Литературно-художественный журнал
Российский колокол № 2 (51) 2025

Слово редактора

Чтобы не рвалась связь времён

И вечно-то мы недовольны временем, в котором живём здесь и сейчас! Почему-то кажется нам, что время это – самое неприятное, жестокое, скучное. Пессимистам кажется, что всё хорошее было только в прошлом, оптимисты с надеждой заглядывают в будущее. А где же он, этот миг между прошлым и будущим, в который вписана человеческая жизнь? Десятилетиями учат нас мудрые коучи, что надо жить исключительно здесь и сейчас: смотри только под ноги и не верти головой. Но приходит время – и открывается неожиданная истина: невозможна жизнь без прошлого и без будущего, такова сущность человеческая.

Так и в литературе. Читая о событиях прошедших лет, мы сквозь строки видим то, что за окном. Читая о современности, не можем не сравнить его с прошлым и не заглянуть в будущее – что день грядущий нам готовит.

Подумаем об этом вместе с авторами нового выпуска журнала «Российский колокол».

В рубрике «Время героев», посвящённой 80-летию Победы, мы продолжаем публикацию романа доктора наук, профессора, поэта, прозаика Дмитрия Необходимова «Город-герой» о защитниках Сталинграда. Писатель, публицист, поэт-песенник Василий Гурковский откроет читателям страшные будни оккупации военных лет – это фрагмент книги «Свидетель», детские воспоминания о пережитом.

Гордостью и болью за тех, кто сейчас с каждым днём приближает нашу победу, наполнены стихи лауреата поэтических конкурсов Ники Батхен и дважды финалиста поэтического фестиваля им. В. С. Высоцкого «Я только малость объясню в стихе» Андрея Степанова.

В рубрике «Проза» читателей ждёт знакомство с романом-хроникой «Великий Тимур». Автор романа Евгений Березиков, член Союза писателей России, написал множество романов, повестей, жизнеописаний святых ислама, а также книг о путешествиях по странам мира. В этом выпуске публикуется фрагмент романа.

О том, сколько и трагичного, и смешного в нашем неумении понять друг друга, вы прочитаете в рассказах Марины Демаковой и Вероники Шелленберг.

В поэтическом разделе журнала мы продолжаем знакомить читателей с фрагментами книги замечательного крымского поэта Валерия Митрохина «Авторский знак». Также вы встретитесь с произведениями лауреатов литературных конкурсов Николая Колупаева и Виктории Север, известных поэтов-бардов Алексея Ширяева и Александра Хохлова.

О событиях, которые происходят на грани между возможным и невозможным, о странных иных мирах и их жителях расскажут произведения, опубликованные в рубрике «Метафора». Это рассказы Ангелины Бабишовой, Александры Разживиной и Марии Седых.

Не так уж часто на страницах журнала «Российский колокол» появляются произведения для детей. Детективная повесть-сказка «Приключения мышонка-суперсыщика», созданная актрисой, писателем, сценаристом Еленой Коллеговой, порадует детей захватывающим сюжетом и удивит их родителей ироничной злободневностью.

В желании полететь на Луну, по существу, ничего фантастического нет – все хотят! Американцы в своё время даже сделали вид, что полетели. Но рассказ-дебют Аркадия Кохана «Человек, который хотел на Луну» удивит читателя интригующим сюжетом и непредсказуемым финалом. Здесь же, в разделе «Фантастика», читателей ждёт ещё одна завораживающая история писателя-дебютанта Ким Берг о том, к чему приводит чрезмерно здоровый образ жизни.

Сатира – жанр особый. Она не ублажает, не внушает, не наставляет – она пробуждает ленивое сознание, заставляя увидеть абсурдную сторону жизни. В этом выпуске журнала читайте рассказ Виктора Сумина на весьма актуальную тему.

В рубрике «Золотой фонд» читатель снова встретится с писателем, кинодраматургом и публицистом, лауреатом множества литературных премий Ириной Ракшой. Девяностые – годы не жизни, а выживания. И как сладко мечталось в то время о шальных миллионах. Вот и рассказ о том, как жилось и выживалось. А о чём мечталось?

Статья писателя и публициста Анны Лео в рубрике «Литературоведение» посвящена военной теме в литературе XX века и тому, насколько актуальной она представляется в наше время.

Раздел литературной критики в этом выпуске богат интересным материалом. Памяти Юрия Власова, олимпийского чемпиона, тяжелоатлета, человека колоссальной эрудиции и талантливого писателя, посвящён очерк писателя и публициста Александра Балтина.

Статья филолога, журналиста Елены Жуковой откроет для читателя творчество поэта Василия Стружа.

В подборке статей Александра Рязанцева вы познакомитесь с новыми книгами в жанре детектива.

Несомненно, интересными будут для читателя две рецензии на новый роман Карена Кавалеряна – два восприятия, два ракурса. Какова точка зрения журналиста, литературного критика и прозаика Александра Рязанцева? А что думают по этому поводу прозаики, публицисты, литературные критики Андрей Щербак-Жуков и Ольга Камарго?

Ответы на все эти вопросы вы найдёте на страницах второго выпуска журнала «Российский колокол – 2025». Счастливых открытий!

Ольга Грибанова,

шеф-редактор журнала «Российский колокол»,

филолог, прозаик, поэт, публицист

Время героев

Дмитрий Необходимов

Город-герой

17

Враг, усиленный более чем пятьюдесятью дивизиями, которые гитлеровское командование перебросило с Кавказского направления, а также армиями союзников фашистской Германии, вёл в те дни наступление на Сталинград по двум направлениям: с северо-запада – из районов Вертячий – Калач и с юго-запада – из района Аксай. При этом сама ширина Сталинградского фронта растянулась на более чем восемьсот километров. В первых днях августа под натиском неприятеля наши войска оставили Котельниково, а передовые части 4-й немецкой танковой армии развивали наступление на Абганерово и Плодовитое.

Жаркими были те летние дни и ночи августа сорок второго. Много было, как сообщалось потом в сводках, «малых и больших боёв». Только для солдата любой бой был «большим».

В те дни бои проходили по одному заведённому порядку. Почти всегда начинали немцы. Где-то в пять-шесть утра появлялась «рама», облетая наши позиции. Потом появлялись бомбардировщики, обычно юнкерсы. Тогда они не боялись наших зениток, да и истребителей, так как их почти не было.

Немецкие пилоты гнали свои ревущие машины чуть ли не до самой земли. Обычно они делали определённое количество заходов, от четырёх до шести, аккуратно, по-немецки, рассчитывая свои боеприпасы. Очень часто под конец они предпринимали ещё одну, психическую, атаку, сбрасывая на наши позиции дырявые железные бочки либо куски рельсов и арматуры, издававшие при падении нестерпимо резкие звуки.

После воздушной атаки начиналась наземная. Существенным отличием наших атак и контратак от немецких было то, что часто нам приходилось сражаться без поддержки с воздуха и от артиллерии. Сражаться яростно, до последнего бойца.

Иван вспомнил подвиг гвардейцев 40-й стрелковой дивизии в августе сорок второго. Шестнадцать человек защищали и удерживали склон высоты на плацдарме в малой излучине Дона. Все они погибли, но не отступили. Иван видел этот склон, буквально заваленный трупами фашистских солдат и офицеров. У подножия догорали шесть подбитых гвардейцами танков врага.

И таких примеров было много. И далеко не все из них, к сожалению, останутся в памяти народной. Некому было о них рассказать… Да, в те дни мы часто ценой больших потерь, за счёт живой силы подавляли позиции противника. Сколько раз Ивану приходилось видеть, как наше «Ура!» в таких атаках заглушалось грохотом разрывов, захлёбывалось в свинцовом ливне и тонуло в ураганном огне противника.

Немцы же берегли своих солдат.

«Вот чему бы у них надо поучиться, – думал Иван, – а не только “полезной практике” штрафных рот и заградотрядов».

Перед нашими контратакующими ротами вырастала стена огня. Пехота часто залегала или начинала отползать обратно к нашим окопам. После вступали в дело миномётчики с обеих сторон.

И так выглядел почти каждый день боёв.

Не таким был бой 7 августа сорок второго в районе хутора Верхнечирский. Этот день особенно запомнился Ивану. Ему казалось, что невозможно будет никому из них уцелеть в той яростной драке, когда смерть была повсюду и настигала бойцов и с воздуха, и с земли.

Накануне, за три дня до того боя, на их участке наступило неожиданное, но иногда случающееся на войне затишье. Это были благословенные, счастливые часы для бойцов и командиров, когда можно было отдохнуть, пополнить запасы и привести в порядок себя и инженерные сооружения. Но только не для разведчиков и артиллеристов. У артиллерии свои заботы, а у разведгруппы – свои. Командованию срочно требовалась информация о планах противника. Значит, нужен «язык».

Дед повёл их группу в разведку ночью. В темноте подползли к нейтральной земле. Кирюха-Монах ловко перекусил колючку, и вскоре все оказались у линии вражеских окопов. Охримчук беззвучно снял и оттащил в сторону часового.

Ещё заранее условились, что если получится, то займут позицию возле немецкого туалета. Феликс-Айбек, широко улыбаясь, говорил перед вылазкой:

– Фрицы – аккуратисты. Всегда себе шикарное отхожее место оборудуют, и чем оно комфортнее и обустроеннее, тем больше шансов, что им офицеры будут пользоваться. Там кого-нибудь точно возьмём.

Так они и сделали. Настроение у всех было какое-то задорное, азартное. Серёга-Флакон, пока ждали, то ли в шутку, то ли всерьёз вознамерился воспользоваться немецким туалетом и, получив внушительный, хоть и беззвучный тычок в спину от Деда, поначалу притих.

Но, видимо, тычка от старшины Флакону показалось мало, и он, придвинувшись вплотную, зашептал:

– Ну ты чего, Дед? Я же здорово придумал. Туалет смотри какой нарядный, явно для господ офицеров. Пойдёт фриц нужду справлять, откроет дверь, а там я на толчке сижу. Сразу его и оформим.

– Ага, – гневно, но уже явно смягчаясь, зашептал в ответ Охримчук, – он тебя как увидит, так и обосрётся сразу от страха. И до толчка не донесёт.

– Ну и что? – не унимался Флакон.

– А то, что нам его, обосранного, потом на себе переть. Об этом ты подумал, дурень? Нет уж. Пусть сначала дела все свои сделает. Нам же и нести его легче будет.

Ивану показалось, что Флакон еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. Да и у самого Ивана с лица не сходила улыбка.

«Это от усталости и нервного перевозбуждения», – решил он тогда.

А вообще чёрт-те что творилось на этой вылазке. Странная она была какая-то. То ли оттого, что все не отдохнувшие толком были, а до этого сильно вымотались, то ли оттого, что тихо очень было той ночью и туалет этот у немцев был сооружён на значительном отдалении от их постов охранения. Но только никогда такого не было. В первый и последний раз они так много разговаривали между собой в разведке, хоть и шёпотом, шутили и чуть ли не смеялись. Словно на всех сразу, и даже на Деда, помутнение рассудка какое нашло.

На их удачу, вскоре из землянки вышел офицер и направился в сортир. Там его и взяли, как говорится, чуть тёпленьким.

Когда с пленным стали уходить, началась стрельба и в воздух взлетели ракеты. Скорее всего, кто-то наткнулся на убитого часового. По немецким позициям открыли огонь наши миномётчики, решив, что разведгруппа уже на нейтральной полосе.

Пришлось залечь. В общем, обратный путь с «языком» занял несколько часов. Тогда слегка зацепило Монаха и Феликса. Монах мог передвигаться самостоятельно, а Феликса Ивану пришлось взвалить на себя. Они вдвоём сильно отстали от группы. Серьёзно им мешали миномёты, как с нашей, так и с вражеской стороны. Айбек постоянно что-то бормотал, тихо ругался и требовал:

– Брат, оставь меня. Я позже приползу. А так ведь обоих убьют.

Иван, каждый раз непроизвольно закрывая собой Айбека, когда мины с протяжным воем летели слишком близко от них, тихо огрызался:

– Помолчи. Я не брошу тебя. Скоро будем на месте. Это наши мины, они нас не тронут.

Феликс болезненно улыбался и шептал:

– Все мины одинаковые. Им без разницы, кого скушать. Сущность у них такая – людей гробить…

Кое-как добрались до своих. Потом за эту вылазку их всех представили к награде – каждый получил медаль «За отвагу». Главное, немец остался жив и дал потом ценные сведения.

А на ранней утренней заре следующего дня грянул бой.

Их разведгруппу отчасти спасло то, что Монах и Феликс направились в медсанбат, а остальные, вчетвером, какое-то время находились не на передовой, а при штабе, куда они передали немца.

Утром, около пяти часов, наши боевые порядки начали бомбить самолёты. Затем двинулись колоннами немецкие танки, их было больше сотни. За танками цепью шли немецкие автоматчики.

Грохотали, ревели моторами и лязгали гусеницами вражеские танки. Бой всё продолжался и продолжался. Непрерывно лупили по танкам наши бронебойщики, на отдельных участках в ход шли гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Немцы то накатывались, то отступали. Мы контратаковали, потом снова откатывались, отстреливаясь. И так продолжалось много часов.

Иван прицельно стрелял из окопа по движущимся автоматчикам из винтовки. ППШ[1] был бесполезен в таком бою. А немцы всё лезли и лезли. К полудню враг взял в кольцо два стрелковых полка, угрожая зайти всей дивизии с тыла и в направлении переправы железнодорожного моста.

Никто из наших бойцов не дрогнул. Огонь на отдельных позициях затихал только тогда, когда никого там уже не оставалось, а миномёты, ПТР[2] и артиллерийские орудия были смяты гусеницами немецких танков.

К вечеру, постоянно перемещаясь, но держа в поле зрения старшину Охримчука, Иван практически оглох от разрывов и грохота. Рядом бесперебойно матерился Флакон, стреляя и перезаряжая.

«Серёга из всей нашей разведгруппы самый меткий», – подумалось тогда Ивану.

Боковым зрением он отмечал, как после каждого выстрела Флакона обязательно падала, вскидывая руки, очередная тёмная фигура там, впереди. Сам Иван, хоть и считал себя достаточно метким стрелком, не мог похвастаться такой точностью.

Но вот ругань Флакона прекратилась. Он засопел, заворчал и заворочался, отползая в сторону от Ивана. Обеспокоившись, Иван немного приподнялся и хотел уже подбежать к, очевидно, раненому товарищу, как вдруг по противному свисту в воздухе понял, что опять полетели мины. И одна из них летит прямиком в его сторону. Упав и вжавшись в землю, Иван почувствовал сильный удар рядом. Его подбросило, чуть не перевернуло в воздухе и сильно приложило о землю. Свет в глазах померк, и Иван отключился.

Когда Иван, очнувшись, лежал на спине, слегка оглушённый, сжимая винтовку, в которой оставался последний патрон, он увидел над собой озабоченное лицо Деда. Тот хлопал его по щекам. Иван сел и наконец смог разобрать, что ему говорит старшина:

– Мы почти окружены. Надо выходить. Вон там видишь поле? Там рожь горит. Это единственный путь. Двигай в ту сторону! Кошеня уже туда побёг.

Охримчук и сам рванул в сторону горевшего поля. Иван собрался было бежать за ним, но вспомнил, что, до того как потерять сознание, он пытался найти Серёгу.

– Где Флакон? – сказал он вслух и, пошатываясь, побрёл в сторону. Туда, откуда в последний раз доносились ругательства Серёги.

Пройдя шагов семь, он споткнулся о неподвижно лежащего бойца и, потеряв равновесие, свалился прямо на него. Боец под ним крякнул и разразился проклятиями. Как был рад Иван слышать эту ругань! Это был Серёга. Живой! Иван, чувствуя, как широко растягивается в счастливой улыбке его рот, приподнялся над могучей фигурой сибиряка и проорал ему:

– Серёга! Чертяга! Жив! Ты чего ругаешься?

Взгляд Флакона начал проясняться:

– Это ты, Волга? Да жив вроде. Оглушило меня немного. Да и, кажись, зацепило немного. Бок чего-то мокрый весь.

Бок у Серёги был неглубоко оцарапан, но сильно кровоточил. Бурое пятно крови расползлось по всей гимнастёрке с левой стороны. Иван, разорвав медпакет, наскоро обработал и забинтовал рану.

– Идти сможешь? – спросил он товарища.

– Попробую, – ответил Флакон, морщась и подымаясь на ноги.

– Уходить вон туда будем. – Иван показал в сторону горевшего поля ржи.

Он подхватил Сергея под плечо, и они двинулись в сторону поля. Поддерживая Флакона, Иван шагнул, словно ныряя, в огонь. Подгоняемые жаром и огненными всполохами, задыхаясь от дыма, они, последними из их роты, устремились из почти сомкнувшегося вражеского кольца.

Было трудно дышать. В какой-то момент Ивану показалось, что это всё: им не преодолеть этой огненной преграды и, скорее всего, тут они или сгорят заживо, или задохнутся. Сергей не мог двигаться быстро, а хотелось бежать. Но Иван понимал, что не бросит здесь Сергея.

Похоже, Сергей отключился. Иван почувствовал, как тот наваливается на него всем телом. Напрягая последние силы, Иван тащил Флакона к маячившему вдалеке просвету. Хотя правильнее было бы сказать не «просвету», а «протьме», так как впереди среди огня угадывался тёмный проём. Туда и стремился сейчас Иван. От летающих вокруг искр одежда на нём начала тлеть и местами загорелась. Сбивая с себя и с Сергея огонь, Иван почувствовал, что боль как будто придаёт ему сил и подгоняет его.

– Ещё совсем немного, – скрипя зубами, шептал Иван. – Мы с тобой дойдём, дружище. Обязательно дойдём. Потерпи.

Но он понял, что ему не хватит сил. Страх начал сжимать горло. Голова стала кружиться. В этом кружении издевательски вертелись вокруг него языки пламени. И, несмотря на то что вокруг было светло и нестерпимо от обдающего жаром горящего поля, Ивана начала бить дрожь, как от озноба, а в глазах стремительно темнело.

Крепкие руки встряхнули его. Вмиг стало легко. Исчезла тяжесть навалившегося на него тела. Его самого подхватили и потащили к тёмному провалу в этой объятой огнём ржи. Это вернулись за ними Дед с Кошеней. Костя подхватил и тащил Ивана, помогая тому идти. Николай, легко перекинув через плечо Серёгу, словно невесомого понёс того из огня.

Их батальон, а вернее, то, что от него осталось, занял по приказу командования новый рубеж обороны.

А на следующий день бой продолжился.

Восьмого августа в четыре утра противник повёл вторичное наступление на боевые порядки их дивизии. Где-то к десяти утра дивизия, прижатая к Дону, начала переправляться через него по железнодорожному мосту. Артснарядами противник зажёг мост, и дивизия переправлялась по горящему.

«Опять отходим через огонь», – подумал Иван.

Их батальон в составе стрелкового полка уже переправился на тот берег. Вся их разведгруппа тоже была на восточном берегу Дона. Но тут вслед за нашими танковыми бригадами к мосту устремились танки противника. Чтобы не дать немцам овладеть мостом, решили его взорвать.

От всего сапёрного взвода остались только командир, младший лейтенант да пять человек личного состава. Поэтому в помощь сапёрам отрядили всех, кто мог быть полезен, включая всю разведгруппу, тех, кто оставался на тот момент в строю: Николая, Ивана и Костю. Остальные: Феликс, Монах и Флакон – были в медсанбате. Иван после вчерашней встряски пришёл в себя и от медсанбата отказался. Хотя его иногда пошатывало да немного кружилась голова.

Закончив минирование, сапёры вместе с разведчиками несли охрану моста, обеспечивая отход техники и готовя взрыв. В это время по мосту вдарили немецкая артиллерия и подошедшие вплотную танки. Матерясь и отстреливаясь, сапёры уже готовы были взорвать мост, но фашисты так яростно по нему лупили, что повредили кабели электросети, ведущие к зарядам. Возникла реальная угроза захвата железнодорожного моста фашистами.

Иван ничего не успел сообразить, как вся команда подрывников во главе с командиром сапёрного взвода бросилась на мост. К тому времени Иван с Николаем Охримчуком были далеко от моста. Там рядом ещё оставался Кошеня. Он крикнул им с Николаем:

– Братцы! Не поминайте лихом! – и устремился за сапёрами.

Иван видел, как все они забежали на обстреливаемый мост. Одного из сапёров ранило, и он упал. Кошеня обогнал раненого, наклонился, что-то взял у того и бросился вперёд.

А дальше на том месте, где только что был мост, Иван увидел взметнувшееся в грохоте взрыва грязное дымное облако вперемешку с обломками и фонтаном водяных брызг. Они взорвали мост огневым способом. Вместе с собой.

Так с остатками сапёрного взвода геройски погиб Костя Бакашов – наш Кошеня.

18

Константин Бакашов бежал на этот мост и понимал, что назад он не вернётся. Никуда он больше не вернётся. Он представлял, что будет потом там, на быстро приближающемся к нему, раскачивающемся в такт его движениям мосту. Вмиг созревшая решимость поступить именно так – помочь сапёрам взорвать этот мост, не пустить на него фашистов – оказалась сильнее всего. Сильнее страха, сильнее горячего желания жить, сильнее живущей в нём надежды. Она оказалась сильнее его самого, сильнее всего того, что было с ним.

А ведь он мечтал не взрывать мосты, а – строить.

Константин родился и вырос в Москве. Жили с мамой на Большой Молчановке. С их двора, с обволакивающего его с головы до ног запаха листвы и сирени и начиналась для Кости и сама необъятная Москва, и вся его жизнь. И роддом, где он родился в мае 1923 года, находился недалеко, на их улице. Мама часто, ведя за руку маленького Костю мимо этого большого и необыкновенно красивого дома, показывала на него и говорила:

– Вот здесь ты родился, сынок. Такой маленький и хороший был. Глаза голубые-голубые…

– А почему был? – каждый раз спрашивал её Костя. – А сейчас я что, не хороший?

– Сейчас ты ещё лучше! – смеялась мама. – Только теперь ты не маленький, а совсем большой у меня.

Запомнилось ему диковинное название этого роддома – «роддом Грауэрмана». Знал он, что все его приятели, да и вся ребятня с правой стороны Арбата, родились в этом «Грауэрмане».

Тепло ему было от царившей тогда дружелюбной и весёлой атмосферы арбатских дворов и переулков с их скверами и кустами, где играла детвора. С их прячущимися за оградками старинных особнячков цветами, источающими летом необыкновенный аромат.

Отца своего Костя не помнил. Знал только про него, что был он военным и умер молодым. Косте три года всего было. Отца ему заменил троюродный дядя Албури. Дальний в общем-то родственник по маминой линии, но ставший для Кости очень и очень близким. Дядя был для него не только дядей и отцом, но и старшим братом, и лучшим другом.

Дядя Албури приехал к ним из Дагестана. Там он учился и воспитывался: сначала – в детском доме, затем – в Дагестанском педагогическом техникуме. Потом его направили в Москву, на рабфак искусств. И дядя переехал к ним. Косте тогда было четыре года. Албури был старше его на тринадцать лет. Маленькому Косте он казался очень взрослым. Дядя Албури какое-то время жил с ним в одной комнате. После рабфака он поступил в Московский архитектурный институт. После успешного окончания института в 1935 году он стал жить отдельно от них, неподалёку. Костя постоянно бывал у него. Албури долгие годы работал в мастерской по проектированию зданий, потом – в Центральном проектном институте НКВД.

От дяди, видимо, проявилась в Косте страсть к архитектуре. Но, в отличие от него, Костю не интересовали здания. Его страстным увлечением были мосты. Ему хотелось знать о мостах всё. Любой мост представлялся ему таинственным, почти волшебным сооружением, призванным соединить то, что раньше не было соединено. И никак не могло бы соединиться, если бы не воля человека, построившего этот мост.

В самой Москве, его родном городе, стоящем на слиянии извилистых рек, которые причудливо пересекают весь город, мосты имели особое значение. Они упрямо преодолевали пустое пространство, соединяли дороги, объединяли улицы и проспекты разных районов в единое целое. Почти все московские мосты и мостики он хорошо знал «в лицо». Каменные мосты, Краснохолмские, Москворецкие, Устьинские, нарядный красавец Крымский мост, удивительный, захватывающий новый Смоленский метромост, Чугунный мост, Новоспасский, Даниловский и многие многие другие. Как старые, так и новые.

В последние годы за очень короткое время было построено с десяток красивейших мостов. Константин знал, что столько же в старой Москве было построено за пятьдесят лет. И каждый из новых мостов представлял собой крупнейшее сооружение и строился по своему оригинальному проекту. Много мостов было реконструировано.

Костя читал, что по объёму работ и по сложности любой из новых мостов может потягаться со всеми речными мостами старой Москвы вместе взятыми. А на общей площади лишь одного из новых мостов – Большого Краснохолмского – могли бы разместиться две трети всех прежних мостов Москвы.

Он и сам с замирающим сердцем наблюдал, как над Москвой-рекой строились мосты. На набережной, словно гигантские механические жуки, копошились огромные краны, хватали мохнатыми лапами-стрелами тысячепудовые стальные конструкции, как пушинки проносили их по воздуху и укладывали на места сборки. На его глазах рождалось чудо.

Мосты были для Кости живыми организмами. Каждый мост имел свою душу, а все вместе они составляли живую душу города. Ему казалось, что иной мост перекинут не только через пространство, но и через время, а может, даже открывает скрытый и невидимый для многих путь в другой мир, в иное измерение.

Поэтому, несмотря на страстное желание дяди, чтобы племянник его поступал в архитектурный институт, Костя уже всё решил: в июне сорок первого он будет подавать документы только в МАДИ – Московский автомобильно-дорожный институт. Он ходил на подготовительные курсы в МАДИ, сначала на Садово-Самотёчную, потом – в здание в Тверском-Ямском переулке.

Константин серьёзно готовился к поступлению на дорожно-строительный факультет института, чтобы потом учиться на кафедре «Мосты». И кафедру, и факультет возглавлял выдающийся учёный-мостовик профессор Евгений Евгеньевич Гибшман. Дядя Албури хорошо знал его. Именно Гибшман проектировал многие новые мосты, испытывал их и следил за их возведением в Москве и других городах СССР.

Самое интересное во всей этой истории было то, что к выбору будущей альма-матер Костю в итоге подтолкнул именно дядя. В 1938 году он вместе с другими архитекторами Госстройтреста работал над проектом здания Московского автодорожного института. Черновые наброски, выполненные в карандаше, дядя показывал Константину.

Костя был очарован и самим проектом здания, и общей идеей, и архитектурным решением: озеленённый парадный двор перед зданием (дядя называл его курдонёром) с цветниками и фонтаном откроет с шоссе вид на центральную пятиэтажную часть здания с шестиколонным портиком, а четырёхэтажные крылья вытянутся вдоль красной линии улицы по обеим сторонам этого парадного двора. Он живо представлял себе всю красоту и величие будущего здания. Оно должно было стать настоящим храмом, великолепным дворцом автодорожников и автомобилистов. И как же было ему не хотеть учиться именно здесь?

Дядя, смирившийся с выбором Кости, говорил ему:

– На строительство здания института уйдёт несколько лет. Как ни крути, быстро такую громадину не построят. Так что ты, скорее всего, не успеешь там поучиться. Сам считай: в сорок первом году поступишь, – дядя принялся загибать пальцы, – если будешь хорошо учиться, то в сорок шестом году окончишь обучение. А здание института как раз где-то в сорок шестом году только будет сдано.

– А я, может быть, ещё задержусь в институте, – протянул Костя.

– Как это? – не понял дядя. – На второй год, что ли, будешь оставаться?

Он улыбался. Но Костя ему туманно отвечал, что есть много разных способов задержаться в институте. Он и сам толком не знал, что это за способы, но уж очень ему хотелось учиться в этом дворце, который он себе представлял.

В 1939 году на Ленинградском шоссе, близ станции метро «Аэропорт», начались подготовительные работы по сооружению большого здания института. Они тянулись долго, почти два года. Но не суждено им было завершиться – началась война.

И вот он бежит взрывать вместе с собой этот красивый и ещё пока живой мост. Он бежал и неуловимой быстротой своей мысли понимал, что не суждено ему будет учиться в том храме, нарисованном карандашом. Догадывался, что храм автомобильно-дорожной науки всё равно будет построен. И будет он ещё прекрасней, чем тот, созданный на листке бумаги дядиной рукой.

А ему надо выполнить свою самую важную работу – разрушить то, что было создано людьми. Разрушить сейчас – ради жизни потом.

19

Непостижимая для людей распределённость одновременного существования в многомерном пространстве и времени была вполне постижима для города. Люди могли это только почувствовать, но вряд ли – понять. Так и он: мог только чувствовать людей. Претендовать на то, что он полностью понимает людей и понимает то, что ими движет, город никогда не стал бы. Но людей с городом объединяло время, в которое они существовали в нём. При этом сама природа этого времени не была до конца понятна городу.

«Есть ли кто-нибудь, кто способен понять истинную природу времени?» – думал город.

Скорее всего, само время не движется, то есть не «течёт» и не «проходит», как может показаться каждому живущему в нём. Это сам человек и сам город движутся и проходят по времени, преодолевая его подобно пространству. Это их и только их собственное движение. Это сложно понять до конца не только человеку с его коротким веком земной жизни, но и самому городу, долго уже существующему, много чего знающему и многое повидавшему. Так же как трудно понять, что прошлое, настоящее и будущее – эти три неисчислимые и неизмеримые ипостаси существования – в равной степени реальны.

Судьбы многих людей были удивительным образом связаны с его судьбой. Ему казалось, что он в состоянии вмешаться и повлиять, а может, даже изменить судьбу отдельного человека. А иногда – что отдельный человек может вершить его судьбу, судьбу целого города. Город считал, что в обоих случаях это предопределено. Поэтому он давно уже решил для себя, что будет по мере своих сил и возможностей вмешиваться в судьбы людей, помогая тем самым свершиться тому, что и так было неизбежно. Ибо по установленному свыше закону происходит в этом необъятном мире только то, что должно произойти.

Сколько себя помнил город, его история, независимо от того, какое имя в тот или иной период ему давали люди, всегда была историей человеческих войн и жесточайших сражений, перемежаемой недолгими периодами мира и созидания. Сама причина его появления на земле была связана с необходимостью для людей защищать родную землю от врагов. Во все времена город видел, сколь непомерно высокую цену – свои жизни – платят люди за это.

Понимая, что смерть у людей является формой перехода на другой уровень бытия, город, однако, хорошо знал, что сами люди не так воспринимают это. Для любого человека смерть – суровое и неимоверно сложное испытание.

Человеку по изначально заложенной в него Богом природе несвойственны злоба, агрессия и желание уничтожать себе подобных. Человек создан совсем для другого. Истинную сущность человека пронизывают, питают и составляют качества высокого порядка. Это любовь, стремление к миру, добру, к познанию законов природы и бытия. Город отчётливо видел, что основу тёплого свечения любого человека составляют именно эти свойства.

Именно таким светлым, с чистым и ровным сиянием, человек приходит в этот мир. Земная жизнь добавляет ему много разных оттенков и новые цвета. Как яркие, так и бледные.

Уходя из этого мира, устремляясь ввысь, человек светится не так, как в момент своего появления на земле. Свет этот другой. Он становится сильнее и громче. Особенно у тех, кто погибает внезапно, а не уходит своей смертью. Но при этом от света исходит гораздо больше спокойствия, наполненности и глубины.

Видя и осознавая истинную природу человека, город отчётливо понимал, каким чуждым, инородным и противоестественным явлением для человека была война. Война возникает тогда, когда люди не могут противостоять силам зла, которые стараются захватить человеческие жизни. И это очень походит на болезнь, охватывающую человечество. Болезнь, от которой оно никак не может оправиться.

Поэтому город, искренне сопереживая людям, всегда старался сберечь их жизни. Сама человеческая жизнь представлялась ему удивительной, тёплой, яркой и необычайно красивой формой. Ему было совершенно неважно, проявляет ли он в таких случаях свою волю либо следует тому, что было предопределено свыше.

В преддверии небывалых до этого испытаний город готовился всеми силами помочь людям, которые пойдут на смерть, защищая свою землю. Он должен постараться, насколько это будет возможно, спасти как можно больше людей. Пусть их переход в иной мир состоится позже, не сейчас.

Силы, нацеленные на уничтожение города, неумолимо стягивались всё ближе и ближе. В августовские дни развернулись упорные танковые бои. Но уже было понятно, что попытка внезапного танкового прорыва врагов к городу потерпела неудачу. Однако темп продвижения противника был достаточно высок. Продолжало сказываться то, что соотношение сил было всё ещё в пользу врагов города: в артиллерии и авиации враг превосходил войска защитников в два, а в танках – в четыре раза.

19 августа Паулюс подписал приказ «О наступлении на Сталинград». В этом, несмотря на общий официальный тон, отчасти хвастливом приказе утверждалось: «…возможно, что в результате сокрушительных ударов последних недель у русских уже не хватит сил для оказания решительного сопротивления». В приказе указывались задачи соединениям германской армии по овладению центральной, южной и северной частями Сталинграда. Ударные группировки 6-й и 4-й танковых армий при участии 8-й итальянской армии, следуя приказу, одновременно начали сжимать вокруг Сталинграда кольцо – с севера и с юга.

Прислушиваясь ко всей этой поступи, к колебанию воздуха и земли, к движению огромного количества смертоносного железа и людского потока, надвигающегося на него, город с удивлением обнаружил, что он испытывает совершенно новые для него вибрации. И даже – чувства. Что это? Страх? Возбуждение? Злость? Волнение или нетерпение и азарт? Или всё перечисленное сразу? Какие интересные, совсем «человеческие» эмоции стали доступны для него. И ведь этому город научили люди, с которыми его крепко связывала общая и единая на всех судьба.

20

«Как много судеб может быть перечёркнуто всего лишь одним днём…» – подумала Ольга. Она стояла у окна в просторном коридоре на втором этаже, прислонившись лбом к холодному стеклу. Горестно думала, как в условиях войны, этого опасного, непредсказуемого времени, один день или один миг может всё изменить в человеческой жизни. Неважно, короткой или долгой, но такой хрупкой в руках неумолимой судьбы.

Таким самым страшным днём в её жизни, перечеркнувшим и навсегда изменившим всё, что было до этого в её судьбе, как и в судьбах тысяч сталинградцев, стало 23 августа 1942 года.

Госпиталь работал напряжённо, с большой перегрузкой. Причём Ольге казалось, что как началось это напряжение в конце июля, так и продолжается. Длится и длится – одним бесконечным трудным днём.

Весь медицинский персонал госпиталя трудился самоотверженно. Ольга видела, как люди забывали о сне, об отдыхе, о себе. Всё подчиняла себе общая, единая для всех цель – помочь раненым всем, чем можно.

Читая и слушая сводки с фронта, Оля со всё нарастающей тревогой понимала, как сокращается расстояние от линии боевых действий до её Сталинграда. В июне фашисты наступали на южном участке фронта и вышли в большую излучину Дона. Месяц назад они уже вторглись в Сталинградскую область. По этой причине в течение всего лета сорок второго армейские госпитали меняли своё расположение. Перемещались ближе к Сталинграду, многие переезжали за Волгу. Сам Сталинград был переполнен ранеными, которые, минуя свои медсанбаты и армейские госпитали, потоком шли в город, заполняли эвакогоспитали, работавшие в это время с многократной перегрузкой.

В начале августа всех относительно легкораненых начали в срочном порядке выписывать в маршевые роты и отправлять на фронт. Так этот людской поток продолжается немыслимым круговоротом по сей день. Волнами, то накатываясь на госпиталь, принося с собой раненых, то отступая, унося выписанных бойцов. Был ещё один, самый страшный, поток, забиравший из госпиталя тех, кто не выжил.

Накануне, в субботу, 22 августа, к Ольге подошла начальница их госпитальной аптеки Глаша. Она была невысокая, полная, при этом необычайно подвижная, беспокойная и добродушная. Оля знала, что Глаша раньше жила в Сталинграде. На этом с их первого дня знакомства установились у них приятельские отношения. Иногда они с Ниной втроём собирались у Глаши, когда выкраивалось несколько свободных минут, как землячки. Пили чай, разговаривали о прошлой, мирной жизни в Сталинграде. Все три очень быстро сдружились.

Поэтому она просто пришла в восторг, когда Глаша, заговорщицки улыбаясь, предложила Ольге с Ниной составить ей завтра компанию и поехать рано утром в воскресенье в Сталинград – за лекарствами и большой партией перевязочных материалов: бинтов, ваты и прочего.

Весь день провести в родном городе в такой приятной командировке, успеть повидаться с родителями! Как же это было здорово! Нина тоже с радостью согласилась, так как, несмотря на то что Николаевская слобода не так далеко от Сталинграда, она, так же как и Оля, давно не была дома.

Отправились 23 августа в пять утра на выделенной грузовой машине. Рано приехали в Сталинград. Заехали на склад, быстро всё получили. Но шофёр должен был ещё в обед и к вечеру дозагрузить автомобиль стройматериалами, необходимыми для ремонта новых помещений госпиталя. В обратный рейс машина отправлялась только поздно вечером, ближе к ночи. Это было чудесно!

Договорившись с водителем о времени и месте встречи, подруги разбежались по городу, условившись около четырёх часов встретиться у кинотеатра и, может, сходить в кино или побродить по Сталинграду. Каждая из них хотела побыстрее увидеться с родными, нагрянуть к ним сюрпризом.

Родители были дома. Дверь открыл папа, и Оля с ходу набросилась на него, обняла, повисла на шее.

– Доча, ты меня уронишь, – мягко отстраняясь, но тут же притягивая Ольгу для поцелуя, сказал Сергей Васильевич. – Как снег на голову, счастье ты наше. Даже не предупредила нас, хулиганка.

Папин голос немного дрожал.

– Ириша! Смотри, кто к нам пожаловал!

В прихожую вбежала мама. Раскрасневшаяся, в руках кухонное полотенце, которое она решительно отбросила в сторону, сгребая и крепко прижимая к себе Ольгу.

Оля, вжавшись в маму, в её родное и такое ароматное тепло, сразу почувствовала себя маленькой девочкой, которая потерялась когда-то, а теперь нашлась. Обе разревелись.

Папа стоял растроганный, растерянный и удивлённо смотрел на них.

– Ну вы даёте, девушки. Потоп устроили в квартире. Кто так радуется?

Потом были долгие разговоры и объятия на их кухоньке, под чай и угощения. Ирина Тимофеевна всё старалась накормить Олю, горестно вздыхая и приговаривая, какая её доченька «стала худенькая и бледная, с ужасными кругами под глазами». Сергей Васильевич всё больше молчал и время от времени нежно поглаживал остренький Олин локоток, совсем как когда-то в детстве.

Ольга смотрела на родителей и отмечала, как они изменились, как-то «уменьшились» и осунулись со времени их последней встречи. Хотя прошло не так уж много времени. Она видела, как прорезало задумчивыми, неразглаживаемыми складками лоб отца, как тревожно сжимаются в тонкую линию губы матери и как беспокойно живут своей жизнью её подвижные руки.

Родители и слушать не захотели о том, что вечером Оля планирует встретиться с подругами. Непререкаемым тоном мама сразу объявила:

– Сходишь за ними в четыре, заберёшь их с собой, а в семнадцать ноль-ноль мы с папой всех вас ждём дома на ужин. От нас и поедете назад. А то что это такое? Приехала на несколько часов, да ещё и сбежать хочешь?

Так и решили. В половине четвёртого Оля выбежала из своего подъезда, чтобы забрать Нину с Глашей и привести их к себе домой. Их окна выходили во двор, и, обернувшись на бегу, Оля увидела в окне маму. Мама стояла не двигаясь, словно уперевшись ладонями в стекло. Её чуть смазанное косыми бликами лицо смотрелось бледным, неподвижным и каким-то неестественно строгим.

Если бы она тогда могла знать, какая непостижимая беда скоро обрушится на них всех, она ни за что не оставила бы родителей. Но ни одной тревожной мысли не шевельнулось у неё. В тот момент Оля лишь весело помахала маме рукой.

С того дня, как Ольга начала работать в госпитале, этот день можно было назвать первым полноценным «выходным». Она шла к месту встречи с Ниной и Глашей знакомыми с детства улочками. На душе было легко. Сама неторопливая, спокойная, воскресная и такая мирная обстановка любимого города настраивала на хорошее, заставляла забыть ненадолго тяжёлые и сложные будни.

Подруги уже ждали её и неожиданно для Оли сразу согласились пойти к Ивановым в гости. А Ольга боялась, что их придётся уговаривать. Времени было достаточно, поэтому решили пройтись пешком, не торопясь, до Ольгиного дома. Настроение у всех было прекрасное. И без того подвижная Глаша была в приподнятом настроении, постоянно шутила и заразительно смеялась. Остановились у киоска, чтобы купить мороженое.

Внезапно всё изменилось.

Сначала Ольге показалось, что тёплый городской воздух пришёл в движение, словно город охватила необъяснимая дрожь или, если можно сравнить город с живым человеком, его как будто начало знобить. Вибрации всё усиливались. Страшно завыли сирены. Из репродуктора рядом зазвучало: «Граждане! Воздушная тревога!»

Мороженщица выбежала из киоска, крикнула девушкам:

– Бегите в бомбоубежище! – и метнулась в сторону ближайших домов.

Нина и Глаша бросились бежать за ней. Ольга в растерянности стояла, смотрела им вслед и не могла двинуться с места.

Задрожала земля. Последующее удивительно чётко впечаталось ей в память, как бы ни хотелось потом Ольге всё это забыть…

Воздух города как будто разорвало изнутри. Он наполнился такими ужасающими звуками, рёвом, свистом, воем, что казалось, ни разум, ни сердце не будут в состоянии вынести это.

Началась бомбёжка.

Страшнее этого ничего не было в её жизни и не могло быть. Разрывы были повсюду вокруг неё. От навалившего страха, ужаса, от неимоверно плотных ударов горячего воздуха Оля, не в силах заставить себя бежать куда-то, присела на корточки, крепко зажав руками уши. Это не помогало, жуткий звук проникал в неё откуда-то изнутри. Она отчётливо увидела, как отбежавшая уже довольно далеко Нина вдруг развернулась и побежала обратно к ней, что-то при этом крича. Ольга увидела, как там, впереди, куда не добежала Нина и где мелькала спина Глаши, взметнулся вверх асфальт, словно это была просто длинная матерчатая лента. Потом вверх взметнулись доски, кирпичи, комья земли. А после взметнулось вверх пёстрое платье Глаши.

Всё заволокло дымом.

Нина подбежала к Ольге, начала её тормошить:

– Бежим! Бежим!

Они побежали вдвоём. Земля под ногами двигалась, перемещалась. Двигались дома. Вокруг стоял грохот. Безостановочно взмывали вверх перемешанные с огнём и дымом горячие вихри разрывов от бомб. Девушки бежали, падали, вскакивали и снова бежали. Во дворы! Там должно быть бомбоубежище. Навстречу им тоже бежали люди, тоже падали, вскакивали и бежали дальше.

Вдобавок к страху, наполнившему её, Олю неотступно терзала тревога: «Как там родители? Успели спрятаться?»

Добежав до ближайшего дома, они увидели во дворе большую зигзагообразную щель, вырытую в виде узкого рва с перекрытиями, шириной чуть меньше метра, с крутыми откосами, кое-где укреплёнными досками. Ольга прыгнула в неё. Глубина щели была около двух метров. Здесь вполне могло поместиться до двадцати человек.

Перебирая невольно в памяти детали того ужасного августовского дня, Оля вспомнила, что за месяц до этого, в июле, она читала о таких укрытиях в свежем выпуске «Сталинградской правды». Эту газету до последних чисел июля, с небольшой задержкой, привозили в их госпиталь, и Ольга всегда очень внимательно, до дыр, зачитывала каждый номер газеты из родного города. Потом привозить перестали.

Статья комиссара городского штаба местной противовоздушной обороны, где рассказывалось о необходимости таких укрытий в городе, очень её тогда удивила – настолько не сочеталось это с общим спокойным и мирным характером всех остальных публикаций в том номере газеты.

В Сталинградской области после появления 15 июля сорок второго передовых частей немецко-фашистских войск на её территории, в районе города Серафимович, было введено военное положение. Но, несмотря на это, «Сталинградская правда» в те дни писала о досуге, открытии летнего сезона в городском цирке, об энтузиазме школьников на колхозных полях при сборе урожая и многом другом, мирном. На фотографиях, опубликованных в газетах, были счастливые, улыбающиеся школьники, колхозники и рабочие. Сообщалось о торжественных заседаниях учёных советов институтов, на которых проходили защиты диссертаций. Ольге запомнилась одна из тем диссертации, показавшаяся ей очень забавной: «Самоочищение реки Волги у Сталинграда». Она смеялась тогда, что автор три года трудился над этой темой, а Волга – трудится всю свою многовековую жизнь.

Поэтому её заинтересовало и немного встревожило сообщение в газете о том, что «не исключена возможность воздушного нападения на Сталинград, так как враг практикует беспорядочные бомбардировки советских городов и сёл». И уж совсем удивительным ей показался призыв: «В самые кратчайшие сроки построить в каждом дворе города, на каждом предприятии такие щели-укрытия». Сейчас она удивлялась, как могла так беспечно думать тогда. И ведь не только она одна: многие считали, что фронт далеко и до Сталинграда враг никогда не дойдёт. А ведь это было совсем недавно – прошло чуть больше месяца! Знала бы она, что сама станет спасаться в таком укрытии и от этого будет зависеть её жизнь.

А тогда, 23 августа, лёжа в этой щели, ей отчаянно хотелось зарыться, забиться глубоко под землю, раствориться. Только бы не чувствовать этой нестерпимой дрожи земли, не слышать этого ужасающего воя, несущегося на землю с неба. Оля ощущала, что воздух стал плотным, смешался с землёй и продолжает перемешиваться, вовлекая в этот круговорот, в этот вихрь людей, дома, деревья – всё, что оказывается на его пути.

Она потеряла из виду Нину. Прыгнула ли та в щель или нет? А может, она побежала дальше, в подвал дома?

С сотен вражеских самолётов на Сталинград непрерывно сыпались сверхтяжёлые фугасные бомбы, тяжёлые осколочные и зажигательные бомбы, небольшие зажигалки-полоски обмазанной фосфором фольги, а также лёгкие двухкилограммовые бомбы, начинённые смесью нефти, фосфора и тротила. С самолётов также летели пустые бочки с просверленными дырками, которые при падении издавали жуткий вой, леденящий сердца людей и сводящий их с ума от страха.

Так началась масштабная бомбардировка Сталинграда силами 4-го воздушного флота люфтваффе под командованием генерала Рихтгофена. Ни один город мира за всю историю всех войн не подвергался до этого дня такому чудовищному натиску. В течение только одного дня было произведено две тысячи вражеских самолёто-вылетов.

В щель, где лежала, вжимаясь в землю, Ольга, ещё прыгали люди. Многие кричали и плакали. Скоро Оля оказалась под грудой людских тел. Задыхаясь от тяжести, она успела подумать: это хорошо, что сверху прыгают люди. Если бомба угодит в них, она будет защищена их телами. Она сама удивилась и ужаснулась своей мысли.

Казалось, что время остановилось и бомбёжка никогда не прекратится. Ей даже вдруг захотелось, чтобы следующая бомба упала прямо на них, – и всё, весь этот ужас сразу бы закончился.

Нечем было дышать, страшно першило в горле. В глаза словно насыпали горячего песка. Ольга кашляла, но никак не могла откашляться. Горло и лёгкие как будто были наполнены мелкой стеклянной пылью, царапающей кожу изнутри. Все звуки и крики смешались, воздух был раскалён и нестерпимо обжигал. Жутко пахло толом и горелым мясом. Навалилась дурнота, Ольгу несколько раз стошнило. Но легче не становилось. Её снова мучил сухой скрипучий кашель, раздирающий горло.

Наконец вой и взрывы начали стихать, и люди стали выбираться из укрытий. Нины рядом не было. Стоявший во дворе дом был наполовину разрушен. Внешнюю стену одного из подъездов словно срезали огромным ножом и обнажили внутреннюю обстановку квартир. Сквозь огонь и дым видна была мебель, покрытые зелёными обоями стены. Ольга увидела висящие на одной стене картины в рамах, рядом шкаф и книжные полки. С одного из пролётов вниз свешивалась, покачиваясь, кровать. Из пробитого водопровода во двор текла вода. От дома напротив почти ничего не осталось, кроме груды развороченных обломков, объятой пламенем. В этом пламени горело всё: и дерево, и стекло, и железо, и раскалённые докрасна камни.

Кругом метались и кричали люди. Отдельно громко раздавались призывы сохранять спокойствие. Щель, в которой укрылась Оля, как раз тянулась ломаной линией через весь двор, от наполовину уцелевшего дома к дому, разрушенному бомбёжкой, практически примыкая к нему. Скорее всего, строители, возводившие это укрытие, не учли, что щели надо было рыть на расстоянии от всех ближайших построек, чтобы избежать завала. Поэтому чуть ли не наполовину эта щель была завалена обломками, которые тоже горели большим, отдающим нестерпимым жаром костром. И в этом ужасном костре горели сейчас, скручиваясь и изгибаясь, тела погибших людей.

Мужчины, стоявшие рядом, обжигаясь и громко ругаясь, пытались сбить пламя, отчаянно хлопая по огню какими-то тряпками, но всё это было бесполезно. Оля оглядывалась вокруг, ища Нину, и замерла, наконец увидев её. Вернее, она скорее не увидела, а почувствовала, когда взгляд наткнулся на сложенные напротив одного из уцелевших подъездов тела убитых при бомбардировке людей. Их приносили, собирая по двору, и складывали в ряд несколько молодых парней с тёмными от сажи и копоти лицами, в обгоревшей одежде. Среди этих мёртвых тел, чуть с краю, неестественно запрокинув обгоревшее лицо, словно напряжённо рассматривая не видящими уже глазами что-то в горящем напротив доме, лежала Нина.

Перед глазами всё поплыло. От слёз, горя, отчаяния и бессилия Ольге хотелось упасть здесь же на землю и плакать, плакать… Но сердце тисками сжимали тревога и тяжёлое чувство острой неопределённости: что с родителями? Это чувство повлекло её прочь из этого двора, где она чудом выжила. Где навсегда осталась Нина. Она устремилась через разрушенный, истекающий кровью, горящий город к дому родителей.

Задыхаясь от дыма и жара, город полыхал. В огне с треском рушились дома и постройки, по улицам бежали люди, горели деревья и телеграфные столбы, местами чёрным чадящим пламенем горел асфальт улиц и площадей.

Огонь бушевал и на Волге. Река, скрытая плотной чёрной дымовой завесой, горела вместе с городом. Выше по течению немецкие самолёты разбомбили нефтебазу, над которой в череде непрерывных разрывов высоко к небу поднимались исполинских размеров столбы дыма и огня. Горящее топливо из разрушенных нефтехранилищ огненным потоком лилось в Волгу. На реке горели пароходы. Горели и шли на дно, задыхаясь в дыму и пламени, подбитые немецкими лётчиками баржи, переполненные людьми, которые хотели спастись, переправившись на противоположный, левый, берег Волги.

В этот день беда навалилась на Сталинград не только с неба. Никто в городе ещё не знал, что ударная группа 6-й армии вермахта перешла в это воскресенье в активное наступление. Войска Сталинградского и Юго-Восточного фронтов оказались расколоты почти десятикилометровым коридором, по которому к Сталинграду ринулись танковые части армии Паулюса. Отрезав 62-ю армию от основных сил с севера, гитлеровцы оказались практически на северной окраине Сталинграда, в районе Латошинки. Всего в каких-то двух-трёх километрах от Сталинградского тракторного завода. Немецкие части блокировали железную дорогу Сталинград – Москва. Также был уничтожен аэродром недалеко от посёлка Рынок. У танков противника появилась возможность держать под обстрелом Волгу.

Словно в чудовищном, невообразимом кошмаре и бреду, Ольга пробиралась к дому родителей. Теми же улицами, которыми она так беззаботно и радостно шла на встречу с подругами ещё каких-то пару часов назад. Проходя мимо огромной, пышущей страшным внутренним жаром кучи битого кирпича и обломков, Ольга не сразу сообразила, что на этом месте было здание механического института, где до войны учился Иван. Институт был полностью разрушен бомбёжкой.

Невозможно было узнать город.

Ольге казалось, что какая-то злая сверхъестественная сила перенесла её из родного Сталинграда в этот ад. По непонятной прихоти слепого рока на улицах могли соседствовать почти не тронутые бомбёжкой дома и воронки, заваленные обломками рухнувших зданий. Были также неразрушенные, но сильно повреждённые дома. Почти во всех зданиях были выбиты окна. Всё вокруг было усыпано битым стеклом. В тусклом блеске стеклянных осколков пугающе отражались огненные блики.

21

Огненные солнечные блики весело разбегались по стенам кухни, ставшей неимоверно жаркой. Здесь суетилась Ирина Тимофеевна. В духовом шкафу их небольшой печки подходил пирог с яблоками. Окно было распахнуто настежь, но это не спасало от того жара, что стоял на маленькой кухоньке.

Сергей Васильевич сидел на табурете, примостившись в проходе из коридора в кухню и очень сосредоточенно, поминутно вытирая рукавом пот со лба, чистил картошку. Он, как всегда, неумело срезал с кожурой добрую часть каждой картофелины. Обычно за это получал от Ирины Тимофеевны взбучку, но сегодня было не до того. Сегодня радостная улыбка не сходила с её лица.

«Как хорошо! – думала она. – Оленька приехала, доченька. В пять часов придёт со своими подругами, и весь вечер мы проведём вместе. А там, может, она и будет теперь приезжать к нам почаще. Совсем мало времени до прихода девочек, а сколько надо успеть!»

Ирина Тимофеевна с нежностью посмотрела на мужа, как он пыхтит, старается. Тоже торопится. Склонился над картошкой, а голова-то почти вся седая, и морщинки на лбу и вокруг глаз стали глубже.

«Милый мой, хороший… Мы не молодеем с тобой. А дочь у нас уже совсем взрослая, – подумалось ей. – Но нет, он у меня, несмотря на седину и морщины, всё такой же красавец, как и прежде. Подтянутый, можно сказать – стройный. И выглядит гораздо моложе многих своих пополневших и как-то “осевших” сверстников. И Оля вся в папу – красавица».

Ирина Тимофеевна вспомнила, как, казалось бы, совсем недавно Серёжа пригласил её на танец на выпускном вечере в педагогическом. Они были знакомы, учились на параллельных курсах, но это был первый раз, когда он решился к ней подойти. Как мило и «по-старомодному» он ухаживал за ней, каждый раз при встрече вручая маленький букетик цветов. Через три недели после того, как они стали встречаться и впервые поцеловались, он сделал ей предложение. От неожиданности и какой-то вмиг охватившей радости она сразу ответила ему согласием. Всегда спокойный, рассудительный, никогда он не повышал голос на жену, хотя характер у неё непростой, упрямый.

«Характером доча вся в меня пошла, такая же упрямая и сложная…»

Поддавшись тёплому порыву, она наклонилась к мужу и несколько раз чмокнула его в макушку. Потом в ответ на его радостный и немного удивлённый взгляд крепко обняла. Он прижался к ней, приобняв одной рукой за талию, оба ненадолго замерли. И Ирина Тимофеевна, как всегда, успела подумать сразу о многих совершенно разных вещах. На душе было спокойно и легко. Даже война казалась ей далёкой и «ненастоящей». Словно плохой сон.

«Скорей бы она кончилась, проклятая», – думала Ирина Тимофеевна. С самого начала войны её охватила какая-то никак не проходящая смутная, глухая тревога. Это было тупое, ноющее чувство, к которому добавлялось ощущение собственного бессилия противостоять тревоге. И всё это длится больше года и никак не заканчивается.

«Ну ничего, мы победим. Вернётся с войны Олин Ваня. Они поженятся, а там, дай Бог, у них с Оленькой детишки пойдут, а у нас внуки будут», – замечтавшись так, она чуть было не упустила момент, когда пирог надо было срочно доставать. Мягко отстранившись от мужа и всплеснув руками, бросилась к печке.

Вдруг в открытое окно кухни с порывами тёплого воздуха ворвались пронзительные звуки сирены воздушной тревоги. Тонко и высоко зазвенели стёкла в окнах. В воздухе над городом нарастало, росло и ширилось гудение. Во дворе начали громко кричать люди, раздались призывы укрыться в бомбоубежище, которое находилось в соседнем доме, в подвале. В их доме тоже можно было спуститься в подвал. Он был не такой глубокий, как в соседнем, но и в нём можно было пересидеть авианалёт.

Сергей Васильевич отодвинул от себя ведро с картошкой, повернулся к жене и спросил:

– Ириш, ну что, бросим всё и в подвал побежим?

– Да непохоже, Серёж, что серьёзное что-то будет, только время потеряем, а скоро девочки придут, – беспечно махнув рукой, ответила Ирина Тимофеевна.

– Я тоже так думаю, – сказал он. – Тогда остаёмся и накрываем на стол дальше?

– Конечно. Чему быть, того не миновать, – улыбнулась она в ответ, вынимая из духовки румяный и ароматный пирог.

В этот момент весь доносившийся с их двора шум перекрыл идущий сверху оглушительный свист и рёв. Небо со страшной силой ударилось о землю. Земля резко качнулась, вздрогнула, соединившись с небом. И в оглушительном взрыве, перемалываясь в пыль, исчезло всё, что было здесь. Всё, что было на этом небольшом участке между землёй и небом: их двор, дом и все, кто был в этом доме.

Всё земное растворилось и перестало существовать, осыпавшись пеплом и обломками в воронку, оставшуюся на месте их дома. Не исчезло и осталось от них только то, что всегда живёт в каждом человеке и постоянно рвётся изнутри в вечном стремлении – в небо. Зримо и незримо увлекая за собой и самого человека. И сейчас уже ничто не сдерживало и не мешало этому свободному движению вверх.

22

Снизу доносился невнятный шум. Он отвлёк Ольгу от горестных воспоминаний того страшного дня. Во двор госпиталя заезжали грузовые машины. Привезли раненых. Отстранившись от стекла, Ольга поспешила вниз помогать. Совсем тяжёлых в этот раз не привезли.

Делая перевязки, помогая бойцам размещаться в палатах, она мысленно снова вернулась в тот день. Удивительное свойство памяти, она как будто щадила, берегла её. Так как все последующие события, когда она добралась наконец сквозь пылающий в огне город до их улицы, проступали в памяти через какую-то неясную пелену, выплывали нечёткими очертаниями откуда-то из глубины, как из тумана. Сквозь этот туман размыто проступал в памяти её разрушенный дом.

В беспамятстве стояла она, не чувствуя себя. Не в силах оторвать взгляд от этой страшной воронки. Где ещё недавно был их дом, были её родители. Где они её ждали. Где она ещё сегодня видела в окне маму. В последний раз.

Нестерпимая боль, страх, отчаяние и горечь страшнее любой авиабомбы обрушились тогда на неё. Казалось, что не сможет она вынести всё это. От навалившегося горя в тот момент у неё не было даже сил заплакать.

Она потеряла сознание. Наверное, упала. Пришла в себя в подвале бомбоубежища соседского дома, куда её, видимо, принесли. Ольга плохо помнила, как она потом вышла из бомбоубежища, как брела в этом тумане по разрушенному городу, уже ночью. Бомбёжка прекратилась, в небе над городом тут и там устремлялись вверх осветительные ракеты. Хотя от огня вокруг было светло как днём. Ольге постоянно попадались по пути какие-то люди, многие были окровавлены и брели, пошатываясь и поддерживая друг друга. Слышались крики и плач, особенно пронзительно звучал детский плач. В развалинах домов копошились люди. Многие искали своих близких. Дети искали родителей, родители искали детей.

Она не помнила, откуда взялся водитель, который утром привёз их в город. Каким-то чудом его машина уцелела. Он о чём-то спрашивал её. Тряс за плечи. Она что-то отвечала. Он обнял её, крепко прижав к себе, гладил по голове, шептал что-то, утешая. Она помнила резкий запах пота и крупные слёзы, которые скатывались по его небритым и чёрным от сажи щекам.

Потом они долго ехали в машине. Сильно трясло. Она никак не могла сообразить, то ли это её трясло, то ли машину на ухабах. Она проваливалась в забытьё, потом снова приходила в себя. Водитель постоянно что-то говорил и поил крепким чаем из термоса.

Они проезжали какие-то селения, много петляли. Из разрозненных обрывков она помнила, как он часто повторял, что по городу «не проехать», что он видел, как взорвались от жара бензобаки у двух пожарных машин в Сталинграде, когда они ехали тушить пожары на улицах.

Бойцы противовоздушной обороны Сталинграда и пожарные делали в этот день всё возможное и невозможное, очень часто – ценой своей жизни, чтобы спасти как можно больше людей. Тушили огонь, растаскивали горящие крыши домов. Извлекали людей из-под обломков. Но от постоянных сотрясений и сильного перегрева воздуха поднялся ураганный ветер, который разносил по городу пожар с небывалой силой и скоростью. От этого казалось, что горит всё вокруг и само небо полыхает огнём.

В какие-то моменты, приходя в себя, Ольга слышала, как водитель говорит, что опять надо что-то объезжать, потому что вдали виднеются танки и он не знает, чьи это танки, свои или немецкие. Было много ещё всего, что совсем ей не запомнилось и слилось в какую-то пёструю и причудливую смесь. Наконец Ольга смутно поняла, что они приехали в госпиталь, где она снова лишилась чувств, погрузившись в вязкий, обволакивающий со всех сторон туман, в горячее и беспокойное забытьё, в бред.

В этом бреду Ольге мерещилось, что она стоит посередине своей комнаты, занимая собой, всем телом, всё её пространство. В квартире нестерпимо жарко. Но это только вверху, а внизу ноги засыпает снегом и холод иглами проникает под кожу. Ей тесно, очень трудно дышать, потому что она начинает расти, увеличиваться, заполняя собой всю квартиру. Она всё растёт и растёт. Стены начинают трещать и разваливаться. Она заполнила собой весь дом. Ольга пытается быстро перекладывать кирпичи, плиты и брёвна сверху вниз, чтобы дом не упал. Но дом рушится, и она летит сквозь дым и пламя вверх, в небо. Знакомые голоса зовут её, но слов не получается разобрать. Огромные чёрные с жёлтым брюхом птицы со стеклянными глазами спускаются с неба, пытаются схватить её.

Ей страшно, она летит от этих птиц вниз, во двор, чтобы спрятаться в выкопанную там траншею. Она спряталась. Как жёстко и неудобно лежать на земле, забившись в щель. Но заботливые мамины руки подкладывают ей под голову подушку, укрывают её одеялом, гладят по голове.

– Мама, мамочка, – шепчет Ольга, – не бросай меня, мне страшно. И холодно. И жарко…

– Что ты, доченька, – звучит родной голос, – мы с папой всегда будем рядом и никогда тебя не бросим.

Оля крепко закрывает глаза и спит.

Как сильно дует ветер, невозможно устоять. Он так и норовит сбить её с ног. Оля открывает глаза и видит, что стоит на самой вершине высокой горы. Гора очень тонкая и похожа на высоченную парашютную вышку. Ветер раскачивает верхушку этой горы, и она качается, высоко нависая над дымящимся далеко внизу, горящим городом. Рядом, прямо в воздухе, стоят мама и папа и улыбаются ей. За ними виднеются ещё люди, но Оле они незнакомы.

Оля обращается к папе:

– Пап, а что это за гора? Я её в первый раз вижу. Откуда она взялась? Никогда над Сталинградом не было никакой горы.

– Ты просто никогда её не замечала, – отвечает за папу мама, – она всегда была скрыта облаками.

Ветер становится всё сильней. Как трудно удержаться на верхушке этой горы! Ветер словно размывает яростными своими потоками всех, кто был с ней сейчас рядом. Исчезают, расплываясь, люди. Начинают растворяться в воздухе её родители.

– Возвращайся и живи, – шепчет ей папа.

Он быстро говорит что-то ещё. Оля слышит, понимает его, но после каждого сказанного папой слова сразу забывает всё, что он сказал. Помнит только, что это очень важно и в этом кроются все причины, почему ей надо возвращаться.

Ольга, зажмурившись, прыгает вниз. Она летит не прямо, а кругами, по спирали, и по мере приближения к земле всё тяжелее и тяжелее становится её тело. Сейчас она ударится о землю!

Ольга вздрогнула и открыла глаза. Тёмная комната. Она лежит на кровати. Мокрая подушка. В дальнем углу по тоненькой полоске пробивающегося света угадывается дверь. Пахнет так, как может пахнуть только в госпитале…

Память медленно возвращается к ней, а вместе с ней приходят горечь и слёзы. Но есть ещё что-то, что зреет и крепнет в её сознании. Вытирая о подушку слёзы, Ольга тихо шепчет себе:

– Ты будешь идти дальше. Есть то, ради чего стоит жить.

Их главный врач Степан Ильич рассказывал ей потом, что она два дня пролежала в беспамятстве в палате, куда её сразу определили по возвращении в госпиталь. Степан Ильич был седой, в возрасте уже мужчина, с короткой, клинышком, «интеллигентской» бородкой, совсем как на картинках в книжках, где изображали врачей, и с красными, усталыми от постоянного недосыпа глазами.

Все эти два дня у неё держалась высокая температура, она была в жару и бредила. Он сказал, что уже серьёзно начинал опасаться за её жизнь или, по крайней мере, за рассудок. Но, с его слов, «молодой и крепкий организм и твёрдый ум взяли в итоге верх над серьёзным нервным недугом».

Ольга поправилась и пришла в себя. Она попросила оставить её в госпитале, чтобы продолжить здесь работать.

Потом она узнала, что бомбардировки Сталинграда продолжились и на следующий день, и далее и что они были не менее ужасны, чем 23 августа. Каждое утро фашистские бомбардировщики вылетали группами и накатывались сверху на город волнами в составе эскадрильи с определёнными интервалами порядка пятнадцати-тридцати минут. И ночью город не оставляли в покое. Ночами Сталинград бомбили одиночные самолёты, летавшие с большим временным интервалом.

С полуночи 25 августа в городе ввели осадное положение и особый порядок. Его нарушение каралось очень сурово, вплоть до расстрела. В постановлении Сталинградского городского комитета обороны, распространённом среди жителей города, значилось: «Лиц, занимающихся мародёрством, грабежами, расстреливать на месте преступления без суда и следствия. Всех злостных нарушителей порядка и безопасности в городе предавать суду военного трибунала».

В течение пяти дней, с 23 по 27 августа, более пятисот фашистских самолётов сделали около десяти тысяч вылетов, неся с собой горе, смерть и разрушения. И в каждый из этих дней на Сталинград беспрестанно сбрасывались сотни тысяч фугасных, осколочных и зажигательных бомб. Почти все деревянные здания в городе и во всех рабочих посёлках на окраинах сгорели дотла. От бушевавших зарев пожарищ ночами было светло как днём. Центр города был полностью уничтожен. Десятки тысяч жителей Сталинграда погибли. Но, несмотря на всё это, город продолжал жить, работать и бороться.

23

Город продолжал жить. Но как тяжёл, непосилен оказался сделанный им выбор. Сверху, с неба, на город летели вражеские самолёты, неся на железных крыльях с чёрными крестами смерть всему живому. Город видел, как за короткий миг уничтожается то, что создавалось, строилось годами и десятилетиями. Как враг пытается стереть его с лица земли. Улицы, дома полыхали огнём. В разрывах, под обломками, в огне и дыму гибло всё живое.

Страшные по своей интенсивности бомбёжки продолжались несколько дней подряд. С какой-то нечеловеческой пунктуальностью, точно по выверенному временному интервалу в небе над городом одни вражеские самолёты сменялись другими. Отбомбившись, самолёты улетали на аэродром, принимали новую партию смертоносного груза и снова летели к городу. И так, по заведённому кругу, продолжалось долго.

После того как многие дома были разрушены, сгорели или продолжали тлеть, жители этих погибших домов перебирались в выкопанные во дворах окопы, землянки и подвалы. Многие потом погибали там, заваленные землёй после очередных бомбардировок. Многие просто задохнулись в подвалах домов, прячась от бомбёжек.

Люди погибали.

И как неимоверно трудно оказалось городу спасать их жизни. После каждого взрыва ввысь – в небо – устремлялось всё больше и больше слабо мерцающих огоньков. Несмотря на все усилия города, очень много гибло светлячков. Ему казалось, что чуть ли не каждый житель города становится светлячком, так как в эти грозные минуты почти все излучали удивительные свет и тепло.

Город напрягал все силы, пытаясь спасать людей, закрывая их от прямого попадания осколков, сбивая людей с ног, если это помогало их спасти, направляя разрушенные стены в сторону, отводя падающие обломки зданий от людских тел.

Но как мало ему, оказывается, дано… Его сил было недостаточно, чтобы спасти всех или хотя бы многих. Он с болью видел, что, для того чтобы спасти одних, приходится жертвовать другими. И этот выбор был невыносим.

Яростные, небывалые атаки с неба, которые продолжались несколько нестерпимо долгих дней, начали стихать. Эти бомбардировки были акцией устрашения его защитников и жителей со стороны врагов города. Несколько дней подряд для этого враг планомерно разрушал город и убивал находившихся в нём людей.

До смерти напуганные огнём и разрывами люди устремлялись к реке. На берегу Волги и рядом с ним образовалось огромное скопление раненых, беженцев и уцелевших жителей, которые, спасаясь от огня, пытались переправиться через реку. Этим были блокированы и без того загруженные переправы. А немецкие самолёты развернули настоящую охоту за пароходами, катерами и лодками на переправе, расстреливая на бреющем полёте скопления людей на берегу.

Сейчас улицы разрушенного города пустели, чтобы совсем скоро превратить свои выгоревшие коробки зданий в опорные пункты и огневые точки защитников Сталинграда.

К городу всё ближе и ближе подходил враг. Он шёл уже по его, города, земле.

Защитники, сметаемые и теснимые кратно превосходящей силой противника, отступали всё ближе и ближе к границам города. Хотя он давно не ощущал этих границ. Вся огромная территория на подступах, занятая врагом, тоже была сейчас его частью.

И вот противоборствующие силы столкнулись в яростной схватке уже на городских улицах – начался первый штурм.

Части вермахта, пехотные дивизии 6-й армии Паулюса, усиленные батальонами штурмовых орудий, вышли к окраине города, западнее его центра, со стороны разъезда Разгуляевка и Опытной станции, в район высоты 112,5 и Авиагородка.

В первый день штурма одна группировка противника, наступая из района разъезда Разгуляевка, потеснила наши войска к посёлкам Баррикады и Красный Октябрь. Вторая группировка овладела станцией Садовая и вышла к западной окраине пригорода Минино. На улицах города, превращённых вражеской авиацией в развалины и труднопроходимые руины, по всей линии соприкосновения закипели жестокие бои. Враг привык, что раньше в основном города ему сдавали без боя. Но в Сталинграде части вермахта ожидал неприятный сюрприз: бойцы Красной армии вели яростную борьбу за каждую улицу, каждый дом, каждый этаж дома.

Многие из защитников города никогда раньше не были в нём и прибыли издалека.

Так, в траншеях и блиндажах в Дубовой балке с первого дня приняли бой и потом ещё четыре дня сопротивлялись почти полностью окружённые части 42-й отдельной стрелковой бригады. Затем они будут отходить по простреливаемой врагом долине реки Царицы и берегу Волги. Эта бригада была сформирована из сибиряков-алтайцев, пополнена моряками Северного флота. Никто из них не был жителем города, но, как и многие-многие другие, они прибыли для того, чтобы его защищать.

Город встретил их в начале сентября. Ещё когда они были за Волгой, на левом берегу, эти простые и мужественные люди тревожно всматривались в него через сплошную дымовую завесу и языки пламени, то затухающего, то вновь разгорающегося. А город всматривался в них, в своих защитников, стремящихся к нему. Бойцам казалось, что в таком дымящемся, горящем городе нет воздуха и жизни.

Они переправились через реку, и город принял их. Бойцы разместились среди сгоревших и продолжающих гореть зданий. Но главное – город принял их под сень своих деревьев, которые зелёной, а местами обгоревшей кроной сохранились лучше, чем многие строения, несмотря на бомбёжки, пожары и обстрелы. Эти деревья станут надёжными укрытиями для воинов. Сибиряки стояли здесь насмерть, несмотря на то что на них наступали отборные дивизии противника, включая танковую, а на отдельных участках у врага был десятикратный перевес сил. Подавить сопротивление бойцов врагу не удавалось четверо суток. От голода и усталости солдаты теряли силы, но продолжали и продолжали отбивать атаки врага, контратакуя и отбрасывая его. Когда поступил приказ на смену рубежа, бригада была уже полностью окружена. Им пришлось выбираться из окружения ночью, в полной темноте.

Колонной спускались они в глубокий, крутой овраг, неся на руках раненых и оружие. При этом враг был совсем рядом. Город знал, чувствовал, что немногие уцелевшие защитники будут потом вспоминать, как они шли этим топким водосточным оврагом. Шли на ощупь, держась друг за друга, в темноте, увязая в грязи, но стараясь идти беззвучно, тихо.

Овраг подходил к железной дороге, на насыпи патрулировали немцы, на углу улицы, на возвышении, стоял вражеский танк. Овраг продолжался под железной дорогой и насыпью. Под нею была проложена водосточная труба диаметром чуть более метра и длиной около двадцати метров. И это был единственный путь через линию фронта. По трубе раньше текли нечистоты, а им надо по ней проползти, протаскивая раненых, пулемёты и миномёты.

Выйдя из окружения обескровленной и малочисленной, эта бригада ещё более недели будет защищать центр города, находясь в полукольце превосходящих сил противника. Здесь окончательно растают силы бригады – из более чем пяти с половиной тысяч бойцов и командиров на левый берег Волги переправятся лишь тридцать пять человек.

И так же, как эти воины-сибиряки, тогда чувствовали, думали и поступали десятки и сотни тысяч других людей – защитников, прибывающих к городу с разных мест. Город видел, какой высокой ценой обеспечивалась его защита и свобода.

В самый первый день боёв на улицах города в воздухе полностью господствовали вражеские самолёты. С юго-запада к Ворошиловскому району, южнее реки Царицы, подходили части 4-й танковой армии Гота, отрезая 62-ю армию Чуйкова от 64-й армии Шумилова на участке пригород Минина – Купоросный – Парк культуры, на границе Кировского и Ворошиловского районов. Потом этот участок станет ареной жесточайших боёв, в которых 64-я армия будет пробиваться на север, то наступая, то откатываясь назад. Высоты на окраинах города были заняты вражескими корректировщиками огня. Город, так гордившийся тем, что он вытянут красивой дугой вдоль реки, лежал теперь перед неприятелем как на ладони.

Пытаясь спасти людей, город давно осознал одну вещь. В минуты ожесточённых схваток в хрупкое и слабозащищённое человеческое тело летят смертоносные осколки железа, свинца. Также в его тело входят, непоправимо разрушая его, невыносимые для плоти звуки разрывов и огонь. И это неминуемо убивает человека. Но в малых количествах это может спасти его от смерти. Когда железо, свинец, взрывы и огонь, достигающие человека, только ранят его, то переход в иной мир в ближайшее время не состоится, и человек останется жив.

Городу и раньше, в других человеческих войнах, приходилось прибегать к этому очень непростому способу сохранения человеческих жизней. Особенно он пытался сберечь светлячков. Город понимал, что он сам притягивает таких людей своим теплом и светом. И, подобно бабочкам-мотылькам, летящим в огонь, они летят на этот свет, бьются о него, обжигая и ломая свои крылья. Очень часто они просто сгорают в таком притягательном, но губительном для них огне. Это был один из непреложных законов жизни, а для него – ещё и одной из её непостижимых тайн.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Пистолет-пулемёт Шпагина. – Ред.

Вернуться

2

Противотанковое ружьё. – Ред.

Вернуться