Альбина Горшина
Сквозь боль и тишину 2

Глава 1. Москва

Пять лет спустя

Марина

Пять лет. Ровно столько времени прошло с тех пор, как я сбежала из своего прошлого, оставив там всё: город, школу, могилу лучшей подруги и мужчину, который держал меня за руку, когда мир рушился.

Теперь я – Марина Викторовна Зацепина, учитель истории в престижной московской гимназии. У меня идеальный конспект, безупречная дисциплина в классе, и золотая медаль на дипломе, которую я храню в самом дальнем ящике стола – как напоминание о том, что я выжила. Но не победила.

Каждое утро начинается одинаково: кофе, зеркало, маска. Я смотрю на своё отражение – спокойное, собранное, взрослое – и надеваю её. Маску уверенной, немного строгой, но справедливой учительницы. Никто не видит, как внутри всё ещё живёт та самая девочка, которая бегала за Сергеем по школьному двору, мечтая стать для него «замечательной». Никто не знает, что каждую ночь я просыпаюсь от того, что слышу её голос – Ксюшин. Тихий, как шелест страниц: «Марин, не теряй Сергея…»

Я не потеряла его. Я сама отпустила. Потому что не могла смотреть ему в глаза, зная, что в них может отражаться тот же вопрос: «Почему ты не спасла её?»

Четыре года я была одна. По собственному выбору. Я строила вокруг себя стену из учебников, экзаменов и методических пособий. Любовь? Близость? Доверие? Это было слишком опасно. Каждая попытка подпустить кого-то ближе заканчивалась паникой. Я представляла, как этот человек однажды тоже исчезнет – или я снова не смогу его удержать. И отступала. Всегда отступала.

А потом появился Артём.

Он ворвался в мою жизнь, как ураган – громкий, энергичный, с солнечной улыбкой и руками, привыкшими не к ручкам, а к гантелям и мячам. Бывший спортсмен, получивший травму, которая поставила крест на карьере, и ставший учителем физкультуры. Ирония судьбы: человек, чья жизнь была движением, теперь учит детей бегать, прыгать и побеждать – в зале, а не на стадионе.

Мы познакомились в учительской. Он опоздал на планёрку, влетел с двумя бумажными стаканчиками кофе, один из которых «случайно» протянул мне.

– Ты – новая? Или я просто до сих пор не замечал таких красивых коллег? – спросил он с такой непосредственностью, что я даже не успела нахмуриться.

Я ответила сухо, по делу. Но он не сдался. На следующий день – принёс мне шоколадку «за то, что ты вчера не закатила глаза». На третий – пригласил на кофе после уроков, «просто поболтать». Я отказалась. Он улыбнулся, как будто знал, что я ещё скажу «да».

И знаешь, что самое страшное? Он не напоминал мне Сергея. Совсем. Сергей был тихим огнём – сдержанным, глубоким, с тёмными глазами, в которых читалась целая вселенная. Артём – ярким солнечным зайчиком: открытый, простой, без тайн. И это пугало ещё больше. Потому что с ним не нужно было бороться, не нужно было разгадывать. С ним нужно было просто… быть.

Он начал ходить за мной. Не навязчиво, но настойчиво. Подходил после уроков, спрашивал, как прошёл день. Рассказывал смешные истории про своих «спортсменов» из 7-го «Б». Присылал мемы с котиками, когда видел, что я устала. Он не требовал ничего. Просто был рядом. Тёплый. Настойчивый. Живой.

И однажды, после очередного моего «нет, спасибо, я устала», он не ушёл. Просто посмотрел на меня – прямо, честно, без тени обиды – и сказал:

– Марина, я не прошу тебя любить меня. Я прошу – дай мне шанс быть рядом. Просто рядом. Без условий. Без ожиданий. Я знаю, что у тебя есть боль. Я не хочу её вытравливать. Я хочу… чтобы ты знала – ты не одна.

Я молчала. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В голове – голос Ксюши: «Дыши. Ещё чуть-чуть. Ты справишься».

И я кивнула.

Просто кивнула.

Это был не «да». Это было «я попробую».

С тех пор прошло три месяца. Мы пьём кофе по утрам. Гуляем по парку по выходным. Он рассказывает мне о своей травме – не с жалостью, а с принятием. Я – молчу о своём прошлом. Он не давит. Просто ждёт.

Иногда, когда он берёт меня за руку, я вздрагиваю. Иногда, когда он смеётся, я ловлю себя на мысли, что тоже улыбаюсь – по-настоящему, не для галочки. Иногда, когда он смотрит на меня, я вижу в его глазах не жалость, не любопытство, а… заботу. Простую, человеческую заботу.

Но по ночам, когда я ложусь в кровать, я всё ещё шепчу одно имя. Его имя.

Сергей.

Артём – это шанс на новую жизнь. На свет. На то, чтобы снова научиться дышать.

Но Сергей… он – моя боль. Моя вина. Моя любовь. Моя тень.

И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь отпустить её – даже ради счастья, которое протягивает мне Артём.

Потому что иногда самые тяжёлые оковы – те, которые мы надеваем на себя добровольно. И зовут они – память.

Артем

Меня зовут Артём. И если вы думаете, что я просто «новый парень», пришедший заткнуть дыру в её сердце – вы ошибаетесь. Я не латка. Я – почва. Та самая, на которой можно снова построить дом, даже если старый рухнул до основания.

Я влюбился в неё не сразу. Не с первого взгляда, как в кино. Я влюбился в неё постепенно. Как в человека, который учится дышать после удушья. Я видел, как она смотрит в окно – не на улицу, а сквозь неё. Видел, как её смех иногда обрывается на полуслове, будто она вспомнила что-то, что нельзя произнести вслух. Видел, как она замирает, когда слышит чужой смех, похожий на её смех. На смех её подруги.

Я не спрашивал. Никогда. Я просто был рядом. С кофе по утрам. С глупыми шутками в учительской. С прогулками в парке, где белки действительно грабят друг друга, как бандиты. Я не пытался «вылечить» её. Я просто дал ей право быть. Быть грустной. Быть молчаливой. Быть напуганной. Быть… живой.

Я чувствую к ней уважение. Да, именно так. Не страсть. Не одержимость. А глубокое, тихое уважение к её силе. Она выжила. Она прошла через ад – потерю лучшей подруги, бегство от прошлого, одиночество – и не сломалась. Она научилась улыбаться. По-настоящему. Не для галочки. А для себя. И это – самое красивое, что я когда-либо видел.

Я чувствую… нежность. Не ту, что проявляется в цветах и конфетах. А ту, что в молчании. В том, как я укрываю её пледом, когда она засыпает на диване с книгой. В том, как я молча ставлю чашку чая рядом с ней, когда она погружена в работу. В том, как я держу её за руку, когда мы идём по улице – не потому что боюсь потерять, а потому что хочу, чтобы она чувствовала – я здесь. Рядом. Всегда.

Я чувствую… страх. Да, я боюсь. Боюсь, что однажды она посмотрит на меня и скажет: «Спасибо, Артём, ты был моим спасательным кругом. Но теперь я научилась плавать. Мне не нужен круг». Боюсь, что её прошлое вернётся – в лице Сергея, в лице воспоминаний – и я окажусь лишним. Не потому что она плохая. А потому что любовь – она не выбирает по заслугам. Она выбирает по сердцу. И её сердце… оно до сих пор принадлежит ему.

Но знаете что? Даже этот страх – он не заставляет меня бежать. Он заставляет меня бороться. Бороться за неё. За нас. За то тихое, настоящее счастье, которое мы построили вместе.

Почему я с ней?

Потому что я люблю её. Не как «ту, которую нужно спасти». А как – Марину. С её упрямством, с её болью, с её тихим смехом, который появляется всё чаще. Я люблю её за то, что она сильная. За то, что она выжила. За то, что она – здесь. Со мной.

Сергей

Она просто исчезла.

Не было прощального письма, залитого слезами. Не было последнего поцелуя, горького и прощального. Не было даже холодного «до свидания» по телефону. Просто – пустота. Однажды вечером мы лежали рядом, её голова на моей груди, её пальцы перебирали пуговицы моей рубашки, а я рассказывал ей о том, как мечтаю отвезти её в Крым, когда всё уляжется. А на следующее утро – тишина. Глухая, всепоглощающая, как вакуум.

Я проснулся один. Её подушки – холодные. Её запах – уже выветривался из комнаты. На тумбочке – только стакан воды и книжка, которую она оставила, как будто это была единственная вещь, связывающая её с этим городом. С нами. Со мной.

Первые дни я думал – это шок. Реакция на Ксюшу. На ту, чья смерть разорвала все наши жизни, как бумажный кораблик в шторм. Я думал, ей нужно время. Пространство. Воздух, в котором не пахнет болью и виной. Я ждал. Каждый вечер приходил к её дому. Сидел на скамейке напротив. Смотрел на окно, за которым когда-то горел свет. Я звонил. Сначала десять раз подряд. Потом – раз в час. Потом – раз в день. «Абонент временно недоступен». Потом – «Абонент не существует». Я писал. Сначала длинные, отчаянные письма. Потом – короткие: «Марина, я здесь. Жду». Потом – просто: «Жду».

Никакого ответа. Никакого эха.

Я ходил к Диме. Он сидел в пустой квартире, смотрел в стену и пил кофе из её любимой кружки. Он не знал, куда она делась. Он просто сказал: «Она сказала, что ей нужно уехать. Надолго. Или навсегда. Я не стал спрашивать. У неё и так всё внутри трещит».

Я ходил к Алевтине Степановне. Она смотрела на меня с той же болью, что и я – болью человека, который потерял не просто ученицу, а частичку своего сердца.

– Она попросила перевести документы в Москву, – сказала она тихо. – Сказала, что больше не может здесь жить. Что каждый камень, каждый звук, каждый запах – это напоминание. О Ксюше.

Прошла неделя. Месяц. Полгода. Я всё ещё ждал. Я перестал ходить на работу в школу. Не мог больше смотреть в те классы, где она сидела за партой, где я впервые понял, что влюбляюсь в свою ученицу. Где она смотрела на меня с такой любовью, что мне хотелось упасть на колени и поклясться, что я никогда её не подведу.

Я снимал квартиру в том же районе, где её дом. Ходил в тот же магазин. Сидел в том же кафе. Будто надеялся, что однажды она просто войдёт. С улыбкой. С чемоданом. И скажет: «Ну что, Сергей, соскучился?»

Но она не приходила.

Я стал тенью. Работал репетитором. Читал книги. Смотрел фильмы, которые она любила. Я жил её прошлым, потому что у меня не было будущего без неё.

Лена говорила: «Отпусти. Она ушла. Значит, так надо». Но как отпустить то, что стало частью тебя? Как отпустить воздух, которым ты дышишь? Марина – это был мой воздух. Мой свет. Моя безумная, непредсказуемая, храбрая девочка, которая бросила вызов всему миру, чтобы быть со мной. И я… я не смог её удержать. Не смог защитить от её собственной боли.

Я люблю её. Не как «бывшую». Не как «ту, которая предала». Я люблю её как Марину. С её смехом, который звучал, как колокольчики. С её глазами, в которых горел огонь, когда она спорила. С её упрямством, которое сводило меня с ума. С её нежностью, которую она прятала под маской сарказма. Я люблю её за то, что она была настоящей. За то, что она любила – без остатка, без страха, без оглядки. Даже когда это было запрещено. Даже когда это было опасно. Даже когда это разрушало её.

Она ушла – и унесла с собой меня. Того Сергея, который верил, что любовь может победить всё. Даже правила. Даже смерть. Даже время.

Теперь я живу в тишине. В тишине, которая наполнена её голосом. Её смехом. Её шепотом: «Не отпускай, Серёж».

Я не знаю, где она. Учится ли. Живёт ли. Счастлива ли – с кем-то другим. Иногда мне хочется найти её. Просто посмотреть – жива ли. Целая ли. Но потом я останавливаю себя. Зачем? Чтобы услышать, что я – прошлое? Что она «спаслась»? Что для неё я – груз, от которого она освободилась?

Самое страшное – я до сих пор люблю её. Не как «бывшую». Не как «ту, что предала». А как – Марину. С её безумными глазами, с её привычкой прятать слёзы за улыбкой, с её шёпотом «не отпускай», когда ей было страшно. Я люблю ту, которой больше нет. И, наверное, всегда буду. Потому что некоторые люди – не проходят. Они – остаются. Даже если ушли. Даже если предали. Даже если не сказали «прости».

Ксюша ушла – и забрала с собой свет.

А Марина ушла – и забрала с собой меня.

Того, кто ещё верил… что любовь – это навсегда.

Даже когда всё рушится.

Иногда, по ночам, я ловлю себя на мысли, что смотрю в небо. И шепчу: «Ты там, Марин? Ты слышишь меня? Я всё ещё здесь. Я всё ещё жду. Я всё ещё люблю».

И где-то, вдалеке, я чувствую – она слышит. Она знает. Она помнит.

Потому что любовь, как наша, не умирает. Она просто… замирает. Ждёт. Ждёт, когда боль утихнет. Когда страхи отступят. Когда мы снова станем достаточно сильными, чтобы найти друг друга.

И я верю. Я верю, что этот день настанет. Потому что Марина – она не из тех, кто сдаётся. Она из тех, кто сжигает мосты, чтобы потом построить новые. Крепче. Надёжнее. Настоящие.

Елена

Она ушла – не просто из города, не просто из школы. Она ушла из его жизни. Из Сергея. И оставила после себя не пустоту – нет, пустота была бы проще. Она оставила руины. Осколки человека, которого я когда-то знала, которого любила, за которым бросила всё – Москву, карьеру, себя прежнюю.

Я смотрю на него сейчас, сидящего у окна в нашей общей квартире. Он не пьёт. Не кричит. Не разбивает вещи. Он просто… существует. Сидит, уставившись в одну точку, и дышит. Его глаза – пустые. Как будто кто-то выключил свет внутри. А ведь когда-то в них горел огонь – от страсти, от гнева, от жизни. Теперь – только пепел.

«Серёж, поешь хоть что-нибудь, – говорю я мягко, ставя перед ним тарелку с супом. – Ты весь день ничего не ел».

Он медленно поворачивает голову. Смотрит на меня – и я вижу: он не видит. Видит сквозь. Видит ту, которой здесь нет.

– Не хочу, – бормочет он и снова отворачивается к окну.

Это больнее, чем крик. Больнее, чем слезы. Потому что крик можно обнять, слезы – вытереть. А как обнять пустоту? Как вытереть тишину?

Я ушла на кухню, прислонилась спиной к холодильнику и закрыла глаза. В груди – тяжесть, как будто камень. Я злюсь. Злюсь на Марину за то, что она сбежала, как трусиха, не сказав ни слова, не оставив даже записки. Злюсь на Сергея за то, что он позволил ей так с собой поступить. И злюсь на себя – за то, что всё ещё здесь. За то, что всё ещё люблю его. За то, что готова собирать эти осколки, даже зная, что порежусь.

Первый «кусочек» я нашла случайно.

Это был его старый кожаный блокнот – тот, в который он записывал планы уроков, мысли, цитаты. Я нашла его, когда убиралась в его кабинете. Он валялся в дальнем ящике стола, под стопкой старых журналов. Я хотела просто отложить его в сторону, но что-то заставило открыть.

На первой странице – его почерк, уверенный, чёткий: «Цели на год: 1. Получить постоянное место в школе. 2. Начать писать диссертацию. 3. Поехать с Леной в Крым».

Я улыбнулась грустно. Крым… Мы так и не поехали. А потом… потом появилась она.

Я листала дальше. Планы уроков, списки литературы, наброски конспектов. И вдруг – на полях, мелким, почти нервным почерком, совсем не похожим на его обычный, было написано: «М. смеялась сегодня на уроке. Как же я люблю этот звук».

Моё сердце сжалось. Я хотела захлопнуть блокнот, выбросить его, сжечь. Но не смогла. Я продолжила листать.

«Опять прогуливает географию. Глупая девчонка. Хочет меня довести?»

«Сегодня на набережной… Она смотрела на звёзды. Говорила о чём-то… Я не слушал. Смотрел на неё.»

«Лена права. Я смотрю на неё влюбленно. Чёрт.»

Последняя фраза была подчёркнута так сильно, что ручка продавила бумагу.

Я закрыла блокнот. Руки дрожали. Это было больно. Невыносимо больно. Читать его признания, адресованные не мне. Видеть, как он постепенно терял себя, влюбляясь в свою ученицу.

Но в этой боли была и… надежда. Потому что если он мог так писать – значит, он ещё чувствовал. Значит, внутри этого молчаливого призрака, сидящего у окна, ещё живёт человек. Человек, способный любить, страдать, мечтать. Даже если сейчас он этого не помнит.

Я положила блокнот обратно в ящик. Но не на дно. Я положила его сверху. Чтобы он его увидел. Чтобы вспомнил. Что он – не только боль и потеря. Он – ещё и эти слова. Эти чувства. Эта жизнь.

Это был мой первый шаг. Мой первый «кусочек». Я не стала его клеить, не стала пытаться вернуть всё как было. Я просто… нашла его. И положила на видное место. Как маяк. Как напоминание: «Ты ещё здесь. Ты ещё можешь чувствовать».

Второй «кусочек» я нашла в его машине.

Он перестал ездить на ней. Машина стояла во дворе, покрываясь пылью и листьями. Я взяла ключи и села за руль. Хотела просто проветрить салон, может, протереть пыль. Но, открыв бардачок, увидела там старую кассету. Не CD, не флешку – именно кассету. С наклейкой, на которой детской рукой было написано: «Лето. Дима + Серёга».

Я вставила её в магнитофон. Раздалась потрескивающая, искажённая музыка – что-то из их школьных лет, рок-н-ролл, гитары, и два мальчишеских голоса, орущих в такт. Я услышала смех. Его смех. Молодой, звонкий, беззаботный. Тот смех, который я не слышала уже… я даже не помню когда.

Я выключила музыку. Сидела в тишине, сжимая эту кассету в руках. Это был его смех. Его юность. Его дружба. Его жизнь до.

На следующий день я помыла машину. Начисто. Вытерла каждую пылинку. И поставила кассету обратно в бардачок. На самое видное место.

Когда он впервые за неделю вышел из дома, он прошёл мимо машины, не глядя. Потом остановился. Вернулся. Открыл бардачок. Взял кассету в руки. Долго смотрел на неё. Потом сел в машину. Я наблюдала за ним из окна. Он не включал двигатель. Просто сидел. Держал кассету. И… улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но это была его улыбка. Та, которую я так любила.

Он не поехал никуда. Просто сидел там полчаса. Потом вышел, аккуратно положил кассету обратно и захлопнул бардачок.

Это был второй «кусочек». Воспоминание. Его прошлое, которое всё ещё принадлежало ему. Которое никто не мог у него отнять, даже Марина.

Собрать человека по кусочкам – это не значит склеить его обратно. Это значит – напомнить ему, кто он есть. Показать ему, что он – не только та боль, которую ему причинили. Он – это его смех, его мечты, его дружба, его любовь ко мне, которая, может, и потускнела, но не исчезла. Он – это всё, что было до и всё, что может быть после.

Я не знаю, удастся ли мне. Я не знаю, захочет ли он, чтобы я это делала. Но я буду искать эти осколки. Буду находить их в старых книгах, в забытых песнях, в его полустиранных футболках, которые всё ещё пахнут им. Я буду собирать их, один за другим, и класть перед ним. Не навязывая. Не требуя. Просто… напоминая.

Потому что я люблю его. Не идеального. Не счастливого. А этого – сломленного, молчаливого, потерянного. Я люблю его. И я не брошу его в руинах. Я буду копать. Буду искать. Буду собирать.

Пусть это займёт годы. Пусть я порежу себе руки об эти острые края. Пусть сердце будет болеть с каждым найденным осколком.

Я соберу его. По кусочкам. Из пепла и пыли.

Потому что он – мой Сергей. И я не отдам его ни боли, ни тишине, ни воспоминаниям о той, что сбежала.

Он – мой. И я верну его себе. Даже если для этого мне придётся заново вылепить его из того, что осталось.

Глава 2. Возвращение

Сергей

Время шло. Оно не лечило. Оно просто укладывало боль слоями, как пыль на старые фотографии. Я перестал ждать. Перестал звонить. Перестал смотреть в небо, надеясь, что она ответит на мой шёпот. Я просто… жил. Как мог.

Я женился на Лене. Не из любви. Не из страсти. А из вины. Глубокой, всепоглощающей вины. Она собрала меня по осколкам, когда я был никем. А я… я использовал её тепло, её заботу, как лекарство от своей боли. Я знал, что не люблю её, как должен любить жену. Но я не мог смотреть ей в глаза и говорить: «Спасибо, теперь я здоров, можешь идти». Я женился, чтобы отдать долг. Чтобы быть «нормальным». Но внутри… внутри я предавал её каждый день, вспоминая Марину. И эта вина была тяжелее одиночества. Из желания быть нормальным. Иметь семью. Утром – кофе на двоих. Вечером – разговоры о работе, о погоде, о том, что купить в магазине. Быть как все. Быть тем, кем меня видели другие: надёжным, спокойным, взрослым. Учителем. Мужем. Человеком без прошлого.

Свадьба была тихой. Без фейерверков, без слёз радости. Лена улыбалась – красиво, как на обложке журнала. Её родители плакали от счастья. Мои – смотрели с тихой грустью, будто понимали: их сын отдаёт не сердце, а оболочку. Я стоял рядом с ней, держал её руку и думал о Марине. О том, как она смеялась, запрокинув голову. О том, как её глаза вспыхивали, когда она спорила. О том, как она шептала мне «не отпускай» – и я не отпускал. Пока она сама не исчезла.

Лена знала. Она всегда знала. Она не была дурой. Она видела, как я вздрагиваю, когда слышу имя «Марина». Как замолкаю, когда в классе заходит разговор о Москве. Как иногда, по ночам, я встаю и выхожу на балкон – смотрю в темноту, будто там, за горизонтом, она всё ещё ждёт.

Она не ревновала. Не устраивала сцен. Просто говорила: «Ты выбрал меня, Сергей. Значит, я должна быть для тебя достаточной». И я кивал. Потому что не мог сказать правду: «Ты – не она. Ты – тень. Ты – спасение от одиночества, но не от боли».

Мы купили квартиру. Небольшую, уютную. С двумя спальнями – на всякий случай, говорила Лена. На случай, если решим завести детей. Я молчал. Дети? С кем? С женщиной, которую я не люблю? Ребёнок, который будет смотреть на меня глазами, похожими на её, но не её? Нет. Это было бы предательством. Предательством той любви, которая всё ещё жила внутри меня – тихо, но упорно, как пламя в закрытой печи.

Лена стала хорошей женой. Готовила вкусно. Убирала без напоминаний. Поддерживала на родительских собраниях, когда я уставал от школьной суеты. Она была идеальной. Совершенной. И в этом была вся трагедия. Потому что идеальное – скучно. Идеальное – не щемит сердце. Идеальное – не заставляет сходить с ума.

Я стал хорошим мужем. Верным. Внимательным. Я дарил ей цветы на дни рождения. Вёз в отпуск – на море, в горы, куда она хотела. Я слушал её рассказы о работе, о подругах, о сериалах. Я улыбался в нужные моменты. Целовал в лоб перед сном. Но внутри… внутри было пусто. Как в той комнате, где когда-то жила Марина. Пусто и холодно.

Иногда, по ночам, я ловил себя на мысли: «А что, если она вернётся?» Что я скажу? Что сделаю? Признаюсь Лене? Убегу? Брошу всё? Или… сделаю вид, что ничего не было? Что она – просто прошлое, которое не имеет права на настоящее?

Я не знал ответа. Потому что не знал, смогу ли снова смотреть в её глаза. После всего. После того, как я женился на другой. После того, как предал ту единственную любовь, которая когда-либо имела для меня значение.

Елена

Он стоял у окна, в белоснежном костюме, который я подбирала три месяца. Его волосы были аккуратно уложены, подбородок чисто выбрит. Он выглядел… идеально. И абсолютно чужим.

Свадьба. Наша свадьба.

Гости смеялись, танцевали, пили шампанское. В воздухе витал запах цветов, дорогих духов и счастья – чужого, навязанного, как декорации в театре. Я улыбалась. Улыбалась так широко, что щеки сводило судорогой. Я целовала его в губы, когда фотограф кричал «Еще разочек!», и чувствовала, как его губы холодны, как мрамор.

Я вернула его. Собрала по кусочкам. По осколкам воспоминаний, по случайным улыбкам, по ночным кошмарам, которые он перестал скрывать. Я вытащила его из ямы, в которую он упал после того, как она – Марина – исчезла, как дым. Я держала его за руку, когда он плакал, не стесняясь, впервые за много лет. Я варила ему суп, когда он не мог есть, и сидела рядом, когда он молчал часами.

И вот – результат. Кольцо на моем пальце. Его фамилия в моем паспорте. Праздник в нашу честь.

Но внутри – пустота. Холодная, липкая, как туман в болоте.

Я смотрела на него, на Сергея, и видела не мужа. Видела призрак. Призрак того, кого я любила. Того, кто когда-то смеялся так громко, что задыхался, кто спорил со мной до хрипоты о политике, кто танцевал со мной на кухне под дурацкую попсу.

Теперь он вежлив. Спокоен. Благодарен.

Благодарен.

Это слово резало меня острее любого ножа. Он благодарен мне за то, что я не бросила его. За то, что я «спасла» его. Но любви… любви в его глазах нет. Там – только тень. Тень той, другой. Той, что ушла и оставила после себя не пепел, а вечную, незаживающую рану.

Я подошла к нему, взяла его руку. Она была теплой, но безжизненной, как рука манекена.

– Потанцуем? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, игриво.

Он посмотрел на меня. Его глаза – серые, глубокие, как омут. В них мелькнула тень чего-то – может, вины, может, усталости.

– Конечно, Лен, – сказал он и повел меня на танцпол.

Оркестр играл медленную, сентиментальную мелодию. Он обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала биение его сердца – ровное, спокойное. Не то, что должно биться у жениха в день свадьбы. Не то, что билось у него, когда он смотрел на нее.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к его плечу. Пахло дорогим одеколоном, которым его наверняка обрызгала его мама. Не его запахом. Не тем, что был раньше – смесью кофе, старых книг и чего-то своего, неповторимого.

– Ты счастлива? – спросил он тихо, почти шепотом, так что музыка почти заглушила его слова.

Я замерла. Этот вопрос… Он был как удар под дых. Я хотела соврать. Хотела сказать «да, конечно, безумно счастлива!». Но не смогла. Не смогла солгать ему в этот момент. Не смогла солгать себе.

– Я… я хочу быть счастливой, Сереж, – прошептала я в ответ. – Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы были счастливы… вместе.

Он не ответил. Просто крепче прижал меня к себе. Его рука легла на мою спину – осторожно, бережно, как будто я была хрупкой вазой, которую боятся разбить.

– Я тоже этого хочу, Лена, – сказал он наконец. – И я… благодарен тебе. За всё.

Благодарен.

Слово повисло между нами, как проклятие. Я почувствовала, как слезы подступают к горлу. Я сглотнула их. Нельзя. Нельзя плакать. Не в этот день. Не перед всеми.

Я отстранилась, улыбнулась ему – той самой, натянутой, театральной улыбкой.

– Пойдем, поздороваемся с гостями, – сказала я, взяв его под руку. – Твои родители зовут.

Он кивнул. Мы пошли. Я шла рядом с ним, его женой, и чувствовала себя… не в своей тарелке. Как будто надела чужое платье, которое жмет в самых неподходящих местах. Как будто играю роль в чужом спектакле, где моя героиня должна быть счастлива, а я… я просто актриса, которая забыла слова.

Гости поздравляли нас. Обнимали. Целовали. Говорили теплые слова. Я принимала их, улыбалась, благодарила. А внутри всё кричало: «Он не твой! Он никогда не будет твоим по-настоящему! Он принадлежит ей – той, что ушла! Той, что живет в его глазах, в его молчании, в каждом его вздохе!»

Я посмотрела на него. Он улыбался. Вежливо. Отстраненно. Его взгляд скользнул мимо гостей, мимо зала, мимо меня – куда-то вдаль. Туда, где его сердце осталось навсегда.

Я вернула его тело. Я собрала осколки. Я склеила их.

Но его душа… Его душа всё еще там. С ней.

И я знала: пока она где-то жива, пока где-то в мире бьется ее сердце – мое счастье будет ненастоящим. Как декорация. Как маска.

Как эта свадьба.

Я сжала его руку. Моя рука в его руке. Моё кольцо на его пальце.

Но между нами – пропасть. И в этой пропасти – ее тень. Всегда.

Марина

А потом – звонок.

Директор. Хриплый, взволнованный.

– Марина Викторовна, у нас тут… ситуация. В вашем родном городе, в гимназии «Гармония», – вы же там учились? – произошёл скандал. Уволились все старые учителея. Директор – мой старый друг. Умоляет: «Пришли хоть кого-то толкового!» Я вспомнил про вас. Вы – идеальный кандидат. Опыт, образование, золотая медаль… Они готовы предоставить жильё, надбавку, всё, что угодно. Это… ваш шанс вернуться. На ваших условиях.

Я замерла. Родной город. Те самые улицы. Та самая школа. Те же люди, которые шептали за спиной: «Вот она, та, что нашла Ксюшу…»

– Я… не знаю, – выдавила я.

– Подумайте, – сказал директор. – Артём… он ведь кажется из вашего края, да? Я слышал, он оттуда. Может, ему тоже пора домой?

Я положила трубку. И посмотрела на Артёма, который сидел на кухне и чинил мою сломанную настольную лампу.

– Ты… хочешь поехать со мной, домой? – спросила я.

Он поднял глаза. Улыбнулся – той самой улыбкой, от которой тает лёд.

– Дом – это не место, Марина. Дом – это там, где ты. Но… если ты захочешь вернуться – я поеду с тобой. Буду твоим телохранителем от скучающих мамаш и непослушных пятиклашек. Обещаю.

Так мы и решили. Мы едем обратно. Вместе.

Москва остаётся позади – как этап, как испытание, как боль, которую я научилась носить, не сгибаясь. Впереди – неизвестность. Там, где всё напоминает о потерянном. Где на каждом углу – призрак Ксюши. Где в тени школы, возможно, до сих пор стоит он.

Сергей.

Я не знаю, как я буду смотреть ему в глаза. Не знаю, что скажу. Не знаю, смогу ли пройти мимо, не вспомнив вкус его губ, тепло его рук, его шёпот: «Ты моя».

Но я знаю одно: я не одна. Рядом со мной – Артём. Мой спасательный круг.

Артём

Я поехал с ней, потому что увидел, как она дрожит, когда услышала, что переезжает обратно. Увидел, как она сжимает кулаки, пытаясь справиться с паникой. Увидел, как она смотрит на чемоданы – не как на начало новой жизни, а как на возвращение в тюрьму. И я не мог оставить её одну. Не мог позволить ей идти туда, где каждый камень, каждый звук, каждый запах будет напоминать о боли. Я поехал, чтобы быть её опорой. Её тихой гаванью. Её «домом», как она иногда называет меня.

Я поехал, потому что верю в нас. В то, что мы построили. В то, что мы можем быть счастливы – здесь, сейчас, вместе. Даже если рядом будет тень прошлого. Даже если однажды она встретит его взгляд. Я не боюсь сравнений. Я знаю, что я – не он. Я не учитель, в которого она влюбилась в юности. Я не мужчина, ради которого она сжигала мосты. Я – просто Артём. Тот, кто любит её сейчас. Тот, кто принял её такой, какая она есть. Тот, кто готов идти с ней – куда угодно. Даже в ад. Потому что с ней – даже ад становится терпимым.

Я поехал, потому что это мой выбор. Не жертва. Не подвиг. А осознанный, глубокий, искренний выбор. Выбор быть с ней. Каждый день. Каждую минуту. Каждое дыхание.

Что дальше?

Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, встретит ли она Сергея. Не знаю, сможет ли она простить его. Не знаю, останется ли она со мной – или уйдёт, когда её сердце снова заговорит по-другому.

Но я знаю одно: я не отпущу её. Не потому что боюсь потерять. А потому что люблю. По-настоящему. Глубоко. Навсегда.

И если однажды она скажет: «Мне нужно уйти», – я отпущу. Без слёз. Без проклятий. С улыбкой. Потому что я люблю её. Не себя. Не своё счастье. А её. Её счастье. Её выбор. Её жизнь. Видел, как она замирает, когда слышит имя Сергей. Как её пальцы сжимаются в кулаки, когда проходит мимо школы и слышит звонкий смех. Как её взгляд становится пустым, когда кто-то случайно упоминает имя Ксюша. Она думает, что скрывает это хорошо. Но я – не кто-то. Я – Артём. Тот, кто смотрит на неё не глазами, а сердцем.

Я не ревную. Не к прошлому. Не к Сергею. Я просто… боюсь. Боюсь, что однажды она посмотрит на меня и скажет: «Спасибо, Артём, ты был моим спасательным кругом. Но теперь я научилась плавать. Мне не нужен круг». Боюсь, что её прошлое вернётся – в лице Сергея, в лице воспоминаний – и я окажусь лишним. Не потому что она плохая. А потому что любовь – она не выбирает по заслугам. Она выбирает по сердцу. И её сердце… оно до сих пор принадлежит ему.

Но знаете что? Даже этот страх – он не заставляет меня бежать. Он заставляет меня бороться. Бороться за неё. За нас. За то тихое, настоящее счастье, которое мы построили вместе.

Глава 3. Первые встречи

Марина

Поезд въезжал в город под тот же серый, моросящий дождь – точно такой же, как в день моего бегства. Пять лет. Пять лет я строила стену из учебников, лекций, московского шума, чтобы заглушить голоса, которые звучали здесь. Голос Ксюши. Голос… Сергея. Я никогда не произносила его имени при Артёме. Ни разу. Для него моё прошлое – это просто «боль и трагедия», туманная тень, от которой я сбежала. Он не знает, что в центре этой тени стоит мужчина. Учитель. Любовь. Потеря.

Артём сидел рядом, читал какую-то статью на телефоне, изредка поглядывая на меня с той спокойной, уверенной улыбкой, которая стала для меня якорем.

– Нервничаешь? – спросил он, отложив телефон.

Я кивнула, не отрывая взгляда от окна. За стеклом мелькали знакомые силуэты – речной вокзал, старый кинотеатр «Спутник», парк с его вечными липами. Каждый дом, каждый поворот – как страница из дневника, который я сожгла.

– Это просто город, Марина, – сказал он мягко. – Не тюрьма. Не музей боли. Просто место, где ты будешь работать. И жить. Со мной.

«Со мной». Эти два слова были моим щитом. Я повернулась к нему, взяла его руку – большую, тёплую, надёжную. Руку человека, который не знал моей тьмы, но принял её, не задавая лишних вопросов.

– Спасибо, что поехал со мной, – прошептала я.

– Куда же мне деваться? – усмехнулся он. – Кто будет тебя спасать от навязчивых мамаш и непослушных пятиклашек?

Поезд остановился. Мы вышли на перрон. Воздух пах дождём, рекой и… детством. Я глубоко вдохнула. Больно. Очень больно. Но я не упала. Я стояла. Рядом со мной – Артём.

Мы сели в такси. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, улыбнулся:

– Давно не были, да? Узнаю по глазам. Все, кто уезжает, возвращаются с такими же.

Я не ответила. Просто смотрела в окно. Вот улица Ленина. Вот аптека, где мы с Ксюшей покупали леденцы. Вот сквер, где я впервые увидела его… и где впервые поняла, что влюбилась не в мальчика, а в мужчину. Сердце сжалось. Я закрыла глаза. Хватит. Не сейчас.

– Остановите здесь, пожалуйста, – сказала я водителю, когда мы подъехали к дому, который снимал для нас директор. Это был не наш старый дом, а уютная двухкомнатная квартира на втором этаже, с балконом, выходящим на тихий двор.

Артём вытащил чемоданы, я – сумку с ноутбуком и… коробкой. Той самой коробкой, где лежала золотая медаль. Теперь она была наверху. Я не прятала её. Я носила её с собой, как напоминание: я выжила. Я победила. Почти.

Квартира была чистой, светлой, с новой мебелью. На кухне – букет полевых цветов и записка от директора: «Добро пожаловать домой, Мариночка! Чайник на плите, чай в шкафу. Отдыхайте. Завтра – первый день».

Артём сразу занялся распаковкой, включил чайник, напевая себе под нос. Я же прошла в комнату, которую выбрала себе – с окном на юг. Поставила коробку на тумбочку. И подошла к окну.

Внизу, во дворе, дети играли в догонялки. Их смех, такой беззаботный, такой… живой, резанул по сердцу. Я закрыла глаза. И услышала её смех. Ксюшин. Звонкий, немного хрипловатый, такой, что заражал всех вокруг.

«Марин, глянь, уже слюни пускает!» – её голос, полный иронии, когда она показывала мне на Аню, которая не сводила глаз с Сергея в первый день сентября.

«Ну что, сделала?» – её шёпот, когда я вернулась домой после прогулки с Сергеем по набережной, вся в розовых облаках.

«Ты в порядке?» – её вопрос, когда я увидела Сергея с Леной.

И последнее… «Не теряй Сергея. Держись за любовь… А я… просто выбрала не того человека. Прости, что не смогла быть сильной до конца».

Я открыла глаза. Слёзы стекали по щекам, но я не вытирала их. Пусть текут. Это не слабость. Это… очищение.

– Эй, ты чего там? – раздался голос Артёма. Он стоял в дверях, с двумя кружками чая. – Чай остывает.

Я обернулась. Улыбнулась сквозь слёзы.

– Всё в порядке. Просто… вспомнила.

Он подошёл, протянул мне кружку. Его взгляд был мягким, понимающим. Он не спрашивал, что именно я вспомнила. Он просто был рядом. Он никогда не спрашивал о деталях. И я любила его за это. За то, что он не лез в мои раны. За то, что давал мне дышать.

– Вспоминать – это нормально, – сказал он. – Главное – не застревать в прошлом. Ты здесь. Сейчас. И у тебя впереди – новая жизнь. С новыми учениками. С новыми победами. – Он сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза. – И со мной.

Я кивнула. Прижала кружку к груди, чувствуя тепло.

Артём молчал. Потом положил руку мне на плечо и поцеловал в висок.

В этот момент раздался звонок в дверь. Мы переглянулись. Кто это может быть? Мы только приехали.

Артём пошёл открывать дверь. Я осталась у окна, сердце заколотилось.

– Марина Викторовна? – раздался голос за дверью. Знакомый. Хрипловатый. Голос директора.

Я замерла. Алевтина Степановна.

– Да, здравствуйте! – отозвался Артём.

– Здравствуйте, молодой человек! – послышался голос, полный тёплой энергии. – Алевтина Степановна, директор. Решила лично поздороваться с нашей звездой! – Она вошла, не дожидаясь приглашения, как всегда. Маленькая, подвижная, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и глазами, которые видели всё. Всё.

Она обняла меня, как родную, не обращая внимания на мою скованность.

– Ох, Мариночка, как же ты выросла! И какая красавица! – Она отстранилась, держа меня за плечи, и посмотрела мне прямо в глаза. Её взгляд был… пронзительным. Знавшим. – Мы так по тебе скучали. Школа – не школа без тебя. Ты – наша золотая медалька, наша гордость.

– Спасибо, Алевтина Степановна, – выдавила я. – Очень приятно снова вас видеть.

– А это твой… друг? – спросила она, поворачиваясь к Артёму с любопытной улыбкой.

– Артём, – представился он, пожимая её маленькую, но крепкую руку. – Буду работать учителем физкультуры.

– Прекрасно! – воскликнула она. – Нам как раз не хватает энергии! – Она снова посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то – понимание? Предупреждение? – Марина, дорогая, я знаю, что возвращение – это всегда… волнительно. Особенно сюда. Но ты сильная. Ты справишься. И… – она понизила голос, почти шепнула, так что Артём, стоявший у окна, не мог расслышать, – он, кажется, собирается уезжать. Вчера ходили слухи, что он подал рапорт. Сегодня – его последний день, говорят. Так что… дыши спокойно, дитя моё. Дыши.»

Она снова посмотрела на меня. Её взгляд был полон… сочувствия? Или чего-то большего? – Он… он часто спрашивал о тебе, Мариночка. Эти пять лет. Каждый год, в сентябре, подходил и спрашивал: «А Марина Зацепина… Что нибудь слышно про неё?» – Она вздохнула. – Жаль, что не успели попрощаться. Но, может, так и лучше? Меньше боли.

Моё сердце остановилось. Он уезжает. Сергей. Уезжает. Сегодня.

– Что с ним? – спросил Артём, услышав последние слова, но не поняв контекста.

– Ах, да! – громко сказала Алевтина Степановна, как будто ничего не произошло. – Сергей Романович, наш учитель истории, подал заявление. Решил сменить обстановку. Молодец, конечно, но… мы по нему будем скучать. Я не могла говорить. В горле стоял ком. Я кивнула, глядя в пол.

– Ладно, не буду вас задерживать, – сказала Алевтина Степановна, направляясь к двери. – Отдыхайте. Завтра – в девять. Всё будет хорошо. – Она остановилась в дверях, обернулась и посмотрела на меня с такой теплотой и… знанием, что мне стало не по себе. – И помни, Марина… иногда уход – это не конец. Иногда – это просто пауза. Чтобы потом… начать по-новому. По-настоящему.

Она ушла. Я закрыла дверь. Оперлась на неё спиной. Артём молча смотрел на меня.

– Он уехал, – прошептала я про себя.

Артём смотрел на меня а потом улыбнулся. Подошёл и обнял.

– Вот и славно, – сказал он. – Значит, завтра – первый день новой жизни. А пока… давай-ка пить чай. И смотреть, как дети во дворе играют. Они – наше будущее. Настоящее. А прошлое… – он поцеловал меня в макушку, – …пусть остаётся в прошлом.

Я прижалась к нему. Снаружи всё ещё шёл дождь. Но внутри… внутри было тепло. И, может быть, впервые за пять лет – спокойно.

Сергей уехал. Но я вернулась. И Алевтина Степановна, как всегда, знает больше, чем говорит. Она – хранительница всех тайн этого города. И, кажется, она только что дала мне не просто информацию, а… благословение. На новую жизнь. С Артёмом. И, возможно, на что-то ещё… что пока скрыто за туманом.

Елена

Пять лет. Пять лет я строила наше счастье на песке. Пять лет я клеила, штопала, вышивала золотыми нитями то, что было разбито. Три с половиной года я была его женой, его опорой, его тихой гаванью. И вот – одно сообщение, и весь этот хрупкий мир рушится, как карточный домик под порывом урагана.

Сообщение пришло от Алевтины Степановны – нашей директорши, женщины, чьи глаза видели всё: и первую любовь, и первую боль, и первую ложь.

«Лена, дорогая, у нас отличные новости! В школу возвращается Марина Зацепина. Преподавать историю. Приказ уже подписан. Она будет работать в вашем кабинете – пока не освободится место в соседнем. Ждём её через две недели. Позаботьтесь, чтобы всё было готово.»

Я перечитала его десять раз. Каждое слово жгло, как кислота. «Возвращается Марина Зацепина. Преподавать историю. В вашем кабинете.»

Эти слова – как приговор. Как звон колокола, возвещающего о конце света. «Через две недели». Особенно – «в вашем кабинете». Там, где я провожу каждый день. Где в столе лежат наши фотографии – свадебные, с корпоративов, с летних выездов на природу. Где пахнет моим кофе и его одеколоном.

Он вошёл в кухню, как всегда – спокойный, слегка уставший после работы. Улыбнулся мне своей вежливой, отстранённой улыбкой.

– Привет, Лен. Что готовим? – спросил он, заглядывая в кастрюлю.

Я повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза. И сказала, будто резала стекло:

– Марина возвращается. Через две недели. Будет преподавать историю. В моём кабинете.

Его улыбка замерла. Потом медленно сошла с лица, как маска. Он побледнел. Глаза – серые, всегда такие спокойные – вдруг стали огромными, испуганными. Как у мальчика, которого поймали на месте преступления.

– Что?.. – выдохнул он. – Откуда ты…?

– Алевтина Степановна написала, – ответила я, не отводя взгляда. – Приказ подписан. Она будет работать рядом. Очень рядом.

Он отвернулся. Подошёл к окну. Стоял, сжимая край подоконника, так, что костяшки пальцев побелели. Я видела, как по его спине пробежала дрожь. Как он сглотнул. Как внутри него что-то сломалось – снова.

– Я… я знаю, – прошептал он. – Алефтина сказала вчера.

– Ты всё знаешь? – спросила я, и в моём голосе прозвучала ледяная насмешка. – Ты каждый год спрашивал о ней. В надежде. Или просто надеялся, что она исчезнет навсегда, чтобы не напоминать тебе, кто ты есть на самом деле?

Он резко обернулся. В его глазах – не гнев. Не обида. А боль. Глубокая, старая, незаживающая боль.

– Лена… – начал он.

– Не смей, – перебила я, поднимая руку. – Не смей произносить моё имя, пока она где-то там, живая, и собирается сюда ехать, чтобы снова стать частью твоей жизни. Ты думаешь, я не знаю? Я всё знаю. Знаю, как ты смотришь в окно, когда дождь. Знаю, как ты иногда замираешь, слушая какую-то старую песню. Знаю, что ты хранишь её старую фотографию – ту, где она смеётся, – в самом потаённом ящике своего стола. Я знаю всё, Сергей. Всё эти пять лет я знала, что живу с призраком. С призраком её.

Он молчал. Опустил голову. Его плечи опустились, как будто на них легла невыносимая тяжесть.

– Я не виню тебя, – сказала я, и это была правда. – Ты не мог её забыть. Она – твоя любовь. Твоя боль. Твоя вина. Твоя… жизнь. Я это понимаю. Но я не отдам тебя ей. Никогда. Она не будет работать в моём кабинете. Она не будет сидеть за моим столом. Она не будет смотреть на тебя каждый день с моего места.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то – удивление? Надежда? Или просто ужас?

– Лена, она просто будет преподавать… – начал он.

– Преподавать? – рассмеялась я, горько, безрадостно. – Ты наивный, Сергей. Она возвращается не преподавать. Она возвращается к тебе. Потому что она знает – ты всё ещё здесь. В том городе. В той школе. В той квартире. С той женой, которая собрала тебя по кусочкам, когда ты был никем. Она возвращается, потому что считает, что ты – её. Что ты всегда был её. Что я – просто временная помеха, которую нужно убрать. И теперь у неё есть для этого идеальный повод – работа. Каждый день. Рядом. В моём пространстве.

Я подошла к нему. Так близко, что почувствовала его дыхание. Положила руку на его грудь. На сердце, которое билось так часто – для неё.

– Послушай меня, – сказала я, и мой голос был твёрд, как сталь. – Я люблю тебя. Не идеального. Не счастливого. Не того, кто ты был до неё. Я люблю тебя. Того, кто есть сейчас. Кого я вытащила из ада. Кого я каждый день возвращаю к жизни. И я не позволю ей забрать тебя. Я не позволю ей снова разбить то, что мы построили. Я не позволю ей снова превратить тебя в того молчаливого призрака, который сидел у окна и смотрел в пустоту.

Он смотрел на меня. Его глаза были полны слёз. Не от жалости. От боли. От осознания.

– Что ты хочешь? – прошептал он.

– Я хочу, чтобы ты выбрал, – сказала я. – Выбрал меня. Здесь. Сейчас. Окончательно. Перед её приездом. Или… – я сделала паузу, и в горле у меня стоял ком, – или я уйду первой. Я не буду свидетельницей твоей новой трагедии. Я слишком тебя люблю для этого.

Я отстранилась. Пошла к двери. Остановилась на пороге.

– Две недели, Сергей, – сказала я, не оборачиваясь. – У тебя есть две недели, чтобы решить. Кто ты. И кто тебе нужен. Потому что когда она приедет… я не буду той, кто отступит. Я буду сражаться. За тебя. За нас. За всё, что мы имеем. За мой кабинет. За нашу жизнь.

И я вышла. Закрыла за собой дверь. Не хлопнула – просто закрыла. Тихо. Окончательно.

Я не плакала. Слёзы были бы слабостью. А я не могла себе этого позволить. Не сейчас. Когда тень возвращается, чтобы забрать моё солнце.

Я люблю его. И я не отдам его Марине. Никогда.

Пусть она приезжает. Пусть смотрит на него своими большими, невинными глазами. Пусть шепчет ему о прошлом, о любви, о потерянных годах. Пусть сидит за моим столом и дышит моим воздухом.

Я буду стоять рядом. Улыбаться. Держать его за руку. Напоминать ему, кто он. Кто мы.

Потому что я – не просто жена. Я – его спасительница. Его творение. Его настоящее.

И я не позволю призраку украсть у меня будущее.

Сергей

Я сидел в учительской, листая журнал, когда в дверь заглянула Алевтина Степановна. Её лицо было серьёзным, почти торжественным.

– Сергей Романович, минутку? – спросила она, и в её голосе была какая-то странная интонация – смесь сочувствия и… предупреждения.

Я кивнул, отложил ручку. Она вошла, закрыла за собой дверь и подошла к моему столу.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала она, хотя сидел я уже. – Есть новости. Хорошие, для школы. И… сложные, для некоторых.

Она сделала паузу. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Что-то пошло не так. Что-то важное.

– Мы получили запрос из Москвы, – начала она. – От директора гимназии. Они рекомендуют нам одного из своих лучших молодых педагогов. С золотой медалью, с отличными отзывами, с опытом работы… – Она замолчала, посмотрела на меня. – Это Марина Зацепина.

Мир остановился.

Марина.

Имя, которое я не произносил вслух почти два года. Имя, которое жило внутри меня, как шрам – болезненный, но знакомый. Имя, которое я вычеркнул из своей жизни, потому что оно было связано с болью, с потерей, с предательством.

– Она… здесь? – выдавил я, и голос сорвался.

– Пока нет, – ответила Алевтина Степановна. – Она ещё в Москве. Завершает дела. Но… она согласилась. Будет работать у нас. Учителем истории. В вашем кабинете. С вашими учениками.

Я не мог говорить. Не мог дышать. В голове крутилась одна мысль: Она возвращается. Она возвращается ко мне. Или… мимо меня?

– Я знаю, что это… неожиданно, – тихо сказала Алевтина Степановна. – И я знаю, что между вами… была связь. Но Марина – отличный специалист. Она – наша гордость. И я… я очень рада, что она решила вернуться домой.

Она положила руку мне на плечо – лёгкое, тёплое прикосновение.

– Думайте не о прошлом, Сергей Романович. Думайте о будущем. О школе. О детях. И… о себе. Может, это шанс? Шанс начать всё заново. По-новому.

Она ушла. Я остался один. В тишине. С именем, которое разрывало мне опять сердце.

Я сидел так, наверное, час. Или два. Время потеряло смысл. В голове – только она. Её смех. Её глаза. Её губы. Её запах. Её предательство. Её бегство. Её тишина.

Она возвращается. И я… я не знаю, готов ли к этому. Готов ли смотреть ей в глаза. Готов ли слышать её голос. Готов ли… простить.

Гл

ава 4. Столкновения

Марина

Я не планировала ехать сюда. Совсем.

Москва, новый учебный год, Артём рядом – всё это было моим бронежилетом, моей крепостью. Я думала, что если не буду смотреть назад, боль со временем притупится, станет фоновым шумом, как дождь за окном. Но Ксюша была не шумом. Она была песней, которую я пыталась забыть, но которая звучала внутри, даже когда я закрывала уши.

И вот, спустя пять лет, я снова в родном городе. Не для того, чтобы остаться. А чтобы… Начать жить. По-настоящему.

Артём хотел поехать со мной. Я отказалась. Это было то, что я должна была сделать одна. Он понял без слов. Просто обнял меня крепко, поцеловал в макушку и сказал: «Я буду ждать тебя здесь. В нашей новой квартире.»

Я приехала на такси. Попросила остановить у ворот. Шла пешком по знакомой аллее, мимо старых, скрипящих под ветром деревьев. Каждый шаг давался с трудом, будто земля тянула меня вниз, в прошлое. Сердце билось где-то в горле, холодный пот выступил на лбу, хотя день был пасмурный, но не холодный.

И вот она. Маленькая, аккуратная могилка. Надгробие из белого мрамора, на котором вырезано её имя, которое я не произносила вслух пять лет: Ксения.

Я опустилась на колени прямо на мокрую от дождя траву. Положила букет белых хризантем – её любимых. Руки дрожали. Я не плакала. Не могла. Слёзы застыли где-то глубоко внутри, как лёд.

– Привет, Ксюш, – прошептала я, касаясь пальцами холодного камня. – Я вернулась. Прости, что так долго. Прости, что сбежала. Я… я не знала, как иначе выжить.

Я рассказывала ей. О Москве. О работе. Об Артёме. О том, как он стал моим спасательным кругом, моим домом. О том, как я научилась снова дышать, снова улыбаться, снова верить – хоть и по-другому, не так, как раньше.

– Ты бы его полюбила, – сказала я, улыбаясь сквозь слёзы, которые наконец-то начали катиться по щекам. – Он… он не похож ни на кого из тех, кого я знала. Он просто… есть. Рядом. Без условий. Без прошлого. Он дал мне шанс начать заново. И я… я взяла этот шанс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.