моя семья. Если я стану цепляться за оставленные тени, я скоро окажусь во мраке. Для дальнейших поисков следует прибегнуть к письменным источникам, к бесконечно малому числу церковных и родовых книг, которые, например, рассказывают, что прапрапрапрадедушка Гвюдбранд пропал во время бурана на плато Трётлатунгухейди и «был найден следующей весной», его отец, священник и врач Хьяульмар «любил пиво и женщин, как и многие в его роду (!)», его дед Халльдоур был «нетерпеливым выпивохой», в свою очередь, его отец Палл «священник, который возглавил охоту на ведьм в 1600-х годах», и далее мы доходим до управляющих имением Скард.

После этого, что довольно удивительно, отдельные люди оживают и становятся ближе, поскольку они становятся персонажами различных саг. Род продолжается через известных личностей вроде Скард-Снорри (ум. 1260) и Торкеля Эйольвссона, того самого, что был женат на Гудрун Освивсдоттир до того, как утонул во фьорде Брейдафьёрд. Торкель превратился в призрака, предстал перед Гудрун в мокрой одежде и сказал: «Плохие новости, Гудрун». Как говорится в Саге о людях из Лососьей долины, она ответила, не испытывая никакого сочувствия: «Тогда молчи об этом, несчастный!» Именно эта линия заканчивается на Ауд Мудрой и её муже Олаве Белом, конунге Дублина, – эти строки пишет его потомок в тридцать втором поколении.

Наверное, легче было бы выбрать человека, жившего ближе к нам по времени, во всяком случае, во времена, когда люди начали использовать пергамент, не говоря уже о бумаге. Тогда можно было бы уцепиться за что-то и увидеть живого человека.

Но «первый» всегда увлекательней тех, кто был после. Говоря о Гейрмунде, мы становимся свидетелями появления исландского народа, создания нации, которая собрала все доступные сведения о людях, первыми поселившихся на этой земле, отредактировала их и записала. Вот объяснение того парадокса, что мы больше знаем о древнейших действующих лицах исландской истории, чем о людях, которые жили ближе к нам по времени. Представитель исландских первопоселенцев не просто находится на границе известных нам времён, он также даёт нам представление о том, что больше всего интересовало первых писцов.

* * *

Итак, существует несколько упоминаний о Гейрмунде Чёрная Кожа, и на самом деле их намного больше, чем, например, о Ньяле Торгейрссоне, которого в своё время сожгли в его доме в Южной Исландии. Разница заключается в том, что о нём повествует целая сага, Сага о Ньяле. Талантливый писатель предположительно в XIII веке проделал большую работу, собирая письменные упоминания и сказания об этом персонаже, Ньяль и его земляки – люди, которых многие поколения живо представляли себе и обсуждали. Гейрмунд Чёрная Кожа, напротив, остался тенью, поскольку никто не решился написать его сагу. А если кто-то и решился, то она не сохранилась.

И всё же анализ собранных материалов открывает нам удивительную судьбу: Гейрмунд Чёрная Кожа Хьёрссон начал свою жизнь ребёнком, которому совсем не уделяли внимания. Он рос вместе с рабами, и только позже выяснилось, что он принадлежит к одному из величайших королевских родов Норвегии. Он окончил свои дни крупнейшим представителем знати в истории Исландии, «самым славным из первопоселенцев». Во времена процветания он ездил от одной своей исландской усадьбы до другой со свитой из восьмидесяти человек. Для сравнения: Харальда Прекрасноволосого в мирные дни сопровождало шестьдесят человек. Рабы Гейрмунда в пересчёте на современные деньги стоили целое состояние. В Исландии он владел несколькими имениями на Хорнстрандире и Страндире, он поместил своих людей в усадьбы у фьорда Брейдафьёрд и в нескольких районах Западных фьордов. Источники связывают его с четырьмя разными странами: Рогаланд, где он родился и вырос в королевской усадьбе, Бьярмаланд, расположенный, вероятно, где-то в Сибири, откуда родом его мать[3], Ирландия, где он обосновался неподалёку от Дублина, и, наконец, Исландия, где он стал одним из первых поселенцев.

Все источники утверждают, что внешне Гейрмунд был «чёрным и уродливым», прозвище Heljarskinn означает «тот, у кого чёрная кожа». Далее говорится, что он был одним из крупнейших «морских конунгов» и обладал большим флотом, весь Атлантический океан был его рабочим местом. Он бежал из усадьбы своего отца в Ругаланне, когда Харальд Прекрасноволосый начал захватывать власть, решив не мериться с ним силами, хотя Гейрмунда подталкивали к этому. Одна сага называет его «самым знаменитым из всех викингов западных путей». Одновременно мы узнаём, что его богатство нажито не грабежами и разбоем, с которыми часто ассоциируют викингов. Некоторые сказания говорят, что Гейрмунд был добр к некоторым рабам, другие свидетельствуют, что он относился без жалости ко всем, кто стоял у него на пути. Он обладал колдовскими способностями, что приписывается многим выходцам с Крайнего Севера. С именем Гейрмунда связывают по меньшей мере двух или трёх жён, и несмотря на то, что в источниках упоминается несколько имён его детей, но все они сходятся только в том, что у Гейрмунда была дочь Ири, которая не получила скандинавского имени. Гейрмунд был аристократом и имел множество зависимых от него людей, и, если доверять источникам, он стал крупным поставщиком ирландских рабов в Исландию.

* * *

Безжалостно краткие и фрагментарные источники показывают нам проблески насыщенной событиями и захватывающей истории. Многое вызывало моё любопытство, когда я приступал к этой работе, но как только у меня появлялось нечто, напоминающее ответ, возникали новые вопросы, которые влекли за собой следующие. Всякий раз, когда мне казалось, что я подцепил Гейрмунда на крючок, он срывался с него. К этому парню не вели прямые пути, и если я собрался найти его, мне следовало идти обходными путями, что в то время пугало меня, ведь мне предстояло обратиться к совершенно иной области знаний. И вот под давлением кучи безответных вопросов я сдался в первый раз.

Во-первых, мысль о том, что я собираюсь писать о человеке, происхождение которого мне неизвестно, казалась мне депрессивной. Можно ли выяснить, где именно в Рогаланде он вырос? И по какой такой причине его называли чёрным и уродливым, внешне похожим на раба, в то время как генеалогия утверждала, что он происходил из королевского рода и был аристократом, самым славным из всех? Может ли существовать объяснение его внешности? Я знал, что древние скандинавы уже в IX веке путешествовали из Ирландии в Северную Африку и захватывали в рабство чернокожих (по-ирландски gorma) – не след ли это?

Далее – связь Гейрмунда с Бьярмаландом. Когда я начал сравнивать источники, я понял, что эту страну надо искать где-то у Белого моря или Кольского полуострова. А вдруг отсылка к Бьярмаланду была всего лишь ошибкой средневекового переписчика? К тому же, с какой стати жителям Рогаланда проделывать долгий путь в те края в IX веке? Потом Ирландия. Каким образом Гейрмунд прочно утвердился на западных путях, если ничто не указывало на то, что он ходил в викингские походы, разорял и грабил? Откуда этот беженец из Рогаланда взял капитал на покупку всех тех рабов, которых ему приписывают источники? Он разбогател в Исландии? И почему, скажите на милость, никто не написал сагу о самом славном из первопоселенцев? В то же время одно было ясно: подобные сведения вряд ли записали бы в XII–XIII веках, если не существовало устной традиции, передававшей их.

Вот только несколько вопросов, над которыми я размышлял перед тем, как сдаться.

И всё же я не мог совсем забросить эту историю. Однажды в 1990-е годы, во время учёбы, я скопировал большую карту Западных фьордов и повесил её на пробковую доску. У меня появилось хобби: я стал отмечать булавками места, где, как я выяснил, жили люди, которых источники называют людьми Гейрмунда.

На карте начал вырисовываться потрясающий узор. Сомневаюсь, что средневековые писцы его когда-нибудь видели: усадьбы людей Гейрмунда оказались расположены на стратегически важных путях и старых горных перевалах, ведущих с Хортнстрандира. Все они вели в одно и то же место: в главную усадьбу Гейрмунда у Брейдафьёрда! Я сообразил, что, скорее всего, речь идёт о транспортных артериях, а поскольку путей было много и пришлось задействовать большое количество людей, можно сделать вывод, что по ним перевозили дорогостоящие товары или ресурсы. Я понял, что в этом может крыться секрет того, как Гейрмунду удалось быстро обосноваться в Ирландии, и принялся размышлять над тем, что привело его в Исландию. Возможно, те же причины, по которым раньше его родственники отправились в Бьярмаланд?

Это стало поворотным моментом: любопытство победило скепсис. Созданная мною карта подкрепляла источники, которые утверждали, что Гейрмунд обладал большой властью и богатством, и что он, судя по всему, вёл активную деятельность в Исландии. В то же время я не доверял средневековым писцам, которые объясняли его богатство наличием большого количества скота, такое объяснение не выдерживало никакой критики. Я отправился на лодке на Хортнстрандир вместе со своим дядей, который организует туристические поездки в те места. Местность оказалась суровой и скудной. Для сельского хозяйства условий не существовало, травы едва хватило бы для прокорма одной-единственной коровы, но, тем не менее, источники утверждают, что на Хортнстрандире Гейрмунд вёл активную деятельность, то же касается и его первого места жительства в Брейдафьёрде. Если бы Гейрмунд занимался на Хортнстрандире сельским хозяйством, то годового урожая едва ли хватило бы на покупку большого количества рабов на дублинском рынке – в то время рабы были дефицитным товаром в мусульманском мире, а потому весьма дорогим. Иными словами, традицию никто не отменял, но она даёт неверные объяснения. Учёные люди XII–XIII веков не видели всей картины целиком, им были известны традиционные рассказы о богатствах Гейрмунда, но они не могли объяснить происхождение этих богатств, а если такие объяснения были им известны, то они по каким-то причинам не поделились ими с грядущим.

Потом я взялся за задачу выявить все следы Гейрмунда в Исландии, Рогаланде, Бьярмаланде и Ирландии, перечитав груды специальной литературы. Я часто блуждал в дебрях, но некоторые следы не позволяли отложить мой проект в долгий ящик. Надеюсь, читатель пройдёт по этим тропам вместе со мной. Чтобы получить ответ на вопрос о происхождении Гейрмунда, нам придётся пойти в обход и заняться изучением географических названий, чтобы понять Бьярмаланд и Ирландию, необходимо увидеть, как строились корабли викингов, а чтобы отличить древние источники от более поздних, мы должны знать, какими были средневековые писцы.

Однажды много лет назад я подумал, что «повернуть назад невозможно». Наверное, я был похож на моего родственника, который сказал, что не видит никакой скалы, я же напарывался на одну проблему за другой, чтобы потом снова спустить свою шхуну на воду и отправиться в путь в почти неизвестных водах, сквозь немой мрак столетий в поисках моего предка в тридцатом колене.

* * *

Насколько мне известно, не существует ни одного исторического труда об эпохе викингов, где прослеживалась бы жизнь человека от рождения до смерти. Общим для большинства таких книг является соответствие традиционному требованию об академической объективности, они скорее описательны, нежели увлекательны. Возможно ли приблизить к нам человека той эпохи, пробудить его к жизни?

Средневековые историки охотно описывали человеческую жизнь от колыбели до могилы в тексте, который одновременно был историческим и литературным. Как честные историки, они собирали воедино все отрывочные сведения об одном человеке и добавляли довольно много от себя, чтобы их история стала увлекательной, – они находили правдоподобные причинно-следственные связи и добавляли некоторые детали, характеризующие главных действующих лиц. В результате получалась сага. Но если древние авторы саг старательно скрывают свои добавления, я пытаюсь обратить внимание читателя на мои допущения. Когда речь идёт об эпохе викингов, мы имеем дело с долгой традицией междисциплинарных исследований, и в некоторых случаях она позволяет проявиться интуиции и увидеть прошлое с высоты птичьего полёта. У древних же такой перспективы не было. Я решил создать научное произведение в основном из страха, что иначе моя книга окажется среди многочисленных романов и выдуманных историй об эпохе викингов, а это помешало бы мне довести до читателя результаты моей научной работы. Когда уходишь так далеко вглубь истории, необходимо иметь толкователя, голос, который осветит скрытое во мраке. В тех случаях, когда я не могу знать чего-то наверняка, я пользуюсь так называемой фантазией, основанной на знаниях, и объясняю, что мы можем знать наверняка, а о чём нам приходится догадываться. Мои обоснования изложены в примечаниях.

Работая с этими материалами, я постепенно начал понимать, что отсутствие саги о Гейрмунде не случайно. Стали проявляться контуры мифа о происхождении исландцев, и в то же время становилось всё яснее, почему Гейрмунд Чёрная Кожа никак не вписывался в него. Миф о начале стремится показать нам идеальные условия: то, чего не было в современном для писцов мире. В те времена, когда записывалась большая часть истории о начале Исландии, в стране шла гражданская война. Тогда представлялось разумным напомнить о другом – о добрых старых временах, когда все были равны, а вся власть не принадлежала немногочисленным хёвдингам, как во времена, когда писалась история.

Мы слышали рассказ о заселении Исландии много раз: группа крупных землевладельцев сбежала из-под власти ужасного самодержца Харальда Прекрасноволосого, чтобы стать свободными и независимыми. Они погрузили свой скарб на корабль, отправились в море и пристали к острову, построили усадьбу там, где к берегу прибило столбы от почётной скамьи[4], и стали вести себя как «благородные язычники», как христиане, хотя о христианской вере они тогда ещё не знали. Говорится, что в новой Исландии общество уважало равноценность людей и родов, крупные землевладельцы были независимы и имели небольшое количество рабов, они занимались земледелием и разведением скота, каждый в своей усадьбе.

То, что вы прочитаете сейчас, – совершенно иная история.

Суровое начало
Рогаланд (846–860 гг. н. э.)

Ганглери спросил: «Что же было вначале? И откуда взялось? И что было ещё раньше?» Высокий отвечает: «Как сказано в Прорицании вёльвы:

В начале времён
не было в мире
ни песка, ни моря,
ни волн холодных.
Земли ещё не было,
и небосвода,
бездна зияла,
трава не росла. […]

Ганглери спросил: «Что же было в мире до того, как возникли племена и умножился род людской?» […]

И сказал Равновысокий: «Мировая Бездна на севере вся заполнилась тяжестью льда и инея, южнее царили дожди и ветры, самая же южная часть Мировой Бездны была свободна от них, ибо туда залетали искры из Муспелльсхейма» […] Когда ж повстречались иней и тёплый воздух, так что тот иней стал таять и стекать вниз, капли ожили от теплотворной силы и приняли образ человека, и был тот человек Имир […]

Тогда спросил Ганглери: «Где жил Имир? И чем он питался?» Высокий отвечает: «Как растаял иней, тотчас возникла из него корова по имени Аудумла, и текли из её вымени четыре молочные реки, и кормила она Имира».

Сказал тогда Ганглери: «За что же принялись тогда сыновья Бора, если они были, как ты думаешь, богами?»

Высокий сказал: «Есть тут о чём поведать. Они взяли Имира, бросили в самую глубь Мировой Бездны и сделали из него землю, а из крови его – море и все воды. Сама земля была сделана из плоти его, горы же из костей, валуны и камни – из передних и коренных его зубов и осколков костей».

Тогда молвил Равновысокий: «Из крови, что вытекла из ран его, сделали они океан и заключили в него землю. И окружил океан всю землю кольцом, и кажется людям, что беспределен тот океан и нельзя его переплыть».[5]

Наша сага начинается в 846 году от Рождества Христова.

Во всей Норвегии проживает около ста тысяч человек. Датский город Хедебю является крупнейшим в Скандинавии и насчитывает, скорее всего, пару тысяч жителей. В каждом из крупнейших городов мира – Константинополе, Багдаде и Сиане, столице династии Тан в Китае, проживает около миллиона человек. Спустя несколько лет династия Тан исчезнет под аккомпанемент великолепных стихов знаменитого Ду Фу. В Гватемале в Центральной Америке правят майя, и по ступеням тикальских пирамид скатываются человеческие тела с вырезанными сердцами. Жители Монголии разделяются на бесчисленные кланы, которые убивают и грабят друг друга, и подобное происходит во множестве других стран. Мавры и сарацины поднимаются вверх по Тибру к Риму, крадут алтарь и мощи апостола Петра, а также драгоценную раку и другие сокровища.

Шок от этого происшествия волнами расходится по всему христианскому миру.[6]

В этом году стая из почти 300 волков нападает на людей и скот в Галлии и убивает всех, кто пытается сопротивляться. Незадолго до Пасхи ловят мужчину, который вступил в сексуальные отношения с кобылой. Франки сжигают его заживо. Датский король Харальд Клакк, в чьи обязанности входит защита фризского побережья от нападений викингов, умирает во Фризии. Его добрый друг миссионер Ансгар продолжает нести благую весть о спасителе мира в городе Бирка в Швеции, несмотря на страдания, вызванные страшной экземой. В этот год норвежские викинги совершают успешное нападение на восточную Ирландию. Всё больше викингов с Западного побережья Норвегии, преимущественно из Рогаланда, устремляются к зелёному острову на западе. Амбициозный ирландский король Кербалл (Кьярвал) уже вступил в борьбу за власть. Он вооружается, чтобы сразиться с одним из своих ирландских соперников. В сражении падут 1200 воинов…

Мы отправимся в страну, что ещё не обратилась в веру в Белого Христа, которую Карл Великий насаждает на континенте силой своего меча. В страну, где люди ещё блюдут древние традиции своих предков. В пучине моря резвится Змей Мидгарда, на небесном своде пылает радужный мост Биврёст, в глубинах земли вершат свои дела норны и мертвецы. Идёт вечный круговорот жизни, боги и соль земли проигрывают битву с силами великанов, чтобы с восходом солнца вновь одержать в ней победу. Мелкие князья вступают в распри на этой земле, протянувшейся на несколько сотен морских миль с севера на юг. Страну населяют разные народы, которые, тем не менее, ощущают свою общность, поскольку делят общий путь, стелющийся вдоль длинного побережья: северный путь.

Здесь мало что изменилось за последние несколько веков.

У кораблей появились паруса.

В остальном, в общем-то, всё по-прежнему.

На свет появляется чёрный уродец

В одном из уголков Рогаланда находится королевская усадьба, в которой на родильном ложе лежит женщина по имени Льюфвина. В те времена люди думали, что во время родов являются норны, чтобы определить судьбу новорождённого: продолжительность жизни, меру счастья и богатства. Скальды зовут смерть «приговором норн», судьба закладывается в человека, lagt i en (вспомните слово «lagnad», судьба). Мы можем присоединиться к полёту норн, направляющихся к ложу Льюфвины. Пролетая над полями и лугами, мы видим лошадей и скот, спящий в сырой от утренней росы траве. Мы видим нивы, которые едва начали давать всходы после весеннего жертвоприношения.

Раннее утро становится светлее. Серо-зелёные дерновые крыши хорошо вписываются в окружающий пейзаж. Люди ещё не встали. В море на якоре стоит пара кораблей с высокими мачтами, лодочные сараи на берегу покрыты звериными шкурами. Из дымового отверстия в крыше жилища конунга поднимается дым. Из дома доносятся крики.

Мы пока мало знаем о роженице, известно, что у неё необычная внешность, она не похожа ни на скандинавских, ни на германских женщин. У неё чёрные волосы и такая тёмная кожа, какой большинству из её приближённых не доводилось видеть. На её круглом плоском лице раскосые монгольские глаза. Можно предположить, что она окружена другими женщинами, некоторые из них белые, другие – тёмные, как и она сама. С обеих сторон резного деревянного ложа мерцает пламя масляных ламп из мыльного камня. Темнокожие женщины призывают могущественный дух, скандинавские обращаются к своим богиням. Одна из северянок «радея о помощи, громко запела»[7], другая прижала к животу роженицы родовспомогательные руны, бьяргрунир.

Как только на свет показывается головка младенца, женщины перестают призывать высшие силы. Теперь они обращаются к роженице.

Появляется мальчик.

А потом появляется ещё один мальчик.

Каждого из младенцев заворачивают в суконное одеяльце. У новорождённых тёмная кожа и чёрные чёлки, их лица круглы и плоски, как у матери. Носы плоские, ноздри едва различимы. Монгольский разрез глаз. Младенцы ничуть не похожи на своего отца! Окружающие женщины пребывают в шоке.[8]

Есть все причины полагать, что королю это не понравится. Действительно ли он приходится отцом этим двум младенцам?

* * *

История двух близнецов, Гейрмунда и Хамунда Чёрная Кожа, с самого начала была сказочной, но она больше, чем просто сказка.[9] Она представляет собой отдельное сказание, сохранившееся в «Книге о занятии земли», и её необходимо привести здесь во всей полноте. Такого обстоятельного рассказа о детстве не удостоился ни один другой исландский первопоселенец, и мы вполне можем доверять содержанию этого сказания:

Конунг Хьёр совершил набег на Бьярмаланд. Там он пленил Льюфвину, дочь бьярмского конунга. Она осталась в Рогаланде, когда Хьёр отправился в поход. Тогда она родила двух сыновей, одного звали Гейрмунд, другого Хамунд. Они были совершенно чёрными. Тогда её рабыня родила сына, его звали Лейв, сын раба Лодхётта. Лейв был белым. Поэтому королева поменялась сыновьями с рабыней и взяла себе Лейва. Но когда конунг вернулся домой, ему не понравился Лейв, и он назвал его трусом. Когда конунг в следующий раз отправился в викингский поход, королева позвала домой скальда Браги и попросила его взглянуть на мальчиков. Тогда им было по три года. Она закрыла мальчиков в комнате с Браги, а сама устроилась на деревянном уступе. Браги сложил об этом такую песнь:

Двое внутри,
верю обоим,
Хамунд и Гейрмунд,
Хьёру рождённые,
третий же Лейв,
Лодхётта сын.
Не корми его, женщина:
мало кто хуже.

Он стукнул веретеном по уступу, где стояла королева. Когда конунг вернулся домой, она рассказала ему об этом и показала его сыновей. Он сказал, что никогда прежде не видывал такой чёрной, как у Хель, кожи, так их и прозвали, обоих братьев.[10]

Стих Браги важен: наверняка именно он спас сказание о происхождении Гейрмунда от забвения. В древнескандинавской культуре скальдические висы использовались для того, чтобы помнить сказания о важных событиях. Как пишет Снорри Стурлусон: «Лишь по прошествии более двух сотен двенадцати зим с основания Исландии люди принялись записывать саги, и вряд ли они так долго сохранились бы в памяти, если бы не скальдические висы, новые и старые, которыми подкреплялась истинность сказанного».[11]

Из небольшой висы о братьях мы узнаём об их королевском происхождении и об отречении матери от них, а также о том, что ей предлагается сделать. Стихотворение Браги существует в шести различных рукописных вариантах, все они тематически идентичны, но различаются подбором слов. Подобная вариативность появилась, скорее всего, из-за различных традиций устного пересказа из поколения в поколение до момента записи[12]. Многое указывает на древнее происхождение висы[13], значит, таково и сказание. Благодаря стиху Браги Старого мы можем представить себе драматические события первых лет жизни Гейрмунда.

Браги Старый сочинил свою знаменитую «Драпу о Рагнаре» приблизительно в то же время, когда Гейрмунд и Хамунд сделали свои первые шаги. Многое говорит в пользу того, что Браги служил скальдом у короля Хьёра, но поскольку Харальд Прекрасноволосый едва ли потерпел бы восхваление своих старых противников, о королях вроде Хьёра не сохранилось скальдических вис.

* * *

Общим для всех источников является то, что мальчиков называют не только чёрными, но и ужасно уродливыми, furðu ljótir. Существует также описание происшествия, когда Гейрмунд и Хамунд увидели, что сын раба Лейв играет с золотым самородком. Они подошли к нему, отобрали золото и оттолкнули так сильно, что Лейв заплакал. Эта история, видимо, является декоративным элементом сказания, который призван помочь скальду Браги понять, кем на самом деле являются близнецы.

В «Саге о Хальве» описывается, как их отец, конунг Хьёр, едва не лишился чувств, впервые увидев своих сыновей – им тогда шёл четвёртый год. Он захотел отослать их прочь, сказав, что никогда раньше не видел, чтобы у людей была кожа, «как у Хель». Это отсылка к Хель, женскому образу смерти в старейших скальдических стихах. У Хель лицо чёрное, как и у покойников, которыми она правит. Прозвище Heljarskinn, Чёрная Кожа, которое мальчикам дал их отец Хьёр или Браги Старый, означает «человек с кожей, как у Хель», то есть с чёрной кожей. Хель произвели на свет Локи и злая великанша по имени Ангрбода, то есть «несущая горе». Во времена викингов позитивных ассоциаций этот образ не вызывал. Но вернёмся к загадочному сказанию.

В нём не все концы сходятся с концами, и мы должны попытаться выяснить причину этого. Первое, что лишено смысла: сама королева считает, что её сыновья чёрные и уродливые, их невозможно полюбить, как говорится в Пряди о Гейрмунде в «Саге о Стурлунгах» (прядь – это короткий рассказ), и поэтому она решает обменять их на белого сына рабыни. В «Саге о Хальве» королева носит древнескандинавское имя Хагни Хакадоттир. Абстрактные сведения, как правило, подвергаются изменениям при передаче сказания из поколения в поколение, то же самое касается имён собственных. В данном случае просматривается тенденция к враждебному отношению к чужакам в исландской традиции сагосложения: тот, кто пишет, концентрирует внимание на норвежском происхождении первопоселенцев и изо всех сил покрывает туманом представителей других культур. При дальнейшем переписывании кто-то дал «бьярмской» женщине древнескандинавское имя. Суть самого сказания при этом остаётся неизменной.

Если представить, что речь идёт о древнескандинавской королеве, выходит, она изменила конунгу, возможно, с рабом. В таком случае она боится, что внешность мальчиков выдаст её тайну, и поэтому обменивает их на белого ребёнка.[14] Однако происхождение мальчиков не подвергается сомнению ни в стихе, ни в тексте: они сыновья Хьёра. Королевское происхождение постепенно начинает проявляться в качествах мальчиков, кроме того, их принадлежность к знати становится заметной, невзирая на внешность, которая говорит об их низком статусе. В то же время «низкая» природа проступает в белом сыне рабыни, он становится всё хуже, пишет Браги Старый.

Я много думал, пытаясь придать этому сказанию смысл, и вернулся мыслями к тому, что сообщает нам «Книга о занятии земли», а именно: королева Льюфвина приехала из Бьярмаланда. Конунг Хьёр происходит из западнонорвежского королевского рода, он древний скандинав с германской физиогномикой – в общем, белый человек. Откуда же тогда взялось уродство и тёмный цвет кожи? Историк Петер Андреас Мунк решил довериться традиции, считающей, что корни мальчиков находятся в Бьярмаланде, и написал, что тёмные волосы мальчиков и цвет их кожи можно объяснить их «происхождением от чуди по материнской линии».[15]

Мы также можем полагаться на описание внешности Гейрмунда и Хамунда, поскольку оно идёт вразрез со стереотипами своего времени. И в сагах, и в поэтическом искусстве рабы последовательно описываются как чёрные и уродливые.[16] Поэтому существует лишь один способ придать смысл описанию внешности сыновей конунга, а именно считать, что оно основывается на фактах. Все источники описывают внешность братьев одинаково, а это подтверждает, что конунг Хьёр действительно имел связи с Дальним Севером.

Однако, если вспомнить Прядь о Гейрмунде, возникает новая загадка. Почему королеве не понравилась внешность братьев, раз они были похожи на неё?

Сказание говорит, что её пленили в Бьярмаланде: [Hjǫr] tók þar at herfangi Ljúfvinu dóttur Bjarmakonungs. / Хьёр взял Льюфвину, дочь бьярмского конунга, в качестве военной добычи. Человек, который записал всю историю на пергаменте в Средние века, добавил кое-что по собственному усмотрению – тоже пытался вложить смысл в отрывочные сведения. Вдобавок к страху перед чужаками мы обнаруживаем другую явную тенденцию у пионеров записи саг, а именно отношение к прошлому, основанное на уверенности в том, что единственным способом разбогатеть во времена викингов был грабёж и разбой. Если человек, живший во времена викингов, умудрился приумножить своё богатство, в средневековых источниках он наверняка будет описан как варвар-грабитель. Такой взгляд мы можем назвать «предубеждением против викингов»[17].

Давайте пока предположим, что писец прав: Льюфвину взяли в плен, и она стала конкубиной конунга Хьёра, ведь мы знаем, что зачастую именно так и случалось. Но если она была конкубиной и имела статус рабыни, то она обрадовалась бы, если бы её сыновья походили на неё, а не на людей, которые захватили её в плен!

Более подробное изучение вопроса заставляет усомниться в том, что она была конкубиной. Во-первых, её имя в переводе с древнескандинавского означает «милая подруга».[18] Во-вторых, говорится, что она была полноценной королевой, супругой конунга – в «Книге о занятии земли» так и написано, королева. Она обменивает мальчиков на сына своей собственной рабыни, сказание не сложилось бы, если бы Льюфвина имела менее высокий статус, чем рабыня.

Из этого можно сделать множество важных выводов. Сведения о том, что Льюфвина была захвачена в плен у врага и стала рабыней, безусловно внесены в сказание средневековым писцом. Он пытался дать объяснение длительному походу Хьёра в Бьярмаланд: наверняка он отправился в викингский набег (подобно, например, Ториру Собаке из «Круга земного»). Но мы скоро увидим, что конунг Хьёр поехал туда по другим делам, а это переписчик сказания совершенно упустил из вида. Тот факт, что Льюфвина была королевой, доказывает существование в XI веке н. э. брачного альянса между северонорвежскими аристократами откуда-то из Рогаланда и пока ещё неизвестного народа из далёкого Бьярмаланда. Пока что мы знаем, что представители этого народа не похожи на германцев. У них тёмная кожа, они кажутся уродливыми. И, тем не менее, конунг Хьёр взял себе жену с такой внешностью? Мы смутно догадываемся, что со скандинавской стороны едва ли речь идёт о girndarráð, т. е. о «браке, заключённом из-за страсти», который совершенно естественен для нашего времени. Скорее, мы наблюдаем случай, довольно распространённый во времена викингов: брак как альянс между двумя группами, имеющими общие экономические интересы.

И мы начинаем понимать: мнение о том, что с мальчиками что-то неладно, едва ли возникло у самой королевы, наверняка она думала и действовала в соответствии с тем, что, по её представлениям, являлось мнением и волей конунга и «белых людей».

* * *

Когда у представителей германского народа и монгольского или азиатского народа рождается ребёнок, он с большей степенью вероятности унаследует монгольские гены, а не германские.[19] Льюфвина, конечно, поменялась детьми не только потому, что древние скандинавы были не в восторге от их внешнего вида, но ещё потому, что во внешности детей совершенно не просматривается биологическое наследие отца.

Таким образом, древнее сказание обретает смысл. Льюфвина желает нравиться своему мужу, она знает мнение «белых людей» о её внешности и о внешности её сыновей, она стыдится, что мальчики унаследовали её внешность.

И поэтому мы можем понять реакцию конунга Хьёра, когда он наконец видит своих сыновей. В сказании говорится, что, когда Льюфвина взяла мальчиков обратно к себе и по совету скальда Браги показала их Хьёру, мальчикам уже шёл четвёртый год. Льюфвина, очевидно, страшилась встречи с конунгом. Почти четыре года она дурила ему голову и совершенно забросила своих сыновей. В её истории немало оскорбительных моментов.

Как утверждает «Сага о Хальве», увидев своих сыновей, Хьёр воскликнул: Ber í burt! – то есть: «Унеси прочь!» Он не вынес вида своих детей. С точки зрения детей, это вряд ли можно назвать приятным знакомством. Наверное, самый большой шок вызвал тот факт, что дети ни капли не были похожи на конунга.

Конунг Хьёр преодолел шок то ли сразу после первой встречи с ними, выслушав примирительные речи мудрого скальда, то ли позже, когда мальчики подросли. По обычаям того времени, конунг должен был пригласить своих чёрных сыновей в новую жизнь в королевской усадьбе. Мальчиков положили на колени сидящего на троне конунга, это называлось «установление», после чего конунг окропил[20] их чёрные чёлки водой и дал им имена и наверняка бормотал при этом сквозь зубы, что мальчишки с чёрной кожей совершенно на него не похожи. Но эту горькую пилюлю ему пришлось проглотить, поскольку, по свидетельствам источников, других сыновей у него не было. Только после завершения ритуала мальчики стали полноправными членами семьи конунга.

Именно в этот момент началась их настоящая жизнь.[21] Несмотря на то что конунг Хьёр и другие обитатели королевской усадьбы привыкли к внешности мальчиков, ведь люди перестают считать других уродливыми или красивыми после продолжительного знакомства, с другой проблемой примириться оказалось сложнее. Их было двое. Исходя из известных нам сведений о праве наследования во времена викингов, для устойчивости королевства престолу требовался лишь один наследник. Ситуация была серьёзной, она предрекала внутреннюю борьбу за первенство и конфликты, способные ослабить королевскую власть. Если доверять сведениям об обмене сыновьями сразу после родов Льюфвины, трудно представить, что кто-то мог знать, кто из двух мальчиков родился первым, а по правилам первый рождённый наследовал земли и власть. Судя по всему, мальчики были очень похожи друг на друга, вполне вероятно, они были однояйцевыми близнецами.

Взглянем на Гейрмунда более пристально

Итак, конунг Хьёр имел контакты с далёким народом из места, которое средневековые писцы называли Бьярмаландом. В середине IX века жена Хьёра, представительница этого чужого народа, где-то в Рогаланде родила ему близнецов.[22]

Так где же родился Гейрмунд? Поскольку источники утверждают, что он вырос в какой-то королевской усадьбе в Рогаланде, выбирать приходится между ограниченным количеством локаций. Судя по всему, в IX веке важнейшие центры власти располагались в Эгвальдснесе на острове Кармэй, на Рейннисэйе (Утстейн) и Норд-Ярене (Сула). Значит, Гейрмунд связан с одним из этих мест.

Генеалогическое древо Гейрмунда немедленно ассоциирует его с королевской усадьбой в Эгвальдснесе. Западнонорвежский королевский род, к которому он принадлежит, связан с местом, имеющим стратегическое расположение у старого северного пути: «Гейрмунд Чёрная Кожа и Хамунд Чёрная Кожа были сыновьями Хьёра Хальвссона, сына Хальва, сына конунга Хьёрлейва Женолюба, сына Хьёра, сына Йёсура, сына Эгвальда из Эгвальдснеса».[23] Принадлежность Гейрмунда к такому знатному роду заставила бы любого его современника, алчущего власти, захлебнуться от зависти. Возможно, род Гейрмунда был единственным аутентичным норвежским королевским родом в южной Норвегии, сведения о котором сохранились в источниках. Харальд Прекрасноволосый едва ли мог похвастаться принадлежностью к такому роду[24], поэтому у Гейрмунда Чёрная Кожа по многим причинам имелись лучшие предпосылки для того, чтобы стать королём всей Норвегии, чем у Харальда.[25]

Королевский род из Эгвальдснеса связывают с разными доисторическими и мифологическими предками, как это было принято в Средние века, но нам будет достаточно начать с короля Эгвальда, в честь которого, как говорит сказание, названо это место.

Вот так выглядит генеалогическое древо Гейрмунда Чёрная Кожа и его родича и побратима Ульва Косого (см след. стр.). Как мы видим, отец Ульва, Хёгни Белый, был братом Сигни, жены Эрлюга Бёдварссона, который стал ближайшим сподвижником Гейрмунда в Исландии. Сын Эрлюга и Сигни, Кетиль Гува, стал зятем Гейрмунда в Исландии.

Источники сходятся в отношении этой генеалогии – единственное несоответствие заключается в том, что Отрюгг и Облауд помещаются в линию Ульва Косого.[26] Основываясь на моих расчётах времени первых экспедиций в Исландию под предводительством Гейрмунда, я присоединяюсь к мнению Гвюдбрандюра Вигфуссона о том, что братья родились в 846 году. Если отмерять одно поколение тридцатью годами, то конунг Огвальд родился во второй половине VII века.

И всё же этих сведений недостаточно, поскольку королевский род, естественно, мог перемещать центры власти.

В исландских средневековых источниках размеры Рогаланда не так велики, как сегодня. Говоря Jaðarr, (Йадарр, совр. норв. Йэрен), исландцы, скорее всего, имеют в виду Южный Рогаланд, а говоря «Рогаланд», подразумевали район к северу от Бокнафьорда, возможно, доходящий на севере до Сторда и Квиннехерада.[27] У нас нет источников, которые связывают Гейрмунда с каким-либо центром силы в Йадарре. Если же следовать старинным представлениям о Рогаланде, то и Утстейн, и Сула буду располагаться в Йадарре, поскольку они находятся южнее Бокнафьорда. Если рассуждать подобным образом, то вопрос решается сам собой: Гейрмунд должен происходить из Эгвальдснеса. К сожалению, всё не так просто, потому что не существует единого мнения о том, как именно древние источники делят местность Рогаланд.

Нам необходимо произвести более глубокие изыскания.

* * *

Мои поиски Гейрмунда постепенно начали приобретать черты детективного расследования, в котором 1100-летний труп уже давно превратился в прах. Я задумался, существует ли нечто, что люди обычно берут с собой при переселении в другую страну, и может ли это нечто поведать нам о родине переселенцев? Предметы? Строительные традиции? В Исландии все физические следы исчезли, но кое-что для решения загадки всё же осталось: географические названия! Во всяком случае, существует более поздняя традиция. Например, когда норвежские и исландские эмигранты в XIX веке переселялись на Средний Запад, они привозили с собой знакомые географические названия из дорогих сердцу родных мест. В научной литературе это называется «переприсвоением географических названий». Когда я начал копать в этом направлении, оказалось, что в древнескандинавских письменных источниках присутствует довольно много подобных примеров.

Конкретным примером является Восс, или Vǫrs, как эта местность называется на древнеисландском. Исследователи сходятся во мнении о том, что этот норвежский топоним имеет очень древнее происхождение, но на этом единство и заканчивается. Одни связывают его с рекой Воссоэльва, другие с возвышенностями ландшафта. Этот топоним появился в праскандинавские времена (200–600 годы) и был настолько старым, что люди времён викингов, совсем как мы, не могли точно знать, что оно означает или с какой природной формой связан. И всё же в Исландии существует по меньшей мере пять усадеб под названием Восс. Воссцы привезли это название с собой в Исландию, десять из них упоминаются в «Книге о занятии земли». Одним из этих воссцев был Торвид Ульвссон, который «уехал из Восса в Исландию, и Лофт, его друг дал ему землю в Брейдамюри, и он стал жить в Воссабэ» (Н324). Его друг Лофт сам приехал из Гаулена и жил в «Гаулверьябэ во Флои».

Как оказалось, некая непоследовательность довольно часто прослеживается в присвоении таких географических названий: заново использованные топонимы не всегда подходили к особенностям ландшафта новой страны. Такие милые сердцу названия привозят с собой из сентиментальных побуждений, поэтому они далеко не всегда совпадают с природой нового места. Конкретный пример – топоним Alviðra, Альвидра в исландском фьорде Дирафьёрд, который люди из Альвера в Хордаланде, вероятно, привезли с собой.[28] В буквальном переводе топоним означает «любая погода», по определению Олуфа Рига – «полностью беззащитный, подверженный любым погодным явлениям». В Исландии топоним не соответствует определению, поскольку в действительности Дирафьёрд является одним из самых спокойных мест в северо-западной части острова, особенно хорошо защищённым от господствующего северного ветра!

Соседка Гейрмунда, Ауд Мудрая, прибыла из Квама в Аурланде (др. – сканд. Hvammr). Свою усадьбу в Исландии она назвала Хваммр. Исследование показало, что между топографией этих двух мест, то есть главной родовой усадьбы в Кваме и Хваммра у фьорда Кваммсфьёрд в Исландии, нет ничего общего.[29] По этой причине мы можем предположить, что при присвоении наименования новому исландскому поселению Ауд мыслями возвращалась к «отцовской усадьбе, где она в детстве топала ножками».[30] Есть все причины считать, что Гейрмунд и его люди поступали точно так же.

* * *

Одно дело – придумать хорошую идею, другое – воплотить её в жизнь. К моему ужасу, ничего из актуального топографического материала не оказалось оцифровано, поэтому осенью 2009 года мне пришлось закатать рукава и вручную провести сравнение. Я выписал топонимы из Сулы, Утстейна и Эгвальдснеса и сравнил их с географическими названиями во владениях Гейрмунда у Брейдафьёрда, чтобы выяснить, где в Исландии находится наибольшее количество идентичных топонимов. Я разделил материал на три группы. В первую группу я включил все сохранившиеся топонимы из Сулы, Утстейна и Эгвальдснеса и посмотрел, какой процент из них совпадёт с топонимами главных усадеб Гейрмунда, т. е. Будардаля, Скарда и Гейрмюндарстадира (см. карту 1 на стр. 46). В группу вошли также названия гаваней, близлежащих островов, скал и шхер.[31]

Во вторую группу вошли географические названия из местностей, окружающих эти главные усадьбы в Норвегии и Исландии (см. карту 2 на стр. 46)[32], а в третью группу попали названия усадеб, расположенных вокруг трёх королевских усадеб.[33] Благодаря всеобъемлющему труду Олуфа Рига «Названия норвежских усадеб», эта часть норвежских топонимов задокументирована лучше всего.[34]

Результаты получились весьма убедительными: Эгвальдснес набрал наибольшее количество очков во всех трёх категориях. Совпали соответственно 19 процентов топонимов у главных усадеб Гейрмунда в Исландии и в Эгвальдснесе, 40 процентов топонимов в местности, окружающей главные усадьбы (Эгвальдснес и Скард), оказались идентичными, и 16 процентов названий усадеб, окружающих Эгвальдснес, были вновь использованы в главных владениях Гейрмунда в Исландии.

* * *

Карта 1: Совпадающие топонимы, топонимы из Эгвальдснеса в скобках. Все исландские топонимы расположены в главных владениях Гейрмунда (см. таблицу в примечании 25 «Топонимы»)

Карта 2: Совпадение топонимов, расположенных вокруг Эгвальдснеса и главной усадьбы Гейрмунда (см. таблицу в примечании 25 «Топонимы поблизости»)

Довольно большое количество совпадений между Эгвальдснесом и Скардсстрёндом вызвано широким распространением типичных топонимов в обеих странах.[35] Однако выяснилось также, что существовала некая «непоследовательность» в присвоении названий, которые Гейрмунд и его люди привезли с собой в Исландию. Неподалёку от церкви в Эгвальдснесе (и, вероятно, от бывшей королевской усадьбы) находится небольшая, но заметная расселина, которая называется Фантаскар. Скорее всего, во времена Гейрмунда она называлась просто Скард, Skarð, «расселина», без первой части. «Фанта» происходит от древнескандинавского слова fantr, «приезжий», которое появилось в древнескандинавском языке только в христианское время.[36] Скард – важный топоним возле исландского Гейрмундарстадира, и всё побережье у места первого поселения Гейрмунда носит название Скардсстрёнд. Скард – довольно обычный топоним, но интересен тот необычный способ, каким его использовали в Брейдафьёрде. В Эгвальдснесе топоним Фантаскар означает то, что мы привыкли понимать под «расселиной», то есть трещина в земле. В Исландии же, наоборот, Скардом назвали широкую долину, протянувшуюся от усадьбы на восток.

Я не обнаружил других случаев в исландской топографии, когда долину назвали бы расселиной. Этот факт может указывать на сентиментальные причины присвоения топонима Скард (см. карту на стр. 58).

Рассмотрим топонимы Грауташер (исл. Grautarsker) и Клакксхолмен (Klakkhólmi). Сайт Norgeskart.no показывает всего два места, носящих первое название: Грауташер у Аустеволла к северу от Сторда и Грауташер у Тведестранда, в дополнение к нашему примеру – Грауташер у острова Буккэйа недалеко от Эгвальдснеса (совр. Авальдснес). По сведениям «Атласа Исландии» (2006) в Исландии есть только одно место, носящее аналогичное название, и располагается оно к северу от Олавсейяр, который, судя по всему, принадлежал Гейрмунду, и где, как полагают некоторые, он похоронен.[37] При просмотре топографического регистра местности вокруг Скардсстрёнда обнаружился ещё один Грейтаскер, расположенный ещё ближе к главной усадьбе Гейрмунда в Брейдафьёрде.

Это интересно, поскольку первая часть слова graut-[38] рассказывает нам, что речь идёт о старинном топониме из Норвегии, значение которого люди, жившие во времена викингов, едва ли понимали. В Исландии «граут» использовали лишь при наименовании упомянутых шхер.[39] Всё указывает на то, что этот топоним первопоселенцы привезли с собой из дома. Ещё более редким является топоним Клакксхолмен, встречающийся рядом с Авалдснесом (Эгвальдснесом). На ресурсе Norgeskart.no не зарегистрировано ни одного Клакксхолмена, и всего один такой аналогичный встречается в Исландии[40], а именно около Клопнинга (Кловнинга) у самой западной точки Скардсстрёнда.

И наконец: исландцы называют район, который позже стал именоваться Даласисла, где Гейрмунд являлся главным первопоселенцем, «долины» (исл. fara í dalina («поехать в долины»/ vestur í dali [ «на западе в долинах»]). Это довольно необычно, поскольку нельзя сказать, что в этой местности больше разнообразных долин, чем в других районах Исландии. Вопрос заключается в том, могут ли привезённые с собой из дома лингвистические традиции Гейрмунда и его людей быть причиной такого наименования? Любопытно отметить, что люди острова Кёрмт/ Кармэй издавна называли район расположения крупнейших усадеб от Эгвальдснеса до Виснеса на западе «Долиной».[41] Гейрмунд прибыл из Долины и поселился в Долинах.

Вывод, намёки на который мы видим в письменных источниках, таков: Гейрмунд, вероятнее всего, родился в королевской усадьбе Эгвальдснес на острове Кармэй в Рогаланде.

* * *

Однажды я ехал в библиотеку за книгами и слушал по радио интервью с директором Государственного пенсионного фонда Норвегии Ингве Слингстадом. Я узнал, что он и его сотрудники при помощи удачных инвестиций за последний год увеличили фонд на несколько сотен миллиардов. Они представили свой квартальный отчёт, который с восторгом был встречен прессой. Я же, со своей стороны, поехал в Исторический центр Эгвальдснеса и представил на праздновании пятилетия центра свой квартальный отчёт: исследования о происхождении Гейрмунда. В зале оказался один археолог из Ставангера. Он не согласился с моим выводом и в довольно типичном академическом стиле заметил: «Всё это, вместе взятое, – совершенно обычные географические названия», а потом добавил, не без налёта местного патриотизма, что, по его мнению, Гейрмунд родился в Йэрене.

Вот так.

Многие из моих попыток придать связность этой истории, к сожалению, не привели к окончательным выводам и ответам, и было бы нечестно утверждать обратное. Но я пытался, и я глубоко погружался в источники. Мы, насколько смогли, ушли вглубь веков, а на грани доисторических времён ответы редко бывают однозначными. Но, как мы увидим в дальнейшем, большое количество других деталей подтверждают выводы, сделанные после изучения топонимов.

Эгвальдснес – древнейшая королевская усадьба Норвегии?

Снорри Стурлусон так описывает Кармэй:

«Это большой остров, длинный, по большей части неширокий, он лежит к западу от главного морского пути; там есть большое поселение, но часть острова, обращённая к открытому морю, практически не заселена».[42]

В этом описании отмечается стратегическое расположение Эгвальдснеса. Фарватер проходит у острова в том месте, которое сегодня называется проливом Кармсунн (в древности – Кармтсунд). Страна, где вырос Гейрмунд, получила название от пролегающего вдоль побережья пути. На древнескандинавском он назывался Norðrvegr, позже название трансформировалось в Noregr, Норегр. «Норвегия» означает всего лишь «путь на север». Эгвальдснес имел стратегическое расположение, потому что суда, двигавшиеся по старому северному пути как в северном, так и в южном направлениях, не могли миновать захода в Кармтсунд. А в одном месте, совсем недалеко от Эгвальдснеса, залив сжимается в узкий проток шириной всего пару сотен метров. Сегодня это называется Салхусстрёммен (др. – сканд. Салухусстраум), возможно, производное от древнескандинавского sáluhús, то есть «дом для приезжих».

Когда корабли приближались к Салухусстрауму во времена Гейрмунда, приезжие видели величественный холм Салухусхауген на острове Кёрмт 40–50 метров в диаметре и высотой шесть метров. В этом месте проходящие суда часто останавливались для ожидания перемены течения. Тот, кто властвовал над этой частью пролива, контролировал все проходящие суда. Один археолог указывал, что пролив Кармсунн не просто был судоходным коридором из Северной Норвегии к побережью Северного моря, но и отправной точкой для движения к островам Атлантического океана.[43] История, которую мы пытаемся раскопать, хорошо вписывается в такие рамки.

Едва ли случайность, что письменные источники ассоциируют самый могущественный королевский род Западной Норвегии с этой местностью: множество величественных погребальных курганов, северных пирамид, свидетельствуют о том же. Исследователи сравнили Эгвальдснес с Лайре, главной королевской усадьбой Дании, и Уппсалой в Швеции.[44] В Эгвальдснесе обнаружились уникальный культурный ландшафт, а также самая большая в Норвегии концентрация древних памятников.[45] В этом кроется также причина того, что после победы в Хаврсфьорде Харальд Прекрасноволосый захватил Эгвальдснес – он желал обеспечить себе контроль над судоходством по северному пути.

* * *

Естественно, в те времена, когда рос Гейрмунд, его отец, конунг Хьёр, со своими людьми контролировал Салухусстраум. Если мы называем Гейрмунда тенью, то его отца Хьёра следовало бы назвать тенью тени. Он был сыном прославленного викинга Хальва (о нём позже) и, судя по всему, человеком, который предпочитал торговлю важными ресурсами войне, хотя наверняка был великолепным моряком.

Если мы попробуем представить себе, как велись дела в Кармсунде, то Эгвальдснес вряд ли сравним с современным таможенным пунктом на границе между странами. В районе Эгвальдснеса и Салхуса немало удобных гаваней, где швартуются корабли. Эти гавани можно назвать заправочными станциями того времени, где предлагались различные услуги для корабля и экипажа. Можно предположить, что в некоторых случаях там велась торговля или производился обмен товарами. Конунг Эгвальдснеса вёл себя, как капитан порта, подобно крупным хёвдингам Исландии во времена саг.[46] Вполне вероятно, что за такие стоянки пошлины уплачивались без особых сомнений, поскольку хёвдинги или их представители предоставляли путешественникам разнообразные услуги. Эти услуги были частью повседневности, и авторы саг не видели причин тратить на их описание чернила: некоторые корабли имели пробоины, их требовалось вытащить на сушу и залатать, другим было необходимо просмолить днище, третьи нуждались в заклёпках, масле, смоле. Штаги или верёвки были нужны для крепления такелажа, для парусов требовались заплаты или новая ткань, кто-то хотел арендовать эллинг или небольшую лодку для передвижений по округе, кто-то запасался едой, водой и так далее. Рядом с большой дорогой всегда требуются услуги. Здесь люди конунга Хьёра во главе с его доверенным лицом всегда были готовы оказать их ради блага своего господина, ведь размер пошлины рос сообразно объёму оказанных услуг.

Здесь бурлила жизнь. Громкоголосые продавцы торговались с прохожими, судостроители в облаках опилок пилили доски, чумазые кузнецы стучали по наковальням у кузнечных мехов, парусные мастера кроили ткань, зажав в губах иглы, военные отрабатывали навыки во дворе усадьбы. А по вечерам скальды пели песни слушателям, потягивающим «мьёд»[47] из козьих рогов.

Должно быть, конунг Хьёр располагал большим количеством боеспособных людей. В противном случае, если бы несколько кораблей сбились в группу и попытались пройти через пролив, не уплатив пошлину, Хьёр не справился бы с ними и не смог бы защитить своё имущество и усадьбу. Скорее всего, его люди были свободными, frelsingjar, они могли вступать в брак и иметь детей, ведь вооружённая толпа рабов могла быстро обратиться против своего хозяина.

* * *

Во времена взросления Гейрмунда в просторном и плодородном Эгвальдснесе жило множество рабов и работников, которые ухаживали за домашним скотом, занимались земледелием и заготовкой фуража.

Земледельческий регистр предоставляет нам сведения лишь начиная с 1723 года. Тогда священник Эгвальдснеса посадил 28 и собрал 120 бочек зерна.[48] И, хотя мы можем предположить, что во времена викингов эти цифры были выше, потому что земледельческие угодья были больше, а средняя температура воздуха выше, всё же невозможно себе представить, что жители Эгвальдснеса обеспечивали себя этим необходимым для жизни продуктом. Конечно, доверенные люди Хьёра могли забирать часть зерна, которое везли в северные регионы (как позже поступали доверенные люди Харальда), но многое говорит в пользу существования альянсов с крупными землевладельцами из районов, богатых зерном. Вполне уместно упомянуть Окру, крупнейшую усадьбу на острове Кармэй, которая в древнейших источниках называется «богатой зерном сельскохозяйственной землёй», о чём нам также говорит само название Akrar, Акрар, поля.

Второй момент, говорящий в пользу существования такого альянса, это необходимость контроля за фарватером с западной стороны острова – наверняка кто-то пытался проскользнуть тем путём, и их можно было перехватить в важнейшей гавани западного побережья, Åkrahamn, Окрахамн, гавань в полях.

Проживание большого количества людей подразумевает наличие большого количества скота. Маленький Гейрмунд рос в окружении коров, свиней, овец и коз и наверняка научился обращаться с животными, к тому же настоящие аристократы пользовались лошадьми в качестве транспортного средства. Вполне вероятно, у мальчишки было много весёлых игр: он мог бегать за расхаживающими повсюду курами и пытаться их поймать, а мог оседлать самого жирного хряка и кататься на нём. Рабы и рабыни (на древнескандинавском man) доили скотину и ухаживали за ней, так что к моменту забоя она становилась жирной. Более поздние традиционные источники утверждают, что Эгвальдснес располагал высокогорным пастбищем в Вормедале на другой стороне пролива, и мы можем предположить, что во времена викингов Эгвальдснес владел обширными территориями. Усадебные работники ловили свежую рыбу для королевской усадьбы, и по крайней мере с западной стороны острова водились тюлени. И всё же доход от земледелия и рыболовства в Эгвальдснесе не мог сравниться с доходами, получаемыми от транзита судов.

Уязвимость

Вернёмся к детству Гейрмунда. Первые три-четыре года жизни он провёл у неназванной рабыни, муж которой по имени Лодхётт руководил другими работниками. Её сына звали Лейв. Как уже упоминалось, конунг Хьёр не видел мальчиков до тех пор, пока их не предъявили ему на четвёртом году их жизни. Значит, мальчики росли не в самой королевской усадьбе, а в специальном доме для проживания рабов. В Средние века рабы часто жили отдельно неподалёку от усадьбы, которую обслуживали, вероятно, так же было и во времена викингов: в том, чтобы рабы находились на расстоянии, имелись свои преимущества, однако держать их слишком далеко не слишком практично. Например, приблизительно в 150 метрах от главной исландской усадьбы Гейрмунда, Гейрмундарстадир, существует место под названием Манхеймар, «дом рабов».[49]

Итак, жизненный путь Гейрмунда Чёрная Кожа начинается в доме рабов.

Был ли он окружён заботой и любовью, или до них с братом совершенно никому не было дела? Рос ли он «в соломе вместе с другими детьми рабов», как говорится в «Саге о Стурлунгах», на цепи, полуголодным, в грязных холщовых лохмотьях? Для ответа на эти вопросы надо вернуться к сказанию о его матери Льюфвине.

В сказании Льюфвина ведёт себя, мягко говоря, странно. В «Книге о занятии земли» говорится, что она спряталась от пришедшего скальда, хотя сама его позвала, чтобы посоветоваться насчёт мальчиков. По другим версиям, она забралась под кучу одежды, как будто хотела скрыться от невыносимой действительности. Возможно, она погрузилась в депрессию, потому что устала разрываться между материнской любовью и желаниями и волей других? Устала от необходимости скрывать правду? Этого мы не знаем, но легко представить, что она мучилась угрызениями совести, ведь мальчики были похожи на неё и напоминали о её далёком родном народе.

Есть причины полагать, что Льюфвине не удалось полностью отстраниться от мальчиков, и она навещала их, когда конунг этого не видел или был в отъезде. Но дело в том, что ей всегда приходилось покидать детей, поворачиваться к ним спиной. Вряд ли между ними возникли естественные узы родства. И хотя мальчики тепло и близко общались с матерью, она могла исчезнуть в любой момент, а они вновь оказывались подле белой рабыни, подле той, кому не слишком нравился произведённый обмен, но королеве перечить нельзя.

Отказ родителей от детей в раннем возрасте может оставить глубокие раны, которые способны причинить более острую боль, если ребёнок попеременно испытывает тепло и холод, близость и отторжение, исходящие от одного и того же человека. Мы предполагаем, что в детстве мальчиков мать то появлялась, то пропадала, а послушная, но не слишком близкая рабыня вполне могла срывать своё раздражение на детях, когда этого никто не видел. Перед нами также довольно суровый отец. Не слишком идеальное начало жизни.

В этом сказании о детстве сразу бросается в глаза сильное отличие от архетипического сюжета о Запечнике, который на древнескандинавском назывался kolbítr, – эта сказка была очень популярной со времён викингов вплоть до самого Средневековья. В ней рассказывается, что мать берегла «запечника» как зеницу ока, в то время как другие люди над ней насмехались.[50] В сказании о Гейрмунде мать отвергает его, а посторонний человек позднее восстанавливает его честь, что тоже нетипично для стереотипов. Перед нами намёк на то, что в основе сказания лежат исторические события. Виса Браги выполнила свою миссию, сохранив особенности сказания.

* * *

Итак, мальчиков двое – королевство одно.

Конунг Хьёр находится перед важным выбором. Выбор, скорее всего, необходимо сделать, чтобы избежать борьбы за власть и раскола в будущем. Говорят, когда Чингисхану пришлось разделить царство между своими сыновьями, он рассказал им монгольскую сказку о змее с одной головой и змее со многими головами.[51] Если государство хочет выжить, у него должен быть один властитель.

Кажется, во времена викингов в порядке вещей было относиться к своим детям по-разному: человек мог чётко заявить, что любит одного ребёнка больше, чем другого. Бёдвар был любимым сыном Эгиля Скаллагримссона, утверждает сага, и свидетельство тому – поэма «Утрата сыновей». Точно так же говорится, что Харальд Прекрасноволосый ставил Эйрика Кровавую Секиру выше других своих сыновей. Именно по этой причине ему доверили прибыльную торговлю с севером, и по воле отца он должен был унаследовать его власть.

Кого выбрал Хьёр, кто должен был наследовать ему? Конунг Хьёр не просто поддерживал связи с северными регионами, не менее важными были контакты со скандинавским королевством в Дублине. Если первое обеспечивало доступ к ресурсам, то второе открывало доступ к торговле этими ресурсами. Мы увидим, что Гейрмунд не ездил с Хьёром на запад. Тот, кому предстоит унаследовать королевство, делает это для поддержания экономических и политических альянсов и связей. С отцом ездит Хамунд, и на западных путях он становится побратимом с Хельги Тощим, сыном судостроителя Эйвинда с востока, союзником короля Эгвальдснеса. Таким образом, если бы два великих человека погибли, контакт сохранился бы. Тот факт, что конунг Хьёр взял с собой Хамунда, намекает нам, что именно его он любил больше.

Причина нам неизвестна. Возможно, Хамунд больше походил на отца складом характера, а может, он был приятнее в общении и его было легче полюбить, чем Гейрмунда? А возможно, сойдя с корабля на берег после долгого похода, Хьёр увидел бегущего к нему со всех ног Хамунда, а стоявший поодаль Гейрмунд удостоился лишь хлопка по плечу от проходящего мимо отца с Хамундом на руках?

Если брату действительно отдавали предпочтение, то у Гейрмунда, возможно, возникало чувство, что мир не рад его появлению на свет. С самого начала он не был похож на других детей. Это он узнал, посмотрев на своё отражение в воде, и вспоминал каждый раз, глядя на брата-близнеца.

Он был чёрным. Он был уродливым. Он был иным, и, вполне вероятно, он слышал шуточки, которые норвежцы отпускали по поводу людей с Крайнего Севера, по поводу тех, у кого широкие безносые лица, чёрная кожа и волосы и кто совершенно «нецелователен».

Возможно, агрессивный сын раба чуть постарше его упражнялся в остроумии и смеялся над ним за столом? Слова вонзались в его память и оставались в ней: кажется, из вас получатся отличные рабы! Этого мы знать не можем, но мальчики наверняка были лёгкой мишенью для озлобленных рабов. Никто не мог знать, что они вернутся к королеве и станут сыновьями конунга. Когда Льюфвины не было рядом, они оставались без защиты.

Сила

У образа Гейрмунда Чёрная Кожа есть другая сторона, и она не имеет отношения к суровому детству. Его жизнь начиналась непросто, но позже выяснилось, что он принадлежит к высшей аристократии в обществе, где классовые различия были обыденностью. Он оказался в числе немногих избранных, которых бедняки носили на руках, а рабы и работники преклоняли перед ними колена. Люди замолкали, когда говорил он, и внезапно все вокруг принялись выказывать ему уважение.

На ранней стадии новой жизни в детскую душу Гейрмунда просочились рассказы о его могущественных предках, и мальчик начал испытывать гордость. Принадлежность к роду действовала как «некое расширенное восприятие собственного я»[52] в обществе, где род и честь воспринимались как две стороны одной медали. Род Гейрмунда мог доказать свои права на владение Эгвальдснесом «от могильных курганов и языческих времён», как говорится в средневековых законах, а курганы были многочисленны. Когда позднее Гейрмунда тепло приняли в королевскую семью, его приветствовали и заключали в дружеские объятия проезжающие мимо могущественные люди, и от этого мальчик наполнялся гордостью и величием.

Колоритные предки

Важнейшим источником, содержащим сведения о родителях Гейрмунда, является сага о древних временах под названием «Сага о Хальве». Старинные научные труды, которые называют также критикой саг, отвергают саги о древних временах в качестве исторических источников. В настоящее время этот взгляд подвергается некоторой нюансировке. Например, один филолог недавно доказал, что тексты, которые легли в основу «Саги о Хальве», старше всех сохранившихся редакций «Книги о занятии земли».[53]

Разумеется, читая древнескандинавские источники, необходимо помнить, что время записи текстов наложило свой отпечаток на описание древних времён.[54] В радикальной критике саг долгое время было популярно демонстрировать скептицизм по поводу исторического качества всех древнескандинавских текстов, но великие скептики необязательно являются великими учёными. Северная культура выработала продвинутые техники запоминания песней, что помогло не забыть сказания и истории – то есть своё прошлое.[55]

По вечерам сказания о славных предках сливались с потрескиванием дров и отблесками пламени костра в большом зале. Рассказы могли походить на сказания из «Саги о Хальве» и производили большое впечатление на мальчика. Прапрапрапрадедушка Гейрмунда, Эгвальд, был яркой личностью. Один источник говорит, что у него была корова, которую он обожествлял, украшал золотом, приносил ей жертвы и повсюду возил с собой. Эгвальд считал, что «её молоко очень освежает».[56] Ассоциации с первобытным великаном сразу бросаются в глаза – мы представляем Эгвальда в образе Имира, присосавшегося к Аудумле, чтобы напитаться молоком священной коровы. Возможно, целью этого сказания было создать вокруг рода Эгвальдснеса дополнительный ореол, сравнив одного из предков с героями доисторических времён и силами творения.[57] Дальше вглубь истории нам не уйти. Говорят, что конунга Эгвальда похоронили в Эгвальдснесе в одном кургане, а его корову в соседнем. Монах Одд в своей латинской «Саге об Олаве» утверждает, что Олав Трюггвасон повелел раскопать оба кургана и нашёл в одном человеческие кости, а в другом – коровьи.[58] Если следовать той хронологии, которую мы положили в основу исследования, то можно предположить, что курган в Авальдснесе (Эгвальдснесе), называемый Стурхауг, Большой курган, является захоронением харизматичного Хьёрлейва Женолюба. Хьёрлейв – ещё один предок, которым мог гордиться юный Гейрмунд. Его представляют как великого соблазнителя женщин, но эти представления вполне могут оказаться «отголосками» экономических альянсов, достигнутых путём заключения браков. Если верить «Саге о Хальве», Хьёрлейв вёл жизнь настоящего гангстера: много женщин, много трат, brustu lausafé fyrir örleika. После предательства своей первой жены Эсы он ждёт смерти, связанный собственными обмотками для обуви на пиру у датского конунга Рейдара, отца своей рано умершей датской жены Риньи. Его спасает третья жена, Хильд. Таким образом, любви и ревности в этой истории достаточно для целой мыльной оперы. И несмотря на то что люди Хьёрлейва приговаривают Эсу к утоплению в болоте, он позволяет ей остаться в живых и отсылает её прочь. Автор саги представляет Хьёрлейва довольно гуманным парнем.

И всё же дедушка Гейрмунда превзошёл как Эгвальда, так и Хьёрлейва. Склонный к гуманизму конунг викингов Хальв Хьёрлейвссон – один из наиболее прославленных персонажей древнескандинавской истории. Конунг Хальв был предан одним из соседских конунгов и сожжён со многими своими людьми. Мы знаем, что сказание о его смерти жило в народной памяти в те времена, когда в Норвегии во второй половине IX века были записаны древнейшие скальдические стихи. В «Саге об Инглингах», написанной около 890–900 годов, мы находим парафраз, кеннинг об «убийце Хальва».[59] Это означает «огонь» и отсылает к сюжету о сожжении Хальва. Материал, собранный в «Саге о Хальве», взят из устной традиции, которая была жива как минимум в последние десятилетия IX века.[60]

В «Книге с Плоского острова» описывается волшебное золотое кольцо, которое, как утверждается, принадлежало конунгу Хальву. И хотя мы можем усомниться в существовании такого кольца, источник говорит нам нечто другое, а именно, что люди, которые записывали саги в Средние века, считали дедушку Гейрмунда, конунга Хальва, величайшим из викингских королей. Хальв был большой знаменитостью во времена викингов, а его род принадлежал к числу самых могущественных. Великолепные золотые кольца были найдены в нескольких могильных курганах в Эгвальдснесе, в том числе в Большом кургане. Можно предположить, что в нём находится могила отца Хальва, Хьёрлейва Женолюба.

Когда конунгу Хальву исполнилось 12 лет, он отправился в викингский поход. Он не горел желанием брать с собой на корабль как можно больше людей, только лучших и сильнейших. Их называли воинами Хальва (богатырями Хальва), их число никогда не превышало 60, утверждает «Сага о Хальве», их всегда было не меньше, чем девять раз по шесть, поют фарерцы в своей балладе об этом конунге. Они никогда не нападали на женщин и детей, у них были короткие мечи, чтобы сходиться близко с противником, и каждый из них обладал силой двенадцати обычных людей. Свои раны они перевязывали только на следующий после битвы день. Члены экипажа конунга Хальва настолько сдружились, что в штормовую погоду, когда требовалось облегчить корабль, выбросив за борт кого-то из моряков, им не нужно было тянуть жребий, ибо каждый был готов пожертвовать собой ради товарищей.

Конунга Хальва предали и сожгли, когда ему было около 30 лет.

Но он умер, смеясь.[61]

Чему бы мы ни решили поверить, «Сага о Хальве» рассказывает нам, какие нормы и ценности впитывал в себя взрослеющий Гейрмунд. Викинги вряд ли добились бы больших успехов, если бы не обладали чувством общности и ментальной и физической силой, похожей на ту, что приписывают конунгу Хальву и его воинам. Между членами экипажа должна была существовать крепкая связь, настолько крепкая, что нам, современным индивидуалистам, сложно понять её глубину. Культура викингов понимала, что хорошая армия подобна цепи – она никогда не будет сильнее своего самого слабого звена. И хотя мы полностью отдаём себе отчёт в том, что сага содержит ряд анахронизмов, ею вполне можно воспользоваться для реконструкции жизни человека эпохи викингов.

* * *

Итак, источники представляют нам полную противоречий историю происхождения. События детства нанесли серьёзный удар по психике Гейрмунда. В нём есть какая-то боль. В нём есть величие. Он испытал широкий диапазон эмоций, пережив многое, от унижения до возвышения, от отверженности до внимания, от пренебрежения до любви. Как уже упоминалось, психологи доказали, что дети, от которых в раннем детстве отказались родители или которых разлучили с ними, впоследствии относятся к своим родителям довольно прохладно, даже если отношения в дальнейшем нормализуются. Раны ребёнка настолько глубоки, что доверие и преданность восстановить не так просто. Мы знаем, что если ребёнок в раннем возрасте переживает одиночество, то в будущем ему будет очень сложно полагаться на других и быть им преданным. «Став осторожен,/сам на рожон/на железный / уже не лезу»[62], – сказал Эгиль Скаллагримссон, определяя механизм психологической защиты.

Есть причины думать, что первые годы жизни Гейрмунда наложили глубокий отпечаток на его личность и сформировали в нём черту характера, которую он пронёс через всю жизнь. Он научился рассчитывать в первую очередь на себя самого. У него была определённая закалка, возможно, злоба, злоба отвергнутого, которая ярко проявлялась в тех случаях, когда он должен был продемонстрировать другим, кто он такой. Но у него была и другая сторона, ранимая, в самой глубине его души скрывалось одиночество, и мы никогда не узнаем, открывал ли Гейрмунд эту сторону хоть одному человеку. Всё говорит о том, что аристократический статус лишь усиливал эту сторону его личности.

Литературные источники, саги, рассказывают, что стремление оградить свой внутренний мир от чужих глаз весьма ценилось у викингов, человеку не подобает пускать другого вглубь души. Для того чтобы выжить, необходимо скрывать свои слабости. В то же время человека побуждали открываться другим, совсем как в наши дни, – люди понимали, что в вытеснении чувств кроется опасность: «Скорбь твоё сердце/сожжёт, коль не сможешь/ другу довериться» – говорится в «Речах Высокого». Здесь проходит тончайшая грань, ведь можно перестараться с закалкой характера, и душа человека покроется льдом, искалечится и вызовет психические страдания. Мы знаем, что болевой порог во времена викингов был выше, чем у нас нынешних, – идеалом считалось умереть смеясь.

Современную психологическую литературу викинги восприняли бы как нечто близкое к порнографии: Кормаку-скальду было достаточно увидеть обнажённую лодыжку через дверную щель, чтобы навсегда влюбиться в женщину. Вот как мы можем кратко определить душу викинга: слишком большая открытость – это порок.

Возможно, отказ родителей от Гейрмунда породил в нём ярчайшую черту характера, а именно стремление показать, что человек, который поворачивается к нему спиной, совершает ошибку, как это случилось с его матерью, а позже с отцом. Великие люди любых времён зачастую имеют какие-то сходные черты, как положительные, так и отрицательные, с человеком, силуэт которого мы здесь набросали.

Взросление во времена викингов

Мы имеем все основания думать, что Гейрмунд получил лучшее для своего времени образование. Сказания, мифы, стихосложение было частью его будней, но помимо этого его наверняка обучали искусству войны, а также мореходному делу.

Как королевскому сыну взрослелось в Эгвальдснесе во времена викингов?

Во-первых, ему было трудно.

«Смладу дым не любил / и в стенах просиживать / тёплое гнёздышко, / иль пуховые варежки», – пишет Торбьёрн Хорнклови о Харальде Прекрасноволосом. Скальд показывает нам иного Харальда – быть аристократом означало быть воином и хорошим моряком, мачо, предводителем воинов, тем, кто не станет себя беречь. Когда рабы и работники шли ухаживать за скотиной и косить сено, Гейрмунд отправлялся в другую сторону. Когда первые кормили коров и овец, Гейрмунд тренировался, чтобы научиться «кормить волков и воронов», как это называлось в скальдической поэзии. Пока работники махали косами, Гейрмунд учился размахивать мечом и копьём. Гейрмунд принадлежал к тем, кто обязан защищать не только себя, но и жителей королевской усадьбы и слабейших из своих людей.

Гейрмунд попал в мир, где правит физическая сила. В мир, где к дверям не подходят без топора в руке, где оружие ставят в изголовье кровати перед отходом ко сну, как мы завершаем наш день чисткой зубов. Умение владеть оружием даёт ощущение безопасности в мире, где постоянно надо быть начеку, потому что неизвестно, где недруги подстерегают тебя, как говорится в «Речах Высокого». Банды разбойников свободно орудуют «на севере и юге», написано в одной саге о времени викингов, и если ты и твои союзники не защитите себя сами, никто другой этого не сделает. Мир Гейрмунда – это мир без полиции и конвенций о правах человека, мир, где «виновный в проигрыше», как говорит исландский автор об одном неудачливом викинге.[63] Тот, кто не в состоянии сопротивляться, – лишённый чести неудачник, которого можно назвать живым мертвецом.

Таким образом, взросление и обучение в те времена радикально отличались от дня сегодняшнего. Мы занимаемся спортом, чтобы поддерживать здоровье и хорошо выглядеть, – Гейрмунд делал это ради выживания. Физическая сила и способности были необходимы для того, чтобы справляться с жизненными трудностями, и мальчику следовало трудиться и развивать свои способности. А для того чтобы принимать быстрые и правильные решения, следовало стать выносливым и бдительным. Он должен замечать любые изменения звука и света в лесу и на равнине: это недруг или добыча?

Источники называют Гейрмунда чёрным и уродливым, но одновременно подчёркивают, что в юном возрасте он был «очень высок ростом» и «необычайно силён». Мы не знаем, насколько надёжны эти сведения, но жители Рогаланда, к которым принадлежал его отец, являлись одними из самых высоких людей в Норвегии, поскольку в местах их проживания не было недостатка в пище. Исследования скелетов из викингских захоронений в Ругаланне показали, что мужчины там имели рост до 1,9 м.[64] Потенциального лидера не стали бы уважать, если бы он духовно и физически не превосходил обычных людей: «Ум и оружие / конунгу надобны, / чтоб меж людей / первым он был», говорится в древней песне.[65] Человеку, который находился в тени другого, и хотел продемонстрировать, что он тоже способен стать наследником и лидером, было особенно важно развивать эти стороны своей личности. Мы можем догадываться, что взросление мальчиков сопровождалось духом соперничества.

Должно быть, Гейрмунд обучался боевому искусству, например, умению обращаться с мечом и топором, и в Эгвальдснесе его и брата могли наставлять лучшие из воинов. Гейрмунд наверняка умел наносить противнику различные удары мечом, которые сегодня мы называем прим, терс, кварт и квинта. Он должен был следить за тем, чтобы не слишком крутить мечом, особенно в стороны, этому универсальному правилу следуют все фехтовальщики. Он должен был научиться использовать щит для защиты от всех перечисленных ударов, и знать, что если держать щит под углом, то можно наилучшим образом обезопасить как сам щит, так и его владельца. Топор – рубящее оружие, которое держат обеими руками, топором можно разбить вдребезги всё на своём пути. Скальды называют топор «ведьмой щита», поскольку щиты легко разлетались под ударами топора. Если такой удар прилетал в лицо, зубоскалы говорили, что человек «поцеловал топор в губы». Мальчик должен был научиться читать движения противника и реагировать на них правильно и точно. Одновременно высоко ценилась способность ввести противника в заблуждение и тем самым заставить ошибиться. Не показывать никаких слабостей считалось как физическим, так и психологическим идеалом.

Гейрмунд должен был научиться стрелять из лука, метать копьё и ловить его в полёте, henda á lopti. Если верить скальдам, то стрельба из лука являлась главным спортом у сыновей хёвдингов, и они должны были тренироваться каждый день, отчасти также потому, что это умение могло пригодиться на охоте. В древнескандинавских источниках говорится, что самыми умелыми лучниками были люди с Крайнего Севера, и, если вспомнить родственные связи Гейрмунда с Бьярмаландом, этот навык не стоит недооценивать. Мы можем представить себе, как во дворе расставляли деревянные фигурки и как разлетались опилки, когда стрела достигала цели.

В «Королевском зерцале», написанном около 1250 года, рассказывается, что дружинники обычно проводили тренировку по владению мечом дважды в день, и уж никак не меньше одного раза в день, если хотели держать себя в форме. Тренироваться следовало с утяжелённым оружием в полных доспехах, говорится в этом источнике, но мы не уверены, что всё сказанное можно отнести ко времени викингов. Тренировочное оружие было тупым, чтобы не покалечить партнёра.[66] Если Гейрмунд принадлежал к тем, кто лучше всех владел боевыми искусствами, он должен был уметь стрелять и рубить одинаково хорошо правой и левой рукой.

Гейрмунд растёт в маскулинной культуре, где время от времени вполне нормальным считалось демонстрировать злость, в отличие от идеалов наших дней, в соответствии с которыми нам следует быть «разумными» и держать себя в руках. Сегодня мы зачастую называем злобных людей «взрывными» или «взрывоопасными». Эти метафоры заставляют нас воспринимать защитную реакцию в негативном ключе в любой ситуации[67], но викингу злость могла быть лучшим другом. В нужной ситуации злобность являлась одним из наиболее выдающихся качеств викинга. В бою надо было разить «с изрядной долей гнева», говорится в «Королевском зерцале», то же самое было и во времена викингов. Как подчёркивает скальд-язычник, когда человек злится, он ничего не боится.[68]

В то же время считалось важным, чтобы лидер, который отвечал за принятие важных решений, не позволял гневу затмить рассудок, поставив на кон жизнь и здоровье людей. Про Харальда Прекрасноволосого рассказывают, что он всегда откладывал принятие важных решений до того момента, когда перестанет гневаться. Важной частью воспитания королевских сыновей было обучение управлению своими эмоциями и самоконтролю, а также тому, как «утратить» его в нужный момент.

Сыновья ярла в «Песне о Риге» учились подвижным играм, плаванию и игре в шахматы. Гейрмунду следовало научиться плавать как в пресной, так и в солёной воде. Судя по источникам, это умение было довольно обычным во времена викингов – в некоторых сказаниях говорится о том, что даже рабы умели плавать. В Средние века этот навык исчезнет. Умение плавать – это не только последний путь к спасению после кораблекрушения или захвата корабля, время от времени возникали ситуации, когда кому-то приходилось прыгать за борт, чтобы подлатать корабль.

Гейрмунд должен был уметь бегать быстро и долго, ходить на лыжах и высоко прыгать в полном снаряжении – как викинг на корабль. Можно с уверенностью сказать, что он учился рукопашному бою в старинном стиле, hryggspenning/glíma, участвовал в разнообразных играх с мячом, knattleikar, он должен был уметь сохранять равновесие и наверняка принимал участие во множестве соревнований, в которых молодые мужчины испытывали свои силы и умения (aflraunir), например, поднимать и носить тяжёлые камни («слабак», «полусильный» и «полносильный» – так до сих пор называют камни в Исландии). Всё это мы можем обозначить термином leikar, игры. Такие состязания чаще всего проводились в усадьбах королей или хёвдингов.[69]

Кто-то писал, что участники продолжительных викингских походов по стандартам своего времени являлись настоящими элитными атлетами.[70] Во времена викингов у этого было и этическое измерение, полностью противоположное современному культу спортсменов-чемпионов. Жизни всех членов экипажа зависели от способностей каждого. Если один воин сразу погибнет в бою, остальным будет труднее выжить. Все должны проявлять силу при непогоде на море или в любом другом испытании, и таких испытаний в обществе, где рос Гейрмунд, имелось в избытке. Викинг отвечал не только за собственную жизнь, но и за жизни всех своих товарищей.

Люди, принадлежавшие к более низким классам, должны были ходить по своим делам пешком, элита Эгвальдснеса ездила на лошадях, проносясь мимо сгорбленных фигур в сермяжных одеждах. Умение скакать на лошади разными аллюрами отличало аристократов, глупцы и рабы могли выдать себя, если выяснялось, что они не обладают этим умением. Умение ездить верхом было также необходимой предпосылкой для участия в любимейшей забаве аристократов: охоте на птиц и зверей.

Охота на зверей играет важную роль в рассказах и песнях о древних королях, и многое говорит в пользу того, что речь идёт об аристократической традиции гораздо более старой, чем время записи источников. Мы, однако, не знаем, на кого охотился конунг Хьёр, как не знаем, где он это делал – на острове Кармэй или на материке. Вдоль северного пути тянулись огромные невозделанные территории, в лесах обитало множество зверей и дичи: выдра и бобёр, лиса и волк, медведь и кабан, олень и разные виды птиц. Кое-где на побережье водились тюлени, а вот охоту на моржей и больших китов к моменту появления Гейрмунда на свет в Рогаланде уже давно не вели. Новые раскопки на носу Хельганес на острове Кармэй показывают, что охоту на этих животных вели приблизительно во времена рождения Христа.

В «Саге о Хальве» говорится, что древние конунги Эгвальдснеса ездили á dýraveiði, а об охоте конунга Хальва рассказывается, что мужчины «пошли в лес, а женщины в орешник». Значит, этот народ частично принадлежал к охотникам и собирателям. В дичь не просто метали копьё или пускали стрелы. В песне о конунге Хальве один из богатырей кричит, что «коптят ястребов в палатах конунга»[71]. Эта картина связана с соколиной охотой, которой, как говорят, представители элиты занимались с незапамятных времён. Мы не можем сказать, видел ли Гейрмунд в детстве, как соколы садятся на плечо отца, на «соколиный трон», по выражению скальдов. Если соколиная охота была популярна в среде, где рос Гейрмунд, он, наверное, узнал позже, что «из всех соколов исландские – лучшие», как утверждал император Фридрих II (ум. 1250)[72]. Искусство заключалось в том, чтобы поймать молодых птиц, закрыть им глаза маленькими колпачками из кожи и заставить их голодать до тех пор, пока они не признают своего господина в качестве кормильца.

* * *

Естественно, близнец Хамунд тренировался в паре с Гейрмундом, когда тот совершал первые шаги по тренировочному полю с деревянным мечом и привязанным к руке маленьким щитом. Но источники рассказывают и о другом человеке, к которому Гейрмунд привязался довольно рано. Его звали Ульв Хёгнасон по прозвищу skjálgi, косоглазый. Во время пребывания в Ирландии и Исландии Гейрмунда и Ульва связывали тесные узы, значит, они познакомились ещё в Рогаланде и подружились до того, как их разлучили в подростковом возрасте. Судя по всему, члены большой семьи Хьёрлейва Женолюба селились на берегах залива Кармсунн, но мальчики могли познакомиться и иначе. Во времена викингов существовал обычай, по которому сыновья знатных мужей усыновлялись семьями других важных людей[73]. Такой обмен знатными сыновьями был сродни браку, он скреплял союз между сторонами. Как утверждает сага, одной из хитростей, благодаря которой Харальд Прекрасноволосый добился успеха, было то, что он взял к себе сыновей почти всех крупных конунгов страны.

Существует больше аргументов в пользу того, что Ульва усыновили в Эгвальдснесе, а не Гейрмунда отправили в дом к Ульву. Ульв Косой довольно рано присоединился к походам конунга Хьёра по западному пути и женился на дочери Эйвинда с востока, скрепив крайне важный союз. Мы видим, что Хьёр считает Ульва собственным сыном, как и пристало приёмному отцу. И всё же нам в голову сразу приходит мысль, что для такого серьёзного дела Хьёру стоило бы выбрать собственного сына Гейрмунда. Но у конунга Хьёра, очевидно, имелись другие планы на него.

Родственники по линии Хьёрлейва Женолюба позже займут ключевые посты во время правления Гейрмунда в исландских владениях. И если верно предположение о том, что уродливый и косоглазый побратались в юном возрасте, то наверняка где-то в королевской усадьбе в Эгвальдснесе они соединили окровавленные руки и поклялись отомстить, если какие-нибудь любители козлиной мочи покалечат или убьют одного из них. Так было заведено не только у викингов, но, вероятно, везде, где жизнь отличалась жестокостью. Обычай существовал у монголов, а у современных гангста-хип-хоперов из Бруклина это называется «стать братьями по крови».

Укрощение скакуна моря

Юный Гейрмунд должен был также понимать устройство корабля и всё с этим связанное. Найдено всего несколько игрушек эпохи викингов, но из источников Высокого Возрождения мы знаем, что во все времена происходит одно и то же: дети имитируют мир взрослых. Если мы представим, что мальчишки Эгвальдснеса играли в крестьян, строили из палочек изгороди и превращали камни в коров, то Гейрмунд запускал по воде палку, превращая её в своём воображении в корабль, тряпочка служила ему парусом, а запруда – заливом. Издавна подмечено, что человеческая натура проявляется в раннем возрасте.[74]

Наверняка Гейрмунд был совсем мал, когда его начали брать в недолгие путешествия на отцовском корабле по северному пути. Как только у него появились силёнки, ему разрешили попробовать себя на вёслах вместе с сильнейшими из гребцов. Мальчик должен ощутить корабль и паруса, научиться натягивать переднюю шкаторину, ослаблять шкоты, идти по ветру, укрощая и уважая его, узнать пределы выносливости снастей и команды.

Ему следует уметь читать облака, слышать их сообщения о том, откуда и какой силы ждать ветра, знать секретные фарватеры и опасные для судоходства районы, помнить сказания и строфы, в которых зашифрованы схемы прохода между островами и шхерами. Он должен уметь определять горы и ориентиры на местности (по-древнескандинавски mið) и узнавать всё больше информации о северном пути, чтобы его «взор сквозь все миры проникал», как говорится в «Прорицании вёльвы».

Гейрмунд вблизи наблюдал за работой кораблестроителей, ему следовало усвоить главные правила ухода за корпусом судна, его укрепления и подготовки корабля к плаванию: at búa skip («снарядить корабль»), смазать паруса и такелаж, смешать масло со смолой и пропитать корпус, забить щели между досками бычьей щетиной, укрепить тросы и правильно завязать узлы. Викингский корабль – это живое существо, которое требует постоянной заботы и ухода. Один-единственный слабо завязанный узел или малейший недочёт в уходе могли повлечь фатальные последствия.

Как только мальчики повзрослели, говорят источники, они возглавили огромный флот и стали «величайшими из всех морских конунгов своего времени».[75] Понятие «морской конунг» обозначает того, кто обладает большим флотом, вне зависимости от того, имеет ли он какое-нибудь королевство на суше или нет[76]. Источники, например «Сага о Греттире», подкрепляют утверждения о господстве Гейрмунда на море, но полную ясность в картину вносит изучение владений Гейрмунда в Исландии, тогда он предстаёт перед нами владыкой морей, конунгом-мореходом.

С другой стороны, есть причины усомниться в источниках, которые называют Гейрмунда воинственным человеком, который получал доходы, отправляясь в грабительские походы на запад, как написано, например, в «Книге о занятии земли» или «Пряди о Гейрмунде». Уже упоминалось, что у средневековых авторов прослеживается тенденция объяснять всё богатство викингов грабежами. Чёрный викинг был, скорее, охотником, консолидирующим ресурсы, купцом и, прежде всего, превосходным для своего времени мореходом: корабль – это надёжная основа всей его власти и удачи в дальнейшей жизни.

Искусство скальдов – окно в душу язычников

Мысль о том, что Гейрмунд изъяснялся на красивом и ёмком древнескандинавском языке, завораживает. Его звучание напоминает звон оружейной стали или вонзающегося в бревно топора, он прямой, выражающий самую суть. Ритм и тон понижаются, ударение падает на первые гласные, а все последующие кажутся эхом удара. Мы точно не знаем, как звучал этот язык, один и тот же гласный может быть кратким или долгим, и от его долготы зависело значение слова, но насколько краткими или долгими эти гласные были в произношении, нам неизвестно.

Важной частью учёбы в королевской усадьбе во времена викингов было обучение скальдическому искусству, поэзии, умению «приручать» язык. Поэтическое искусство показывает нам цивилизованную и мудрую культуру.[77] Конунг Хьёр наверняка позаботился о том, чтобы у его сыновей были лучшие учителя по этому предмету. Скальд являлся не только ближайшим другом и советником хёвдинга, тем, кто мог воздвигнуть над аристократом поэтический обелиск, но и лучшим учителем для его сыновей. Этому есть множество примеров.[78]

Скальд во времена Гейрмунда – это целый общественный институт. Он историк и разносчик новостей, он то, что мы сегодня называем СМИ, хотя в те времена информация распространялась намного медленнее. Между властью и медиа давно существует прочная связь: конунг, не обученный скальдическому искусству и не имеющий контактов со скальдами, едва ли достиг бы больших высот в древнескандинавском обществе[79]. В «Саге о Хальве» говорится, что мальчики легко управлялись со словами, были orðvísir, а это слово употребляют, характеризуя человека, который имеет некоторые способности к поэтическому искусству. Сочинительские навыки, в таком случае, они получили в доме отца в юном возрасте.

В сказании о происхождении Гейрмунда лучший из скальдов, Браги Старый Боддасон, наведывается в родные места мальчиков в Эгвальдснесе. Вполне можно предположить, что он или другой человек его масштаба мог стать для мальчиков важным источником сведений о мудрости былых времён, frœði, и о скальдическом искусстве.

* * *

Не так давно я присутствовал на ужине с писателями, некоторые из которых обрели признание не только в Норвегии, но и за её пределами. Один из них, большой любитель поэзии, рассуждал о французской и немецкой литературе, поэтических традициях и греческой поэтике, а потом перешёл к европейскому канону. Никто не сомневался в его начитанности. Когда же я упомянул, что ему не стоит забывать древнескандинавскую поэзию, поэтические традиции его собственной культуры, ответом мне была смесь удивления и сочувствия, так сочувствуют идиоту или человеку, потерявшему дорогу.

Древнескандинавское скальдическое искусство, нашу собственную традицию и её вклад в мировую культуру писатели и учёные часто считают чем-то диковинным. И это само по себе совершенно очевидный признак того, что древнескандинавская культура – это проигравшая культура, культура, которой больше нет. Как бы наша культура ни пыталась приукрасить себя, называя древнескандинавскую культуру своим «наследством», или как там её ещё называют на торжественных мероприятиях, выясняется, что к этой культуре мы относимся поверхностно. Мы начинаем университетское образование с обязательного курса греческой философии, а вот достижения мысли древнескандинавской культуры полностью отсутствуют в расписании и, судя по всему, скоро вообще не будут предметом изучения в университетах. Мы называем бесполезную работу Сизифовым трудом, а не бесконечной битвой Хьяднингавиг, хотя оба мифа несут один экзистенциальный посыл. Мы ходим на курсы совместной жизни, где постоянно подчёркивают необходимость компромиссов, но не упоминают миф о Ньёрде и Скади.

Мне вспоминается разговор с моим старым учителем Пребеном Мёленграктом Сёренсеном в Университете Осло в середине 1990-х годов. Я сомневался, стоит ли мне пускаться в опасное плавание и начать изучение древнескандинавского языка и литературы, и я спросил об этом на своём ломаном датско-исландском. Пребен решил уделить мне время и встретился со мной. Мы взяли кофе в пластиковых стаканчиках и уселись за стол в студенческой столовой. Вероятно, самое важное на той встрече было сказано в самом начале: Пребен заявил, что человек, который решил серьёзно изучать древнескандинавскую культуру, должен прежде всего признать в своём сердце, что эта культура не примитивна. Когда он заметил кофейную лужицу вокруг своего стаканчика, он стал упрекать себя за неловкость, встал и пошёл за салфетками. Мы говорили ещё о чём-то, чего я не помню, и Пребен снова пролил кофе. Только когда он почти полностью выпил свой напиток, мы обнаружили, что на дне стаканчика была трещина.

– Вот видишь, – сказал Пребен на своём мягком датском, – примитивна как раз современность!

* * *

Мы поставили себе цель как можно лучше узнать Гейрмунда, а значит, надо попытаться понять, как он мыслил. Мы уже говорили о том, что саги записывали люди, которые являлись христианами во многих поколениях. Эддические песни, без сомнения, передают древние легенды и мифы, но, возможно, они обрели известную нам форму в христианские времена, и поэтому прежде всего передают эстетику и восприятие жизни, свойственные христианской или греко-римской культуре. Древнейшие скальдические висы старше, и они демонстрируют совершенно иное восприятие жизни, чем остальная древнескандинавская литература. И раз уж мы собрались хоть что-то узнать о том, как думали и что чувствовали люди, жившие в дохристианскую эпоху, мы должны обратиться именно к ним.

Гейрмунд и его люди относились к природе совершенно не так, как мы. Мы говорим о том, что прогулки на природе приносят здоровье и доставляют радость, на природе мы становимся сами собой, избавляемся от отчуждённости и освобождаемся от ига цивилизации. Язычник же скорее стремился не быть на природе, а найти место, где от неё можно отдохнуть. В искусстве такой подход выражается в течении под названием «антинатурализм» или «противоприродность». Нежелание общаться с природой у первобытных народов приобретает разнообразные формы: самоеды рассказывают о людях, которых убили и разделили на множество кусочков, а на следующий после убийства день кусочки собирались вместе, люди оживали и уходили. Гренландцы рассказывают о женщине, которая громко смеётся каждый раз, когда белый медведь откусывает ей руку.

Мир сказаний для первобытных народов – это место отдыха от законов природы, и по такому же принципу скальды создают метафоры, благодаря которым мы видим оленя в заливе, слонов в волнах, кита на лугу, покрытую водорослями гору, рыбу, плывущую по долине, и так далее. Скальды не желают подражать природе, как это будет позже в классическом искусстве, поэтому исследователи долгое время относились к скальдическому искусству как к примитивному, ведь, по их мнению, скальды не умели подражать природе. О скальдах судили, исходя из той эстетики, которой они не знали! Обычная картина природы – чайка на волне – сама по себе для дохристианского менталитета не представляла абсолютно никакого интереса, её рассматривали лишь как средство создания напряжения между противоречиями. Скальды предпочитают показывать нам чайку битв (ворон) на вершине волны трупов, то есть на куче мёртвых воинов: мирная картина природы создаёт напряжение и противовес жуткому зрелищу. В этом проявляется отношение к природе как к ресурсу, культура должна формировать и переиначивать картину природы, но ни в коем случае не имитировать её. По словам одного влиятельного историка искусств, отношение к природе и окружающему миру оказывает наибольшее влияние на формирование художественного выражения, а странные и неестественные картины древних традиций демонстрируют, что люди, которые в действительности живут на природе, воспринимают её как враждебный хаос.[80]

Таким образом, мне кажется, мы можем представить себе, как Гейрмунд относился к природе. Народ, который живёт в суровых природных условиях, искренне желает спрятаться от них, он находит место отдыха в фантазиях и абстракциях. Северяне искажают природные формы, чтобы создать себе пространство для духа.

Природа – это йотун[81], который даёт и забирает – даёт много плодов земли и рыбы, чтобы потом забрать людей, наслав на них снежные лавины и шторма. Природа – это йотун, которого надо приручить и с которым необходимо бороться, это и есть борьба за жизнь: борьба с природой-йотуном. Мысль о том, чтобы подражать этому йотуну или считать его чем-то возвышенным или образцовым, далека от тех, кто живёт в таких условиях. Гейрмунду в голову не приходит считать природу красивой, как это произошло у людей, утративших с ней связь, возможно, мысли о красоте природы предполагают урбанистический образ жизни, отчуждение от природы, туризм и хорошую дозу классической философии. Мы также должны помнить, что воспевание и приукрашивание означает создание дистанции между человеком и тем, что он воспевает, означает удаление человека из описываемой действительности. Гейрмунд и его современники едва ли додумались бы до этого по той простой причине, что они находились в природе: разницы между человеком и природой для них не существовало.[82]

* * *

Древнейшие образцы языка скальдов, а значит, и мифология, показывают нам культуру, которая почти не подверглась влиянию представлений южных стран. Картину мира создают обыденные вещи. В поэтических описаниях, кеннингах, говорится, что небо – это чаша или сосуд, перевёрнутый вверх ногами. «Чаша ветров» – так называет небо Браги Старый, а звёзды – это глаза йотунов. Змей Мидгарда удерживает море, как ремень удерживает штаны, он подобен ремню, которым подвязывали башмаки, обручу из ивовых прутьев, которым скрепляли бочку, подбору на сети, струбцине земли – мифология и скальдическая поэзия отражают повседневность. Прибитая к берегу древесина превратилась в первых людей, дерево, растущее посреди усадебного двора, стало прообразом мирового древа в центре Мидгарда. Детали повседневности переносились на картину большого мира и приобретали невообразимые размеры, благодаря чему наделялись смыслом.

Красота возникает для викингов во время столкновения контрастов или противоречий – кстати, нечто подобное мы видим в сюрреализме. Вместо того чтобы рассматривать природные формы с точки зрения цвета и пытаться сымитировать или представить их, викинги стараются создать напряжение между элементами природы, чтобы возникла причудливая картина. Знаменитый кеннинг, или скальдическая метафора, называет корабль «скакуном моря», это отличная иллюстрация сказанному. Несмотря на то что мы знаем, что речь идёт о корабле, эстетическое наслаждение состоит в визуализации картины внутренним взором, в представлении скакуна, несущегося по морским волнам.

Чтобы люди не перестали визуализировать скальдические метафоры, то есть чтобы воспрепятствовать их превращению в мёртвые метафоры, как в поговорках, возникла система опознавательных знаков, метафорические правила или понятийные метафоры вроде морского скакуна: КОРАБЛЬ – ЭТО МОРСКОЕ ЖИВОТНОЕ.[83] Далее можно создавать всё новые причудливые картины: большой корабль становится «слоном волн», а маленькое манёвренное судно – «бараном моря». В этих случаях скальды играют на противопоставлении МОРЯ и СУШИ. Когда сельдь именуют «крачкой рыболовных сетей», происходит встреча НЕБА и МОРЯ. Мы видим, что сам кеннинг формируется под влиянием восхищения от создания напряжения между противоположностями. Противоположности могли быть любыми, хотя в основе их лежали природные элементы. ПРИРОДА и КУЛЬТУРА – популярная пара, ЧЕЛОВЕК и ЖИВОТНОЕ тоже, ВЫСОКОЕ и НИЗКОЕ сталкиваются в том числе в социальном плане, если АРИСТОКРАТ ассоциируется с КРЕСТЬЯНИНОМ или РАБОМ, как в пословице о том, что такое воевать – «кормить волков и воронов» (а не обычных домашних животных, которых кормят крестьяне и рабы). Если нам встречается мирная картина природы, скорее всего она скоро столкнётся с войной и кровью. СЕКС и СМЕРТЬ встречаются, к примеру, в рассказах о том, как мёртвые совокупляются с богиней смерти Хель, мрачным и угрюмым созданием.

Другая пара – это МУЖЧИНА и ЖЕНЩИНА. На скандинавских монетах[84] VI века и позднее можно увидеть окружённую руническими знаками фигуру, у которой есть и женская грудь, и борода. Можно предположить, что мы имеем дело с отсылкой к очень древнему представлению северян о жизни. В мифах мы находим, например, женскую бороду, которой можно связать волка Фенрира, это парадоксальное явление представляет собой наиболее прочную вещь, то, чем можно связать самое большое из чудовищ. Здесь мы наблюдаем верование или отношение к жизни, которое нам довольно чуждо: мир был создан столкновением противоречий, севера и юга, льда и огня. Сила создания возникает из напряжения между противоположностями, как дитя зачинается из напряжения между мужчиной и женщиной.[85]

Древние скальды сказали бы, что хорошая метафора – это сопоставление элементов, которые абсурдно сравнивать и которые совершенно не похожи друг на друга – за исключением небольшой детали. Эстетическое наслаждение заключалось в том, чтобы реципиент мог тёмным зимним вечером усвоить метафору, чтобы мог спокойно додуматься до её значения. Иными словами, мы видим, что европейцам понадобилась почти тысяча лет, чтобы вернуться к такому эстетическому образу мышления, то есть прийти к сюрреализму. Крупный теоретик сюрреализма писал, например: «единственное, что придаёт мысленной картине настоящий эффект, это потрясающее сходство, с которым окружающее вступает в полное противоречие».

Далее он использовал старинные скальдические метафоры, чтобы продемонстрировать «хорошую поэтическую картину».[86] Бретон в своём манифесте заявлял, что одной из основных идей движения сюрреалистов был возврат к человеческой мысли в «природном состоянии». Эстетика древних скальдов показывает, что сюрреалисты нащупали какой-то след.

* * *

В древнейших скальдических висах перед нами предстаёт общество без письменности или со слаборазвитой письменностью. Древнейшие сочиняли песни, чтобы подкрепить «истинные знания», писал Снорри, и было необычайно важно правильно запомнить их и безостановочно передавать от человека человеку. Стихи снабжались техническими вспомогательными средствами для запоминания, вроде аллитерации, внутренних рифм и постоянного количества слогов. Мы можем представить себе, что их исполняли под простую музыку или ритмичное постукивание, я бы сказал, в стиле рэп, что тоже помогало запомнить слова.[87] Метафорические картины играли при этом важнейшую роль.

Универсальное правило гласит, что человек запоминает лучше всего посредством зрения или мысленных образов, в то время как абстрактные понятия и слова сложнее закрепляются в памяти. Древнескандинавский глагол «помнить», типа, хороший пример того, что и во времена викингов люди отдавали себе в этом отчёт, потому что этот глагол имеет тесную связь с существительным mynd, картина. Тот факт, что картины эти так или иначе причудливы, заставляет их надолго поселиться в памяти. Когнитивная психология доказала, что такие картины обладают сильным эффектом запоминания, который называют «the bizarreness effect», эффектом причудливости. Дохристиане даже разработали целую систему, основанную на этом понимании, систему кеннингов, которая позволяла скальдам начать массовое производство изумительных мысленных картин. И это даёт нам хорошую причину верить утверждениям писцов XIII века о том, что некоторые скальдические висы имеют дохристианское происхождение. Висы могли долгое время жить, передаваясь из уст в уста, до того, как были записаны. Искусство помнить исчезает после появления на Севере христианства и письменной культуры.[88]

Искусство старейших скальдов может пролить свет на то, какие чувства жили в груди у Гейрмунда. С современной точки зрения перед нами предстаёт чужой и завораживающий менталитет.

Постоянное присутствие Хель

Мир, в котором растёт Гейрмунд, жесток, судьбы людей в нём постоянно сталкиваются. Мальчик наверняка наблюдал, как бьют и охаживают кнутом коней и рабов, не пролив при этом ни слезинки. Болезни, страдания и смерть являлись частью повседневности. Слабовидящие ходят вдоль стен и спотыкаются об ограды, у них мало шансов на хорошую жизнь. На лицах представителей низших слоёв общества Гейрмунд видел униженность, он видел опухшие от боли и воспалений руки и ноги, он с близкого расстояния видел психические страдания и неврозы, видел, как обритые тифозные больные и прокажённые беспомощно бродят по дорогам, изгнанные из общества.

С другой стороны, он видел сильных людей, у которых всего имелось в достатке. Судя по древнейшим песням, конунг в дохристианские времена считался кем-то вроде бога, во всяком случае, близким другом богов. Хорошие отношения с высшими силами проявлялись в богатых урожаях и мирной жизни. Конунг являлся политическим и религиозным лидером в догосударственные времена. Его власть строилась на союзе с богами, с одной стороны, и с другими конунгами – с другой.

Границы между богами и легендарными предками были размыты. Для Эгвальдснеса это тоже характерно – взрослеющий Гейрмунд видел вокруг себя намного больше величественных курганов, чем мы сегодня, и, несомненно, во времена Гейрмунда люди думали, что в этих курганах погребены исторические личности. Погребальные курганы служили центром не только жертвоприношений, но и политической жизни – на кургане Флаггхауг (Кюрхауг) конунг викингов Хьёр, возможно, принёс в жертву животное и скрепил какой-нибудь союз крепким рукопожатием от имени всех своих могущественных предков.

По отношению к смерти господствовали различные идеи, связанные с родом. В подземном царстве мёртвых hel, Хель, было сыро, холодно и темно; там человека ждало такое же существование в виде тени, как в царстве Аида, только при этом в бергенском климате. Персонификация смерти, Хель, была жуткой и уродливой женщиной, сестрой волка Фенрира, с чёрным, как у Гейрмунда, лицом. Она шла по полю битвы и наступала на павших воинов, а на могильном кургане возлюбленного стояла с улыбкой победительницы на устах. И богам, и людям суждено проиграть битву с Хель. Неизвестно, насколько эту персонификацию почитали в качестве религиозного образа, известно только, что викинги вроде Гейрмунда и Ульва не стремились встретиться с владычицей царства мёртвых.

Идея Вальгаллы появилась в древнескандинавском мире образов довольно поздно и так и не смогла получить всеобщего одобрения. Вряд ли Гейрмунд был с ней знаком[89]. Люди после смерти попадали внутрь гор, где пользовались вечным гостеприимством своих предков, или же становились жителями курганов, стоя в них в полном воинском облачении, готовые вступить в бой с любым незваным гостем. Кто-то продолжал ходить по земле, раздувшийся, с синим лицом, и тот, кто был скверным при жизни, после смерти становился скверным вдвойне. Мёртвые обитали в водопадах и камнях, предки скрывались в кустах, окружавших их старые дома. Во времена викингов смерть не считалась ни радостным событием, ни умиротворением, как в христианстве: что угодно лучше, чем смерть, – слепой лучше сожжённого, и никому нет пользы от мертвеца, nýtr manngi nás, говорится в «Речах Высокого».

Однако существовал иной способ примириться со смертью, и мы можем с уверенностью утверждать, что викинги знали этот способ так же хорошо, как и люди, жившие в более поздние времена: осмеять её. В смехе заключён великий потенциал примирения. Мы видим, что гротескный образ смерти появляется в жестокой среде воинов-викингов – как в наши дни чёрный юмор прекрасно прижился среди хирургов в отделениях скорой помощи. Современник Гейрмунда и Ульва, Тьодольв из Квина, в одной песне о смерти рассказывает, как ужасная Хель заключает мертвецов в свои объятия и занимается с ними любовью.[90]

Отношение викингов к божественному можно описать как своего рода дружбу-сделку. Если жизнь становилась слишком тяжкой, язычник прекращал общение с богами, чему есть множество подтверждений, ведь и богов, и норн можно порицать за безрадостную судьбу.[91] Нельзя с уверенностью сказать, что такую веру в богов можно назвать более примитивной, чем ту, что есть у нас сегодня. Макс Вебер показывает в своих исследованиях, что в более поздние времена также было принято видеть связь между благосостоянием человека и благосклонностью божественных сил.[92] Однако язычник стоит перед своим богом с прямой спиной, он не научился испытывать перед ним стыда за свои грехи, и он не боялся проклятия богов и вечного наказания.

Древняя песнь говорит, что в раннехристианскую эпоху Один бродил по Эгвальдснесу. Возможно, это утверждение имеет определённую связь с реальностью. Один считался главным божеством аристократов, и, вероятно, к нему так и относились во времена викингов в Эгвальдснесе. Не исключено, что именно одноглазому богу Гейрмунд поклонялся в юности, если, конечно, он не обладал таким же нравом, как и его будущий товарищ Хельги Тощий, который «призывал Тора в морские походы и при суровых испытаниях, а также в тех случаях, когда для того было много работы».[93]

Однако боги и, возможно, богини – не единственные существа, обитающие в окружающем мире. Мир Гейрмунда Чёрная Кожа населён драконами и призраками, оборотнями, йотунами, демонами и обитателями курганов (предками, к тому же), эльфами, гномами и духами всевозможных видов. Некоторых из них мы знаем под названием «духи земли», поскольку они описаны в древнейших песнях. В старинных сборниках законов сказано, что не следует пугать духов земли и надлежит снимать с викингских кораблей драконьи головы при приближении к земле. В этом случае речь идёт не о вере и идеях, и точно не о том, что мы имеем в виду, когда говорим о так называемых народных верованиях. Вероятно, в мыслях Гейрмунда упомянутые существа были такими же реальными, как люди и животные. Мечта, сочинительское искусство и фантазия ещё не оперировали категориями, выходящими за рамки действительности, и мы не можем исключать, что древние знали толк в формах жизни, которые мы, поборники разума, давно утратили способность чувствовать.

Юноша в Эгвальдснесе каждый день учится и становится сильнее. Очень скоро ему потребуются все его знания и силы для встречи с грядущим.

У самого крайнего тёмного моря
Бьярмаланд (861–866 гг. н. э.)

СЫН: Такие вещи должны казаться удивительными всем, кто слышит о них, как о тех троллях, что, по рассказам, живут в том море. И ещё я понял, что шторма в том море происходят чаще, чем где бы то ни было, поэтому особенно странным мне кажется то, что это море покрыто льдом и зимой, и летом больше, чем любое другое. И мне очень удивительно, что люди стремятся попасть туда, ведь это опасно для их жизней, и я пытаюсь понять, что такого люди ищут в той стране, что могло бы принести им пользу или доставить радость…

ОТЕЦ: Ты узнаешь, почему люди стремятся в ту страну, почему следуют туда, подвергая свои жизни смертельной опасности. Это происходит от трёх человеческих склонностей. Первая – это стремление к соперничеству и славе, потому что в человеческой природе заключено стремление направиться туда, где есть надежда оказаться в опасности, и так обрести почёт и славу. Вторая – это жажда познания, в человеческой природе также заложено желание и увидеть, и изучить то, о чём рассказывают, и понять, правдивы ли рассказы. Третья же – желание обрести богатство. Ведь человек ищет богатства во всех местах, где, по слухам, можно что-то отыскать, даже если это сопряжено с большими опасностями…

(Из «Королевского зерцала», ок. 1250)

К северу от моря Думбсхав и мира йотунов находится страна, имя которой Бьярмаланд…

(Из «Саги о Хульд»)

На дворе 861 год.

Гейрмунду Чёрная Кожа исполнилось 14 зим, он – подросток в мире, где нет понятия подросткового возраста, а детство заканчивается в 12 лет.[94] Гейрмунд прошёл суровую закалку, он понимает самые сложные скальдические висы и может складывать собственные кеннинги: «женой золота» называет он девочку, о которой мечтает по вечерам, царапая её имя рунами на доске. Он стал гибким и сильным, у него ломается голос. Скоро он отправится в долгий путь. «Книга о занятии земли» говорит:

Хьёр совершил набег на Бьярмаланд. Там он захватил в плен Льюфвину, дочь конунга бьярмов. Она осталась в Рогаланде, когда конунг Хьёр снова отправился в поход. Тогда она родила двух сыновей. Одного назвали Гейрмунд, а второго Хамунд. Они были весьма темнокожи…[95]

В описаниях средневековых учёных мужей Бьярмаланд предстаёт довольно экзотичным местом. Географы сходятся во мнении, что местность расположена за периферией цивилизованного мира и что люди Бьярмаланда представляют собой самое далёкое и самое экзотическое общество. Геродот называет жителей Бьярмаланда «поедателями вшей»[96], арабы помещают страну за седьмой климат у Моря Мрака, и «лишь Аллаху ведомо, что находится за ней». Русские называли эту территорию в северной части Сибири Полуночной страной, а её жителей самоедами, то есть «теми, кто пожирает себя сам», и считали, что они умирают каждую зиму, чтобы потом вновь пробудиться к жизни. Их рты располагались между лопатками, и они пили человеческую кровь. Европейские историки рассказывали об «амазонском обществе» на самой северной оконечности Европы в стране, которая граничила с царством лопарей, где женщины беременели от чудовищ и рожали мальчиков с пёсьими головами.

Средневековые писцы с нашего Севера сообщали, что жившие в Бьярмаланде люди владели самым сильным колдовством, их кожа и волосы – чёрные, их лица – в локоть шириной (50 см), они пускали отравленные стрелы голыми пальцами, ели людей и могли обратиться в любого зверя и отправиться в любое место. Утверждалось, что тюлени в Бьярмаланде одноглазы и кровожадны, а среди русалок плавают морские монстры без голов и хвостов, готовые в любой момент напасть на мореплавателей…

Во времена викингов эта страна наводила на мысли об Утгарде и йотунах. При этом мы не должны забывать, что йотунами во времена викингов называли чужаков, в том числе, например, скоттов, саксов и данов.[97] Возможно, далёкий Север приобретал тем более экзотический вид, чем дальше мы продвигаемся вперёд по христианским временам.[98]

У исландцев до сих пор существует выражение «поездка в Бьярмаланд», которая обозначает любое опасное путешествие, в котором человек многое ставит на кон и может обрести баснословные богатства – если удача будет ему сопутствовать. Эта исландская метафора показывает, что из трёх причин поездок в подобные места, которые перечислил нам автор «Королевского зерцала», экономическая, вероятно, является самой важной.

Бессмысленное путешествие?

Сейчас перед нами разложен огромный пазл. Тот, кто пытается увидеть изображение целиком, вынужден продвигаться интуитивно, на ощупь между доисторическими временами и историческими, поскольку источники так же мало рассказывают об отрочестве Гейрмунда Чёрная Кожа, как и о Бьярмаланде. Между взрослением Гейрмунда в Рогаланде и его появлением в Ирландии в 860-х годах нам практически не на что опереться. Мы должны провести реконструкцию, исходя из своих знаний о других периодах жизни Гейрмунда, иногда привнося общие познания о культуре времени викингов, и посмотреть, хватит ли нам материала. В дополнение к этому нам придётся совершить гигантский обход, чтобы пролить свет на контакты с Бьярмаландом, и обход этот касается морской культуры того времени.

Карта показывает, что расстояние от Рогаланда до Белого моря огромно. Что могло сподвигнуть людей, живших во времена викингов в Рогаланде, отправиться в такой долгий, опасный и затратный поход? Не являются ли рассказы о Бьярмаланде выдумкой? Вряд ли Хьёр отправился в набег на Бьярмаланд, скорее он охотился за дорогостоящим сырьём, а не за вещами и золотом. Путь к Британским островам и Ирландии был в четыре раза короче, если собираешься грабить, то быстрее и выгоднее отправиться туда.

Военное преимущество вряд ли поможет в дальних странах, местное население легко может скрыться со всеми своими богатствами, потому что намного лучше знает свои территории. Взаимное уважение и обязывающие договоры об обмене товарами предоставляют гораздо более надёжный доступ к необходимым ресурсам, не говоря уже о брачных альянсах между сторонами, как в нашем случае. Однако мирное взаимодействие не было популярным сюжетом в древнескандинавских сагах.

Поскольку путешествие из Рогаланда в Бьярмаланд представлялось делом крайне затратным, оно должно было принести хороший доход, чтобы окупить все затраченные усилия. А если кто и обладал самой свежей информацией о движении по северному пути – о том, откуда шли корабли, какой товар имелся на борту и насколько ценным он был, – так это люди вроде Хьёра из Эгвальдснеса.

Научная сага

Однажды вечером я сижу на краю кровати моей дочери и изо всех сил пытаюсь придать форму собранному о Бьярмаланде материалу. Мы с ней читаем книгу о короле слонов Бабаре, который отправился в свадебное путешествие со своей королевой Эленор. И вдруг, в тот момент, когда Бабар и его жена приходят в гости к одной старой женщине, я останавливаюсь и говорю, что это всё не так. Слоны не могут спать в кроватях, носить пижамы и пить чай. Не знаю, что сподвигло меня произнести эти слова, возможно, мне хочется услышать её ответ на такой скептический комментарий.

– Если верить, то всё так и есть, – произносит она и таким образом в один момент завершает дискуссию. Она нетерпеливо переводит взгляд с меня на книгу, и я понимаю, что она хочет, чтобы мы продолжили чтение.

Потом я начинаю думать, что моя дочь своим простым замечанием, возможно, приоткрыла глубокую истину. Я думаю о ситуации, в которой сам оказался, о фрагментарности моих источников: как подать материал, чтобы сделать его доступным для чтения? Следует ли мне представить имеющиеся фрагменты, не делая слишком обширных выводов, или же лучше попытаться создать историю на основе всех материалов?

Я додумался до того, что человек должен верить в ту историю, которую, вроде бы, рассказывают фрагменты источников. В этой части я позволю себе вдохновиться древними сагописцами, теми, кто понимал, что для облегчения восприятия истории необходимо придать некоторую литературную форму. И всё же разница, о которой я упоминал ранее, заключается в том, что авторы саг скрывают придуманные ими самими детали, в то время как я обращаю внимание читателя на свои: каждый читатель сам для себя решает, согласен он или нет с ходом и результатами моих размышлений. Мы отправимся в путешествие в Бьярмаланд. Я объясню детали настолько хорошо, насколько позволят мои знания о культуре викингов и о мореплавании. Детали эти выдуманные, но нет никаких причин сомневаться, что такое путешествие могло состояться в действительности. На следующих этапах жизни Гейрмунда в Ирландии и Исландии появятся другие детали, которые подтвердят, что он не мог не обладать знаниями, которые возможно получить только от народа охотников с Дальнего Севера. Кроме того, его мать, жена и дочь принадлежали к этому «чужому народу» из Бьярмаланда.

Скорее всего, путешествие состоялось после того, как Гейрмунд прошёл подготовку для того, чтобы принять в нём участие, и до того, как он в возрасте двадцати лет появился среди северян, проживавших в Дублине. А может быть, путешествие в Бьярмаланд ознаменовало собой переход Гейрмунда Чёрная Кожа в мир взрослых?[99]

Во время нашего перехода по северному пути мы остановимся на некоторых вопросах, связанных с бьярмами и Бьярмаландом.

At búa skipið

Весной 861 года в Эгвальдснесе полным ходом идёт подготовка к походу. Пристань Нотхаугбрюгга кишит людьми, которые готовят корабли под порывами весеннего ветерка. Суда, канаты и верёвки пахнут смолой и маслом. Синеватые масляные пятна окружают только что пропитанные корпуса стоящих у пристани кораблей. Морская синева на севере давно уже не казалась такой манящей. Мужчины поднимают на борт товары, которые, как известно Хьёру, оценят охотники: бочки с маслом, солёное мясо и разные виды металлов. Пара красивых брошей, скандинавский женский костюм и даже кольцо для невесты тоже уложены в багаж.[100] Хьёр мог везти с собой товары из южной Европы[101]: украшения, металлы вроде серебра и меди, разные ткани изо льна, шёлка и так далее.

Всё указывает на то, что народ, к которому собирается Хьёр, не производит железо, во всяком случае, это народ, который охотно покупает скобяные товары, такие как гарпуны и крюки для охоты и рыбалки, и разнообразные инструменты, такие как ножи и топоры.

Помимо товаров для обмена грузят корабельный провиант, в основном состоящий из ржаной и овсяной муки, масла, солёного мяса, солёной и сушёной рыбы и атлантической трески. Деревянные бочки различной ёмкости наполняются водой, пивом и кислым молоком, посуда для приготовления пищи и всё необходимое для разведения огня, а также соль в мешках должны занять свои места. Кожаные спальные мешки необходимо починить и смазать снаружи, чтобы придать им водоотталкивающие свойства. Важно взять с собой крючки и лески для рыбной ловли, чтобы быть в состоянии пополнить запасы во время путешествия. Из навигационного оборудования моряки могли взять с собой доску для измерения высоты солнца над горизонтом, лот для измерения глубины в местах, где вода непрозрачная или фарватер незнаком. Хьёр должен иметь деньги для оплаты лоцманов для прохода по самым опасным местам, а также подарки для многочисленных мелких конунгов и хёвдингов, которых путешественники встретят на своём пути. Живой телёнок тоже должен взойти на борт, его принесут в жертву для того, чтобы благополучно обогнуть полуостров Стад[102]. Корабельное оборудование тоже надо не забыть. Судя по найденным старинным кораблям, викинги брали с собой всё необходимое для ремонта парусов и корпуса судна, а также всевозможные запасные канаты и верёвки.[103]

Помимо рабов, которые будут заниматься приготовлением пищи, в путешествие отправятся лучшие люди Хьёра, в том числе дружинный скальд Эрп Сутулый. Все пакуют личные вещи в сундуки, которые послужат скамьями. Все люди, которые отправятся в поход, обладают разнообразными знаниями, а помимо этого богатым опытом мореплавания – именно корабль связывает их всех вместе. Льюфвине и её бьярмской свите тоже должно найтись место на корабле, и, что немаловажно, её сыну Гейрмунду Чёрная Кожа.

Второй сын, Хамунд, останется в Эгвальдснесе. Если корабль с отцом и сыном пойдёт ко дну, престолонаследие будет обеспечено. Наверное, Гейрмунд потребовал, чтобы его друга и побратима Ульва Косого тоже взяли в путешествие. Уродливый и косоглазый стоят бок о бок на борту, как и в более поздние периоды их жизни.

Дело не только в том, что корабль позволяет добраться до Бьярмаланда, корабль, вероятно, является причиной поездки туда. Мы знаем, что Гейрмунд вырос в одной из наиболее развитых мореходных культур Норвегии того времени.[104] Довольно трудно с уверенностью сказать, какие корабли готовят к путешествию в Эгвальдснесе той весной, но мы знаем, что они должны быть в состоянии перевозить тяжёлые грузы, в противном случае подобное путешествие едва ли окупилось бы. Проще всего представить себе нечто похожее на Гокстадский корабль, который мог нести около 16 тонн груза.[105] Такие корабли часто называли kjóll, они имели высокие борта и большую грузоподъёмность, но одновременно могли использоваться в качестве военных кораблей.[106]

Давайте предположим, что команда каждого из судов Хьёра состоит из десяти – пятнадцати человек[107].[108] Представим, что у конунга два одинаковых больших корабля, и первым из них правит сам конунг. На носу кораблей – резные драконьи головы для отпугивания духов и злых сил, которые прячутся за поворотами старого северного пути. На корабли погружены также небольшие лодки, что используются для транспортировки на берег королевской свиты при посещении гаваней во время долгого плавания.

К путешествию полностью применимы слова, которые говорил Руаль Амундсен перед своими экспедициями: предусмотреть каждое возможное несчастье, спланировать всё настолько точно, что под рукой всегда будет всё необходимое для решения любой проблемы. Такие основательные приготовления на древнескандинавском обозначаются одним-единственным глаголом: at búa – корабль.

Я обрисовал здесь картину, которую сага описала бы одним предложением: «Они подготовили корабль, вышли в море и прибыли в Бьярмаланд…». Люди, которые записывали саги, не слишком интересовались бытовыми вопросами и предпочитали описывать большие события несколькими словами. Это показывает, насколько трудно реконструировать бытовые подробности по древнескандинавским текстам.

Давайте же теперь скажем словами саг: «Они вышли в море и поймали попутный ветер».

К Эрнульву Финвалу на Мостер

Стоит ясная весенняя погода, с юга дует лёгкий бриз, корабли выходят из залива Кармтсунд на открытый участок моря под названием Слетта. На севере видна вершина пятисотметровой горы Сиггьо, это старый вулкан, возвышающийся над местностью.[109] Скоро они минуют Рюгьярварду (совр. норв. Риварден), старинную границу между жителями Рогаланда и дикарями, и направятся в Бёмлафьорд. На мысу, в наше время носящем название Тьернагельсхауген, по правому борту моряки увидят огромную конструкцию бронзового века из камней, которая, вероятно, из-за своих очертаний, получила величественное название Hjarrnagli – «рукоятка меча»: так это место именовалось в Х веке. Камни на мысу служили ориентиром почти 3000 лет, но в 1980-х годах их убрали, чтобы освободить место для радиомачты коротковолнового передатчика, необходимость в котором быстро отпала.

В среднем корабль за день проходил по морю около шести древних миль, то есть 66,6 км. Если бы путешественники передвигались по суше, они преодолевали бы лишь половину этой дистанции. Время, проведённое в гаванях и в ожидании попутного ветра, в таких средних расчётах не учитывается. Расстояние между Эгвальдснесом и Бергеном составляет 12 миль, или два дня пути. Конунг Хьёр должен был убить несколько мух одним ударом. Одна из сопутствующих задач – посещение обитателей земель, расположенных вдоль северного пути, и установление союзнических отношений с хёвдингами и родичами путём принесения даров и обмена товарами.

Первая остановка – Мостер. В те времена там жил человек по имени Эрнульв Финвал. Нам это доподлинно известно, поскольку его сын, Торольв Бородач из Мостера, стал крупным землевладельцем в Исландии. И вот конунг Хьёр и его свита оставили позади три мили, разделяющие Хаугасунд и Мостерскую гавань. В старинной песне говорится:

Из Хаугесюнда в Мостерскую гавань
Идти три мили.
Рёвэр на западе, Удно на севере,
Когда идёшь по Шлетте.
От Списсэй до Беккьярвика
Тоже три мили идти.
Сиггьё на западе, Стурден на востоке
…в Брандасуннее течение бурное…[110]

Корабли скользят по волнам в бухту к югу от Мостерской гавани и опускают паруса. Стая чаек взлетает с пригорка, когда каменный якорь с шумом падает на поверхность воды. Гейрмунду доверяют править лодкой, которая перевозит людей на берег. Строгие глаза следят за тем, знакомы ли мальчику правила мореплавания в этих краях.

Эрнульв Финвал и его люди откладывают сети в сторону и готовятся принять конунга и его свиту. Среди многочисленных курганов располагается храм[111], который производит большое впечатление на путешественников. Трое моряков перед выходом в море переели ржаной каши, теперь они находят за курганами укромное место, чтобы прочиститься. К сожалению, это замечает один из людей Энрульва.

Конунга и его свиту принимают хорошо, Эрнульв и его сын Торольв с гордостью демонстрируют новое изображение божества в храме. На самом почётном месте стоит сам Тор с молотом, недавно вырезанный из дерева. Работа резчика великолепна. Все преклоняют колена перед Тором: Хьёр, Гейрмунд, Ульв и остальная свита. Они молят его дать им силу и защитить от всех злых сил и опасностей – «Даруй нам удачу в нашем путешествии по северному пути!»

Эрнульв и его люди выходят из храма, и тут ему на ухо нашёптывают новость. Он останавливается и поворачивается к идущим за ним следом, рядом с ним стоит его сын Торольв Бородач, он чуть старше Гейрмунда и Ульва Косого. Эрнульв объясняет, что сейчас все находятся на священной земле и только людям королевской крови позволено испражняться на острове Мостер, все остальные обязаны вброд дойти до Дерьмовых шхер, и указывает рукой на несколько плоских камней посреди залива. «Если должен сохранить святость места, делай это от всего сердца», – добавляет Эрнульв Финвал. Конунгу Хьёру нравятся такие люди, как Эрнульв, искренние и уверенные в себе.

* * *

Нам довольно много известно о Торольве Бородаче из Мостера, сыне Эрнульва. Торольв был человеком крайне религиозным, и в «Книге о занятии земли» говорится, что он поклонялся Тору и назвал свои земли в Исландии Торснесом. Гора Хельгафелль на острове Мостер была настолько священной, что никто не смел даже взглянуть на неё, не омыв лица. Торольв и его люди верили, что после смерти они окажутся в царстве своих умерших родичей в недрах этой горы. Торснес в Исландии тоже был священным местом, и Торольв обязал всех своих людей ходить вброд на Дерьмовые шхеры, чтобы испражняться. В «Саге о людях с Песчаного берега» говорится, что после смерти Торольва некоторые исландцы выступили против этого священного правила. Всё закончилось битвой, после которой Дерьмовые шхеры оказались усеяны трупами и телами раненых. Эти предания могут дать представление о жизни на Мостере. Ни Торольв Бородач, ни Гейрмунд Чёрная Кожа сейчас не могут даже представить себе, что спустя несколько лет они окажутся соседями на далёком незаселённом острове в пучине океана.

Вечером Эрнульв вспоминает старинное предание о Ньёрде и лопарской великанше Скади, как он её называет. Он обращается к Хьёру, но смотрит на темнокожую Льюфвину: ведь Ньёрду пришлось пойти на большой компромисс при заключении брака!

Следующим утром происходит обмен подарками перед усадьбой хёвдинга Тотланд – в те времена она называлась Торсланд, «Земля Тора». Тор-ольв родом из Торс-ланда позже обосновался в Торс-несе в Исландии; говорили, он истово почитал бога Тора. Хьёр вручает серебряное украшение супруге Эрнульва и пурпурный плащ Эрнульву, тот же в ответ дарит бронзовую фигурку своего доброго друга Тора. Подарок во времена викингов влёк за собой социальные обязательства и, помимо прочего, требовал лояльности к получателю, поэтому подарок представлял собой лучшее средство для удержания позиций викингских хёвдингов.[112]

Эрнульв и его люди сопровождают лодки гостей к их кораблям, и хёвдинг бросает взгляд на стоящего на кормовом штевне королевского сына Гейрмунда. Выйдя на берег в своих кожаных башмаках на шнуровке, Эрнульв кричит, что Гейрмунд не должен общаться с богами неискренне и нерешительно – «Священное требует всего твоего сердца!».

Союзы с северными колдунами

Как утверждают древнейшие саги, хёвдинг Хьёр не был первым викингом, заключившим союз с людьми, жившими на побережье Северного Ледовитого океана. Исходя из того, что контакты между саамами и скандинавами хорошо задокументированы, мы можем предположить, что контакты с бьярмами развивались таким же образом. Во-первых, археологические находки подтверждают теорию о том, что такие контакты существовали ещё в железном веке. Были обнаружены захоронения как древнескандинавской, так и саамской культур, которые свидетельствуют о наличии союзов, основанных на брачных узах.[113] Во-вторых, древнейшие письменные источники рассказывают о детях, родившихся в смешанных браках, и часто именуют их «полутроллями».

Кроме того, мы располагаем несколькими старинными легендарными сюжетами об альянсах между норвежскими мужчинами и саамскими женщинами из поэмы «Перечень Инглингов», записанной около 890 года. Сказания, на которые в своей поэме ссылается скальд Тьодольв, наверняка в его время были актуальными. Они повествуют о брачных союзах, которые норвежская сторона заключила, исходя из ложных предпосылок. Конунги в поэме либо преступники, либо ведут себя надменно, и способ их гибели соответствует тяжести совершённых ими преступлений.

Первому конунгу, Ванланди, не хватает воли, чтобы интегрировать свою саамскую жену Дриву в скандинавскую культуру. Он позволяет ей остаться с саамами, а сам уезжает домой, пообещав навещать её каждую третью зиму. После его десятилетнего отсутствия Дрива обращается к колдунье с просьбой заманить мужа на Север, а если он не согласится – то убить. Дело закончилось тем, что конунга в его собственной постели задушил злой дух мара.

Другое сказание повествует о конунге, который совершает набег на земли саамов, убивает их хёвдинга и несколько его родственников, после чего забирает с собой его дочь, вполне очевидно, против её воли. Это рассказ о конунге Агни, который совершил то же, что приписывается Хьёру в «Книге о занятии земли», а именно взял в плен женщину с Севера. Она просит конунга организовать поминки по своему отцу, и, воспользовавшись случаем, подстраивает убийство пьяного конунга. Мужчины из её свиты привязывают верёвку к нашейному украшению конунга и подвешивают его, после чего он «укрощает висельного жеребца», как точно и по-своему остроумно выражается скальд: конвульсии повешенного сравниваются с поездкой на необъезженном коне. Метафора сообщает, что тот, кто хочет приручить женщину с Севера, как зверушку, сам будет «укрощать висельного жеребца».[114] Мы должны отметить, что во всех случаях речь идёт о дочерях представителей высшего слоя саамского общества.

Сказания отчётливо предостерегают от попыток покорения людей с Севера. В них мы обнаруживаем тот же этос, что и в рассказах о том, как скандинавы устанавливают дружеские и мирные отношения с саамами. Это сотрудничество носит отпечаток некоего благоговения перед последними.[115] Существуют причины верить, что подобные бродячие сюжеты основаны на реальном опыте. Если бы это было не так, они бы недолго прожили в устной культуре сказителей. Сказанное вполне соответствует выводам, к которым в последние десятилетия пришли учёные, а именно, что ранние контакты между скандинавами и «ресурсными народами» на Севере были основаны на сотрудничестве и взаимном уважении.[116]

* * *

«Сага о Хальве» рассказывает, что Хьёрлейв Женолюб, дед Хьёра, взял в путешествие к устью Северной Двины, где сегодня находится Архангельск, 40 человек. Треть своих людей он отправил на разграбление погребального кургана, где обнаружились большие богатства, остальные же в это время сражались с бьярмами.

Наверняка нескольким мужчинам потребовалось немало времени, чтобы разграбить большой курган. Многие современные исследователи считают, что изначально целью разграбления курганов было вовсе не богатство, скорее грабители стремились символически ограбить останки похороненных и таким образом продемонстрировать свою власть.[117]

И хотя мы можем предположить, что походы из Рогаланда к Белому морю совершались с целью воевать и грабить курганы, мы всё же не должны считать сказания выдумкой от начала до конца. Основываясь на археологических находках, многие исследователи полагают, что контакты с Бьярмаландом завязались задолго до экспедиции Оттара.[118] Существует немало примеров тому, как древнескандинавская традиция превращает предприимчивых мужчин, перевозящих дорогие товары по Северному Ледовитому океану, в грабителей курганов.

Многочисленные связи Хьёрлейва с женщинами можно также рассматривать в качестве «отголосков» брачных альянсов как с северными, так и с южными жителями. Он женится на женщине из Намдалена, а на юге вступает в брак с женщиной из датского города Хедебю: северная жена в таком случае обеспечит доступ к ресурсам, а другая откроет ворота на европейский рынок. Харальд Прекрасноволосый поступит немного позже точно таким же образом: он женится на дочери ярла Хакона Грьотгардссона на севере и на датской принцессе на юге.

В этом случае, как и во многих других, оказывается, что люди, записывающие сказания, не помнят деталей произошедшего, а пересказывают анекдоты и истории, увлекательные по сути, – именно такой подход формирует устную сказительную традицию.[119] Поэтому не только южные европейцы вроде писцов при дворе Карла Великого создали представления о воинственных викингах. Мирная торговля – не слишком сочный материал ни для устного рассказа, ни для саги в отличие от распрей, вражды и разграбления курганов.

К Торольву Преданному на остров Атлаэй

Корабли следуют далее по старому северному пути. Юноши Гейрмунд и Ульв упражняются в управлении большим судном с помощью паруса. Крепкие мужчины кричат им голосами, прорезающими ветер и заглушающими треск верёвок и мачт: Выше галс! Крепи галс-оттяжку! А то ещё на сушу заплывём! Они прячут улыбки в бороды, когда юноши, выполнив команды, вопросительно смотрят на них. Оказывается, юноши чувствуют свою ответственность, и воспитание идёт полным ходом.

На острове Хердла к северу от Бьёргвина (совр. Бергена) они останавливаются на три дня, и в снастях вовсю свистит северный ветер. Если вы хотите добраться до Бьярмаланда и вернуться обратно за один навигационный сезон, надо отправляться в путь весной, но весной часто дуют северные ветра. К счастью, северные ветра приносят ясную солнечную погоду, особенно здесь, к югу от Стада. Дни наполнены различными делами. Новые ванты из липового лыка требуется подтянуть после нескольких дней простоя. Новые вёсла оказываются слишком тяжелыми, и кто-то из мужчин набрасывается на них с рубанком в руках. Несколько человек пытаются удержать равновесие на канате, натянутом между бортами. И вот наконец с юго-запада налетает свежий попутный ветер! Он приносит с собой дождь, но разве это так важно при хорошей скорости? Действительно, сквозь пелену дождя сложно разглядеть навигационные знаки вдоль фарватера, но пара членов команды, Эгмунд Слюна[120] и Эйвинд Широконосый, наизусть знают здешний фарватер, им достаточно разглядеть лишь один холм, чтобы понять, где они находятся. Но иногда они расходятся во мнениях относительно местоположения корабля. К счастью, воды на этом участке спокойные и безопасные.

– Чёртов туман, – вздыхает Эйвинд Широконосый.

– Представляешь, а ведь в этих краях кто-то живёт, – отвечает Эгмунд Слюна. Корабль двигается по проливу Стокксунд на север к Фитьяру.

На берегу острова Атлаэй в Сундфьорде стоят Торольв Преданный из Согна и его люди. Они встречают флот, плавно входящий в залив Сауэсунн с юго-запада. Большие погребальные курганы и несколько менгиров[121] хорошо видны с моря по обеим сторонам залива. Судно конунга бросает якорь в прекрасной естественной гавани, и люди высаживаются на берег. Добрые родичи крепко пожимают руки и приветствуют друг друга тёплыми словами. На плечах Торольва синий плащ, а его сияющее лицо, обрамлённое седыми волосами, похоже на солнце на голубом небосводе. В такие мгновения юный Гейрмунд забывает обо всех тревогах. Древнескандинавское слово frændi, «родичи», имеет один корень с глаголом frjá, «любить». Существительное fíandi, «враги», происходит от глагола fía/fjá, «ненавидеть». Мир в основе своей прост: родичи любят, враги ненавидят.

* * *

Среди всего выдуманного есть проблеск правды. Оказывается, существует необычное соответствие между мифологией и тем, что мы знаем о контактах древних норвежцев с северными районами.[122]

Место проживания йотунов в мифах называется Утгард, и источники указывают на то, что оно располагается где-то на самом Крайнем Севере или востоке. Финны, лапландцы, бьярмы, саамы и лопари – эти наименования зачастую появляются как синонимы йотунов, троллей и великанов в древнескандинавской литературе. «Йотун» – это человек, изгнанный из общества, тот, кто не соблюдал правила и нормы, кто не разделял ценности, чужак.

Неудивительно, что представители северных народов, которые разговаривали на совершенно другом языке и имели более тёмную кожу и иную физиогномику, ассоциировались с мифологическими йотунами.[123] И даже в 1856 году один исследователь пишет в своих комментариях, что мать Гейрмунда Чёрная Кожа из народа бьярмов, была «ekki mennsk», то есть не человеком.[124] В таком случае, она была не иначе как «троллихой», а так называли женщин из народа инуитов, которых Торгильс Оррабейнсфостри из «Саги о людях с Болот» встретил на восточном побережье Гренландии.

Но мифология рассказывает нам и о другом, а именно о том, что от йотунов приходят все необходимые людям дорогие ресурсы – йотуны поставляют сырьё и ремесленные изделия.

Отражение социальной практики мы находим в обычаях, позволявших богам Асгарда брать в жёны женщин из йотунов, а вот мужчины-йотуны не должны были дотрагиваться до женщин Асгарда. То же самое мы видим в норвежском юридическом языке. В законах говорится, что полукарелы и полуфинны – это люди, рождённые финскими матерями. А как насчёт тех, у кого саамами были отцы?[125]

Судя по юридическому языку, таковых не существовало. Во всей древнескандинавской литературе нет ни одного примера того, как финно-угорский мужчина обосновался в Норвегии и завёл детей с норвежкой! Исключением является Локи Лаувейярсон, сын йотуна Форбаути и женщины из Асгарда по имени Лаувей, при этом постоянно существует опасность, что он разрушит весь Асгард.[126]

Если нам встречаются чёрные загадочные норвежцы из Халогаланда, о них часто говорят, что по матери они родня йотунам, и их охотно награждают прозвищами Полутролль или Полувеликан. Например, Харальд Прекрасноволосый заключил союз с полукровкой Бьёргольвом Полувеликаном под горой Торгхаттен в заливе Бьярнэйясунд. Едва ли случайно упоминается, что Бьёргольв «ездил к финнам и собирал с них дань». Эти сведения из «Саги об Эгиле» подтверждает то, что мы знаем об истории Хьёра и Гейрмунда.

Конунг Хьёр, которые отправляется на Север, чтобы раздобыть важные ресурсы, напоминает Одина, который едет в Утгаргд в поисках сокровищ или богатств йотунов. Один находит важные для Асгарда вещи, и Хьёр привозит товары домой в Рогаланд, чтобы поддержать местную культуру. Ещё одна общая черта – оба неравнодушны к женщинам йотунов. Один наведывается к ним, чтобы произвести «полных сил» сыновей или чтобы раздобыть нечто экзотическое, например «мёд скальдов».[127]

Гейрмунд Чёрная Кожа, чёрный викинг, является полутроллем. Полукровки вроде него – самые сильные, как гласит популярный у людей, записывавших саги, штамп.[128]

Возможно, будет упрощением охарактеризовать брак Хьёра с бьярмкой Льюфвиной как исключительно экономический союз. Дохристианская идеология поощряла вождей древних норвежцев к поиску контактов с жителями Севера несмотря на то, что последних считали уродливыми.

Союзы вдоль северного пути

Вдоль всего морского фарватера, ведущего на север, на протяжении столетий жили хёвдинги, над которыми не было никого, кроме сил природы и богов, если, конечно, они больше верили в божественные силы, чем в свои собственные. Так называемые люди болот, Квельдульв и Скаллагрим из «Саги об Эгиле» являют собой прекрасные примеры строптивых местечковых хёвдингов: ни один из них не пожелал склониться перед конунгом Харальдом, и обоим пришлось уехать. Честь и род – главные нити общественной ткани, и честь – важное объяснение эмиграции в Исландию во времена правления Харальда Прекрасноволосого. Для многих сильных хёвдингов совершенно неприемлемым было за одну ночь превратиться в чьих-то подданных, ведь они являлись представителями родов, которые правили своими землями на протяжении столетий.

О хёвдинге Торольве Преданном сведений сохранилось немного, но всё же кое-что мы знаем. Есть основания полагать, что он ставил свою честь выше всего остального. В «Книге о занятии земли» о нём говорится так:

Одного знаменитого мужа из Согна звали Торольв Преданный. Он повздорил с ярлом Хаконом, сыном Грьотгарда, и с разрешения конунга Харальда уехал в Исландию. (…) Его сыном был Офейг, который женился на Откатле.[129]

Это один из немногих отрывков, где говорится, что Харальд Прекрасноволосый поощрял людей переселяться в Исландию, обычно упоминается лишь, что он облагал уехавших налогом. Можно представить себе, что Торольв Преданный находился в союзе с Хаконом Грьотгардссоном до того, как Хакон заключил союз с Харальдом и скрепил его, выдав за него свою дочь Асу. Должно быть, новая расстановка сил выдавила Торольва с его земель, ведь в каждом регионе мог быть только один ярл или управляющий.[130]

Далее стоит отметить два момента.

Хакон Грьотгардссон и Торольв Преданный обладали властью над протяжённым участком земли, тянувшимся вдоль старого северного пути.[131] Поэтому нам понятно, почему конунг Хьёр, а потом и Харальд Прекрасноволосый испытывали желание поддерживать с ними хорошие отношения.

Второй момент таков: Торольв Преданный и его сын Офейг позднее убежали в Исландию и стали союзниками Гейрмунда Чёрная Кожа. Этот альянс был скреплён, когда Торкатла, дочь Офейга, стала одной из жён Гейрмунда в Исландии. На тот момент Торкатла была младенцем и находилась на руках у матери, Откатлы. Мы исходим из того, что контакты между этими семьями в Исландии продолжали традиции отношений, которые существовали между ними в Норвегии. Именно поэтому я решил считать конунга Хьёра и Торольва Преданного могущественными союзниками у северного пути. Позже люди последнего сбегут от Харальда и отправятся к Гейрмунду в Исландию, потому что знают, что там их ждёт тёплая встреча.

К горе Хорнелен в Бремангере

Визит к Торольву Преданному длится недолго. На следующий день с юго-запада налетает резкий ветер, идеальный для тех, кто следует в Бьярмаланд. Путешественники поднимают на борт огромный железный якорь, купленный у знаменитых кузнецов из Фирдафюльки, Хьёр и Торольв обмениваются дарами, и после этого моряки отправляются в путь к новым приключениям, а в трюме одного из кораблей теперь блеют несколько подаренных Торольвом ягнят. Они очень пригодятся для задабривания богов погоды при приближении к Хорнелену.

После того как корабли выходят из залива Гранасунд, Гейрмунду выпадает честь встать у руля. Новый лоцман Торгильс Вшивая Рубаха даёт чёткие инструкции относительно курса: прямо на мыс Ставанесодди, где видны все курганы. Гейрмунд узнаёт, что в них захоронено несколько поколений могущественных хёвдингов фюльке Фирда.

Корабли выходят в Ставфьорд, и Торгильс Рубаха идёт к форштевню. Сначала кажется, что он изучает облака на небе, но потом он начинает принюхиваться, как собака. Если бы в руках Торгильса не находились жизни всех членов экипажа, возможно, над ним бы посмеялись, но сейчас никому не приходит в голову забавляться.

– Пойдём внутренним фарватером, – кричит лоцман, возвращаясь на ахтерштевень.[132] Это означает, что суда обогнут остров Сванэй с внутренней стороны, а потом возьмут курс прямо на север, к заливу Хеллувикурсунд, затем к заливу Брандсэйарсунд, где курганы стоят ещё плотнее, чем на мысе Ставанесодди. Поскольку дует довольно сильный западный ветер, кое-кто на борту уже начал страдать от его порывов и от волнения моря в проливе Фрейсэр (совр. Фрёйшёэн). Но просмоленный форштевень с драконьей головой прорезает волны, корабль уверенно движется курсом на север, и лишь полный штиль способен остановить резвые пенные волны-скакуны.

Что они ищут в Бьярмаланде?

В «Круге земном» особо подчёркивается, что викинги занимались торговлей пушниной вдобавок к тому, что грабили золото и богатства Бьярмаланда. Надо помнить, что расцвет гренландской торговли начался в конце Х века. Этот новый «Бьярмаланд» мог поставлять многие товары с берегов Северного Ледовитого океана, за которыми раньше древнескандинавские хёвдинги ездили в бассейн Белого моря.[133] Однако обращение к письменным источникам показывает, что спрос на товары из Бьярмаланда мог измениться. Вряд ли причиной таких масштабных походов, как поход конунга Хьёра, могла быть только торговля мехами высшего качества, особенно в древний период истории.

Многие факты свидетельствуют в пользу того, что причины походов в Бьярмаланд в основе своей были крайне просты: нет конунга без военной силы, а в западной Норвегии времён викингов эта сила была морской. Конунгу с западного побережья следовало иметь большой флот, чтобы его не свергли властители других прибрежных земель, и это в первую очередь было важно для того, кто находился у центрального таможенного пункта на северном пути и вёл торговлю на западе.

Для строительства и поддержания в рабочем состоянии корабля необходимо иметь доступ к большому количеству морских млекопитающих Северного Ледовитого океана, прежде всего к крупным представителям тюленьих и моржам. И конунгу Хьёру приходилось совершать походы в Бьярмаланд, чтобы заполучить этих животных. Моржовые тросы, svarðreipi, имели огромное значение для оснащения крупных кораблей, моржовые шкуры «толсты и отлично подходят для изготовления тросов», говорится в «Королевском зерцале». Тросы из моржовых шкур также использовались в качестве такелажа на судах поменьше. Парус большого викингского корабля мог иметь размер несколько сотен квадратных метров. Штаг, то есть канат, который идёт от топа мачты к форштевню, должен иметь большой запас прочности, а в те времена лишь канаты из моржовых шкур могли выдерживать вес паруса таких размеров. Канаты, которые шли от мачты к бортам (ванты), назывались hǫfuðbendur

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

О принципе передачи имён и топонимов в этой книге

В современном скандинавском узусе принято передавать все древнескандинавские (norrøn) имена и топонимы в соответствии с фонетикой того современного языка, на котором написан текст. Например, названия долины Búðardalr и хутора Bœr в Исландии IX в. в современном норвежском тексте о событиях той эпохи будут везде выглядеть как Buadalen и Bø, а в современном исландском везде – как Búðardalur и Bær (произн.: bajr). В русской скандинавистике, напротив, принято строжайшим образом различать передачу произношения древних и современных топонимов и имён. В нашем издании приводятся древние варианты произношения скандинавских имён и топонимов, когда они относятся к событиям IX–XI вв., и современные варианты (исландские или норвежские, в зависимости от того, о какой стране речь), когда описывается современность.

Это может быть проиллюстрировано таким гипотетическим примером: современные историки – норвежец Осмунд и исландец Аусмюнд сидят в аудитории где-то в Ругаланне и обсуждают события, произошедшие тысячу лет назад в Рогаланде с человеком по имени Асмунд.

(Прим. ред. О.А. Маркеловой)

Вернуться

2

Трёнды – жители исторической норвежской прибрежной области Трённелаг (Trøndelag), между 62 и 65 градусами северной широты. В эпоху викингов это был весьма удалённый северный регион, населённый выносливыми, привычными к трудностям и упрямыми людьми – слово þrœndr буквально означает «сильный, плодовитый». Именно этот фюльк (провинцию) использовали конунги позднейшего времени как свою опорную базу. В упоминаемом автором эпизоде Хакон Добрый провозглашается крестьянами-бондами конунгом на тинге именно в Трённелаге и спустя несколько лет, пытаясь навязать христианскую веру, вступает с бондами в конфликт на том же самом месте. (Здесь и далее прим. науч. ред. А. Хлевова.)

Вернуться

3

Бьярмия, Биармия, Бьярмаланд, Bjarmaland, Bjarmeland – историческая область на севере Восточной Европы, наиболее очевидно связанная с топонимом Пермь. В скандинавских сагах, иных письменных источниках и даже в русских летописях этот термин упоминается неоднократно. Известно около десятка путешествий отдельных скандинавских экспедиций в эту землю, иногда сопровождающихся любопытными подробностями. Наиболее подробным в этом смысле является рассказ о путешествии в Бьярмию некоего норвежца Охтхере (Оттара) из Халогаланда, который дошёл до нас в виде вставки в англосаксонский перевод «Истории против язычников» Павла Орозия. Экспедиция Оттара состоялась между 870 и 891 гг., и Бергсвейнн Биргиссон активно использует сведения из этого текста, описывая путешествие своего героя Гейрмунда. Точная локализация Бьярмии вряд ли возможна, поскольку для норвежцев того времени она была, судя по всему, собирательным понятием – таким же, как Восточный Путь (Austrvegr), обозначавший все страны от Балтийского моря до Византии и Халифата. Но, в целом, Бьярмия примерно соответствует побережьям от Кольского полуострова до Северного Урала. Наиболее содержательным исследованием письменных источников по этой теме остаётся книга профессора Санкт-Петербургского университета К. Ф. Тиандера «Поездки скандинавов в Белое море», увидевшая свет в 1906 г. и переизданная в 2020 г.

Вернуться

4

Центром любого скандинавского поселения, хутора, являлся «длинный дом», один из наиболее опознаваемых атрибутов древнегерманской и скандинавской культуры. В нём, как правило, по центру одной из длинных сторон, располагалось высокое и широкое, рассчитанное на совместное восседание с наиболее почётными из гостей, сиденье хозяина. Обрамляющие его столбы, подпиравшие крышу и украшенные изображениями богов, согласно сведениям «Книги о занятии земли», переселенцы забирали с собой из Норвегии на корабль. По прибытии в Исландию эти столбы спускали за борт и следили, куда их прибьёт – считалось, что боги таким образом сами указывали место, где следует основать центр поселения.

Вернуться

5

Снорри Стурлусон (Эдда), Младшая Эдда, Л.: Наука, 1970. (перевод О.А. Смирницкой, ред. М.И. Стеблин-Каменского)

Вернуться

6

См., напр., The Annals Of StBertin (Нельсон 1991: 62–63), а также различные ирландские анналы (год 846).

Вернуться

7

Плач Оддрун, строфы 7–9. Более подробно о ритуалах, сопровождавших роды, см. Steinsland 2005: 328 и т. д.

Вернуться

8

В древнескандинавской культуре существовала более сбалансированная теория биологической наследственности, чем аристотелевская, доминировавшая начиная с XIII века. Последняя ассоциировала женщину с землёй, принимающей семя мужчины и позволяющей ему расти, не оставляя на нём своего отпечатка. Древние скандинавы верили, что дети могут наследовать биологические черты как от отца, так и от матери, см. Mundal 1997: 153–170.

Вернуться

9

Имеется во всех редакциях «Книги о занятии земли»: в Книге Хаука (Х), Книге Стурлы (С) и Мелабок (М). Первые версии «Книги о занятии земли» были записаны в XII веке, до наших дней дошли записи XIII и XIV веков.

Вернуться

10

Перевод цитаты Т. Ермолаева. https://norroen.info/src/lnb/2ru.html.

Вернуться

11

Предисловие к «Большой саге об Олаве Святом». Перевод цитаты Е. Лавринайтис.

Вернуться

12

Ср. с Mitchell 1987: 405.

Вернуться

13

В варианте Мелабок «Книги о занятии земли» (М) содержится запутанный вариант строфы (lectio difficilior). Как правило, такой вариант является наиболее старым – при устной передаче однажды кто-то не понял содержания и повторил неверно, после чего изначальный вариант был утрачен. Более понятные варианты текста, как правило, являются более поздними попытками сделать содержание текста понятным. Такой запутанный вариант в скальдическом стихе свидетельствует о его древнем возрасте – в более поздних стихах христианского и более позднего времени записи стихов такая путаница отсутствует.

Вернуться

14

Подобное толкование встречается, например, у Clunies Ross 2009: 326–327.

Вернуться

15

Munch 1941: 290. «Tsjud» или «tchud» происходит от общего русского обозначения различных финно-угорских этнических групп в России, которое больше не используется.

Вернуться

16

Brink 2008: 49–52. Вспомним, например, прототип раба, «Трелля» в эддической «Песне о Риге», у которого были чёрная кожа и некрасивое лицо.

Вернуться

17

Термин «викинг» изначально обозначал сам заморский поход за добычей, и лишь к концу X века, судя по всему, стал применяться к участникам этих походов. Его этимология не вполне ясна, существует более двух десятков версий происхождения этого слова, подробнее об этом см. Хлевов А. А. Кто такие викинги. – СПб.: Евразия, 2021. Б. Биргиссон совершенно справедливо полагает, что в глазах христианизированных жителей Исландии высокого и позднего Средневековья все участники походов были грабителями, насильниками и убийцами, при этом торговая и поселенческая активность обычно отходили на второй план.

Вернуться

18

Якоб Бенедиктссон и другие пытались связать её имя с древнеанглийским Leofwine. Это неубедительная попытка в том числе потому, что в древнеанглийском это мужское имя. Но древнеанглийское имя может иметь отношение к имени иностранного священника Lifvini, который появляется в «Саге о Стурлунгах», см. Mitchell 1987: 420.

Вернуться

19

Я знаю, например, детей от брака между исландским мужчиной и гренландской женщиной, у которых исландская физиогномика практически полностью отсутствует.

Вернуться

20

Окропление водой на коленях отца с одновременным наречением именем (то есть полноценное введение в состав рода с невозможностью безнаказанного убийства впоследствии), насколько позволяют понять саги, было стандартным ритуалом натурализации рождённых детей. Обычно это делалось на девятый день после рождения, с учётом, очевидно, высокой смертности непосредственно после родов. Некоторые исследователи полагают, что описания таких ритуалов – это более поздние вставки в тексты, воспроизводящие ритуал христианского водного крещения. Нет оснований думать, что это так – судя по всему, окропление водой было устойчивым обычаем у скандинавов задолго до христианизации.

Вернуться

21

См. Steinsland 2005: 329.

Вернуться

22

Связь Гейрмунда с Рогаландом несколько раз подчёркивается, например, в «Книге о занятии земли» (С112, Х86).

Вернуться

23

Вариант Мелабок «Книги о занятии земли», гл. 30 (перевод Б. Биргиссона на норвежский).

Вернуться

24

Древнейшие норвежские историки, как монах Теодрик (ок. 1180), не связывают Харальда ни с одним королевством, поскольку, по словам монаха, ему неведомо, чтобы он происходил из какого-либо королевства, см. Salvesen 1969: 47. То же самое указано в других старинных текстах, например, в «Саге об Олаве Трюггвасоне» монаха Одда, «Обзоре саг о норвежских конунгах» (1190) и в пряди «Как заселялась Норвегия» из «Книги с Плоского острова». Более подробное описание см. Bergsveinn Birgisson 2007: 192–208.

Вернуться

25

Потенциальным (in spe) собирателем государства называет Гейрмунда Стилегар, Stylegar, 2002: 13.

Вернуться

26

Удивительно наблюдать, как учёные без критики принимают рассуждения П.А. Мунка о том, что между конунгом Хьёром и Гейрмундом Чёрная Кожа недостаёт двух поколений: таинственного Флейна и его сына Хьёра Флейнссона, мужчин, которые никогда и никак не увязывались с этим королевским родом, Munch 1941: 290. Например, Хернэс/Hernæs (1997: 173) опирается на его рассуждения и далее утверждает, что род Огвальда утратил власть после смерти конунга Хальва и «кто-то другой стал вместо них». Это не находит подтверждения ни в каких источниках.

Вернуться

27

Асгаут Стейннес называет Рогаланд эпохи позднего Средневековья «Усадьбами Кармсунда и землёй, уходящей вглубь страны, к северу от Бокнафьорда», см. Møllerop 1989: 65. В «Законах земли» фюльке Ригьяфюльке называется «sunnan fiarðar» в противоположность «norðan fiarðar», см. Steinnes 1982: 136. Такое разделение у исландцев также становится понятным, если учёные правы в том, что Рогаланд со времени позднего железного века делился на центры власти к югу и к северу от Бокнафьорда, см. Hernæs 1997; Opedal 2010: 133–140.

Вернуться

28

Тот факт, что название Alviðra/Альвидра происходит от Alver/Алвер в Хардаланде, поддерживает «Книга о занятии земли», переселенцы из Хардаланда поселились в Алвидре (С370, Х325).

Вернуться

29

Anders Ohnstad, устный источник, 2001.

Вернуться

30

Ohnstad 1962: 104.

Вернуться

31

В основу исследования положен Реестр топонимов из Университета города Ставангер, составленный в начале 1980-х годов в том числе Инге Сэрхеймом, а также исландский Реестр топонимов трёх главных усадеб, составленный в период 1900–1960 годов.

Вернуться

32

Эта часть в первую очередь говорит о морских транспортных артериях. Как выяснилось, морской язык по природе своей довольно консервативен, и есть основания считать, что люди пытались заново использовать топонимы из знакомых мест при присвоении географических названий морским путям. Чтобы ограничить объём материала, я сконцентрировался на основных топонимах и наименованиях ориентиров. Норвежскую часть материала я ограничил использованием базы Государственной картографической службы, см. http://kart.statkart.no/. Что касается Эгвальдснеса, я взял за основу северную часть острова Кармэй (др. – сканд. Кёрмт) и главные ориентиры на пути в залив Кармэйсунн (Утсира, Фёйно/Феэй и Рёвэр). В Утстейне я взял за основу близлежащие острова Мостерэй, Реннесэй и Квитсэй и в конце район к северу от Сулы, пляжи Хаврсфьорда и побережье к западу от Хаврсфьорда, мимо которого проходили корабли перед тем, как зайти во фьорд.

Вернуться

33

Эта часть частично вдохновлена словами Магнуса Ольсена о том, что наименование усадеб «является наиболее последовательной традицией переноса норвежских топонимов», Olsen 1926: 14.

Вернуться

34

Из тома о Ставангерском Амте (1915) я взял за основу названия усадеб в Эгвальдснесе, Торвестаде и Утсире (важное место для всего морского движения к британским островам и обратно). В Утстейне: названия усадеб в «херредах Реннесё и Мостерё», Сула: названия усадеб согна Суле. В общей сложности в каждом случае речь идёт о примерно 60 названиях усадеб. В исландских регистрах не делается различия между названиями усадеб и посёлков, поэтому сравнения делаются со всеми топонимами актуального района Исландии. Формы единственного и множественного числа одного и того же топонима я считаю полным совпадением, то есть Stange (от формы множественного числа Stangir) совпадает с формой единственного числа Stöng в Исландии. В местности Скардсстрёнд я беру за основу реестры следующих усадеб, которые все располагались на территориях, занятых Гейрмундом: Heinaberg/Хейнаберг (самая южная), Níp/Нип, Búðardalur/Будардалюр, Hvarfsdalur/Кварвсдалюр, Barmur/Бармюр, Hvalgrafir/Квальгравир, Geirmundarstaðir/Гейрмундарстадир, Skarð/Скард, Frakkanes/Фракканес, Ballará/Батларау (с Квеннахоутлем), Purkey/Пуркей, Dagverðarnes/Дагвердарнес (со Skáley/Скалей), Akureyjar/Акурейяр, Rauðseyjar/Рёйдсейяр, Hafnareyjar/Хапнарейяр, Rúfeyjar/Рувейяр и Ólafseyjar/Оулавсейяр. Факторы наибольшей неопределённости связаны с норвежским материалом. В Ругаланне не проводилось организованного сбора и регистрации топонимов до 1980-х годов. Кроме того, неопределённость вызвана датировкой топонимов, то есть неясно, существовали ли они во времена викингов, и если существовали, то в какой форме. К названиям усадеб я применил формулы реконструкции древненорвежских топонимов Олуфа Рига и сравнил его предложения с новейшими исследованиями в тех областях, где они производились, например в труде «Топонимы Ругаланна» (Særheim, 2007). Топонимы, которые специалисты не могут реконструировать, я опустил. Если произвести топонимические исследования в тех районах Исландии и Норвегии, где имеется задокументированный топонимический материал, можно произвести сравнительный анализ и получить важные данные.

Вернуться

35

Поскольку сказанное касается и других королевских усадеб, качество выводов не должно умаляться.

Вернуться

36

Слово происходит от латинского infans (Fritzner) и впервые появляется в сагах о святых и в норвежских средневековых дипломах.

Вернуться

37

Базы топонимов на сайте Norgeskart.no и Íslandsatlas не являются исчерпывающими, но могут дать представление о происхождении топонимов. Если задаться целью изучить все регистры топонимов, то необходимо посвятить этому несколько лет. Большая часть локальных топонимических регистров в Норвегии и в Исландии еще не оцифрована. Оцифровка топонимических регистров значительно облегчит такие исследования в будущем.

Вернуться

38

Graut/Граут этимологически может восходить к «густому тесту, чему-нибудь грубому или к какому-либо зерну», а также к древнескандинавскому grjót (камень) и grýt-, и оба слова являлись обычной составной частью норвежских и исландских топонимов, ср. Ásgeir Blöndal Magnússon 1989.

Вернуться

39

Граут, вероятно, получил значение «злаковая каша» из-за того, что люди готовили пищу в котлах из мыльного камня.

Вернуться

40

Ср. Íslandsatlas (2006).

Вернуться

41

Lillehammer 1991: 10.

Вернуться

42

«Круг земной» II, гл. 118 (перевод Е. Лавринайтис).

Вернуться

43

Myhre 1993b: 59.

Вернуться

44

См. блог Франса-Арне Стилегара: http://arkeologi.blogspot.com/2011/05/avaldsnesvestnorgeslejre.html. Магнус Ульсен сравнивал Авальдснес с датским Ляйре.

Вернуться

45

Здесь можно умпомянуть богатые находки предметов бронзового века, сделанные в больших курганах в Рехейе (Блудхейе), находки римских времён в кургане Флаггхауген недалеко от церкви Авальдснеса (одна из важнейших археологических находок того времени в Северной Европе) и величественные захоронения с викингскими кораблями в курганах Стурхауг и Грёнхауг, см., напр., Bonde og Stylegar 2009: 152.

Вернуться

46

Например, в «Саге о людях из Озёрной долины» говорится, что хёвдинг Ингимунд обычно первым из всех прибывал на останавливавшиеся в Хунаватнсосе корабли «и брал такой налог с товаров, который сам считал подходящим». «Сага о людях из Озёрной долины», гл. 17.

Вернуться

47

Архаические общеиндоевропейские опьяняющие напитки на основе мёда известны по источникам с глубокой древности. Древнескандинавский термин «mjöð», многократно встречающийся в текстах – в частности эддических, – полностью родственен славянскому «мёд» и обозначает напиток, изготовлявшийся по сложной и очень длительной технологии сбраживания с применением именно натурального мёда. Современные «медовухи» имеют к этому напитку весьма отдалённое отношение, поскольку являются сортами пива с использованием мёда.

Вернуться

48

Lillehammer 1991: 276.

Вернуться

49

Топонимы с – heimar/-хеймар являются одними из древнейших в Исландии, в Норвегии топоним Манхейм всегда присутствует в крупных усадьбах, см. Iversen 1997.

Вернуться

50

См. Ásdís Egilsdóttir 2009: 245 osv.; Heide 2011: 67–68.

Вернуться

51

В сказке рассказывается, что с наступлением зимы многочисленные головы одного змея начали ссориться между собой, обсуждая, где найти укрытие от зимней непогоды. Одна голова хотела туда, другая сюда. Другой змей, у которого было много хвостов, но всего одна голова, заполз в укрытие и провёл всю зиму в тепле. Змей со многими головами замёрз насмерть, см. Weatherford 2004: 120.

Вернуться

52

Lie 1998: 64.

Вернуться

53

Автор «Саги о Хальве» ссылается на материалы утраченной саги *Esphœlinga saga/Саги об эсфэлингах и использует старинные сведения о генеалогии, которые также утрачены, см. Seelow 2009: 351–363. Утверждение, что ядро «Саги о Хальве» является исторически достоверным, не ново, то же самое считал P. A. Munch 1941 I: 288. Все известные мне учёные, серьёзно изучавшие эту древнюю сагу, пришли к таким же выводам, напр. Mitchell 1987; Clunies Ross 2009.

Вернуться

54

Vésteinn Ólason 1987.

Вернуться

55

Bergsveinn Birgisson 2007, 2010.

Вернуться

56

«Сага об Олаве Трюггвасоне» в «Круге земном», гл. 64.

Вернуться

57

Vea 1999.

Вернуться

58

Исландский монах по какой-то причине хочет заставить нас поверить в эту традицию. Выдвигалось предположение, что в величественном кургане Стурхауг покоится конунг Эгвальд, Opedal 1998 og 2010: 132. Новейшая датировка по кольцам деревьев утверждает, что погребение состоялось в мае-июне 779 года, Bonde og Stylegar 2009: 161; то есть намного позже времени жизни Эгвальда (вне зависимости от того, вымышленный он персонаж или реальный).

Вернуться

59

Bergsveinn Birgisson 2007.

Вернуться

60

«Книга о занятии земли» и «Сага о Хальве» описывают сожжение. Эддическая «Песнь о Хюндле» упоминает Хальва и его мать Хильд (строфа 19), а в тексте «Как заселялась Норвегия» из «Книги с Плоского острова» рассказывается о Хильд и Хьёрлейве и их сыне берсерке Хальве. «Младшая Эдда» говорит о Хальве и воинах Хальва, см. «Язык поэзии», гл. 28 и гл. 65, ср. с Faulkes 1998. В нескольких фольклорных традициях нашёл отображение образ этого великого конунга. На Фарерских островах под балладу Álvur kongur (Álvur av Halfr), в которой рассказывается, как Асмунд предал Хальва, люди танцевали на протяжении многих столетий, возможно, эта баллада берёт начало в древней традиции, см. Álvur kongur, i Føroysk kvæði, oppskrift fra úr Fugloyarbók, nr. 96. Online: http://heimskringla.no/wiki/%C3%81lvur_kongur. Об этой истории говорит и шведская народная песня Stolt Herr Alf, см. Svenska fornsånger: http://runeberg.org/fornsang/1/0034.html, и традиционные исландские римы.

Вернуться

61

«Halfr kongr / hlæiandi do» / «Хальв конунг / смеющимся умер», написано в «Саге о Хальве», см. Seelow 1981: 185.

Вернуться

62

«Утрата сыновей», строфа 14. Пер. С.В. Петрова.

Вернуться

63

Исландский поэт Эйнар Бенедиктссон о Греттире Асмундссоне, главном герое «Саги о Греттире».

Вернуться

64

Hernæs 1993: 87.

Вернуться

65

«Речи Сигрдривы», стр. 36.

Вернуться

66

Björn Bjarnason 1950: 62.

Вернуться

67

Stearns 1994; Kövecses 2005: 180–181.

Вернуться

68

Скп IB, стр. 144, строфа 21 в «Драпе о Торе» Эйлива Годрунарсона.

Вернуться

69

Björn Bjarnason 1950: 44.

Вернуться

70

Titlestad 2008: 58.

Вернуться

71

Подразумевается, что ловчие соколы и ястребы находятся в отапливаемом по-чёрному и освещаемом внутренними очагами длинном доме конунга.

Вернуться

72

Фридрих Гогенштауфен – весьма эксцентричный и по-своему эпатажный император Священной Римской Империи и король Германии, увлекавшийся в том числе научными изысканиями своего времени. Неудивительно, что при его дворе собирались свидетельства о качествах ловчих соколов, поскольку в эпоху Высокого Средневековья соколиная охота была одним из наиболее популярных видов досуга знати.

Вернуться

73

Обычай воспитания детей в семьях друзей, побратимов или родственников был чрезвычайно распространён в обществах древних германцев. Так, Публий Корнелий Тацит ещё в 98 г. писал: «К сыновьям сестёр они относятся не иначе, чем к своим собственным. Больше того, некоторые считают такие кровные узы и более священными, и более тесными и предпочитают брать заложниками племянников, находя, что в этом случае воля сковывается более прочными обязательствами и они охватывают более широкий круг родичей. Однако наследниками и преемниками умершего могут быть лишь его дети; завещания у них неизвестны. Если он не оставил после себя детей, то его имущество переходит во владение тех, кто по степени родства ему ближе всего – к братьям, к дядьям по отцу, дядьям по матери. И, чем больше родственников, чем обильнее свойственники, тем большим вниманием окружена старость; а бездетность у них совсем не в чести».

Вернуться

74

См., напр., «Сагу об Олаве Святом» из «Круга земного», гл. 76.

Вернуться

75

Ср. с прядью о Гейрмунде в «Саге о Стурлунгах», где Торд Нарвасон ссылается на утраченную *Сагу о Хроке Чёрном.

Вернуться

76

Снорри Стурлусон предельно ясно обозначает в «Саге об Инглингах» содержание этого понятия: «Многие из них были морскими конунгами – у них были большие дружины, а владений не было. Только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопчённой крышей и никогда не пировал у очага».

Вернуться

77

Faulkes 1997: 31.

Вернуться

78

Древние саги и песни содержат много примеров того, как скальды и мудрецы растили сыновей конунгов: Хальвдан Чёрный был воспитан Ольвиром Мудрым (Ölvir hinn spaki), Эйрик Кровавая Секира – Ториром Хроальдссоном (Þóri Hróaldsson), Гудрёд Блеск – Тьодольвом из Квина, Эйрик Хаконссон – Торлейвом Мудрым (Þorleifr spaki) и т. д.

Вернуться

79

Искусство скальдического стихосложения справедливо считается «высшим пилотажем» в истории мировой литературы: поэзия скальдов не имеет аналогов по степени своей вычурности, сложности и образности. И автор совершенно прав в том, что это искусство имело широчайшее распространение – в Скандинавии той поры было множество скальдов, и фактически каждый человек ценил и понимал эту поэзию.

Вернуться

80

Worringer 1959 (1908): 35 и т. д.

Вернуться

81

Йотуны – важные персонажи германо-скандинавской мифологии, подвид великанов (турсов), олицетворявших как стихийные силы природы, так и зло, противостоящее людям и богам-асам. Буквально слово jötunn переводится как «обжора»; однако некоторые из йотунов, при всём своём демонизме, являются носителями древней мудрости.

Вернуться

82

Более подробно о разнице между древнескандинавским и греко-римским взглядом на природу см. Bergsveinn Birgisson 2007: 106–110 и 2012.

Вернуться

83

Я следую когнитивной теории и пишу концептуальные метафоры (conceptual metaphors) и другие концептуальные элементы заглавными буквами.

Вернуться

84

Речь, безусловно, идёт не о монетах (чеканка таковых в Скандинавии началась только к концу X столетия), а о брактеатах – круглых медальонах с втулкой для подвешивания на шнурке, которые несут на себе разнообразные рельефные изображения.

Вернуться

85

Более подробно о дохристианской эстетике см. Bergsveinn Birgisson 2007: 73–91, 2009 и 2012.

Вернуться

86

Roger Caillois (Frank 2003: 317–318). См. также слова Пьера Реверди (Matheson 2006: 181/300) о хорошей поэтической картине; Bergsveinn Birgisson 2012.

Вернуться

87

Bergsveinn Birgisson 1996: 22–24.

Вернуться

88

Bergsveinn Birgisson 2007, 2010.

Вернуться

89

Автор совершенно справедливо обращает внимание на то, что идея загробного чертога для павших от оружия воинов (эйнхериев), как и законченный образ его хозяина Одина, сформировались в германском язычестве относительно поздно. Однако вряд ли настолько поздно.

Вернуться

90

Bergsveinn Birgisson 2003 og 2007: 344–373

Вернуться

91

Хороший пример этому мы находим в строфе, посвящённой Квельдульву, в которой, говоря о смерти своего сына Торольва, он называет норну суровой и утверждает, что Один слишком рано призвал его к себе, Скп IB, стр. 26.

Вернуться

92

Weber 2005 (1934).

Вернуться

93

См. Hagland 2002: 131 («Книга о занятии земли», Х184). Перевод цитаты Е. Лавринайтис.

Вернуться

94

Björn Bjarnason 1950: 41.

Вернуться

95

Пер. Т. Ермолаева: https://norroen.info/src/lnb/2ru.html.

Вернуться

96

Самоеды занимались этим ещё в XX веке, см. Donner 1933: 124.

Вернуться

97

Bergsveinn Birgisson 2007: 395–396, Marold 1988.

Вернуться

98

О программе «Creating the New North» можно прочитать на сайте Университета Трумсё, в январе 2012-го я нашёл там аргументы в пользу такого взгляда.

Вернуться

99

О ритуалах инициации см., напр., Steinsland 2005: 301–305.

Вернуться

100

Источники мало рассказывают о торговле древних норвежцев с бьярмами, но многое говорит в пользу того, что бьярмы короля Хьёра имели много общего с прибрежными саамами. В «Саге о людях из Озёрной долины» Ингимунд платит саамским колдунам маслом и оловом. В «Саге о Кетиле Лососе» саамы бурно восторгаются маслом. Олово, по-саамски «дадне», саамы использовали, вероятно, для украшения костюмов и производства магических предметов. В текстах европейских путешественников XVI века вожди народов, живущих на побережье Сибири, носят серебряные серьги и блёстки, см. Vekhov 2007. Жир тоже, судя по всему, был популярным товаром, см. «Прядь о Хельги Ториссоне», «Сагу об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков».

Вернуться

101

Археологические находки, напр., в кургане Стурхауг на острове Кармэй, указывают на то, что уже в начале VIII века между хёвдингами Эгвальдснеса и королевством франков существовали связи, см. Opedal 1998: 44 и 2001.

Вернуться

102

Полуостров Стад (буквально – «поселение, населённое место») – важнейший навигационный ориентир, географическая граница между Северным и Норвежским морями. Кроме того, возле Стада заканчивается Norskerenna – Норвежский Канал, или Жёлоб – океаническая впадина, резко отличающаяся глубиной (до 725 м) от мелководного Северного моря, проходящая вдоль западного побережья Норвегии и начинающаяся в Осло-фьорде. Место традиционно отличается весьма сложными и переменчивыми погодными условиями и опасно с точки зрения навигации.

Вернуться

103

То же самое говорится в «Королевском зерцале», см. Brøgger 2000: 15.

Вернуться

104

Величественные захоронения с викингскими кораблями (курганы Грёнхауг и Стурхауг) и прочные контакты с Ирландией говорят в пользу этого.

Вернуться

105

Christensen 2007: 114.

Вернуться

106

Heide 2013, se 4.1. Knǫrr og 6. Kjóll.

Вернуться

107

Сама по себе ссылка на путешествие Оттара и его охоту на моржей в сопровождении шести спутников ни о чём не говорит – с чего бы нам предполагать, что в этой охоте участвовала вся команда корабля или все участники экспедиции? Однако типичный грузовой корабль этого периода, кнорр, судя по археологическим находкам, действительно был преимущественно парусным судном. Его конфигурация (грузовые суда, «круглые», с широкими бортами – в отличие от узких, длинных и быстроходных военных кораблей, команда которых могла доходить до 70 человек в двух сменных экипажах) и большое водоизмещение делали малореальным длительное движение на вёслах. Немногочисленные вёсла, располагавшиеся на баке и юте (оставляя центральную часть для грузового отсека), выполняли, скорее, функцию современных подруливающих устройств и предназначались для маневрирования вблизи берега и в сложных навигационных условиях. Основным «маршевым» движителем такого корабля был парус. В таком случае стандартный экипаж, необходимый для управления судном, действительно вряд ли превышал полтора десятка человек.

Вернуться

108

Оттар из Халогаланда описал свою поездку в страну Беормов где-то во второй половине IX века. Некоторые предполагают, что его корабль мог походить на Гокстадский и что его экипаж составлял около 40 человек: на таком корабле есть место для 32 гребцов, Christensen 2007: 112 и далее. С другой стороны, Оттар описывает охоту на моржей, в которой участвовали он сам «и шесть других мужчин». Слова Оттара намекают, что экипаж корабля совсем не был таким многочисленным, корабль, скорее всего, приводился в движение одним парусом, и места на нём хватало всего для нескольких гребцов. Собственные слова Оттара о том, как он ждал попутного ветра, подтверждают это. Всё указывает на то, что конунг Хьёр ищет у бьярмов то же самое, что и купец Оттар.

Вернуться

109

Название Siggjo/Сиггьо означает что-то вроде «хорошо видимое».

Вернуться

110

Цитата по Morcken 1983: 260.

Вернуться

111

Языческие храмы в Скандинавии этого времени стали обнаруживаться сравнительно недавно и представлены пока единичными находками. У германцев традиционно культовые действия совершались либо на открытых площадках в священных местах, либо внутри жилищ, если речь шла о домашних ритуалах, проводившихся главами семейств. Вероятно, с началом усложнения социальной жизни, а также по мере знакомства с христианской традицией не позднее VI в. в северных странах начинают возводиться достаточно сложные деревянные храмовые постройки.

Вернуться

112

Вероятно, во времена викингов богатство выражалось скорее в социальном престиже, а не в товарно-денежном виде, как в наши дни, см. Gurevich 1992: 177–190; Jón Viðar Sigurðsson 2010: 25 и далее.

Вернуться

113

Bruun 2007; Storli 2006.

Вернуться

114

См. Bergsveinn Birgisson 2007: 296–325.

Вернуться

115

Ср. гл. 10 в «Саге об Эгиле», а также королевский вердикт 1313 года, который запрещал запугивать саамов с целью получения дани (NGL III, 106 и далее).

Вернуться

116

Odner 1983: 86 и далее.; Hansen 1990: 173; Hansen og Olsen 2004: 74; Olsen 2000: 35–36. См. Mundal 1996: 106–107, где даётся список скандинавских легенд, в которых люди несут наказание за неподобающее поведение по отношению к саамам.

Вернуться

117

Myhre 1994: 79.

Вернуться

118

Напр., Storli 2007: 78–79; Bertelsen в электронном письме автору от 15.08.2012.

Вернуться

119

Eriksen и др. 2006; Hodne 1973; Bartlett 1932.

Вернуться

120

По личному признанию автора, сделанному одному из редакторов, – вымышленный персонаж, т. к. весь этот эпизод – художественный вымысел на основе одной фразы из «Книги о занятии земли»: «Конунг Хьёр отплыл в Бьярмаланд».

Вернуться

121

Наиболее распространённый и самый простой тип мегалитического сооружения в виде установленного вертикально высокого и относительно узкого камня с необработанной или слегка обработанной поверхностью. Устанавливались в Европе (на Британских островах, в Бретани, Скандинавии) начиная с эпохи неолита, однако продолжали оставаться почитаемыми объектами в гораздо более поздних культурах, вплоть до современности.

Вернуться

122

Только в более поздние времена стали предприниматься попытки разглядеть действительность, которая послужила основой для скандинавской мифологии, см., напр., Schjødt 2009: 167–180.

Вернуться

123

Vésteinn Ólason 1994.

Вернуться

124

Guðbrandur Vigfússon 1856: 228.

Вернуться

125

Здесь «финский» и «Финляндия» употребляются в древнескандинавском значении, где финны – финно-угорский народ, чаще всего саамы, но также другие чужаки. Финляндии как государства до XX века не существовало, в старину эти земли называли Österbotten/Эстерботтен и Karelia/Карелия, ср. с карелами.

Вернуться

126

Meulengracht Sørensen (1977a) приводит глубокий анализ этого сюжета.

Вернуться

127

McKinnell 2005: 147–180.

Вернуться

128

См. Meulengracht Sørensen 1977a. Один учёный показал, что в данном случае речь необязательно идёт о научной конструкции, скорее о дохристианских мифах о происхождении самых выдающихся людей, которые позже были «историзированы» учёными. Мифы рассказывают о связи между богом и женщиной-йотуном и их выдающихся потомках, и в то же время скандинавские мужчины получают могущественных сыновей от связей с «чужеземками», пишут историографы, см. Steinsland 2011: 57 и далее.

Вернуться

129

«Книга о занятии земли» (С154).

Вернуться

130

Есть основания доверять тому, что между конунгом Харальдом и Хаконом существовал союз, поскольку все редакции древнего «Перечня скальдов» упоминают, что один из придворных скальдов Харальда по имени Тьодольв из Квина сочинил вису о Хаконе Грьотгардссоне. Стих утрачен.

Вернуться

131

Отец Хакона, Грьотгард, в «Книге о занятии земли» называется ярлом, но его имя Сёльви неподалёку от Тронхейма и с островом Эмд (ǫmð, совр. норв. Андэйя) в Нурланне. Говорят, что Торир Истребитель Великанов (Þórir Þursasprengir) бежал от Хакона ярла Грьотгардссона из Эмда (Андэйя) (С225, Х191). Хакон, вероятно, заполучил северную часть архипелага Вестеролен (район островов Андэй-Хиннэй), которую его предки контролировали с VIII века, см. Storli 2007: 85–86; Storli 2006: 154.

Вернуться

132

Сейчас это называется «идти шхерами». Рассказывали также о так называемом djúpleið, то есть о плавании в обход всех островов и шхер, особенно в тех случаях, когда моряки хотели остаться незамеченными (ср. «Сага об Эгиле», гл. 19).

Вернуться

133

Helgi Guðmundsson 1997, 2002; Keller 2010.

Вернуться