Невидимый фронт
22 рассказа выпускников Писательской академии Антона Чижа

Авторы: Митрофанов Леонид, Левитина Ирина, Фёдорова Вера, Афанасьев Максим, Алов Тин, Лось Янка, Антонов Мирон, Костров Николай, Карицкая Лада, Коптева Людмила, Каннов Александр, Демидова Елена, Киселёва Дарья, Резникова Наталья, Юта Макс, Воронцова Елизавета, Василевская Гульнара, Бурлуцкая Марина, Лоза Андрей, Белый Роман, Рамонак Арета, Голованова Наталья

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Леонид Митрофанов, 2025

© Ирина Левитина, 2025

© Вера Фёдорова, 2025

© Максим Афанасьев, 2025

© Тин Алов, 2025

© Янка Лось, 2025

© Мирон Антонов, 2025

© Николай Костров, 2025

© Лада Карицкая, 2025

© Людмила Коптева, 2025

© Александр Каннов, 2025

© Елена Демидова, 2025

© Дарья Киселёва, 2025

© Наталья Резникова, 2025

© Макс Юта, 2025

© Елизавета Воронцова, 2025

© Гульнара Василевская, 2025

© Марина Бурлуцкая, 2025

© Андрей Лоза, 2025

© Роман Белый, 2025

© Арета Рамонак, 2025

© Наталья Голованова, 2025

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0068-1379-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Уважаемый читатель

Перед вами сборник, который написали авторы, окончившие нашу Писательскую академию.

Рассказы в жанре детектива. Рассказы о невидимой и трудной войне, которую вели различные правоохранительные органы и контрразведка СССР во время Великой Отечественной войны, до её начала и даже много лет спустя после Победы.

Этим сборником мы отдаём дань уважения и памяти всем, кто сражался на фронтах Великой Отечественной войны на земле, в море, в воздухе, в партизанских отрядах, всем труженикам тыла, ковавшим оружие Победы, всем погибшим в дни блокады, но отстоявшим Ленинград, всем нашим дедушкам и бабушкам, прадедушкам и прабабушкам, всем нашим родным и близким, сражавшимся за свободу и независимость нашей Родины, всем, кто отдал жизнь ради нашей Победы.

Мы помним и гордимся вашим подвигом.

Этот сборник мы посвящаем 80-летию Великой Победы. Нашей общей Победы.

Искренне вашъ,

Антон Чиж

Леонид Митрофанов.
ГВАРДЕЕЦ

Гвардии сержант сидел на грубом каменном обломке и смотрел в тёмную воду Волги. Он закрыл глаза и увидел медсестру. Она смотрела ласково, в то время как умелые руки перебинтовывали плечо… Мгновение – и её больше нет. Бледное лицо, закрытые глаза.

Командир танка Т-34 гвардии сержант Григорий Павлович Копец развернул башню в сторону обнаруженной позиции немцев. За грудой развороченных кирпичей чавкал пулемёт. Выстрел – и пулемёт затих. Гусеницы взрыли землю, сержант направил танк в район переправ.

События последних десяти дней вновь ожили в памяти…

* * *

На рассвете понедельника, 14 сентября, враг обрушился на наши позиции. Ударные группы пехотной дивизии немцев рвались к Волге. Бой шёл десять часов. Задача – не дать врагу выйти к переправам. Броня не раз спасала экипаж и пехотинцев, дравшихся за каждый метр земли Сталинграда.

В глубоких сумерках, при пересечении железнодорожных путей, справа ударило орудие Pak 38. Болванка чиркнула по башне, окалина в лицо, заряжающий застонал, башню заклинило. Механик-водитель довернул танк, выстрел наш и гитлеровцев. Немецкое орудие и расчёт разметало по улице, но вражеский снаряд угодил под погон башни. Стальная болванка разбила чугунные противовесы пушки, убила заряжающего и стрелка, застряла в задней стенке башни. Танк загорелся.

– Покинуть машину! – огонь обжёг спину, я спрыгнул на землю, взрыв бомбы и темнота.

К полуночи усиленный 1-й батальон 42-го гвардейского стрелкового полка в составе 750 человек высадился чуть севернее переправы №1.

Когда я очнулся, надо мной склонилась медсестра: голубые глаза, бледное от усталости лицо.

– Где я?

– В санбате, у вас небольшие ожоги, контузия, лежали без сознания. Почти тридцать часов прошло.

– Как я сюда попал, где мой экипаж?

– Бойцы принесли. Лежите, отдыхайте.

В санбат вошёл капитан.

– Зина, я хотел бы побеседовать с сержантом.

– Говорите. Врач считает, опасности нет, – девушка пододвинула ему табуретку.

– Гвардии капитан Изотов Семён Алексеевич, офицер особого отдела. Судя по документам, вы Копец Григорий Павлович, 1922 года рождения, в армии с 1940 года, всё верно?

– Так точно.

– Место рождения?

– Село Старая Сахча Мелекесского района, под Куйбышевым.

– Когда приняли первый бой?

– 29 июня 1941 года. Разрешите вопрос: где мой экипаж?

– Думаю, на этом опрос можно закончить, – капитан передал документы танкисту. – Бойцы видели, как подбили танк, они контратаковали и вынесли вас с механиком-водителем. Ветров погиб – раны были тяжёлыми. Теперь о вас. В части танков не осталось, да и самой части больше нет, личный состав передали в боеспособные подразделения. На левый берег переправляем только раненых. Каждый боец на счету. Вы знакомы с приказом «Ни шагу назад»¹?

– Так точно.

– Считаю, будет правильно зачислить вас к себе, стрелком, в отдельный гвардейский заградительный батальон 13-й гвардейской стрелковой дивизии. Пока не найдём вам танк, будете связным у комиссара батальона, – капитан улыбнулся…

Два дня и две ночи слились в один нескончаемый бой, 13-я гвардейская вела тяжёлые уличные бои в центре города, бойцы стояли насмерть, сжимая зубы, истекая кровью. Прибрежные «высотки» на флангах гвардейской дивизии удерживали немцы 194-го полка 71-й пехотной дивизии, укрепились в здании Госбанка. У «домов специалистов» замерли «штуги» 244-го дивизиона. Комдив прикрыл это направление дивизионным пульбатом и заградбатом. Тем временем 42-й и 34-й полки рвались вперёд, к железной дороге, отрезая немецкие группы, пробивавшиеся к Волге.

Впервые за всю войну я ощущал себя без привычной брони, теперь вместо орудийного прицела – ППШ, вместо снарядов – гранаты.

19 сентября наша дивизия пошла в контрнаступление. Спецчастям поставили задачу – ни шагу назад, ни в коем случае не допустить прорыва немцев к берегу Волги.

В районе городской тюрьмы немцы установили станковый пулемёт и обстреливали бойцов 2-й роты – тех самых, что вытащили меня из горящего танка.

– Товарищ комиссар батальона, разрешите уничтожить огневую точку? – я обратился к командиру, у которого был связным.

– А вы уверены, что сможете? Танка нет, и вы мне нужны как связной.

– Смогу. Там ребята, которые меня спасли.

– Нужны трое добровольцев, – комиссар обратился к красноармейцам рядом.

Несколько бойцов шагнули вперёд.

– Поступаете в распоряжение товарища Копца, уничтожьте пулемёт.

– Заводи, поехали!

Вот так мы с Калабиным и бойцами отправились в смертельную вылазку. Двигались скрытно, пробираясь по развалинам. Подобравшись почти вплотную, я первым бросил две гранаты в амбразуру, товарищи добавили гранат и огня из ППШ.

Пулемёт стих, я заскочил внутрь, три мёртвых фрица, рядом лестница в подвал, гранату – вниз. Взрыв, и мы ворвались в подвал. Никого, но вдруг в углу за стеной раздался глухой стон. Раненый, связанный красноармеец дёрнулся и затих.

– Тащите в санбат, – приказал я.

Забрав документы и личное оружие трёх фашистских солдат, двинулись в обратный путь.

– Молодцы! – похвалил комиссар, – Копец, доставьте приказание в 3-ю роту, телефоны молчат, – комиссар передал мне пакет.

Под ливнем пуль противника я пробирался в роту с приказанием. В одну из таких перебежек пуля зацепила левое плечо, разорвав кожу.

– Броня спасает! – мелькнула мысль.

Я перебегал от развалины к развалине и доставил приказание.

Бои продолжались всю ночь.

– Вам нужно в санбат, показать плечо. Помогите доставить тяжелораненых, – приказал комиссар под утро.

Санбат, или скорее пункт перевязки и место для лёгких операций, находился на набережной, за линией железнодорожных путей в прибрежной круче. Крутой берег Волги позволял в нём вырыть туннели для штабов и служб частей: санбат, кухня, связь. Построить надёжные блиндажи. Во время налёта авиации или артобстрела в этих сооружениях скрывали то, что находилось на берегу.

Так я попал в санбат во второй раз. Медсестра с голубыми глазами узнала меня.

– Танкист? Опять ранен?

– Да вот плечо. Пустяки.

Она обработала и перевязала рану.

– Действительно, ничего страшного.

– Спасибо. Вы меня второй раз спасаете, а я так и не знаю вашего имени. Меня зовут Григорий, Гриша.

– Зина.

Мы улыбнулись друг другу.

– Эй, не лезь, куда тебя не звали, – в санбат ввалился сержант высокого роста и, ухмыляясь, подошёл вплотную.

– Тебя не приглашали, зачем пришёл? – нахмурилась Зина.

– Привёз тебе медикаменты, переправили с левого берега, – он сунул пакет и потянулся обнять.

Она вывернулась. Я встал с табуретки и подтолкнул наглеца к выходу.

– А в рожу не хочешь? – сержант замахнулся.

– Хватит! – воскликнула медсестра.

На нас стали обращать внимание из других помещений подвала.

– Никуда не денешься, – буркнул сержант, развернулся и вышел.

– Кто это?

– Шофёр, – пояснила Зина.

В санбат вошёл капитан Изотов.

– Гвардеец, вы мне нужны. Пойдёмте опросим вашего спасённого. Зина, военврач сказал, с ним всё в порядке. В поведении что-то странного не заметили? – капитан внимательно смотрел на неё.

– Нет. Он находился без сознания, бредил что-то непонятное, обрывки фраз. А как пришёл в себя, вёл себя так же, как остальные.

– Сержант, пойдёмте со мной.

При опросе капитаном новенького мне он показался обычным. Звали его Анатолий Панченко, из 131-й стрелковой дивизии, младший сержант, сапёр. Разговаривал с едва уловимым южнорусским акцентом. Оборонял подступы к Сталинграду, хутор Дубовый. 7 сентября его оглушило, очнулся ночью. Видимо их разбили, немцы посчитали мёртвым. Днём он прятался, а ночами пробирался по степи, оврагами. Когда добрался до Сталинграда, то передвигался по развалинам, подвалам к своим, пока не попался пулемётному расчёту. Знал всех командиров, отвечал на вопросы уверенно, имел с собой документы. Объяснил, что спрятал в сапог, фрицы не успели найти.

– Что думаете? – обратился капитан, когда мы вышли на набережную.

– Вроде наш, свой.

– Похоже, но что-то меня в нём беспокоит. Говорит с акцентом, но есть в говоре что-то ещё, неуловимое, но знакомое. 131-ю разбили и 27 августа расформировали. Сейчас нет никакой возможности достоверно проверить его информацию. Поэтому определим его к нам, каждый боец на счету, а ты лично за ним присмотришь. Если заметишь что-то, сообщай сразу. Отведи его к интенданту и поставь на довольствие, потом на кухню и побеседуй.

Кухня располагалась там же на набережной, для неё успели вырыть хороший туннель. Запах и голодный желудок подгоняли идти быстрее. Отоварившись кашей, хлебом и горячим чаем, мы присели на набережной.

– Ты про меня уже всё слыхал, давай знакомиться, звать меня Анатолий, – начал младший сержант.

– Григорий. Был командиром тридцатьчетвёрки, неделю назад её сожгли, меня списали в пехоту. Теперь тут. Фрицы, гады, лезут волной, «юнкерсы» заходят по расписанию. Ну ничего, ты как сам?

– Коли подумать, как могло бы быть, то и ладно.

Из кухни-землянки вышла Зина с котелками. За ней – шофёр.

– Зиночка, давай помогу, – шофёр пытался перехватить котелки.

– Отстаньте, Смирянов!

– Сержант, прекратить! Вы уже второй раз неподобающе себя ведёте, – я подошёл к ним.

Смирянов отпустил котелки и повернулся ко мне.

– Спасибо, это для тяжелораненых! – Зина быстро зашагала в сторону санбата.

– Танкист, опять ты, – шофёр сжал кулаки.

– Григорий, это кто? – Анатолий подошёл и встал рядом.

– Ещё один бредящий? Я тебя в санбате видел! Не лезь к Зинке! – Смирянов сплюнул и, развернувшись, ушёл.

– По всей видимости, шофёр, уже дважды к Зине пристаёт, – пойдём допьём чай, а то остынет.

– Во как… – протянул Панченко.

Пока допивали чай, начался новый налёт.

Силы 13-й гвардейской были на исходе, полки уменьшились до размеров батальонов. Нас прижали к Волге, командный пункт находился уже в пятистах метрах от немецких позиций. По всему рубежу обороны кипел бой.

В темноте поздним вечером 21 сентября к пристаням подогнали баржу с подкреплением – 690 бойцов. Ночь оказалась спокойной, и я поспал больше трёх часов.

Тишину сентябрьского утра взрезал визг сирен «юнкерсов». Тогда я ещё не знал, что начался самый тяжёлый день в истории 13-й гвардейской и мой – 22 сентября 1942 года.

Сперва немецкий авианалёт. Многоэтажные здания рушились и заваливали оборонявшихся в подвалах и блиндажах. Затем нас обработали артиллерия и миномёты. В семь утра немцы пошли в атаку по всему фронту в центре города, от оврагов до реки Царицы. Немецкая 295-я пехотная дивизия, усиленная штрафниками, при поддержке штурмовых орудий обрушилась на истощённый 34-й гвардейский полк. Взвод заградбата, Калабин, Панченко, я были приданы на усиление 2-й роте. Мы держали оборону по улице Артёмовская, когда на Бакинской улице, лязгая и пыля, показались самоходки и танки. За ними, прикрываясь бронёй, шли пехотинцы. Гвардейцы, выбравшись из укрытий и блиндажей, занимали позиции, изредка раздавались винтовочные выстрелы. «Штуги» и танки упрямо ползли вперёд, изредка останавливаясь для выстрела. Послышались выстрелы противотанковых ружей. Одна из самоходок дёрнулась, по броне поползло пламя. Из люков посыпались танкисты, соседняя машина попятилась.

– За Родину! За Сталина! Вы, гады, ответите за Лёшку, за Кольку, за Ивана! – я нажал на спуск ППШ.

Не знаю, сколько времени мы вели бой, меняя позиции, используя каждую развалину как укрытие. Гранатами закидывали пехоту, из развалин забрасывали зажигательной смесью оставшиеся без пехоты самоходки. А когда бой немного затих, нам приказали отойти к 3-й Набережной, чтобы выровнять оборону.

Часть немцев по оврагам прорывалась к берегу Волги, где за железнодорожными путями располагался штаб 34-го гвардейского полка. Штаб заблокировали, связь с комдивом отсутствовала. Все: штабные, снабженцы, медперсонал – находились в траншеях. Со стороны оврагов долетали немецкие гранаты. В 16:00 окончилась новая артподготовка, пятнадцать танков и до двухсот автоматчиков, прикрываясь броней, двинулись на нас.

Выстрелы противотанковых ружей, взрывы гранат – и несколько танков загорелось. Всё, что могло гореть, горело, дворы и улицы заволокло дымом.

– В атаку! За Родину! За Сталина! – раздался голос гвардии капитана.

Остатки 1-го батальона 34-го гвардейского полка, разведроты, заградбата и штабные поднялись в смертельную рукопашную контратаку. Стреляя из автоматов, бросая гранаты, мы врезались в ряды фрицев, достали ножи и сапёрные лопатки, их не надо перезаряжать. Кровь хлестала из перерезанных глоток. Калабин и я рубили фрицев лопатками. Панченко действовал ножом, он был очень быстр и ловок. Огромный фриц прижал меня к земле. Левой рукой он удерживал мою сапёрную лопатку, а правой шарил по поясу и вытащил нож. В это момент Анатолий перехватил его руку и одним ударом прикончил фашиста. Вокруг горели немецкие танки, гитлеровцы дрогнули и побежали. Немногие из них смогли отойти на исходные позиции.

Лишь с наступлением темноты бой стал затихать: немцы закреплялись на захваченных позициях. В 13-й гвардейской считали оставшихся в живых бойцов, матчасть и боеприпасы.

А ночью прибыло долгожданное подкрепление – полнокровный 685-й стрелковый полк 193-й дивизии. В этот же день, 22 сентября, немцы наконец смогли захватить здание элеватора.

Борьба за Сталинград только начиналась.

Медсестру нашли мёртвой и принесли в санбат 24 сентября – закрытые глаза, спокойное, умиротворённое лицо. Удар ножа пришёлся прямо в сердце, между рёбер. Должно быть, она видела убийцу. Стояло раннее утро, солнце ещё не взошло. Мы стояли у выхода из санбата вместе с капитаном Изотовым, ефрейтором Калабиным и бойцами заградбата.

– Где нашли? – капитан закурил.

– В трёхстах метрах в сторону 2-й Набережной, – Калабин махнул рукой.

– Ножом, – один из красноармейцев угрюмо глянул на Волгу.

– Немецкие разведчики? – второй боец посмотрел на капитана.

– Возможно. Калабин, организуйте дополнительный патруль по всей набережной в районе переправ. Идите.

Когда они ушли, капитан кивнул.

– Осмотрим место.

В утренней тишине детали бросались в глаза: кровь Зины, следы бойцов, которые её нашли.

– Она не ожидала нападения, нет следов борьбы. Если бы кто-то прятался и спрыгнул со стороны вагонов, она бы успела среагировать или побежать, – я взобрался к вагонам.

– Ничего, следов не найти. Разведка фрицев не смогла бы к нам так далеко зайти. Может, гражданский?

– Пока нет фактов, не стоит пренебрегать версиями, – капитан снова закурил и предложил мне.

– У медсестры ничего не забрали, ни сумку, ни документы. Она шла за медикаментами к переправе, – капитан посмотрел на меня.

– Разведчики забрали бы документы, оружие, гражданские – ограбили. Может их спугнули? – я затянулся.

– Но тогда бы мы нашли её раньше, – ответил я за капитана.

– В этом деле, несмотря на бои, нужно разобраться. Присмотритесь к бойцам, тем, кто был рядом с санбатом и знал Зину. Установите, кто и где был, когда это случилось. Мне кажется, она знала убийцу, – мы зашагали в сторону штаба.

Мысль, что убийца – свой, не укладывалась в голове. Наверное, гражданский…

* * *

Гвардии сержант встал с каменного обломка, поправил ремень, повесил ППШ на плечо и пошёл по берегу…

* * *

Бои продолжались каждый день, но вечером и ночью я выполнял приказ капитана – опрашивал тех, кто знал Зину. Получалось, что многие видели, как Смирянов ругался с Зиной, предлагая её проводить. Она его оттолкнула и пошла одна. Шофёр пошёл в другую сторону, и никто не видел его до утра. Но некоторые заметили, что шла Зина не одна, а с бойцом, но не могли сказать, с кем. Ещё никто не видел, где был Панченко в это время. Когда я его спросил напрямую, он сказал, что у оврага скрытно наблюдал за фрицами по собственной инициативе. Фактов не хватало. Постепенно, в каждодневной боевой работе, гибели товарищей, смерть Зины превращалась в одну из деталей войны.

Иногда между боями удавалось отдохнуть: глоток сна, баня по субботам на берегу Волги, чугунок каши с тушёнкой и чай из самовара. По вечерам, когда гармонь Калабина вытягивала «Синий платочек», мы пели, писали письма, вспоминали довоенную жизнь, фильмы, мечтали, что будем делать после войны. И я присматривался к Панченко: он не пел – только шевелил губами. В разговорах о кино путался, потом повторял чужие слова. А Смирянов… Слишком уж резко стал тихим, доброжелательным после того утра.

Наступил октябрь. Каждый день мы укрепляли оборону. Пополнение прибывало. В редкие минуты затишья играла гармонь.

Мёртвого связиста мы нашли 12 октября, почти там же, где и Зину. Было пасмурно, моросил дождь со снегом. Он боролся, но убит был одним точным ударом финки в сердце. Опять ничего не взяли.

Ситуация складывалась паскудная, связь несколько раз обрывали намеренно: ножом или кусачками. Капитан доложил следователю НКВД. Решили усилить наблюдение за Панченко и Смиряновым. Оказалось, последний был судим в 1935 году по ст. 162-й² п. «д» и осуждён на 5 лет.

Поскольку я был связным комиссара батальона, то 17 октября мы: комиссар, я, Калабин, Панченко и двое бойцов – проверяли стык обороны с соседями.

В районе электростанции нас внезапно атаковали гитлеровцы. Пули выбивали кирпичную крошку из развалин. На улицу выбежали немецкие автоматчики и бросили в нашу сторону гранты. Нас обсыпало землёй и оглушило. Я бросил одну за другой две гранаты в ответ, двое фрицев остались валяться на земле, один отползал к укрытию. Калабин и комиссар успели сменить позицию и слева простреливали улицу.

Новая волна атаки, на улицу снова выбежали автоматчики. По позиции комиссара и Калабина дали очередь из пулемёта, разрывные пули трещали, ударяясь о стены. В нас полетели гранаты. Я ответил из ППШ, двое упали на мостовую, я добавил, метнув в них гранаты. Ещё троих, успевших броситься к арке через улицу, снял Панченко, Наши бойцы метнули гранаты – арка рухнула, улицу заволокло пылью.

– Панченко, за мной! – я бросился к развалинам, откуда со второго этажа бил пулемёт.

Несколько секунд мне было нужно, чтобы добежать до развалин на другой стороне улицы, пока не осела пыль, и бросить гранату в разъём окна. Немцы были умелы, опытны и предусмотрительны – бросили гранату не глядя, из окна.

«Колотушка» упала мне под ноги, и время замерло, тишина обступила со всех сторон: «Что же, чёрт, лежит – не рвётся!» – успел я подумать, наклонясь за гранатой. Ещё секунда и звуки вернулись.

– Кусо! – услышал я голос Панченко.

Я швырнул «колотушку» обратно в окно. Панченко бросил во вход гранату, и мы следом за взрывом забежали на второй этаж – три трупа гитлеровцев валялись у пулемёта. Семь секунд между жизнью и смертью.

Тусклый свет лампы дрожал в подвале командного пункта, освещая разложенные карты. Пахло землёй, порохом и махоркой.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться? – мой голос прозвучал глухо.

Капитан отложил карандаш.

– Говорите.

Я сделал шаг вперёд.

– Панченко, – я чуть сжал кулаки. – В боях он себя отлично проявил: хладнокровен, смел, бесстрашен, уже много фрицев уничтожил…

– Да, парень боевой, до звериной ярости. Что тебя беспокоит?

– Мелочи. Не могу назвать что-то конкретное, накопилось, саднит так, что нужно поделиться. Сидим как-то на позиции, заговорили про фильмы довоенные – «Чапаев», «Весёлые ребята», мой любимый «Трактористы». Вспоминали с бойцами, смеялись. Обсуждали, что хоть не так выходит, как в кино, но фашист уже по зубам под Москвой получил, и тут мы ему по рёбрам и хребту пройдёмся. Он не участвовал в разговоре, только отвечал в невпопад.

– Дальше? – подтолкнул капитан.

– Ещё, песни с бойцами пели, Петрович гармошку возьмёт, все подхватывают. Панченко не подпевал, рот открывал невпопад. Незаметно, но я наблюдал.

– Может музыку не любит?

Помолчали.

– Я закурю?

– Курите, – разрешил капитан.

– Фронтовые с товарищами не употребляет, хотя сам видел, как он пил с медсестрой, с Зиной. Она нас обоих выхаживала. Её убили, и военврач сказал, что удар ножом был выверенный, чтобы сразу насмерть. Ничего не взяли – ни документов, ни медикаментов.

– Мы это с тобой уже обсуждали, достаточных улик ни на кого не было.

– Связиста убили так же. Ничего не взяли. Провода перерезали…

– Доказательств нет, – процедил капитан.

– Ещё он всегда останавливается и прислушивается, когда речь заходит о командирах, о любых… Сдружились они со Смиряновым. Шофёр-то всё обо всех знает, постоянно между штабами и переправами… и болтает, – продолжил я.

– Интересно, но мало.

Я замер на секунду, решая, как правильнее сказать.

– Во время вчерашнего боя… когда «колотушка» упала у меня к ногам, он был рядом.

Я шагнул ближе.

– Для меня время будто замедлилось. Как в кино: танк поворачивает башню на тебя, или видишь, как фриц поднимает ствол… Время останавливается. А ты действуешь, двигаешься, успеваешь выстрелить раньше или увернуться.

Семён Алексеевич не шевелился, только пальцы слегка сжали край стола.

– И?

– В этой замирающей тишине я услышал, как Панченко шёпотом воскликнул: «Кусо!» – резко выдохнув, я посмотрел на капитана.

– Что это значит?

Капитан медленно провёл ладонью по подбородку.

– Это значит… – голос был таким тихим, по моей спине пробежал холод. – …что пришло время устроить настоящую проверку Панченко и Смирянову.

Где-то вдалеке глухо прогрохотал разрыв бомбы.

Капитан объяснил мне, что нужно сделать, и приказал:

– Действуй, как обговорили, без единого лишнего слова.

Я резко кивнул, повернулся и зашагал к выходу.

По данным капитана, вчера проходило совещание комфронта с комдивами на нашем берегу. Ещё стало известно, что вчера взяли группу немецких диверсантов в нашей форме на левом берегу. Они вели наблюдение за нашим берегом. Живым взяли только одного. Он тяжело ранен, допросили, и всё, что он смог сказать про задание, это «охота за командирами». Есть мнение, что с нашего берега передавали информацию световыми сигналами или по телефонному кабелю по дну.

Капитан решил, для того чтобы диверсант мог подумать, что командный пункт 34-го полка и берег у 3-й Набережной будет под минимальным наблюдением, нужно отдать приказание, что заградбат и разведрота завтра будут охранять замкомфронта, который снова будет на командном пункте армии.

Мне же он приказал сегодня в разговоре с подозреваемыми аккуратно проговориться, что это отвлекающий манёвр, что моя задача сопроводить капитана на встречу с замкомфронта сегодня ночью. Прибудет подкрепление и планируется наступление, а замкомфронта всё ещё на командном пункте армии и должен сегодня ночью лично осмотреть участок обороны 34-го полка. Далее мы обеспечим ему переправу, не привлекая внимания. Для маскировки он наденет обычную форму красноармейца.

Встречу будем проводить тут, Калабин будет третьим. Капитан указал место на карте, потом пойдём вдоль берега на переправу.

Он напал на нас троих, тихо, уверенно, дерзко, в районе оврага Долгий у развалин дома. Хотя мы ожидали нападения и даже правильно рассчитали место, всё случилось внезапно. Калабин шёл немного в отдалении, прикрывая капитана и меня в роли замкомфронта. Он выскочил из развалин, ударил капитана по голове трубой, а меня – финкой в левой руке. Капитан упал, я успел увернуться и вместо смертельного удара получил скользящий удар в плечо. Теперь я узнал его.

– Кто ты? Почему?

Калабин поднял ствол, и он мгновенно переместился, прикрывшись мной. Какое-то мгновение он не мог убить меня, я был защитой от Калабина. Выхватив финку, я ударил его, скорее для обороны, заставляя защищаться, и прыгнул кувырком вправо, чтобы открыть его. Выстрел Калабина прошёл мимо. Он тоже успел отпрыгнуть в мою сторону. Он опять был прикрыт мной, но в этот раз с пистолетом в правой руке. Я бросился ему под ноги, пытаясь сбить с ног. Выстрел – Калабин застонал. Но я свалил врага, выбив пистолет. Моя правая рука с финкой прижала его левую руку с ножом к земле.

– Зачем? Кто ты, гад? – левой рукой я попытался сжать его горло.

– Ненавижу! Ненавижу вас всех! – правой рукой он стукнул так, что челюсть будто вправо подалась, а потом ещё раз.

Я сплюнул кровью ему в лицо. Собрав злость и боль в кулак, я вытащил гранату из кармана и с левой дал ему в висок. Он охнул и обмяк.

Через несколько дней мы с капитаном были на командном пункте.

– Кто же это был? – задал я вопрос, мучавший меня все последние дни.

– Диверсант из особого полка 800, «Бранденбург-800», слышал о таких?

– Да. Но он же не немец, он русский, на фрицев совсем не похож.

– Он уроженец Никополя, Екатеринославской губернии, сын крупного землевладельца и есаула царской армии. В 1919 году эмигрировал с родителями в Маньчжурию. В 14 лет вступил в молодёжную организацию Харбинского филиала РОВС, где прошёл военно-спортивную подготовку. После гибели в перестрелке с советскими пограничниками отца дал публичную клятву мщения. С 19 лет активно участвует во враждебных действиях против Советского государства. Его опознали, когда передали данные в Москву, – капитан закурил и предложил мне.

– А что он делал в подвале? – я закурил.

– Пулемётный расчёт должен был ему обеспечить заброску к нам, дать «зелёную тропу»³ – ранить его при побеге, чтобы мы поверили в его легенду. Ты уничтожил расчёт, а его контузил. Его заброска пошла не по плану.

– Теперь понимаю. Та группа немецких диверсантов, он связывался с ними ночью. Наверное, связиста он убил, тот его заметил.

– Скорее всего.

– А Зину? Тоже он, но зачем? Из ненависти?

– На это у меня есть ответ. Я служил на Дальнем Востоке, воевал на Халхин-Голе, знаю японский и китайский. Когда ты мне сказал про его «Кусо!», я был почти уверен, что он диверсант. Это японское слово, – капитан нарисовал иероглифы, – «дерьмо!» по-нашему. А когда прочитал про Харбинский филиал РОВС, всё встало на свои места. Кроме белоэмигрантов этих врагов обучали японские инструкторы из Кемпэйтай, Гэнрося и Токуму Кикан. Такие, как майор Мураками Кэйсаку – специалист по России, работал с казачьими группами, или полковник Канда Масатане – руководил школами диверсантов. От них акцент дополнительный, который я не узнал, но заметил на первом допросе.

– То есть Зину он убил потому, что Смирянов сказал, как он бредил в санбате и она могла его выдать, если он говорил по-японски?

– Верно мыслишь, гвардеец!

– А задача была у этой группы диверсантов – охота за нашими командирами и офицерами штабов.

Где-то вдалеке глухо прогрохотал разрыв бомбы, снова начался налёт.

В декабре меня наградили.

– Гвардии сержант товарищ Копец в боях за город Сталинград проявил образец мужества и героизма и заслуживает правительственной награды, ордена Красной Звезды.

Потом вышел приказ 953 «немедленно вернуть всех танкистов, переведённых в другие рода войск, в танковые и механизированные части»⁴. Его озвучил комдив.

На выходе с командного пункта я встретил гвардии капитана.

– Товарищ гвардии капитан, разрешите обратиться?

– Разрешаю.

– Пришёл попрощаться, приказ вышел, наконец-то снова в танк, отбываю на комплектование.

– Не думаю, – капитан улыбнулся.

– Как? – я остановился в растерянности.

– Гвардеец, я поговорил с моим руководством в особом отделе, – капитан протянул мне руку. – Исходя из выявленных навыков, образа действий, особым распоряжением вы направляетесь в разведшколу НКВД. – Я автоматически пожал руку капитана. – С танком придётся подождать, гвардеец, – и вручил мне приказ.

Ирина Левитина.
ЭТЮД⁵ МИШКИ

Памяти павших в войне горожан

Оккупация Краснодара не изменила главной привычки кособокого Мишки: сидеть у входа гостиницы «Централь» и разбирать шахматные позиции. Только теперь вместо командированных и артистов мимо мальчишки ходили немецкие военные. С августа 1942 года здесь расположились фашисты, установив и в городе, и в гостинице новые порядки. Ряд номеров они быстро превратили в кабинеты и допросные, а подвал – сделали местом для задержанных и пленных. С приходом немцев гостиница наполнилась совершенно иными, чужими запахами и звуками. Запах горя выдавил дух дорог и гастролей, а грохот кованых сапог, резкие окрики конвоиров и выстрелы заглушили звонкий щебет южных птиц. Но самыми мучительными стали новые звуки – крики и стоны из тёмных подвалов и допросных. Казалось, даже деревья внутреннего дворика отстранились от гостиницы, будто боясь прикоснуться своими руками-ветками к этому пугающему теперь дому.

Мишка с сестрой Вилленой остались почти единственной приметой старинной гостиницы: девушка тоже много работала в ней и опекала брата, а он помогал ей с уборкой и стиркой, а ещё плёл корзины и короба из ивовых прутьев и играл в шахматы. Работники были нужны новым хозяевам, вот их и оставили. Правда, особо деваться брату с сестрой было некуда: в день захвата города немецкий танк расплющил их сиротскую каморку вместе с прикованной к постели прабабушкой. С тех пор они скитались по знакомым и часто прятались в одной из хозпостроек гостиницы.

В один из дней Мишку, едва он присел на ступеньку у входа и раскрыл зачитанную книгу Ринка⁶ с шахматными этюдами, схватила за ворот тяжёлая рука и вместе с замызганной холщовой сумкой отволокла в зал с колоннами, ставший теперь главным кабинетом. Здесь Мишка увидел невысокого полноватого, в офицерской форме человека с жёсткими волосами. Он стоял у окна и, глядя на виселицы в сквере напротив гостиницы, курил. Офицер дождался, пока карательная бригада закончит, медленно повернулся и уставился на Мишку. Это был полковник Курт Крауст, командир специального подразделения по борьбе с партизанами и подпольщиками полицейского управления.

– Хайль! – выбросил правую руку Игнатий Миттих, личный помощник и переводчик полковника, продолжая левой удерживать Мишку.

– Lass!⁷ – приказал отпустить Мишку Крауст.

Он подошёл к Мишке, снял с его плеча сумку, заглянул внутрь и кивнул:

– Wer bist du?⁸

– Геррр Кррауст, да не скажет он вам, кто он. Он того… почти не говоррит. Будто дуррачок. Они с сестррой тут по уборрке, – проявил осведомлённость Игнатий, напирающий в немецкой речи на «р», чтобы ярче показать своё уважение к немцам.

– Dummkopf? Und Schach?⁹ – поднял бровь Крауст.

– …шах… – прошептал Мишка, равнодушно оглядываясь вокруг.

– Только в шахматы и игррает, – усмехнулся Игнатий.

– Spielt er gut?¹⁰ – Герр Крауст потёр подбородок.

– Говоррят, хоррошо. Мало кто его обыгррать может!

Крауст взял шахматы и раскрыл коробку. Фигуры были старые, облезлые, грязные, а чёрный слон и вовсе грубо выструган из дерева.

Мишка сел на пол и обхватил голову руками.

– Was ist mit ihm los?¹¹

– Да кто его рразберрёт, герр Кррауст! – усмехнулся Игнатий и, повернувшись к Мишке, скривил губы и добавил: – Уймись, кому твоё баррахло нужно, прридуррок!

– Versteht er das?!¹² – Крауст возвратил коробку.

– Кто его знает, что там в башке, – уклончиво ответил Игнатий.

– Hol seine Schwester!¹³

– Момент, герр Кррауст! – щёлкнул каблуками Миттих и, высунув голову в коридор, зычно гаркнул: – Вилька!

В кабинет, цепляясь за двери, вбежала темноволосая девушка. Остановилась, поправила фартук и завела за ухо единственную прядь седых волос.

– Вся растрёпанная, фуу! – харкнул на пол Миттих. – Вытри!

Она непонимающе посмотрела на Миттиха, он цыкнул, и она, сжавшись, начала оглядываться в поисках тряпки. Он грубо толкнул её на пол.

– …ээ-эй… – Мишка подался вперёд.

– Гляди-ка, понимает! Сам хочешь вытереть?! – заржал Игнатий.

Но плевок уже был стёрт девичьей юбкой.

– Так-то, отродье!

Виля переползла к Мишке и обняла его, закрывая собой:

– Герр офицер, это брат мой, майн брудер, битте, пожалуйста… эр ист кранк, больной он… – Виллена торопилась сообщить полковнику важное о состоянии брата, вымаливая сострадание.

– Sprichst du Deutsch?¹⁴ – прищурился Крауст.

– Откуда немецкий знаешь, дура? Быстро отвечай, когда господин начальник спрашивает! – Игнатий приблизился к лицу девушки и, взяв её за подбородок, обдал едким запахом чеснока и шнапса.

– Я… я… не хорошо знаю. Только некоторые слова. У нас хозяйка немка была и гости часто немецкие… – лепетала девушка.

Крауст удовлетворённо кивнул и задал вопрос о состоянии брата.

– Врач сказал, что у Мишки детский аутизм. Лекарства нет. Врач сказал…

Крауст понимающе кивнул:

– Na klar. Das psychisch abnorme Kind¹⁵.

– А почему ты не сдашь его в специнтернат? – спросил Игнатий от себя.

– Как это, простите, отдать?! Я его очень люблю. И он меня…

– Gib mir dieses Buch!¹⁶ – приказал Крауст, указывая на книгу.

– Мишенька, дай, пожалуйста, господину посмотреть… – Девушка аккуратно вывернула книгу из-под руки брата.

– Посмотреть… – повторил Мишка.

– Битте, герр Крауст. Пожалуйста. – Виллена на коленях приблизилась к полковнику и протянула книгу.

– Oh, ich kenne dieses Buch! Dieses Buch wurde von meinem hervorragenden Lehrer geschrieben! Ich möchte mit diesem Jungen Schach spielen! – Крауст кивнул на Мишку.

– Герр Крауст сказал, что ему знакома эта книга! Она написана его замечательным учителем! Передай братцу, что герр Крауст желает с ним сыграть в шахматы. – Игнатий пнул Вилю.

– Не надо, – нахмурился Мишка, отводя сапог Игнатия.

– «Не надо», – передразнил его Игнатий и загоготал. – Этот оборвыш мне угрожает?! Вилька, ух защитник у тебя какой! Умора!

Игнатий, кривляясь, замахал руками, будто закрываясь от угрозы.

– Всё хорошо, Мишенька… – Виллена гладила руку брата. – Сейчас ты будешь играть в шахматы…

– Пусть сюда сядет, – перевёл Игнатий слова полковника и показал на столик за колонной.

Мишка кивнул, расставил фигуры на доске и мельком вопросительно глянул на Крауста, предоставив ему выбрать цвет.

Крауст поставил палец на белого короля. Мишка повернул к себе чёрные фигуры и сложил руки перед собой.

Полковник посмотрел на Виллену, цыкнул и кивнул на дверь, выпроваживая её из комнаты.

Партия началась, и вместе с ней Крауст занялся приёмом посетителей с докладами. Мишка играл и поэтому почти не реагировал ни на полицаев, ни на доносчиков из местных. Крауст ходил по кабинету, выслушивал докладчика, по-военному лаконично и без эмоций отдавал приказы о судьбах пленных военных и задержанных гражданских и возвращался к игре. Его задачей был запуск карательной и устрашающей фабрики смерти, и он с рвением и нескрываемым удовольствием выполнял свою часть генерального плана фюрера «Ост»¹⁷:

– Шталаг 132 довести до нормы в десять тысяч пленных и создать арбайтскоманды¹⁸ для строительства моста!

– Разобрать ближайшие к шталагам¹⁹ постройки! Полученные стройматериалы использовать для обустройства лагерей! С местными пусть разбираются хиви²⁰.

– Девку, самостоятельно снявшую повешенного партизана, повесить на эту же виселицу с табличкой об этом противоправном проступке!

– Специнтернат для умственно отсталых детей ликвидировать!

– Увеличить наказание за появление на улице без документов до тридцати палок!

Полковник и играл с таким же азартом и удовольствием, как отдавал приказы. Он откровенно любовался собой. Поэтому слово «мат» будто полосонуло его плетью. Он замер, его глаза сузились, челюсть выдвинулась вперёд и вверх, левой рукой он смёл шахматы, а правой с разворота влепил Мишке оплеуху. Тяжёлый удар сбросил мальчишку со стула. Мишка стиснул зубы, прижал ладонь к уху, которое рассекло массивное кольцо полковника, и шмыгнул, подтягивая выступившую из носа кровь.

– Saukerl!²¹ – плюнул Крауст и отвернулся.

– Вилька, забирай своего ублюдка! – крикнул Игнатий, вышвыривая Мишку в коридор. – И убери здесь всё!

Обрабатывая рану, Виллена всё больше прислушивалась к звукам, которые повторял Мишка, начиная различать в его почти бессвязной речи немецкие слова и обрывки фраз: шталаг, строить мост, повесить девку, ликвидировать детский дом. «Мишенька, ты же не знаешь немецкого… Как ты запомнил это всё?» – удивлённо шептала сестра. Виллена взяла лицо брата в ладони, посмотрела в его глаза, ахнула и отшатнулась: ей показалась, что в этих, вдруг ставших жёсткими глазах мелькнула ненависть.

– Завтра, когда все уедут, мы отправимся к тёте Ане! – нежно произнесла Виллена. – Миша, ты не волнуйся, я помню, что ты не любишь ходить по улице. Мы ненадолго, нам очень нужно. Придётся потерпеть.

Анна Свиридовна Панкратьева до пенсии работала инженером на Главмаргарине, а потом осталась там вахтёром и вошла в одну из двух подпольных ячеек комбината. Именно к ней поспешила Виллена, чтобы посоветоваться, что делать с услышанными Мишкой словами.

– Милая моя девочка, как я счастлива, что вы пришли! Не забываете прежних соседей! – напоказ шумно радовалась Анна Свиридовна, радушно обнимая брата и сестру, нашёптывая между восклицаниями Виллене о своём нелегальном положении.

– Виллена, я хочу сделать тебе подарочек! Пойдите в парфюмерную лавку «Камелия», где раньше был магазин «Пионер», и купите что-нибудь хорошее. Сейчас принесу деньги!

Виллена и Мишка остались ждать на улице.

– На вот, держи! – Тётя Аня вложила в ладонь девушки пятнадцатикопеечную монету и шепнула: – И скажи в магазине: «Мне нужно мыло „Камелия“». Когда они ответят «сейчас его нет», делай, что скажут.

Через час с небольшим Виллена и Мишка стояли на улице Красной у дома 69 с вывеской «Камелия» над дверью. Виллена шумно вдохнула несколько раз, вбирая почти забытый аромат цветочных духов, льющийся из открытых окон лаборатории на втором этаже здания. Брат и сестра вошли внутрь и уткнулись в огромный плакат: «Achtung! Deutsche Offizere und Soldaten werden außer der Reihe bedient»²².

– Добрый день, молодые люди! Что я могу вам предложить? – молодой человек с подвижным лицом произнёс заученную фразу.

Виллена кивнула в ответ и подошла к витринам с мылом.

– Мне нужно мыло «Камелия»… – неуверенно произнесла она, не обнаружив такого названия на прилавке.

Молодой человек поднял бровь, прошёл к стеклянной двери, некоторое время внимательно смотрел наружу и медленно произнёс:

– Сейчас его нет. Идите наверх, вам к директору, – продавец указал на лестницу и закрыл за молодыми людьми дверцу в прилавке, от чего наверху раздался слабый звонок.

Перед кабинетом директора продавец коротко постучал и после приглашения распахнул дверь.

– Чем могу служить, уважаемые посетители? – с интересом поднял глаза на вошедших директор.

Виллена повторила свою просьбу и, не дождавшись ответа, робко добавила:

– Нам Анна Свирид…

– Не надо имён, – директор прижал палец к губам. – Слушаю вас.

Виллена подробно описала произошедшее в «Централи» и выжидательно замолчала.

– Эх, добраться бы нам до этого Крауста! – хлопнул по столу директор. – Ладно, спасибо! Мы всё проверим и примем меры. Если ещё что-нибудь узнаете – приходите. Нам, подпольщикам и партизанам, любая помощь нужна. Только теперь, девочка, запомни новый пароль: «Дайте мне, пожалуйста, мыло „Хризантема“». Отзыв «У вас чудесный вкус». Это важно. Но, скорее всего, мы свернём эту явку.

Виллена коротко кивнула и протянула пятнадцать копеек директору:

– Ан… – Виллена осеклась, вспомнив о запрете на имена, – велела купить подарок, но мы хотим отдать для подполья. Больше у нас нет.

– Спасибо, – ответил директор и, прижав кулак к губам, протяжно в него выдохнул. – Всё же возьми мыло, если вдруг тебя спросят…

От «Камелии» до гостиницы рукой подать, но Виллена торопилась и тянула Мишку за собой. Все в городе знали, как опасно покидать рабочее место: «Неявка на работу будет рассматриваться как саботаж, и виновные в этом будут расстреляны. Комендант г. Краснодара» – со всех углов угрожали немецкие плакаты.

Виля и Мишка остановились перед гостиницей, чтобы пропустить большой серый фургон с фальшивыми окошками со ставенками и шторками, из которого слышались стук, стоны и надрывный детский плач.

Автомобиль двигался медленно, не оставляя за собой никакого запаха²³. Виллена прикрыла рот рукой и часто зашептала: «Чтить память погибших борцов»²⁴. Острый взгляд заставил её поднять глаза.

Из окна второго этажа на неё в упор смотрел Крауст. Его взгляд и кривая ухмылка приковали девушку к месту. Полковник поднёс руку к стеклу и, сгибая несколько раз указательный палец, повелел явиться.

– И избави нас от лукавого…²⁵ – прошелестела позади ребят старушка голосом прабабушки и перекрестилась.

Виллена вздрогнула, низко опустила голову и, кусая губы, засеменила ко входу, увлекая брата.

В кабинете полковник был один. Девушка замерла у двери, закрывая собой Мишку.

– Wo warst du hin, Schlampe?²⁶– брезгливо спросил, поворачиваясь от окна, Крауст.

– Ich kaufen Seife…²⁷ – Виллена раскрыла ладонь, показывая кубик мыла в обёртке.

Крауст двинулся к ней, она подняла глаза и отшатнулась. Полковник на ходу снимал китель с влажно блестящими огромными бурыми пятнами. Она не могла отвести широко раскрытых глаз от кителя, от которого исходил терпкий запах, вызывающий во рту характерный привкус железа. Виллена зажала рот руками и, задыхаясь от спазма, согнулась пополам.

– Aha, Seife… – медленно кивнул Крауст. – Kommt gerade recht! Wasche es! Hoffentlich, wäscht diese Seife diese abscheuliche russische Blut ab²⁸.

В последующие несколько дней полковника не было, он инспектировал районы и пригороды и лично участвовал в допросах, расстрелах и казнях. Виллена продолжала работать, а Мишка сидеть на крыльце за шахматами или плетением корзин.

Крауст вернулся раздражённый и приказал Игнатию вызвать начальников шталагов и районных полицаев на срочное совещание. Он хлебнул из фляжки шнапса, выдохнул, приложился снова и позвал Виллену и Мишку.

– Ich werde Schach spielen. Revanche!²⁹ – властно объявил он.

– Wie Sie es wünschen…³⁰ – с поклоном произнесла Виллена и умоляющим шёпотом добавила, сжав его руку: – Мишенька, держись, не подведи!

Виллену грубо оттолкнул от двери Игнатий, сопровождаемый офицерами:

– Иди работай, Вилька! – рявкнул он и обратился к докладчикам: – А вы садитесь и ожидайте вызова!

Через время Игнатий выглянул в коридор:

– Проходите, садитесь!

– Так! – без предисловий взревел Крауст. – Операция с умственно отсталыми детьми провалена! Дома, предназначенные для получения стройматериалов, сожжены! Виновных в срыве операций в течение трёх суток надлежит выявить и казнить! А в целях устрашения населения – уничтожить больницу для рабочих.

Крауст сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и в наступившей тишине все отчётливо услышали мальчишеский голос:

– Шах.

Крауст побагровел, метнулся к колонне и, услышав слово «мат», выстрелил.

Вечер и ночь Мишка провёл в бреду. Его лицо искажалось от боли, простреленная рука ещё кровоточила.

– Мишенька, родненький, потерпи! Повезло – пуля прошла навылет, – шептала Виллена, проводя по губам брата влажной тканью. – Я пойду выпросить лекарство.

Она попыталась встать, но Мишка здоровой рукой схватил её за запястье и проговорил: «Больница для рабочих. Уничтожить. Больница».

– Чшш! Я поняла, всё поняла, Мишенька. Молчи. Пожалуйста… Я сбегаю и вернусь. Я скоро, жди!

Виллена вскочила и опрометью кинулась на улицу Красная к магазину «Камелия». За ней тенью проследовал дворник.

В магазине плачущая Виллена упала на колени:

– Мне мыла! «Хризантема»…

– Нет такого мыла! Быстро возьмите себя в руки и ступайте. – Продавец подталкивал Виллену к дверям.

– Мишка ранен. Помогите… Больница для рабочих… – не слышала его Виллена.

– Сейчас же идите в больницу. Я всё понял. Больше не приходите сюда. Всё!

Продавец набрал в рот воды из вазы с цветами и выдул её в лицо девушке. Он помог опешившей Виллене подняться и настойчиво выпроводил её, громко сказав:

– Вам скорее в больницу надобно. У нас лекарств не держат.

Через полчаса к «Камелии» подъехал грузовик с полицаями.

– Оцепить дом! – скомандовал унтерштурмфюрер. – Группа, за мной!

Выбив двери, полицейские вбежали в магазин. Никого.

Они рванули наверх. Никого. Унтер приоткрыл дверь в кабинет и увидел горящие в печи документы.

– Scheiße! – выругался он и распахнул дверь.

Над его головой щёлкнула выбитая чека. Лязгнула упавшая скоба.

– ZURÜCK!³¹ – мощный взрыв разнёс истошный крик.

Прошло три дня. Мишкина рука заживала плохо, хоть Виллене и удалось раздобыть лекарство.

– Потерпи, Мишенька. Рука-то заживёт, – утешала она брата и, глядя на изуродованную кисть, вытирала слёзы. – Как же ты теперь корзины плести будешь…

– Вилька, быстро к полковнику! – гаркнул Игнатий и ехидно добавил: – И братца своего чаморошного прихвати!

Ядовитые интонации в голосе Игнатия слышались, когда его начальник был зол и буквально «жаждал крови». Все знали, что Крауст любил не только присутствовать на допросах, пытках и расправах, но и лично приводить вынесенные людям приговоры в исполнение. Способы он выбирал самые бесчеловечные, поэтому никто на глаза ему в такие моменты старался не попадаться.

Виллена с трудом переставляла ноги, хотя знала, что получить пулю от полковника можно за любую провинность: неспешно или, напротив, быстро идёшь, медлишь с ответом или невнятно отвечаешь, не так смотришь или отводишь глаза – всё могло взбесить «шнапсового полковника», как его шёпотом называли за глаза за пристрастие к выпивке. Все знали – от шнапса Крауст не пьянел, а превращался в беспощадного зверя.

Виллена стояла под цепким взглядом полковника и других полицаев, не поднимая глаз. На искусанных губах девушки выступила кровь. Насупленный Мишка протиснулся вперёд, заслоняя сестру.

– Мне стало известно, что ты, ничтожная гадина, причастна к подпольщикам Краснодара! – переводил слова Крауста Игнатий, удваивая его гнев своим. – Ты специально ходила к ним и передавала важную информацию! Сейчас ты всё расскажешь о своих знакомых – врагах рейха! А ещё о том, откуда ты эту информацию брала.

– Я не… – пискнула девушка.

Крауст выстрелил в потолок:

– Hier bestimme ich, wer wann spricht! Klar?³²

Девушка сжалась.

– Думаешь, я убью тебя здесь? Ха-ха-ха. Нет, это слишком просто! Растолкуй своему брату, что сейчас он будет играть самую важную партию в своей жизни! – перевёл Игнатий, пока полковник взял паузу и театрально обводил взглядом присутствующих.

– На кону будет не твоя жизнь, как можно было бы предположить! Мы сыграем на твою смерть! То есть на то, как я приведу приговор в исполнение! – Игнатий закончил фразу, восхищённо глядя на Крауста.

Полковник снова замолчал, отхлебнул из фляжки и отрыгнул прямо в лицо Виллене.

– Итак, если выиграю, я повешу тебя, но особым способом. Если проиграю, то тебя кинут в бочку с крысами. Если ничья, то… – Крауст оценивающе посмотрел на Виллену сверху донизу и облизнулся, – ты отправишься хорошо послужить солдатам рейха! То есть в любом случае я выиграю!

– Я выиграю, – спокойно произнёс Мишка.

Все повернулись к нему. Виллена перестала дышать.

– Чтоооо?! Ха-ха-ха! Гхы! – полковник даже поперхнулся от смеха. – Да ты же ни черта не понял, придурок!

Неожиданно Мишка повторил слова Крауста про детский дом и больницу. Виллена сжалась в комочек и, сдавив лицо руками, застонала.

– Хмм… – Крауст наклонил голову. – То есть ты хочешь сказать, что это ты передавал сведения партизанам? О, это, конечно, всё меняет! Смерть девчонки будет дольше и ещё мучительнее! Играем!

Мишка достал из сумки шахматы и расставил фигуры.

– Я играю белыми! А ты играешь без… ммм… ладьи! – Крауст осклабился и щелчком отшвырнул фигуру в дальний угол.

Партия началась.

Крауст навис над доской, уперев руки в стол, и тяжело дышал. Даже с численным перевесом фигур ему приходилось напрягаться, чтобы противостоять Мишке, которому, казалось, ничего, кроме шахматной доски, не интересно.

– Уведите её! – процедил Крауст полицаям и кивнул на окна, проведя рукой по шее и вверх.

Мишкины желваки заходили под тощими щеками, когда офицер волок рыдающую сестру из комнаты. Мишка, задавив атаку полковника, сосредоточенно группировал фигуры. Добившись позиционного преимущества, он привстал и подался вперёд как перед атакой.

Полковник колотил пальцами по столу, видя, что его позиция проиграна и партия идёт к концу. Его лицо стало пунцовым, он шумно выдохнул, сделал ход и подошёл к окну. Увидев Виллену на эшафоте, Крауст поднял подбородок и с довольной улыбкой поскрёб шею.

– Шах!

Крауст услышал голос Мишки и поморщился.

– Пойди сюда, – перевёл Игнатий, – посмотри, как я выигрываю!

– Шах, – монотонно повторил Мишка и поднялся.

Крауст подошёл к доске сбоку и передвинул короля на соседнюю клетку.

Мишка взял слона и занёс руку над доской, чтобы сделать последний ход. Крауст вплотную приблизился к Мишке и сжал его раненую руку. Мишка, не шелохнувшись, в упор смотрел на Крауста.

– Посмотри в окно, щенок! Я выиграл! – прорычал он ему в лицо.

– Прощай, Мишка! – услышал Мишка последние слова сестры.

– Я выиграл! Тебе мат слоном! – Мишка всадил самодельного слона в глаз Крауста и намертво вцепился пальцами в его лицо, удерживая фигуру в ране. Он вдавливал слона всё глубже и глубже, будто совсем не чувствовал боли от разрывающих его спину пуль Игнатия. Мишка держал хватку, пока тело его врага не ослабло и уже мёртвое не осело на пол.

Историческая справка

Краснодар был оккупирован фашистскими войсками 9 августа 1942 года. Эти 186 дней «нового порядка» – до 12 февраля 1943 года – стали самыми страшными за всю историю города. В Краснодаре было развёрнуто шесть концентрационных лагерей. Один из них – на территории стадиона «Динамо» – считался одним из крупнейших лагерей для военнопленных в СССР, в нём содержалось около десяти тысяч советских солдат. За время оккупации был убит каждый тринадцатый житель города. Здесь впервые использование газвагенов было поставлено на поток – в них погибло более семи тысяч краснодарцев. Во время оккупации город был в информационной блокаде – захватчики изъяли все радиоприёмники. Жители противостояли оккупантам вместе с подпольщиками и партизанами. Они готовили диверсии, собирали оружие, добывали и распространяли информацию, помогали беззащитным. Для организации связи подпольщиков в центре города было открыто частное акционерное предприятие «Камелия», имевшее для прикрытия собственную производственную лабораторию и магазин парфюмерных и косметических товаров.

Оккупация и последующие месяцы (город оставался прифронтовой зоной – его бомбили до июня 1943 года) нанесли невосполнимый ущерб – Краснодар вошёл в пятнадцать самых разрушенных городов периода Великой Отечественной войны.

Вера Фёдорова.
ДРУГАЯ ПОЛОВИНА

Из дневника, найденного в наши дни
близ имения рода Михайловских.

25 июня 1942 года

…Мы на земле большевиков. Нет, теперь это земли Великого рейха!.. Завтра будем на месте. Часто останавливаемся. Нас обгоняют военные эшелоны. Жалко, нельзя покидать почтовый вагон. Рабочие на путях говорили по-русски. Беккер задёргался, что они говорят? Кажется о погоде, точно не расслышал. Беккер чертит мелом руны на полу и возле двери. Он помешан на рунах. Они у него вышиты на подкладке формы, даже на белье. А на шее амулет с руной Турисаз. Говорит, она предупреждает об опасности и защищает. Проверено веками. Я сказал, для защиты у нас есть оружие. И нас в Гитлерюгенде отлично научили с ним обращаться. Он сказал, всё так, Ламберг. Но есть тайные враги. Их не сразу распознаешь. Думал над этим. Всё-таки стыдно подозревать, что наш толстяк Беккер просто боится. Я не боюсь. Отец тоже говорил, всё в руках божьих. Но надо и на себя надеяться. Представляю, как он обрадуется. Не виделись полтора года.

26 июня

Ехали с остановками весь день. Отец нас не встретил. Не смог. Зато приехал лично Stumbanführer Шпенглер. Такая честь! Поблагодарил за посылки, сегодня же их отправят дальше на фронт. Мы достойные сыны рейха! Беккер чуть не лопнул от гордости. Ещё Шпенглер сказал, что знал семью моей матери. Настоящие арийцы. Приятно. А то сколько раз приходилось доказывать, что я немец. Особенно Ральфи, этому тупице. Только кулаки и понимает. Да, отец – русский, но двадцать лет живёт в Германии. Он первоклассный инженер и ненавидит советскую власть. Нам нашли комнату в казармах. Поужинали в столовой. Беккер перед сном жевал свои галеты и запивал из фляжки. Опять всю ночь слушать его храп…

27 июня

Утром заехал отец. На мотоцикле с коляской. Он сам его отремонтировал. Отец изменился. Похудел, круги под глазами. Россия на него так подействовала? Мама говорила – это его вторая любовь после неё. Странно. Кажется, отец совсем не рад моим успехам, моей медали за отличную стрельбу. Только кивал и спрашивал, когда мы обратно. Быстро уехал. Он очень занят на работе, но вечером обещал показать ремонтные мастерские. Вообще-то это не место для посторонних, но так Шпенглер приказал. Это мы-то посторонние!

Предложил Беккеру пока пройтись по городу. Он опасается. Мы пока не знаем обстановку, тут могут быть партизаны. Улизнул потихоньку. На колодце табличка «Вода только для немецких солдат. За нарушение расстрел». Беккер может не опасаться, что его отравят. Никто меня не съел. Только разглядывали, из-за формы. Одна женщина сказала, я немчик, как с картинки… Местные разные. Есть прилично одетые, есть похожие на нищих. Рабочие такие же, как в бедных кварталах Берлина. Есть разрушенные здания, много пыли, трава растёт где попало, шелуха от семечек. Пленные под охраной полиции разбирали завалы. Худые, грязные, в рваной форме. Жалкое зрелище. Ничего, скоро здесь будет порядок. Дошёл до площади. Там стояло несколько виселиц с пустыми петлями. Пошёл обратно. Беккер на меня наорал. Он мой командир, и он не давал разрешения выходить в город. Мы можем понадобиться в любой момент. Забыл, что самое важное в нашей организации? Disziplin und Gehorsam. Дисциплина и повиновение. Отец так и не приехал.

28 июня

Весь день торчал с Беккером в казарме. Солдаты нарочно пугают его партизанами. Играл с ними в карты. Проиграл фонарик. Наконец приехал отец и отвёз нас в мастерские. Беккер с трудом поместился в коляске. Мастерские поразили. Вот это мощь немецкого оружия! И вся эта техника теперь на ходу. Танки, самоходки, гаубицы. Может, перестать мечтать о Люфтваффе? В мотопехоту?.. Горжусь своим отцом! А Беккер всюду совал нос: почему есть русские рабочие, почему у них номера? Оказывается, номера удобнее, не все могут правильно произносить русские имена и фамилии. Отец может. Потом Беккер заметил, что в мастерских скопилось слишком много техники. Это опасно. Отец успокоил, скоро всё уйдёт на фронт. Нет, Беккеру надо немедленно поговорить со Шпенглером, у него дурное предчувствие. Что взять с человека, помешанного на рунах! Отец сказал, хорошо, поговорите завтра. Шпенглер у военного коменданта и вернётся поздно. Отец пригласил нас к себе на квартиру. Вообще-то это небольшой дом за забором. По забору колючая проволока. У ворот вооружённая охрана. Думаю, Беккера это успокоило. Здесь лучше, чем в казарме, хотя стены в комнатах облезли и мебель ветхая. Отец сказал, что часто остаётся ночевать в мастерских, но сегодня ради нас заказал ужин на дом. Его принёс какой-то парень. Отец называл его Матвеем. Отец с Беккером пили вино, мне тоже налили полбокала. Беккер пел со мной гимн Гитлерюгенда. Остались ночевать. Спал как убитый.

29 июня

Утром ни отца, ни Беккера не было. Охранник сказал, что герр Михайловский рано утром уехал в мастерские. Не стал нас будить. А потом на велосипеде уехал второй гость. Тоже не стал меня будить? Не похоже на него. Хотя… Позавтракал свежим творогом со сметаной, запил молоком. Принесла молочница. Пошёл пешком в казармы. Беккера не было. Ждал до полудня. Отказался играть в карты с дежурным. Пошёл бродить по городу. Услышал за спиной «вырядился, фашист недобитый». Резко обернулся, схватился за кобуру. Какие-то мелкие оборванцы разбежались в разные стороны. Женщина в платке встала передо мной, замахала руками. Она маленькие, глупые, вы уж простите. Сам вижу, что глупые, раз не понимают, сколько им может дать рейх. Всё равно неприятно. Вернулся. Беккера не было.

30 июня

Беккер как сквозь землю провалился. Нас с отцом расспрашивал Шпенглер. Рассказали, как было. Охранник-полицейский, по-местному полицай, подтвердил: Беккер уехал на велосипеде. Ещё молочница видела немца на велосипеде в похожей, как у меня, форме. Внешность не разглядела, сказала – толстый. И что? Вон, охранник тоже не худой. Шпенглер ещё расспросил меня отдельно. Он во мне уверен, а эти русские… Но отец бывший русский. Шпенглер сказал, бывших русских не бывает. Что-то неприятно кольнуло. Не стал ему рассказывать про панику Беккера в мастерских. Сказал только, что он боялся партизан. Отец попросил Шпенглера немедленно отправить меня обратно в Германию. Тот только усмехнулся, нет, сын поживёт пока с вами. Нам так спокойнее. Что он имел в виду? И почему такой надменный тон по отношению к отцу. Он ведь столько делает для рейха?.. Дом и сад осмотрели, ничего подозрительного не нашли. Привозили собаку-ищейку. Она покрутилась по дому и вокруг него, полаяла на окно комнаты Беккера, выскочила за ворота. Сначала побежала в одну сторону, потом в другую. Потом погналась за кошкой. Бесполезная собака, сказал охранник. Его зовут Феликс, и он из обрусевших немцев. По-немецки говорит плохо и какие-то древние слова. Его отец был управляющим в имении Михайловских. Их семья тоже пострадала от советской власти.

1 июля

В типографии напечатали листовку с фотографией Беккера. Кто видел этого человека, немедленно сообщить. Помогал расклеивать листовки на столбах и стенах. Расспрашивал прохожих. От меня шарахались. Как будто не по-русски говорю. Никто Беккера не узнавал. Если честно, я бы тоже не узнал. Не похож он на фото. Бедный толстяк. Неужели, правда, попал в лапы к партизанам?.. Пришёл в казарму, думал здесь переночевать. Отец остался в мастерских. Койка Беккера пуста. Как-то грустно стало, хотя мы с ребятами часто над ним подшучивали. Думал, про меня все забыли. Но тут явился Шпенглер и приказал отправляться к отцу. Сказал, что я должен быть бдительным, если замечу что-то подозрительное, сразу ему докладывать. Шпионить за отцом или что? Нет уж. Лучше начать собственное расследование исчезновения Беккера. Искать улики. В походах егерь учил нас, что всегда остаются следы, надо только уметь их читать. Утром этим займусь. Книга «Эмиль и сыщики» была у меня любимая, пока её не запретили. Ральфи сам бросил книгу в костёр. Тупая скотина!

2 июля

С утра пораньше осмотрел комнату Беккера. Ну, конечно. Руны возле двери и на стене у окна. Подоконник чистый, как будто его недавно протёрли. Шпингалет не опущен. Кто-то открывал окно. В целом, ничего подозрительного. Мимо окна прокатилась телега с дровами. Выглянул. Ворота были открыты. Охранник и Матвей сгружали с телеги кругляши брёвен, укладывали у сарая. Увидели меня, переглянулись, поздоровались. Стал осматривать землю возле ворот в поисках следов велосипедных шин. Конечно, всё затоптали. Только свежие и старые полосы от колёс телеги. Лупа не помогла. Подошёл Матвей, спросил, что я потерял. Ничего. Ему-то какое дело! Прошёл по улице метров двести. И тут увидел еле заметный след от велосипедных шин. На твёрдой земле он пропадал, а там, где пыль и песок, появлялся снова. Конечно, это мог быть другой велосипед, и прошло три дня, но всё равно стоило проверить. Тем более дождя за это время не было. Зарисовал след в блокнот, сравнивал. Прохожих было мало. Дома здесь в основном одноэтажные, много деревянных. Вышел на окраину города, к небольшой речке и мосту. Точнее, мостику в три доски. Он пешеходный, поэтому без охраны. За мостом следов больше не было. Несколько тропинок уходили в поля и вдоль берега. Вернулся обратно, сворачивал в переулки. Больше следов не нашёл. Жалко, что у меня нет помощников, как у Эмиля. Заметил, что за мной ходит Матвей, хоть он и старался быть незаметным. Присел за кустом и неожиданно выскочил у него перед носом. Чего тебе? Ничего. Твой отец просил за тобой присматривать. Вечером сказал отцу, что я не маленький и вооружён. И вообще, кто такой этот Матвей? Так, местный, помогает по хозяйству. А куда он ездил утром 29 июня? Наверное, за дровами. Кажется, отец разозлился и сказал, что я должен прекратить играть в сыщика.

3 июля

Продолжал осматривать дом. Нашёл на чердаке несколько книг на русском. Стал листать «Сказку о царе Салтане». Отец мне читал её в детстве. Мама была ещё жива. Она тоже немного знала русский, учила ради отца. Знала, конечно, не так хорошо, как я. Она говорила, у меня способности к языкам и я хорошо пишу. Может, стану писателем. Навернулись слёзы. Ein deutscher Junge weint nicht! Немецкий парень не плачет! Стал думать про Беккера. Осмотрел сарай и всё вокруг дома. Никаких улик. Думал поискать следы дальше, за рекой. Охранник сказал, что я должен оставаться дома. С какой стати!.. Смог удрать незаметно. Хорошо, что Матвея не было. Добрался до реки, перешёл через мост. Тропинки в поле были твёрдые, как камень, и без следов шин. Сдаться? Ну уж нет. Пошёл вдоль заросшего берега. Была жара. Лёг в высокую траву. Слушал кузнечиков, смотрел на облака, снова думал про Беккера. У меня нет ни одной зацепки. Ни одного подозреваемого. Нет, есть один – Матвей. Почему он за мной следил? И куда он всё-таки ездил 29 июля?.. Кажется, задремал. Проснулся от крика. Старуха орала на девчонку, чтобы близко не подходила, не дотрагивалась, а то не оберёшься потом… девчонка что-то возражала. Увидели меня и побежали в кусты. Чуть корзину с бельём не уронили. Спустился к реке, пригляделся. Из воды торчало что-то похожее на руль велосипеда. Пришлось лезть в воду. Точно, велосипед!.. Подумал, может, Беккер упал в реку и утонул?.. Нет, вряд ли. Он хоть и толстый, но плавает как рыба. Сообщил Шпенглеру о находке. Отец, правда, не был уверен, что это тот самый велосипед. Таких много с чёрной рамой. На велосипеде он ездил давно, когда у него ещё не было мотоцикла. Я сравнил зарисованный след. Похож. Отец был очень недоволен, что я хожу по окрестностям в одиночку. Но Шпенглер меня похвалил. До позднего вечера его люди обыскивали речку и берега.

4 июля

Нашли форму Беккера, была зарыта в песке под кустами. В кармане листовка с призывом переходить на сторону партизан. Самого Беккера не нашли. Вообще ничего не понимаю. Беккер – предатель? Шпенглер намекнул, чтобы я не болтал, как мы с Беккером посещали мастерские. Не сразу понял почему. Получалось, Шпенглер сам пустил на секретный объект шпиона и теперь опасается за свою шкуру. Неприятный он всё-таки тип. Охрану мастерских усилили. Город прочёсывают военные и полицейские. Я не верю, что толстяк Беккер предатель. С ним что-то случилось. Не давало покоя окно. Беккер не оставил бы его открытым. Может, кто-то влез сюда ночью?..

5 июля

Шпенглер представил меня военному коменданту. Как активиста Гитлерюгенда. Мы с ребятами собрали целый вагон посылок для фронта. Замечательное поколение растёт. Комендант похлопал меня по плечу. Подумал, расскажу ребятам, пусть Ральфи умрёт от зависти… А потом мы поехали на акцию. Если бы я знал, что будет дальше!.. Я хочу забыть эту толпу на площади. Эти всхлипы и вздохи, этот сдержанный плач. Эти виселицы. Особенно девчонку в петле и рядом старуху. В чём они виноваты?.. Шпенглер сказал, в тебе, Ламберг, проснулась русская сентиментальность. От неё надо избавляться. Это же просто заложники. Акции устрашения необходимы. Мы должны быть беспощадны к врагам рейха и им сочувствующим. Der Russe muβ sterben, damit wir leben. Русский должен умереть, чтобы мы жили. Предательски защипало глаза, но я сдержался. Немецкий парень не плачет! Пытался думать о беспощадности, но получалось не очень. Шпенглер с ухмылкой на меня посматривал. Кажется, я его ненавижу. Весь вечер пролежал, отвернувшись к стене. Ничего не хотелось. Я – слабый человек?.. Отцу ничего не сказал. Он и не спрашивал, был чем-то озабочен. Разговаривал с охранником. Подумал – почему я всегда Ламберг? Моё полное имя Ламберг-Михайловский.

6 июля

Отец смог найти немного времени и показал мне родовое гнездо. Совсем недалеко от города. Михайловские жили здесь веками. Правда, от дома мало что осталось. Пара стен, полколонны, кучи камней и обгоревших досок. Я спросил, это сделали большевики? Оказалось, немцы во время наступления. При большевиках здесь был детский дом, а потом госпиталь. Я сказал, теперь же нам вернут эти земли. Мы всё восстановим. Отец сказал – это невозможно. Не понимаю почему? Он не ответил, только смотрел на развалины и вспоминал. Здесь был флигель, здесь конюшня, здесь оранжерея. Я пытался всё это представить. Подошли к огромному дубу у заросшего пруда. Ствол был побит осколками, сломанные ветки и листья покрывали землю. Выжил, исполин, сказал отец, ну, здравствуй! Рассказал, как он и товарищ в молодости прятали в тайнике записки для кузин. Отец разгрёб листья и ветки, долго водил рукой под огромными корнями, наконец вытащил большую шкатулку. Ух ты! Но внутри кроме засохших цветов ничего не было. Они рассыпались у отца в руке. Он сказал, цветы – это и есть записки. Например, приходи вечером к оранжерее. Понятно, у нас с ребятами тоже есть тайные знаки. Отец убрал шкатулку обратно в тайник. Молчали, смотрели на закат. Не знаю почему, мне было здесь хорошо. На горизонте дымили трубы завода. Отец сказал, раньше здесь были сплошные поля, целиком аграрная область. А при большевиках появилась промышленность. Большевики, что, хорошие? Нет, конечно. Просто раньше он думал, они только разрушают Россию, а оказалось, они её строили. И отец не хочет, чтобы я пришёл сюда с оружием. Странно от него такое слышать. Я уже пришёл с оружием.

7 июля (записано 9 июля)

Вспоминаю, как было. Рано утром перед отъездом отец меня крепко обнял и перекрестил. А ещё взял обещание никуда не уходить из дома. Я тебя очень прошу, Герман. Я и не собирался. Честно говоря, не хотелось снова оказаться на площади. Решил почитать. В Гитлерюгенде будет некогда. И книг на русском у бабушки в доме вообще уже нет. Почему-то не читалось. Настроение было плохое. Мимо окон проехала пустая телега. Матвей явился. Лошадь он распряг, она щипала траву у забора. Сам колол дрова. Ловко. Решил спросить у него прямо, куда он ездил в день исчезновения Беккера. За дровами, вон, сколько привёз. Теперь колоть надо. Хочешь попробовать? Я не собирался, но всё-таки попробовал. Он сказал, мазила. Сам ты мазила! У меня медаль за отличную стрельбу. Он сказал, проверим. Поставил на телегу бутылку. Сможешь сбить? Нет, не из пистолета. И дал мне рогатку. Тут главное подходящий камень. Увидел такой под телегой. Полез доставать, стукнулся головой о днище. Из щели между досками торчал хвостик какой-то верёвочки. Машинально потянул за неё, и мне под ноги выпал маленький металлический кругляш. Сжал его в ладони. Матвей спросил, чего я там застрял? Я сказал, что передумал заниматься ерундой, и ушёл в дом… Да, это была руна Турисаз!.. Матвей что-то сделал с Беккером. Он опасен. Надо было немедленно поговорить с отцом. Я выскочил из дома, но охранник встал у меня на пути. Куда собрался?.. Я достал пистолет. Отойди! Он сказал, не дури, парень! Я не успел выстрелить. Матвей сзади обхватил меня за шею и втащил в дом. Они навалились вдвоём. Отбивался изо всех сил. А потом вдали раздался взрыв, дрогнула земля, зазвенели стёкла. Я почти вырвался, но меня ударили по голове, и я потерял сознание.

8 июля (записано 9 июля)

Ремонтных мастерских больше нет. Нет отремонтированной техники. Нет Шпенглера и комиссии из высокопоставленных офицеров Вермахта. Нет и моего отца. Он был в эпицентре взрыва. Если бы я прибежал к нему, меня бы тоже не было. Вчера я очнулся один на диване, кто-то подложил мне под голову подушку. Голова болела и пухла от мыслей. Беккер не уехал на велосипеде. Его скорее всего убили, задушили. Выстрел я бы услышал. А потом вытащили тело через окно и вывезли на телеге под какими-нибудь досками, мусором, под мешками. Телега всегда останавливается под этим окном, за деревьями со стороны её не видно. Матвей развозит дрова и уголь, никто не обратит внимания. А на велосипеде уехал кто-то другой в форме Беккера. Да хоть бы и охранник! Кто там будет присматриваться с утра пораньше. Главное было запутать следы. Почему они это сделали? Чтобы Беккер не помешал совершить диверсию? Он ведь собирался ехать к Шпенглеру. Но об этом знал только отец?.. Они что, в сговоре?.. Все сочувствуют бедному сироте, то есть мне. Комендант, правда, сказал, я не сирота, я – дитя рейха и он обо мне позаботится. В подрыве винят партизан и подпольщиков. Со временем они разберутся, а пока… Опять идут облавы. Комендант торжественно обещал мне отомстить за отца. Предложил лично участвовать в карательной операции. Я отказался, сказал, что плохо себя чувствую. Комендант спросил, что он может для меня сделать? Я сказал, хочу перед отъездом ещё раз посетить имение Михайловских. Хорошо, меня отвезут.

9 июля

Это последняя запись. Я сижу возле дуба. Приехал сам на велосипеде. Вечером я отбываю в Германию. Вернусь ли сюда когда-нибудь?.. Свой дневник я спрячу в шкатулку в тайнике. В шкатулке была записка от отца. Он прощался и просил прощения и написал, что когда-нибудь я пойму его. Я знаю, мой отец предатель рейха и убийца. И в то же время он герой и пожертвовал жизнью ради своей бывшей Родины… На горизонте за полями виден чёрный дым. Мне жаль толстяка Беккера, но в глубине души я горжусь своим отцом. Я как будто разделился на две половины. Моя другая половина остаётся здесь с отцом в его родных местах. Я больше не хочу воевать против русских. Я не знаю, как мне жить дальше…

⠀

Герман Михайловский

Максим Афанасьев. КАНЦЕЛЯРСКАЯ КНОПКА

Майор Петренко, хоть и сам должности не маленькой, как-никак начальник управления милиции Замоскворецкого района, перед лицом начальствующим попеременно то бледнел, то покрывался красными пятнами, заикался и тараторил, перескакивая с пятого на десятое, в общем, докладывал из рук вон плохо. Николай жадно ловил каждое слово.

– Поступил звонок от соседей, мол, запах зловонный аккурат из-под двери, а там щель будь здоров, прямо сквозит.

– Окно открыто? – пробасил Иван Алексеевич Октябрьский, заместитель начальника Особого отдела НКВД, широкоплечий и высокий обладатель выдающейся и по виду непробиваемой челюсти. Его цепкие, глубоко посаженные глаза имели привычку бесцеремонно буравить насквозь оппонента, от чего, глядя на его булавообразные кулаки и шрамы на бритой голове, становилось не по себе. Такую краткую характеристику дал внешности зама Николай. Так он мысленно поступал со всеми, пытаясь выработать профессиональную привычку.

– В том-то и дело, что нет. Окно закрашено, сто лет не открывалось. Есть крохотная форточка, но она тоже была закрыта на шпингалет. А самое главное – дверь.

– Взломана?

В основном вопросы задавал Октябрьский, который заметно злился на нерасторопность майора.

– Цела, – сказал Петренко и вытер платком порядком вспотевшее и окончательно покрасневшее лицо. Полноватый, небольшого роста, местами лысеющий и безмерно волнующийся, он мог сойти за проворовавшегося директора магазина, за которым пришли люди в форме.

Октябрьский взорвался, ввернул пару матерных оборотов и добавил уже тихо, но веско:

– Майор, или ты докладываешь как положено, или… от тебя толку не будет. Больше не будет. Ты меня понял?

– Понял, как не понять, – речь майора стала ускоряться. – Понимаете, дверь была заперта изнутри. На задвижку. А на трупе нет следов насилия, стало быть, сердце прихватило. Судя по запаху, примерно сутки пролежал. Сам мертвец – известная личность. Листвянский Григорий Маркович. Всесоюзно известный дирижёр. Как это… Светило. Но ведь странно. Квартира не его, какой-то съёмный угол. Хозяина ищем. Но самое странное – вот. Почему за вами, собственно, и послали.

Майор Петренко указал на стену.

Обстановка в маленькой комнате была скудной: стол, стул, железная кровать с сеткой, пустой шкаф. Одежды или личных вещей не было. На кровати лежала грязная подушка. Постельного белья не имелось. На столе хаотично разбросаны бумаги, поверх которых лежала книга из списка запрещённых. Перечень таких книг Николай знал наизусть. Зачастую предательство начиналось с чтения запрещённой литературы, и знание это могло помочь в оперативной работе. Начальник Особого отдела НКВД Давид Соломонович Бабич аккуратно, одним пальцем открыл книгу на середине, там, где загнут был уголок страницы. Потом взглянул на титульный лист и сказал непонятное:

– Издано в Берлине. Как удобно.

Давид Соломонович имел округлое тело на тоненьких ножках и характерный крючковатый нос. Пока майор докладывал, начальник больше молчал и внимательно всё осматривал, заглядывая в каждый угол, под кровать, в пустой шкаф. Особое внимание уделил выломанной двери, точнее выломана была только задвижка, которая болталась теперь на одном гвозде.

Справа от входной двери вся стена увешана схемами, картами, фотографиями. На фотографиях, где несколько людей, кто-то один обязательно обведён красным карандашом. Некоторые фотографии между собой соединены натянутой красной ниткой, накрученной на канцелярские кнопки, на которых они держались. В этом была какая-то система. На столе листки с какими-то списками, таблицами и фотокопии документов, возможно секретных.

Труп уже унесли. Вряд ли возможно было находиться с ним в одной комнате. Единственное узкое окно распахнуто, и, судя по ошмёткам краски на подоконнике, открывали его с большим трудом. Но неприятный запах ещё оставался.

Начальник завершил осмотр, кивнул каким-то своим мыслям и обратился к майору.

– Михалыч, с тебя хозяин квартиры и быстро. Пока свободен. До утра будь на связи.

Петренко вытянулся, сказал «Есть!» и с явным облегчением ретировался.

– Чем известен Листвянский? – спросил начальник.

Октябрьский громко хмыкнул.

– Известно чем. Бабник и пропойца.

Затем началась рутина. Николай сел за стол составлять протокол осмотра. Пока он до конца не понимал, почему этим трупом должна заниматься контрразведка, тем более если смерть естественная. Кто все эти люди на фотографиях, он не знал, но догадывался – фигуры важные. Кого-то из них сразу узнал милиционер, тот, что первый зашёл в комнату с трупом, и началось. Сначала прибыл начальник районной милиции, затем контрразведка, причём высочайшим составом в лице начальника и его заместителя. Наверняка доклад пойдёт к наркому, а возможно и выше. От перспектив захватывало дух. Но нужно сосредоточиться. Нельзя ударить в грязь лицом в первый же день службы.

Когда Николай утром пришёл в здание НКВД на Лубянке, где располагался в том числе Особый отдел, начальника на месте не было. Николаю сказали ждать, и ждал он весь день, сидя на стульчике перед высокой массивной дверью. Часов в пять явился Давид Соломонович. По виду и не скажешь, что большой начальник, внешность больше комичная, но манера держаться и речь его и взгляд выдавали человека большого, умного и опытного. От внимания Николая не ускользнула папка на столе начальника, очень похожая на папку с личным делом, которая тут же переместилась в ящик стола. Наверняка начальник уже всё знал про нового сотрудника. Скорее всего на первой странице личного дела написано что-то вроде: Николай Александрович Дамиров, 26 лет от роду, сирота, внешность непримечательная, невысокий, худощавого телосложения, русоволосый, глаза светло-голубые, холодные, всегда прямая осанка, вежливый, голос тихий.

О назначении Николай узнал только вчера. Последний год он провёл в Школе особого назначения, которая располагалась в пяти деревенских домах, скрытых от посторонних глаз глубоко в лесу. Сокурсники, всего 30 человек, не были сиротами, но никто из родственников не знал, где они и чем занимаются, учёба была засекречена, а будущие сотрудники внешней или внутренней разведки оторваны от обычной жизни. Большинство до этого служили в армии, но были и те, кто работал раньше на заводе или в колхозе. Главный критерий отбора – идеологическая надёжность, ну и, конечно, определённые характеристики, такие как аналитический склад ума, физическая сила и моральная устойчивость. Большую часть учёбы занимало изучение иностранных языков. Николай немного знал немецкий, что тоже было плюсом при отборе. В школе языки доводились до совершенства. Почему-то он знал, что станет контрразведчиком, а ни для кого не секрет, что немецкое направление было сейчас главным. Николай закончил учёбу в мае 41-го, а в кабинет начальника контрразведки попал в начале июня того же года.

Руководитель школы Владимир Харитонович Мамардашвили, живой и общительный грузин, сиял пуще обычного, торжественно объявляя радостную новость о назначении Николая в Особый отдел НКВД, куда и хотел, и просился он на протяжении всей учёбы. Правда назначен он был не на оперативную работу, а в качестве секретаря начальника отдела. Впрочем, должность довольно высокая и ответственная, и опасная. По некоторым реакциям Владимира Харитоновича Николай догадался, что предыдущего секретаря арестовали.

– Ну рассказывай, Николай. Как живёшь, чем дышишь? Тебе, кстати, привет от наркома.

Николай никак не ожидал такого начала.

– В каком смысле? Мы не знакомы.

– Ты думал, попасть сюда, только желания достаточно. Нарком позвонил, сказал, что есть толковый парень, настоящий сыщик. Как видишь, слава о твоих подвигах далеко пошла. Нарком строго-настрого наказал по полной использовать твои мозги. Расскажешь, как ты раскрыл хищения в армии, когда служил писарем в штабе?

Давид Соломонович заёрзал на стуле, усаживаясь поудобней, откинулся на спинку кресла и довольный произведённым эффектом заулыбался.

– А ведь это не единственный твой подвиг. Говорят, ты шпиона разоблачил, после чего тебя в школу взяли. Молоток, что сказать. Такие люди нам нужны.

Николай смущённо молчал, изо всех сил стараясь не краснеть. Контрразведчик не должен выдавать свои эмоции. К сожалению или к счастью, дальнейшее знакомство с начальником было прервано, когда дверь кабинета распахнулась без стука.

– Давид Соломонович, разрешите доложить, срочное дело, – громко и без предисловий выпалил Октябрьский. – Листвянский мёртв.

– Напомни, Иван, что у нас по нему?

– Рапорт месячной давности о возможной связи. Но сейчас факт установлен, связь есть. При нём компрометирующие документы.

Октябрьский, как он думал, незаметно для Николая, показал глазами наверх.

– На сколько всё серьёзно?

– Очень. Надо ехать, Давид Соломонович. Сейчас.

– Поехали.

Начальник поднялся из-за стола и бодро зашагал к выходу, Октябрьский за ним. Николай растеряно смотрел вслед. Вспомнив о нём, начальник обернулся и неожиданно сказал:

– Николай, ты едешь с нами.

– Товарищ начальник, это лишнее, – громко прошептал Октябрьский.

– Поговори мне, – уже на ходу бросил Давид Соломонович.

Николай догонял их бегом.

В машине, а это была легендарная «эмка», только в бежевом кузове, Октябрьский продолжил докладывать. Почему-то начальник посадил своего заместителя на переднее сиденье, а сам с Николаем сел назад.

– Напомню, что месяц назад мы заметили Листвянского в обществе жрицы под оперативным псевдонимом Камелия. Точных данных, что Камелия агент, у нас нет, но под подозрением она давно. Листвянский был взят на карандаш. На всякий случай, уж больно подходящий кандидат для вербовки, бывает за границей, всюду вхож, но кроме встреч с Камелией никаких других подозрительных контактов нет.

– Я помню, – сказал начальник. – Давай ближе к делу. Что с Листвянским?

– Обнаружен мёртвым. Причина смерти устанавливается. При нём документы. Довольно серьёзные. Вам лучше взглянуть самому, товарищ начальник.

Октябрьский обернулся и упёрся глазами в Николая. Взгляд у него был пронизывающий, подозревающий, даже неприязненный. По бегающим зрачкам Николай понял, что его запоминают.

– Я смотрю, у нас пополнение, – сказал замначальника.

– Да, прошу извинить, коллеги. Знакомьтесь. Николай Александрович Дамиров, выпускник нашей школы. Способный малый. Рекомендован на должность моего секретаря. Мой заместитель, капитан госбезопасности Иван Алексеевич Октябрьский. Интересная фамилия, правда? – начальник улыбнулся, наверное, он часто подшучивал над замом по поводу фамилии.

– Мне нравится, – сказал Николай.

– Когда в 1918 году вышел декрет о возможности смены фамилии, Иван в числе первых заменил свою в буквальном смысле дурацкую фамилию Дураков на Октябрьский. Но умнее от этого не стал, – шутка ощущалась как дежурная, но начальник искренне хохотнул.

С переднего сиденья послышалось недовольное сопение. Николай не подал виду, но мысленно поморщился. Стало неприятно от того, что начальник унижает своего подчинённого, да ещё и в присутствии нового человека.

– А ты тоже менял фамилию, Николай? – неожиданно спросил начальник.

– Нет, почему?

– Ну, твоя фамилия тоже не простая. Дамиров – Даёшь Мировую Революцию.

– Не знал. Я думал от татарского имени Дамир.

– Теперь будешь знать. Твои родители разве татары? Внешность у тебя не татарская.

– Я их не знал. Я же сирота.

– Казанская сирота, выходит, – улыбнулся начальник.

– Да нет, в Москве я рос, – серьёзно ответил Николай.

– Кем родители-то были?

Какая-то странная проверка, подумал Николай. В папке наверняка есть вся информация о нём. В Школу особого назначения кого попало не берут, уж проверили и перепроверили на сто рядов.

– Так я с малых лет в детдоме. Родителей не помню, сказали, спились они.

– Ясно. Просто не успел твою папку просмотреть, – начальник как будто читал мысли Николая. – Ну ничего. Ещё расскажешь про себя.

– Так точно.

– Иван, что ещё известно? Ты говоришь, теперь связь Листвянского установлена?

– А вот с этим нужно разбираться. Возможно, смерть непреднамеренная. Поэтому ниточка может приведёт куда, а может оборвётся. Что Листвянский предатель, это факт. Как я и предполагал.

– Помню-помню. Только предполагал ты без всяких оснований. И сейчас тараном прёшь, а тут аккуратность нужна, кружевная. Ну ладно, посмотрим, что из этого выйдет.

Как только в протоколе осмотра Николай поставил последнюю точку, в коридоре раздался звонок. Октябрьский коротко переговорил по телефону и вернулся в комнату.

– Смерть естественная, скорее всего сердце. На теле ни одной царапины.

– Яд?

– Тоже исключён. Признаков нет.

– Интересно девки пляшут, – протянул начальник. – Николай, ты всё зафиксировал в протоколе? Хорошо. Иван, поставь людей дежурить, может кто явится, хотя это вряд ли. А ты, Николай, срывай это художество со стены, только аккуратно. Стоп! Нужно зафиксировать расположение схем и карт и связей между фотографиями. Иван, где наш человек с фотоаппаратом?

– Фотографии уже давно сделаны.

– Молодец. Немедленно проявить и ко мне на стол. И ещё, Иван. К этому делу нужно привлечь минимум людей. Будет лучше, если ты сам проявишь фотографии.

В кабинете можно было вешать топор. Время тянулось как резина. Но вот вместе с рассветом забрезжила и надежда на исход этого бесконечного дня. Начальник стоял перед окном. Со стороны можно подумать, что он просто любуется, как горизонт, пока ещё неуверенно, окрашивается в светлые тона. Но мысли его, Николай в этом уверен, были мрачнее тучи. Начальник только что разговаривал по телефону с майором Петренко, который доложил, что хозяйка найдена и она утверждает, что сдала комнату полгода назад приличному мужчине в костюме и шляпе. На фотографию Листвянского сказала: может он, а может не он. Для чего ему комната, он не говорил, платил исправно, оставляя конверт с деньгами в почтовом ящике каждое 10-е число.

– Брать их надо! Всех до единого! – крикнул Октябрьский и сделал движение, будто хотел треснуть кулаком по столу для пущей убедительности, но вовремя остановился, когда заметил на себе суровый взгляд начальника.

– Будь тише, Иван!

Николай в душе ликовал. Считай первый день на работе и уже такое важное дело, а самое главное он чувствовал, что прямо сейчас может принести огромную пользу. Прежние старания, а временами даже страдания, не прошли даром. Его звёздный час настал.

– Надо докладывать наркому.

С этими словами начальник прошёл на своё место во главе длинного совещательного стола, за которым сидели Октябрьский и Николай. На столе разбросаны документы, карты, схемы и фотографии, изъятые из квартиры Листвянского. Ночь прошла продуктивно. Бумаги были изучены, а самая важная информация в сжатом виде записана аккуратным каллиграфическим почерком Николая в отдельную тетрадку, которую начальник держал перед собой. Настало время принимать решение, что с этим делать. А картина вырисовывалась страшная. Большую часть фамилий из тетрадки Николай не знал, но догадывался, что люди эти – сплошь птицы высокого полёта. А учитывая количество фамилий, по всему выходило, что высшие эшелоны власти насквозь пронизаны сетью вражеских агентов и предателей.

– Давид Соломонович, – Октябрьский через стол попытался наклониться к начальнику как можно ближе и горячо зашептал, выполняя приказ быть тише. – Теряем время. Когда город проснётся, слухи про Листвянского дойдут до нужных людей. Посмотрите, какая огромная сеть у нас под носом. Упустим ведь мерзавцев. Брать надо всех до единого. Одним махом накроем всю колоду. Это ж какая удача свалилась с неба. Листвянский хоть и гнида оказался, а родине послужил тем, что вовремя сдох.

Иван довольно хохотнул басом, но спохватился и ту же посерьёзнел. Вскочил вдруг и отчеканил:

– Разрешите лично руководить допросами, товарищ начальник!

– Погоди ты, – начальник махнул рукой. – Сядь, не мельтеши. Вот именно, что под носом. Тут нужно крепко подумать. К наркому на кривой кобыле не подъедешь. Ты сам подумай, проморгали мы с тобой всю эту шоблу. Так можно и головы не сносить. Поедем вслед за этими, – и положил руку на тетрадку.

На это Октябрьский бестактно хмыкнул.

– С нас-то какой спрос? Мы на должностях без году неделя. И потом, можно же представить, как нашу разработку. Мы Листвянского вычислили, взяли в оборот, а он взял и окочурился неподходяще. Вот и приходится концовочку операции переигрывать и нахлобучивать всех разом, чтоб не разбежались как тараканы. Всё, что нам нужно, – разрешение наркома.

– Всё верно толкуешь, Иван. Только обманывать наркома – себе дороже. Тут нужно кружево из правды и лжи, как учили деды.

Николай вежливо кашлянул.

– Простите, но мне кажется, не нужно ничего врать товарищу наркому.

– Тебе кто тявкать разрешил, щенок! – Октябрьский аж побагровел.

– Я только хотел сказать, что не нужно никого арестовывать.

– Что ты несёшь? Кто разрешил встревать, ещё раз спрашиваю? – на этот раз Октябрьский одновременно начал вставать и отодвигать стул.

Начальник жестом усадил его, сосредоточенно посмотрел на Николая и сказал:

– Доложи обстоятельно.

Николай глубоко вздохнул. Момент очень важный. Как говорится, пан или пропал. Начальник прав. В таком деле в случае провала можно в лучшем случае лишиться погон.

– Разрешите я начну с начала. Мы внимательно изучили место происшествия. Комната заперта изнутри на задвижку. Окно не открывается, форточка слишком мала. Потайных ходов в коммуналке, конечно же, нет. Но мы и это проверили. Смерть по заключению естественная, следов насилия тоже нет.

– Ну, так это о чём говорит? О том, что не может и речи быть про инсценировку. Это подарок, которым нужно непременно воспользоваться. Прижучить всех предателей, и дело с концом. О чём тут рассуждать?

Замначальника был настроен скептически, оно и понятно, ему не терпелось с шашкой наголо пронестись сломя голову навстречу славе и почёту.

Николай продолжил:

– Сперва я подумал: странно, что на конспиративной квартире единственное окно не открывается. Там последний этаж и очень удобно по карнизу перебраться на соседнюю крышу. Идеальный путь к отступлению. Но нет. В комнате, где находятся столь важные сведения, путь отступления отрезан.

Октябрьский хмыкнул.

– Чушь, окно всегда можно разбить.

– Допустим, но это целые секунды, это риск пораниться, можно оставить кровь или кусочек одежды. А дверь держит хлипкая задвижка на двух гвоздях, выбить её – доли секунды. А ещё я заметил – задвижка смазана маслом. Спрашивается, для чего?

– Ты намекаешь на то, что задвижку закрыли снаружи с помощью нитки через замочную скважину. Это невозможно, потому что задвижка горизонтальная, а замочная скважина находится прямо под ней. А главное ни следов убийства, ни повреждений на теле, ни следов борьбы, ничего.

– Отсутствие следов насилия объясняется проще всего. Есть особый яд, который не оставляет следов и вызывает смерть от остановки сердца, очень похожую на естественную.

– Да, но комната заперта изнутри, – уже менее уверенно протестовал Октябрьский, он знал, что такой яд существует.

– На столе остались пятна от бутылки и двух бокалов. Но на месте их не было – значит, унёс убийца, всё должно выглядеть как случайная смерть в запертой комнате. Не должно остаться никаких бокалов с остатками яда и следами помады. Да, вероятно это была женщина, с кем ещё распивать шампанское? Не удивлюсь, если та самая Камелия. Постельное белье она, конечно, тоже захватила с собой.

– У неё есть квартира, где они постоянно встречались.

– Значит, она нашла предлог, чтобы не встречаться у неё. Например, сообщила, что заметила слежку и встречаться у неё опасно.

– По твоей версии Листвянский агент или его использовали в тёмную? – спросил начальник.

Николай на секунду задумался.

– Скорее всего в тёмную. Он нужен только как жертва. Камелия могла придумать другой предлог, чтобы заманить его. Я не знаю, может у неё дома ремонт или тараканов травили.

– Иван, где последние рапорты по Камелии?

Октябрьский порылся в стопке бумаг на столе, выудил одну, пробежался и процедил:

– Тараканы.

– Продолжай, Николай. Я только не пойму, к чему весь этот спектакль?

– Как зачем? Это же просто! – Николай на секунду замешкался, но продолжил. – Чтобы вывести из строя ключевых военных руководителей. Скоро война.

– Какая война? – Октябрьский аж глаза выпучил. Начальник тоже смотрел вопросительно, подняв брови. Николай смущённо потупился.

– В школе об этом шептались.

– Секретность, мать её, – выругался Октябрьский.

– Ладно, с этим понятно. Но как убийца, допустим это была Камелия, как она заперла дверь на задвижку?

– С помощью нитки через замочную скважину.

– Проходили. Не работает.

– Из-за того, что задвижка и замочная скважина находятся близко друг к другу, а задвижка ещё и горизонтальная, если тянуть нитку, привязанную к задвижке напрямую, задвижка просто никуда не двинется. Но есть другой способ. Нужно намотать нитку на ручку задвижки на один оборот, потом натянуть оба конца нитки до канцелярской кнопки в стене справа от двери, потому что в эту сторону должна двигаться задвижка, обернуть концы нитки вокруг канцелярской кнопки и наконец протянуть оба конца нитки в замочную скважину, затем нужно выйти, аккуратно закрыть дверь и потянуть оба конца нитки. Таким образом двойная нитка натянется от замочной скважины до задвижки через канцелярскую кнопку и потянет задвижку в сторону стены, кнопка при этом выполняет роль блока. Так задвижка закроет дверь изнутри. Дальше, если потянуть нитку только за один конец, она вытянется вся через замочную скважину. Секретные документы выполняли двойную роль: во-первых, это дезинформация, во-вторых, нужны другие канцелярские кнопки, чтобы замаскировать ту единственную, что нужна для создания запертой комнаты. Ведь документы можно просто оставить на столе, но всё выглядело так, будто это целый штаб.

Повисло молчание. Николай, обрадованный произведённым эффектом, решил добавить:

– Вообще мне сразу показалось странным такое большое количество секретных документов в одном месте. Ничего не зашифровано. Ни сейфа. Ни тайника. Слишком хороший улов, чтобы быть правдой.

– Чушь, чушь и ещё раз чушь! – вскричал Октябрьский. – Ты что предлагаешь, на всё закрыть глаза из-за твоих фантазий? Просто сделать вид, что ничего не было. А если ты не прав и эти люди действительно работают на немецкую разведку?

– Камелия наша ниточка. Через неё можно выйти на организаторов.

Зазвонил телефон.

– Да? Понял. Ждать дальше. Доложить после обеда.

Начальник положил трубку и сообщил:

– Камелия пропала. Больше суток не возвращается домой. Похоже ниточка оборвана. Либо она в бегах, как узнала про Листвянского, либо её пустили в расход.

Опять повисло молчание, которое прервал Октябрьский.

– Товарищ начальник, теория с ниткой лишь теория. Ничего не доказать. А списки предателей реальны. Что ещё нужно? Брать и раскалывать – это единственный путь теперь, когда проститутка исчезла.

Начальник встал из-за стола и снова подошёл к окну. Небо уже стало совсем белое, а горизонт ярко-красный.

– Как ты себе это представляешь? Что у нас из аргументов? Запертая комната, которая не заперта? Фокус, предложенный Николаем, рабочий, ты же понимаешь.

Октябрьский выскочил из-за стола и горячо заговорил в спину начальника.

– Давид Соломонович! В конце концов это наш долг!

Неожиданно начальник развернулся на каблуках, в руках у него что-то чернело, прозвучал хлопок, и Октябрьский рухнул на пол. Он держался за ногу и дико орал.

– За что?! Твою ж… – и далее непечатно.

Начальник сунул маленький пистолет в карман и повернулся к распахнувшейся двери. Залетевшим людям в форме он сказал:

– Увести.

Октябрьского подхватили на руки и вынесли. Всё произошло за секунды. Резко стало тихо, только запах пороха напоминал о случившемся. Николай сидел с выпученными глазами.

– Вот так, Коля. Иногда и в наших рядах заводятся гниды. Ты правильно рассудил с запертой комнатой. Я и сам сразу понял. Но нужно было проверить, нет ли у нас предателя. Мой опыт подсказывал: такое сложно провернуть без поддержки изнутри, ведь нужно ещё убедить меня, что это реально подарок судьбы. Октябрьский активно возражал против твоей железной логики, хотя с чего бы ему, опытному чекисту, лезть на рожон.

Николай молчал, не в силах что-то комментировать.

– А ты молодец, Николай. Огромного масштаба провокацию предотвратил. Теперь ты будешь моей правой рукой. Ладно, дуй домой. Сегодня у тебя отсыпной, а завтра жду у себя. Эта история видимо закончена. Будем работать дальше. Я позвоню на проходную, скажу, чтобы тебя отвезли.

Вскоре Николай был дома. Он сразу лёг в кровать и заснул сном младенца с блаженной улыбкой на лице. Он не знал, что как только за ним закрылась дверь кабинета, начальник контрразведки Давид Соломонович Бабич схватился за телефон.

– Ваши подозрения полностью оправдались, товарищ нарком. Теперь птичка в клетке или как там… Ёжик в норке.

– Коль шутишь, стало быть, всё прошло удачно. Работаем дальше. Отчёт ежедневный, – ответила трубка.

Начальник контрразведки аккуратно положил трубку телефона, встал из-за стола, потянулся. Собрал все документы в стопочку, положил в отдельную папку и спрятал в сейф. Задёрнул шторы, выключил свет, запер кабинет. Спустился по лестнице, насвистывая что-то неузнаваемое, но вместо выхода направился по тёмному коридору в конец здания. Распахнул дверь, единственную, под которой светилась щель. В кабинете красивая молодая девушка в белом халате ставила укол в плечо Октябрьского. Давид Соломонович сел возле дивана, на котором его заместитель корчился от боли. Красное пятно расплывалось на забинтованной ноге. Медсестра протёрла место укола спиртом и ушла.

– Прости, Иван. Так было нужно. Не мог я тебе сразу рассказать, иначе не получилось бы так убедительно. Я только мог просить тебя сыграть дуболома и возражать на всё, что скажет Николай. И ты отлично справился.

Октябрьский молчал, смотрел злобно. Он верил всему, что говорил начальник, ведь начальник всегда на шаг впереди. Досадно только, что можно было и без стрельбы обойтись. Убедительно – не убедительно, а нога есть нога.

Начальник, как всегда, читал мысли.

– Не дуйся, калибр детский, скоро будешь прыгать как кузнечик.

– К чему весь этот спектакль? – язвительно спросил Октябрьский.

– Когда нарком позвонил мне вчера и сказал, что нам активно подсовывают одного паренька, я сразу стал наводить справки. Оказалось, что архив в детдоме удачно сгорел. Установить родословную Николая так и не удалось. Но фамилия Дамиров скорее всего ненастоящая. Такие революционные фамилии давали подкидышам, о чьих родителях ничего не известно, либо тем, у кого родители имели дворянские фамилии и были расстреляны. Но Николай сказал, что родители пили, стало быть, он не подкидыш. Есть большая вероятность, что Дамиров сын врагов революции и вырос с ненавистью к советской власти, на чём вероятно и был завербован. Идейный получается. Самое лучшее топливо, лучше, чем деньги и страх. Это была дерзкая операция по внедрению крота, Иван. У Николая стояла задача втереться в доверие, искусно разоблачив фальшивку. Предыдущие подвиги, надо полагать, тоже липовые. Только противник, как всегда, прокололся на мелочи. Я лично знал Листвянского, во многом он аккуратист и никогда бы не загнул страницу книги. С этого момента я знал, что всё подстроено. Тебе придётся исчезнуть на какое-то время, пока мы будем разрабатывать Татарчонка. Подходящий псевдоним, скажи. Представляешь, этот наглец даже бровью не повёл, когда я сказал, что за него нарком хлопочет. Кстати, ты знаешь откуда пошло выражение «сирота казанская»?

– Что? – Октябрьский наморщил лоб. – Понятия не имею.

– Когда Иван Грозный взял Казань, татарские князья стали жаловаться в челобитных на горькую участь, называя себя сиротами, вот народ и прозвал их «казанскими сиротами» за притворство. Татарчонок наш и есть «сирота казанская».

Тин Алов.
БЬЁТЕ ПО СВОИМ

Утром, перед рассветом, на сани помимо традиционных пустых бидонов положили что-то узкое и длинное, обёрнутое в брезент. Затем один из солдат принёс два небольших деревянных ящичка зелёного цвета, с ремнями по бокам, и тоже водрузил их на сани. Конь Яша наблюдал за этой картиной, стоя на привязи неподалёку, и негромко фыркал в предвкушении предстоящей дороги. Он знал, что вот-вот к нему подойдёт мальчишка и запряжёт его в сани, а затем усядется сверху и Яша не спеша потащит груз обратно к деревенским избам, подальше от этих рвов, которые для чего-то вырыли люди, и от этих земляных нор, в которых они проводят большую часть времени. Яша оказался прав: мальчик натянул поводья, и конь засеменил по дорожке через поле в сторону леса. Пройдя всего с десяток шагов, Яша услышал позади крик – мальчонка заставил его остановиться, резко натянув поводья и подав губами знакомый сигнал. Конь недовольно обернулся: на санях, там, где лежали ящички и странный свёрток, примостился крепкий солдат с пышными усами и махнул рукой наезднику. Снова прозвучала команда, и конь снова потащил сани по хрустящему на морозе снегу.

Конь шёл лёгкой рысцой, в основном в тишине: мальчишка и усатый солдат изредка перекидывались короткими фразами. Яша был рад возможности размяться и пробежаться по зимнему полю пусть даже и с грузом позади. Ветер то и дело подгонял его, и оттого идти было легче обычного. Как перешли поле и вышли на грунтовую дорогу вдоль леса, конь уловил едва заметный аромат, слегка сладковатый, но тяжёлый… Яша узнал его, это был запах мёртвого человека. Здесь, вдали от родных краёв, он повидал достаточно, чтобы понять, что на его санях в брезенте лежало тело.

Чуть позже до коня добрался и запах жжёного табака – Усатый позади закурил.

На Яшу накатило воспоминание: этой ночью он заметил неподалёку молодого черноволосого солдата с острыми чертами лица, того, который регулярно надевал себе на уши странные чёрные колпаки с полукруглой перекладиной над головой, похожей на коромысло. Остролицый солдат долго ковырялся в зелёных ящичках, сидя на снегу, а потом закурил. Заметив коня, он подошёл к нему почти вплотную и что-то начал говорить, дрожащими руками держа тлеющую трубочку и часто втягивая в себя дым. Яше не понравилась интонация, казалось, будто солдат ругал его, но за что Яша так и не понял. От курящего, помимо запаха табака, веяло страхом и гневом, конь осмотрелся по сторонам, но не заметил ничего, что могло послужить тому причиной. Остролицый затушил догоревшую трубочку, наступив на неё сапогом, и продолжил говорить уже шёпотом, но с бо́льшим гневом и раздражением.

Яша заржал, то ли от недовольства, то ли от передавшейся ему тревоги. Через мгновение позади Остролицего появился другой солдат с ружьём за спиной, тот огляделся, посмотрел на ящички, затем на коня и солдата рядом и что-то громко сказал. Завязался разговор на повышенных тонах, солдат резко скинул с плеча ружьё, что-то выкрикнул, и Остролицый, подняв со снега ящички, пошёл за ним вслед.

Уже на отдалении, когда две фигуры стали едва различимы в темноте, Яша заметил, как одна из них бросилась на другую и завязалась драка. Солдаты повалились на снег и начали яростно бороться. Конь встревоженно фыркал и перебирал копытами снег. Вскоре одна из фигур снова приняла вертикальное положение, а другая так и осталась лежать в снегу.

Пока Яша предавался воспоминаниями, все трое добрались до деревни. Здесь, как и на другом конце пути, их встретили военные в зелёной форме. Мальчишка отвёл Яшу к забору неподалёку и поставил его на привязь. Усатый уже говорил о чём-то с седовласым военным, выше его на голову, а затем несколько раз махнул рукой, указывая на брезентовый свёрток. Оба военных подошли к саням, Усатый демонстративно откинул край брезента. Яша узнал этого человека, его чёрные как смоль патлы налипли на бледном, запачканном кровью лице. Возле лба справа конь заметил отметину потемнее: небольшую круглую, как на телах других погибших солдат, которых он нередко перевозил с места на место. Остролицый был безмолвен, как и полагалось мертвецам, но лицо его, со слегка приоткрытым ртом, казалось неспокойным, будто он хотел что-то сказать, нечто, что не успел произнести при жизни. Яше стало не по себе, он часто видел Остролицего в другом лагере, но теперешний его вид вызывал в нём ещё большую тревогу.

Седовласый что-то крикнул, через мгновение возле саней появились двое солдат и, подхватив тело с разных сторон, уволокли его прочь. Яша немного успокоился, пару раз фыркнул и продолжил беззаботно наблюдать за людьми вокруг.

Седой подозвал ещё одного солдата рукой, и тот, усевшись боком на сани, открыл один из ящичков и усердно принялся возиться внутри. Усатый и Седой о чём-то недолго поговорили, а затем оба поднесли ладони к головам, и Седой ушёл в сторону избы, над которой клубами поднимался белый дым.

Сидевший на санях солдат снял колпаки с ушей, отложил в сторону первый ящичек и, взяв второй, приложил к уху чёрную изогнутую палку на верёвке, которая спускалась к деревянному основанию.

Внимание коня переключилось на мальчишку, тот принёс полное ведро воды и поставил перед его копытами. Яша не смог удержаться и, вдоволь напившись, продолжил созерцать окружавшее его движение. Тем временем над горизонтом за облаками показался ярко-жёлтый диск и стало заметно светлее, из ближайшего леса донеслось звенящее пение птиц.

Усатый и солдат на санях что-то обсуждали, последний часто мотал головой из стороны в сторону, многозначительно указывая на один из ящичков пальцем.

Довольно скоро солдат слез с саней и, подхватив оба ящичка, двинулся в сторону изб, Усатый последовал за ним.

Погода стояла пасмурная, но, несмотря на обложившие небо облака, свет всё же пробивался сквозь ватные проплешины, изредка ослепляя коня своей непривычной яркостью. Неожиданно сверху посыпались крупные хлопья снега, а поднявшийся ветер принялся разносить их в разные стороны, засыпая снегом всё, на что падал Яшин взгляд.

Конь по обычаю с любопытством наблюдал за жизнью лагеря, пока солнце плавно перемещалось вдоль горизонта. Солдаты сновали из стороны в сторону, пару раз проехали самоходные повозки, из последней выпрыгнул солдат и бегом направился в избу на окраине, а уже через мгновение вылетел оттуда словно укушенный и, заскочив в повозку, погнал её обратно.

Мальчонка и какой-то солдат таскали бидоны и ставили их на сани, а вот и Усатый, снова пускавший дым, вразвалку приближался к саням с одним из ящичков в руке. Второго ящичка конь так и не разглядел.

Яша взбодрился, он почувствовал, что пора в путь, и, как только загрузят сани, он в очередной раз двинется через всё то же широкое белоснежное поле к другому лагерю. На этот раз мальчишка сел на передний край саней, держа поводья тёплыми рукавицами, а Усатый пристроился позади за бидонами. Яша услышал команду и тронулся, плавно ускоряя ход.

Троица двигалась тем же маршрутом, что и ранним утром: вышла к широкой изогнутой дороге вдоль леса, не спеша преодолела участок грунтовки и повернула вправо на тропу через поле. Яша бодро вышагивал, вдыхая раздувавшимися ноздрями прохладный свежий воздух, двое позади о чём-то болтали и смеялись. Конь одобрительно фыркнул, услышав звонкий смех мальчишки, он напомнил ему о той жизни в деревне, что осталась где-то на задворках его памяти.

Уши коня рефлекторно повернулись влево, откуда донёсся отдалённый рёв, который усиливался с каждым его шагом. Позади стало тише, двое на санях явно прислушались к нарастающему шуму, заглушавшему остальные звуки. Сверху под облаками появился клин больших тёмных птиц, он быстро перемещался по небу, издавая этот царапающий конский слух жужжащий рёв. Яша не отрываясь смотрел на клин, пока тот не сделал резкий разворот в сторону лагеря, куда они направлялись. Через мгновение со стороны лагеря раздался грохот, а затем снова и снова. Поводья резко натянулись, и конь остановился. Позади что-то кричал Усатый, мальчонка бросился распрягать Яшу, пока тот стоял не в силах отвести взгляд от чарующего и изрядно пугающего его полёта этой странной стаи. Перед Яшей появился Усатый, с шеи его свисал зелёный ящичек, он снова что-то крикнул мальчишке, затем резким движением оказался верхом на коне и, наклонившись вперёд, дал шенкеля. Яша от неожиданности резко рванул с места в сторону лагеря, над которым продолжала кружиться чёрная стая, и перешёл на галоп.

Конь мчался по полю, тяжело дыша и раздувая ноздри. Снег летел в глаза и налипал на веках, мешая следить за и без того расплывавшейся в белой пелене дорожкой. Яша уже давно так не скакал, ему вспомнился день, когда он с хозяином спешил из города домой, как и сейчас была метель. Тогда Яша впервые отчётливо уловил нотки нового для него аромата, после он понял, что это был запах страха и тревоги. Они добрались до дома слишком поздно: большая его часть уже сгорела. Яша не мог забыть, как жена хозяина кричала и плакала, держа на руках бездыханное тело мальчика, с которым он очень сблизился. Вскоре после этого хозяин отвёз коня в другое поселение и передал мужикам, а сам уехал, больше они не виделись. Спустя несколько дней внутри Яши что-то сломалось, он понял, что хозяин никогда не вернётся, и перестал радоваться жизни, как раньше, он смирился с тем, что жизнь больше не станет прежней, и принял её без страха и сожалений.

Теперь он ничего не боялся, он просто ждал, что однажды смерть заберёт его, он был готов, когда бы она ни пришла.

Грохот стал громче и уже начал отдаваться внутри. Усатый потянул поводья, направляя Яшу в сторону узкой тропы, она не виляла, как укатанная дорожка, а шла напрямик к землянке и рвам, туда, где сейчас разрывалась земля и гибли люди.

Осколки падали совсем близко – пару раз мелкие комья земли долетали и до Яши. Впереди уже виднелась землянка и ведущие к ней рвы. Чуткие уши лошади уловили крики и отдалённые стоны солдат, которые оказались в беде. Усатый всем телом прижался к коню, подгоняя его шенкелями. Яша вдруг осознал, что не может понять, зачем солдат ведёт его туда, в сторону падающих с неба огней, но уверенность наездника и вера в то, что он делает, убедила коня, что так нужно. Он снова смирился: больше никаких сомнений, никаких тревог.

Мгновением позже, когда до землянки оставалось совсем немного, Яша услышал справа оглушающий грохот и отлетел в сторону, упав на бок.

Осознание происходящего пришло не сразу, Яша постарался открыть глаза, но в них тут же попала земля и песок, конь отряхнул морду и проморгался. В ушах стоял звон, живот и задние ноги пронзила сильная режущая боль. Яша попытался опереться на передние ноги и встать, но ничего не вышло, задняя часть туловища не слушалась, и он снова повалился на снег. Пролежав так немного, он огляделся, пытаясь отыскать взглядом Усатого: тот лежал на снегу за спиной коня и не шевелился. Яша заржал, обречённо и истошно, но не смог услышать своего голоса – только громкий давящий свист. Земля вокруг то и дело продолжала разлетаться, но уже беззвучно, лишь тело сотрясалось каждый раз, когда огни с неба падали поблизости. Конь просто смотрел на эту картину, смиренно и покорно ожидая своей участи.

Неожиданно из-за спины вынырнула фигура, это был Усатый: весь в крови, он спешил к землянке, ковыляя на правую ногу. Фигура постепенно отдалялась и, наконец, скрылась в одном из рвов.

Яша погрузился в пустоту, ему виделись образы: хаотичное движение лиц и силуэтов. Постепенно всё сложилось в цельную картину: он снова был здесь ночью и снова смотрел, как один из солдат возле землянки, склонившись над телом другого, схватил того за ноги и поволок в сторону пролеска в низине. Затем он вернулся, взял в руки ящички и снова подошёл к коню. Яша смог отчётливо его рассмотреть, это был Остролицый, он приблизился достаточно, чтобы конь смог разглядеть его лицо и глаза: взгляд его был недобрым, а губы сложились в тонкую, изогнутую краями вниз линию. Остролицый снова принялся ковыряться в ящичках, что-то шепча под нос. Он вытащил какие-то части изнутри и с силой швырнул их в поле, туда, где холмами лежал снег. Затем он сел на корточки и снова задымил, а как закончил, схватил ящички и направился в землянку.

Под утро Яшу разбудили крики со стороны землянки, кто-то громко говорил, кто-то другой кричал. Спустя мгновение раздался щелчок, как выстрел ружья, только тише. Всё стихло.

Яша открыл глаза, земля больше не сотрясалась под ним, а гул в ушах стал заметно тише. Из рвов возле землянки то тут, то там вылезали солдаты, грязные и перепачканные кровью, но живые. Показалось, что возле землянки раздались радостные возгласы и человеческая речь, а с другой стороны стоны и тихие крики, так звучит мольба о помощи, так звучат раненые или попавшие в беду, будь то люди или животные. Вот двое солдат понесли раненого к землянке, а вот другой шёл, хромая, опираясь на товарища. Яша был доволен, после такого кошмара жизнь всё ещё продолжалась и солдаты хоть и не все, но уцелели.

Сквозь назойливый свист Яша уловил, как грохот раздался снова, но уже далеко, где-то за рекой, что текла за полем. Вспомнил, как ходил на ту речку однажды, когда мальчишка набирал там воду в бидоны, а он, воспользовавшись случаем, окунул передние ноги в ледяную воду и пил, пока вода не пошла носом.

Живот снова пронзила резкая боль, и конь закрыл глаза.

Яша скакал через поле, в стороне паслись несколько коров и телёнок, а впереди на холме возвышались хозяйский дом и хлев. Стоял тёплый осенний день, лёгкий ветерок трепал коня по загривку и приятно охлаждал кожу. Наверху сидел хозяин, он что-то говорил и похлопывал коня, Яша чувствовал, что хозяин его хвалит, он прекрасно различал интонации и настроение людей. Оба спешили домой после долгого дня, солнце уже клонилось к горизонту, а там, на холме, их ждали отдых, вода и еда. Яша чувствовал себя счастливым, самым счастливым конём, которого любят и о котором заботятся, и он знал, что всё у него будет хорошо.

Хозяин снова наклонился к коню и приободрил словом, а затем ещё раз заботливо похлопал по шее.

Яша открыл глаза, на мгновение ему показалось, будто это хозяин склонился перед ним и тихо-тихо говорит ему что-то доброе, ободряющее и ласковое и гладит его по шее. Усатый сидел на корточках возле Яшиной головы, говорил что-то тихим спокойным голосом и гладил коня. Лицо Усатого было запачкано кровью, но добрая улыбка и мокрые от слёз глаза говорили о том, что всё получилось, теперь всё будет хорошо.

На какое-то мгновение Яше почудилось, будто он начал понимать Усатого, речь которого обратилась в слова и обрела для коня смысл.

– Эх, Яшка-Яшка, коли бы не ты, положили бы нас всех свои же лётчики! Надо же было нашу авиацию сюда вызвать! Вот бы ты мог говорить, мы бы этого гада… радиста этого проклятого… раньше раскрыли… сколько бы наших уберегли! А мне он с самого начала не нравился, с самого первого дня душа к нему не лежала, чувствовала недоброе, понимаешь?

Конь смотрел на Усатого понимающим взглядом не моргая, а затем фыркнул.

– Лежи, родной, лежи-отдыхай! Всё хорошо! – добавил Усатый, теребя коня по загривку.

Яша заржал и уставился на облака над головой солдата и на небо, серое-серое, откуда всё сыпались и сыпались белые хлопья, которые падали на коня и больше не таяли.

Янка Лось.
СЫН РАЗВЕДЧИКА

Сержант милиции Новиков ненавидел цифры. Они прыгали перед глазами, как блохи, и дело яснее не становилось. В кабинете было душно, пахло дымом от печки и табаком.

В дверь сунулся Семёныч – начальник. Лысый, с густыми усами, которые всегда поглаживал, когда говорил то, что не понравится. Вот и сейчас большой и указательный пальцы пробежались по седым усищам.

– Работаешь, Новиков? А что тут у тебя как в бане? Только веника не хватает.

– Работаю, товарищ капитан. Вчера мало протопили, так рама к подоконнику примёрзла. Ночью минус тридцать обещают.

В раскрытую форточку влетали снежинки и мгновенно таяли, но запах дыма и табака в этой комнате так въелся в каждую вещь, что его было ничем не вытравить.

– Дрова-то все не спали́. А то будешь до пятницы согреваться, вокруг отделения бегая. Ладно, я не за этим. Помощника тебе привёл. А то сидишь третий день, а толку ноль.

Дверь отворилась шире, и в кабинет вошёл высокий мужчина в железнодорожном кителе. Завскладом. Кудрявые волосы, чуб, припорошённый снегом, улыбка до ушей, сапоги блестят, бляха на ремне тоже… «Ему бы в кино играть», – подумал Новиков. Он не любил блестящих людей. Щегленко же с порога протянул руку с такой улыбкой, будто встретил старого друга. И не смутился, что Новиков пожал её левой. Правая не работала после поганой раны в плечо, сохла. Оттого и на фронт не взяли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Приказ «Ни шагу назад!» – приказ Народного комиссара обороны СССР №227 от 28 июля 1942 года «О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной Армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций».

Вернуться

2

Статья 162 УК РСФСР того времени предусматривала уголовную ответственность за хищение имущества.

Вернуться

3

Зелёная тропа (или «тропить зелёную», просторечие – «зелёнка») – термин агентурной разведки; переход линии фронта, осуществляемый обычно на стыке частей или соединений, преимущественно ночью, в темноте или же в сумрачную, ненастную погоду. Во время Отечественной войны – второй по значению (после парашютирования) способ заброски вражеской агентуры в тылы советских войск и основной способ возвращения немецких агентов после выполнения задания.

Вернуться

4

Приказ Народного комиссара обороны СССР №0953 от 13 декабря 1942 года «Об использовании танкистов по специальности».

Вернуться

5

Этюд – специально созданная шахматная позиция в конце партии, имеющая конкретную задачу и, как правило, единственное решение.

Вернуться

6

Анри Ринк (шахматный композитор) «300 этюдов», 1919 г.

Вернуться

7

Пусти (нем.).

Вернуться

8

Кто ты? (нем.).

Вернуться

9

Дурачок? А шахматы? (нем.).

Вернуться

10

Хорошо играет? (нем.).

Вернуться

11

Что это с ним? (нем.).

Вернуться

12

Так он понимает? (нем.).

Вернуться

13

Сестру его позови! (нем.).

Вернуться

14

Говоришь по-немецки? (нем.).

Вернуться

15

Ну ясно. Психически ненормальный ребёнок (нем.). Этот термин введён Гансом Аспергером – австрийским педиатром и психиатром, военным врачом вермахта в концлагерях Хорватии, в работе Asperger H. Das psychisch abnorme Kind [Психически ненормальный ребёнок] // Wiener klinische Wochenschrift: 1938. В 1944 году он опубликует описание синдрома, ставшего позднее известным как синдром Аспергера.

Вернуться

16

Дай мне эту книгу! (нем.).

Вернуться

17

Generalplan Ost – совокупность программ закрепления и господства нацистской Германии в Восточной Европе и СССР, рассчитанная на 30 лет. В основе – расовая доктрина и концепция колонизации территорий с ликвидацией порядка 30 миллионов человек. Разрабатывался под эгидой Генриха Гиммлера немецким ученым-аграрником оберфюрером СС Конрадом Мейер-Хетлингом.

Вернуться

18

Рабочие бригады.

Вернуться

19

Шталаг (сокр. от немецкого stammlager – основной лагерь).

Вернуться

20

От нем. hiwi – hilfswilliger (желающий помочь), добровольные помощники вермахта из местных жителей.

Вернуться

21

Ублюдок (нем.).

Вернуться

22

«Внимание! Немецкие офицеры и солдаты обслуживаются вне очереди» (реальное объявление).

Вернуться

23

У некоторых моделей газвагенов («душегубок») выхлопные газы поступали в салон.

Вернуться

24

Слова из клятвы пионера.

Вернуться

25

Слова из христианской молитвы.

Вернуться

26

Где ты шлялась, потаскуха? (нем.).

Вернуться

27

Я покупать мыло (искаж. нем.).

Вернуться

28

Ага, мыло… Как раз кстати! Постирай это! Надеюсь, это мыло смоет мерзкую русскую кровь! (нем.).

Вернуться

29

Я буду играть в шахматы. Реванш! (нем.)

Вернуться

30

Как вы пожелаете (нем.).

Вернуться

31

Назад (нем.).

Вернуться

32

Здесь я решаю, кто и когда говорит! Ясно?

Вернуться