Айрат Хайруллин
Коляска

Выгуливал собаку – обычное дело для человека моего поколения, привыкшего к ритуалам, к повторяемости, к утешительной предсказуемости бытия. Пёс у меня некрупный, дворовой смеси, из тех, что в советские времена назывались просто «шавка», а теперь именуются на западный манер «метис» или даже, с претензией на благородство, «дизайнерская порода». Впрочем, Рыжему всё равно, как его классифицируют – он живёт в своём собачьем времени, где нет ни прошлого, ни будущего, только вечное настоящее момента, запаха, движения.

Мы проходили мимо молодой пары с коляской – картина, которую ещё лет десять назад можно было встретить на каждом шагу, а теперь ставшая почти раритетной, музейной, достойной если не умиления, то по крайней мере внимательного взгляда. Коляска была огромной, из тех, что рекламируют как «внедорожник для новорождённых», с амортизаторами, подстаканниками и, вероятно, встроенным GPS-трекером. Рыжий, увидев эту громадину, гавкнул – резко, испуганно, как гавкают собаки, столкнувшиеся с чем-то непривычным и потенциально опасным.

Женщина – тридцать с небольшим, спортивная куртка известного бренда, волосы собраны в тугой пучок – мгновенно взорвалась: «Тварь! Заткни своего пса, у меня ребёнок спит!» Голос её был таким пронзительным, таким насыщенным праведным гневом, что несколько прохожих оглянулись, а я машинально дёрнул поводок, хотя Рыжий уже и так замолчал, сжавшись в комок испуганной шерсти.

Муж – высокий парень в джинсах и толстовке со стилизованным изображением химической формулы – отреагировал неожиданно: «Не ори, ты орёшь громче, чем собака!» В его голосе слышалась усталость человека, привыкшего к подобным вспышкам, усталость, знакомая многим мужчинам моего поколения, наблюдавшим, как их жёны превращались в фурий при малейшей угрозе – реальной или воображаемой – благополучию потомства.

«Он всё равно ребёнка разбудил! Он спит!» – продолжала женщина, и в этом противоречии («разбудил» – «спит») уже угадывалась некая абсурдность ситуации, трещина в логике происходящего. Она наклонилась к коляске, заглянула внутрь – и я увидел, как её лицо меняется, как праведный гнев сменяется сначала недоумением, потом ужасом.

«Идиот! Ты ребёнка дома забыл!» – выкрикнула она и бросилась бежать к подъезду, толкая перед собой пустую коляску, напоминавшую теперь не колыбель, а саркофаг несостоявшегося материнства.

Мы остались втроём на тротуаре: я, Рыжий и молодой отец со спящим младенцем на руках. Несколько секунд стояла тишина – та особенная, неловкая тишина, которая возникает после эмоциональных катастроф, когда все участники пытаются осмыслить случившееся. Парень посмотрел на меня, усмехнулся виноватой, почти извиняющейся улыбкой: «Бывает», – сказал он негромко и пошёл следом за женой, укачивая ребёнка.

Я стоял ещё минуту, глядя им вслед, и думал о том, что эта сцена – комическая, абсурдная, почти водевильная – на самом деле идеальная метафора нашего времени. Времени пустых колясок и забытых детей.

Демография – слово, которое ещё в девяностые произносилось разве что в академических кругах, а теперь стало частью повседневного лексикона, почти ругательством, диагнозом, приговором. «Демографическая яма», «демографическая катастрофа», «демографический кризис» – эти словосочетания мелькают в новостях с той же регулярностью, с какой в советские времена говорили о перевыполнении плана или строительстве коммунизма.

Я родился в шестидесятых, в эпоху, когда детей рожали не потому, что так велела государственная программа или финансовый консультант рассчитал оптимальное время для инвестиции в человеческий капитал, а просто потому, что так было принято. Женились – рожали. Иногда в обратном порядке, но логика оставалась той же. Дети были естественным продолжением жизни, как зима после осени, как старость после молодости. Никто не задумывался о том, потянем ли финансово, подходит ли нам генетически, совпадают ли наши взгляды на воспитание. Рожали – и как-то справлялись.

Дети были гарантией спокойной старости. В ту эпоху это не требовало объяснений. Помню детство в бараке на окраине Уфы – одна комната с печным отоплением: я, старший брат, родители, тётя, сестра отца с мужем и двумя своими детьми. Тесно? Да. Но никому в голову не приходило, что должно быть иначе. Соседи жили так же. Вся страна жила так же. Это была норма – не идеальная, но единственная известная.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.