Журнал «Юность» № 09/2025

© С. Красаускас. 1962 г

Поэзия

Евгений Чигрин

Родился в 1961 году. Публиковался во многих литературных журналах, в российских и зарубежных антологиях. Стихи переведены на двадцать один язык мира. Лауреат премии имени Арсения и Андрея Тарковских, «Золотой Дельвиг», журнала «Урал» за лучшую поэтическую подборку и других наград.

Несмертельные алмазы

ПАВШИНСКИЙ МОСТ

Сто пятая, а может, сто седьмая
Проходит ночь, ей выстланы пути.
Не надо знать, что Смерть стоит, играя
Канцону «Похоронные мосты»,
А может, сарабанду привидений.
Как близкий друг, фонарь мигнул звезде,
И вышли мертвецы из сочинений
Пасти таких же, покажите где?
Мы головы от страхов прячем в пойме,
Бывает так, когда уходит Бог,
Устав от нас, Он засыпает в доме,
В воздушном доме на сакральный срок.
А снега шелк фланирует точеный
И ангелы сгущают белизну,
И голос трубный слышен золоченый
О том, что нужно вызволить весну.
Как не свихнуться, как тепла дождаться,
Не заплутать в асфальтовой тюрьме,
Заплакать в круге, солнцу рассмеяться,
Подставив жизнь мерцающей зиме.
К мосту выходят все бульвары в пойме,
Мост держат на плечах снеговики:
Лениво размышляют в полудреме,
Заучивают счастье и стихи.
Сто пятая, а может, сто восьмая
Сморенная идет на коду ночь.
Не надо знать, что Смерть стоит, играя…
Вся живопись из наших лучших почв.
Дождемся: петухи отбросят страхи,
Мадонна тем плащом закроет нас,
Чью ткань давно проплакали монахи,
Вторых и прочих здесь не нужно фраз.

КОШЕЛЕК

Мой кошелек из облаков и меди,
А может быть, из самых южных рифм,
Когда я говорю тебе: «Ну где ты?» —
Я открываю полусонный миф,
В котором яйца цвета апельсина,
А в них алмазы несмертельных слов,
Там Смерти нет, она у магазина
Игрушек детских ходит без носков.
Она забыла, кто она такая,
В руках у Смерти не коса, а что? —
Конфеты от Деметры? Золотая
На ней накидка, джинсы арт-бордо…
Она забыла! Флаг ей в руки, песни,
Вискарь на счастье, про любовь вино,
Дыханье подмосковной белой бездны,
От режиссеров лучшее кино…
Она забыла, как бросаться ночью
Со скользкой крыши, кровью истекать,
И как убийца удобряет почву
Телами жертв, которых не сыскать.
Она, конечно, позабыла мыло,
Веревку и – как пользоваться… Мрак
Надел ботфорты, без ориентира
Шагает, распуская веер-страх…
Она одна стоит у магазина,
Как будто просит: у кого и что?
Бомжиха, бездомовница, картина —
Вот в точку слово – пусто и мертво.
Накрой нас, Брейгель, окуни, Ханс Бальдунг,
Зеленым цветом сумерки сомкни,
Пошли нас всех на занебесный кастинг,
Так говорят вечерние огни.
Глубинный город, тот, с которым связан,
Мой кошелек откроет – там стихи,
А смерти нет, ко мне ей путь заказан…
Бывает так? Закорчились грехи,
И запятые заплясали нечто
Такое, что на кладбищах жуки
Танцуют в темень… Не кончайся, лето,
Дай прочитать медовые штрихи,
Дай меда на тарелку тетке Смерти,
Мне в кошелек и – ангелу, затем,
Чтоб я сумел закрыть окно, где черти,
Увидел свет, что вытянут в Эдем.

* * *

Мальчик-призрак с дешевой игрушкой
Снова рядом с моею подушкой,
Что-то помнит, что помнить нельзя,
Что-то шепчет, зависнув под люстрой,
Тянет фразу: «Кому я обузой…»
Дождь за шторой поднял паруса

И несется вовсю пироскафом
Из рифмованной книги, и ржавым
Водостокам работы полно.
Следом молния мчит на грифоне
В красном худи и в красной короне,
Эльфы-вспышки, и снова темно.

Мальчик-призрак ушел? Появился?
Он за шторой? Возможно, приснился?
Детством послан, а детство зачем,
Если все корабли прохудились,
Все корсары в Корсакове скрылись,
Звездочеты вошли в Вифлеем.

Было трое волшебников? Вроде…
Был четвертый потерян в походе,
Драгоценные камни раздал
Беднякам этот муж позабытый…
«Мальчик-призрак, скажи-ка, ты сытый?» —
Говорю я как будто в астрал?

«Да, случалось, бывал я голодный,
Хлюпал в ботах и видел нетвердый
Мир, где праздники в красных цветах
Были смешаны с пойлом дешевым,
Там не лезли в карманы за словом
И в рублевых себя зеркалах

Замечали». Ушло сновиденье?
Ну конечно, какое сомненье?
Почему же двойник за столом?..
Старый чайник свистит свои марши,
Ни на грошик в пузанистом фальши,
Вот таким нужно быть стариком.

МОРФЕЙ

Бог добрых, пророческих, лживых
Уходит в затвор в феврале
В пещере бессмертия, в мифах,
В снотворном своем ремесле…

И ты в многоточиях этих
Всё маковый видишь цветок,
И девушек полураздетых…
Вне связи: могильный венок.

Вне связи: огни над причалом,
Последний корабль затонул,
А музыка вьется усталым
Бемолем в огне увертюр…

Вне связи: комету над лесом,
Болотный огонь в тех краях,
Где плакалась жизнь под навесом
И трепет дышал в облаках.

И старое кладбище плыло
К подсолнухам: поле, река,
Куском Люциферова сыра
Светилась луна старика,

Который в толстовке печали
Отпугивал мух от могил,
Чтоб крепче покойники спали,
Пылинки сдувал Рафаил.

Морана подвинулась ближе,
Целуется со стариком:
Смущается четверостишье,
Забравшись на выбранный холм.

…В обнимку с прекрасною музой,
Которая здесь и не здесь,
Ты движешься с грезами узкой
Тропою, что, в сущности, смесь

Морфеевых сказок пещеры.
Безносая колет в боку…
В ловушке сознанья – химеры,
Коснись – превратятся в труху?..

СИНИЕ СКРИПКИ

…А мальчик все зевает в облака,
И облака зевают перед тем, как
За первым поворотом старика
Увидеть в зеркалах и тех поэмах,
Что время написало на плечах
Фортуны, покачавшей головою.
Так был ли мальчик? Был. «Увы и ах»
Не говори. Стеклянной тишиною
Все смотрит осень, мальчик-старикан
Гуляет в кепке, вышедшей из моды.
Стучится ветер в маленький шалман,
Смеются в параллельном Рик и Морти[1] —
Билеты в космос продают везде,
Что межпланетной мафии в прибыток.
Все тонет в охре, в шелесте… Мы где?
Не спрашивай – в районе Синих скрипок
И красных от смущения лесов,
Возможно, это парк? Пусть будет парком,
В молчании деревьев и мостов,
По лужам, растекающимся маркам
Последнего конверта старика,
Туманный воздух на скамейках ватой.
«Забудь его», – нашептывает мгла,
Привычно вспыхнув уличной лампадой.
Так был ли этот мальчик? Был ли? Был.
В последней точке проявилась старость,
Теперь вся жизнь похожа на гарнир
К тому, что называется «усталость»,
А с ней уже осталось на глоток
Прекрасной жизни и несчастной жизни,
Которую спустил на нитке Бог,
Раскрасил ангел в сумрачной отчизне.

Евгений Кужелев

Родился в 1998 году в Москве. Окончил факультет журналистики Российского государственного гуманитарного университета. Работает журналистом. Проза публиковалась в литературном журнале «Нева», поэзия – на сайте «Полутона». Живет в Подмосковье. Финалист «Кубка Рыжего – 2024», участник «Зимней школы поэтов – 2025». Стихотворная подборка попала в длинный список премии «Лицей» в 2025 году.

* * *

Недавно вышел в магазин
(Нет, не за хлебом – за кефиром).
Да и кефир-то мне не нужен был —
Мне просто нужно,
Нужно было выйти.

Ну потому что дома мы
С корректором друг друга покусали,
С редактором друг друга невзлюбили
(Они теперь со мной живут всегда).
И текст, который мы все вместе воспитали,
Посыпался, как этот первый снег.

А по дороге в магазин увидел:
Бригада дворников широкой небылицей
Шла убирать дворы и чистить этот мир.
Они шли весело, дрались на метлах
Как Пересвет и Челубей,
И что-то быстро-быстро говорили.
Но только в школе я учил английский,
И кажется, что зря учил английский —
Мне надо было их язык учить.

Они прошли, смеясь и розовея,
И тут я понял – всё уже во мне.
Купил кефир – и в этом было счастье,
Пошел в свой теплый дом —
И в этом было счастье,
Открыл макбук —
И дворником в нем был.

* * *

Нет, весь я не усну.
Рука потянется к тебе, к письму.
Лист сложен, ты сложна.
И я не знаю, больше ты дрожишь
когда
Или когда пишу.
Адам придумывал слова,
Чтоб с женщиной заговорить.
И райский сад был книгой первых букв.

Я тру ребро,
И яблоня уже стучит в окно.

* * *

Теперь ты выбираешь имя нашему сыну:
Каспар, Мельхиор, Балтазар…
Как будто знаешь, что он будет мудрым,
Как будто знаешь, что путь его будет долгим,
Как будто знаешь, что о его страданиях не напишут книги.
И слава Богу.

* * *

I

Предлагают такую работу – считать облака.
Да я справлюсь, шесть лет и шесть месяцев
Я витал в облаках, учился их различать,
Сбивать пену, дожди насылать,
Делать радугу из ничего —
То есть просто
Если Лене в соседнем подъезде грустно —
Сразу радугу, лучше – двойную.

II

Там, на небе, теперь такой кавардак.
Звезды отбились от рук,
Не хотят светить, говорят.
Солнце губу надувает,
Клонится к горизонту —
И этот закат
Мне знаком по картинкам переводным,
Истончившимся, бывшим со мною когда-то.

III

На пороге зимы купол заволокло.
Ясный день, ты простужен, в пальто
И идешь за судьбой, утопая в снегу по колено.
Что наделал ты? Что я наделал?
Я ведь просто витал в облаках:
Как воздушный змей следует за отцом,
Свесившись над землею не тем концом.

* * *

а я теперь лягу спать и просплю сто лет
все мои товарищи напишут свой лучший текст (некоторые – по два)
рассорятся навсегда
выйдут на крышу
станут как облака
ветер их разнесет
мальчик их назовет
дождик в землю прольет
(мальчиком буду я)

Александра Веретина (Аля Ветер)

Родилась в 1987 году в п. г. т. Анна Воронежской области, окончила факультет русского языка и литературы Воронежского педагогического университета.

Лауреат литературной премии имени Егора Исаева (2012), конкурса талантливой молодежи «Культпоход-2014», победитель фестиваля «Стихоборье» (2014), лауреат премии «Кольцовский край» (2016). Автор трех поэтических книг.

Работает библиотекарем в Аннинской центральной библиотеке имени Е. П. Ростопчиной.

Между ударами двух беспилотных сердец

* * *

Твой свет со мной. Блеснувший мимолетно,
Но под ребром засевший вдруг так плотно,
Что впору про него писать полотна
И ожидать последнюю зарю.

Твой свет во мне. И он еще, быть может,
Меня до основанья уничтожит
И буднично на атомы разложит,
Но я за все тебя благодарю.

За все, чему не выучиться в школе,
А только там, где сердце раскололи,
Чтоб глубоко внутри работа боли
Пудовые вращала жернова

И делала смелее и сильнее.
Пусть будет боль, пусть я смиряюсь с нею.
Пусть большего сказать я не посмею,
Благодарю тебя, что я жива.

* * *

Все хорошо, что хорошо горит.

Взвивается пожар по жухлым кронам, чтоб обернуться прахом похоронным, но это после, а сейчас навзрыд – касание последнего тепла, отчетливо скользящее сквозь пальцы, настроенное тлеть и рассыпаться, шепча: а ты останься, где была.

А где была, там неба глубина линяет в голубое, свет захвачен промеж деревьев, как в стакан без дна, разбавленно плеща и гулко плача, и не хотел бы, но сгорит дотла – с изнанки видно, что, идя на убыль, на небыль походя, черно, как уголь, прощальное объятие тепла.

Ни жизнь, ни смерть не запретят цвести, плоды нести, но что с того в итоге, когда, как верный пес, нам лягут в ноги распутанные путы и пути и вызвонят вопрос колокола: зачем оно росло, цвело и крепло? Все хорошо, что прогорит до пепла.

Но ты, прошу, останься где была.

* * *

Все движется, поди пойми куда – и беглый блик, и темная вода, высокий штиль и берег невысокий. И плеск, и негустая россыпь звезд, и тень, что перечеркнута внахлест шуршащей прошлогоднею осокой.

Все движется легко, как взмах крыла, стремительно – и для чего была надежда на грядущие апрели? – в настолько непроглядной глубине, что смысла нет гадать, по чьей вине, плывет в медовой лунной акварели.

Все движется. И кажется чужим. И беспокойный свет непостижим, но до конца покуда не покинут. Когда бы не пустая болтовня, возьми меня и сделай из меня тот камень, что спустя три долгих дня из основанья склепа будет вынут.

* * *

сообщают что между ударами двух
беспилотных сердец не поймаешь на слух
только вибро не врет
рассинхрон
монохром
тут бы вроде бы в храм
но на левую хром

все на левую мысли глаза корабли
крен который не выровнять краем земли
говорят что кругла сообщают нет жертв
а ты сядь пострадай что отвыкла уже

почему так в моих неуклюжих руках
мир
которого
два
на других языках

* * *

свет пляшет на краю я не встаю
не вынести нести галиматью
полночный ужас облекая плотью
как не жилец но на крючке живец
считать овец кошмарных снов ловец
раскручивать выдергивать лохмотья

адреналин цветущая земля
я не один я около нуля
из пашни выбирал гнилые зерна
оно пройдет когда пройдет насквозь
молил чтоб все срослось оно срослось
неправильно теперь ломать повторно

накладывая шины тишины
хотя вообще-то вроде не должны
вокруг тебя засуетятся даже
ты думал не хватает доброты
а ларчик просто от таких как ты
запрятан в сейф во избежанье кражи

и правильно и больно и хмельно
хотя казалось ты забыл давно
как пол и потолок менять местами
и смерти нет как ни просись домой
оно пройдет когда пройдет само
не раньше и не позже вместе с нами

Проза

Юрий Казаков

(08.08.1927–29.11.1982)

Прозаик, русский писатель, драматург, сценарист.

* * *

Этот рассказ (со сверхточной датировкой) написан Юрием Казаковым за неделю до тридцатилетия. На мой взгляд, написано мастером, оседлавшим и пришпорившим штамп, – лексика прозрачна и как будто нарочно трафаретна.

Работая над биографией Казакова, среди многих тонких лирических зарисовок я обнаружил и такой фельетон. Конечно, по поводу сатирического дара Юрия Павловича можно поспорить, но есть три особых обстоятельства.

Во-первых, этот рассказ никогда не публиковался.

Во-вторых, Казаков никогда не публиковался в «Юности» и досадливо помнил об этом. Теперь он стал автором журнала.

В-третьих, представляется любопытным исторический контекст. После ХХ съезда партии, когда писатели осмелели, их снова начали пугать. Грезившие свободой авторы подверглись резким нападкам партийного лидера и писательского начальства. 19 мая 1957 года на бывшей дальней даче Сталина побагровевший Хрущев орал на собранных для него литераторов: «Сотрем в порошок!», требуя полного подчинения, грозный, словно Зевс, среди начавшейся грозы: «Правильно, и гром подтверждает, что борьба нужна!» – аплодисменты лояльных и испуганных сливались с шумом ливня… Какова же фабула фельетона? Человек с конефермы (широкая улыбка, громовой голос, любитель потрясать кулаком) Иван Николаевич стал председателем городского комитета физкультуры и желает развивать изо всех сил конный спорт. Люди «ждали хороших перемен», но выступления руководителя оказались гневны и полуграмотны: «А если кто о себе много думает, и до него это не касаемо, так мы такого можем попросить… Мы ему покажем пух и перья!» 22 мая Хрущев выступил с лозунгом «Догнать и перегнать Америку» и потребовал утроить производство мяса. Персонаж фельетона предлагает опередить первобытных людей: «Они, может, за один присест кушали мясную пищу в пять раз больше нашего. В сыром виде. В натуральном. С луком и перьями. А кормовой рацион – главное что ни на есть в жизни организма».

В финале начальник едет по полю поспевающей кукурузы и, понимая, что управлять не получается, решает уйти со своего поста и вернуться к родным кобылам.

Тем же летом, 18–19 июня, президиум ЦК КПСС попытался скинуть председателя партии «за волюнтаризм» (с вариантом перевода на должность министра сельского хозяйства). Возможно, отголоски этих событий можно уловить в фельетоне. По крайней мере, рукопись, которая, казалось бы, отлично подходила для газет (например, «Советского спорта», где его привечали), писатель так никуда и не отдал.

Сергей Шаргунов

Люди и лошади
Юмористический рассказ

Иван Николаевич, новый председатель городского комитета физкультуры, вошел к себе в кабинет и закрыл дверь. В приемной наступила торжественная тишина. Работники комитета волновались необычайно. Сейчас на их глазах должно было что-то случиться – спячка кончилась.

Иван Фомич, предшественник Ивана Николаевича, больше всего на свете любил природу и тишину. Выстрелы стартеров, аплодисменты, крики болельщиков его раздражали. Сидел он обычно у себя в кабинете и мутными глазами глядел на прошлогоднюю афишу, возвещавшую о встрече боксеров.

Иногда к нему в кабинет наведывался какой-то странный субъект с оцепенелым взглядом, минуту сидел молча, созерцая физиономию Ивана Фомича, а потом говорил сиплым шепотом:

– Харитонова знаете?

– Ну? – Иван Фомич делал безразличное лицо и начинал рассеянно открывать и закрывать пустые ящики стола.

– Новую насадку изобрел!

– Да что вы! – Иван Фомич тоже переходил на шепот, и в глазах его загорался огонь. – Какую? Да не томите же…

– Жмых! Жареный жмых!

– Ах, черт! – восхищался Иван Фомич, стукал рукой по столу, но тут же спохватывался и, скосившись на дверь кабинета, подносил палец к губам. – И клюет, говорите?

– Необыкновенно! – подтверждал собеседник, боязливо оглядываясь. – Плотва, язь, голавль – дуром прут!

На другой день, в предрассветной темноте, Иван Фомич пропадал из города, и местопребывание его оставалось тайной для спортсменов и работников комитета.

Но то ли иссякла рыба в окрестностях города, то ли в руководящих инстанциях спохватились и вняли голосу масс, только предшественник Ивана Николаевича исчез так же незаметно, как и появился.

Теперь работники комитета, перебирая тощие папки, ждали проявления деятельности Ивана Николаевича. Раздался звонок, секретарша вскочила, исчезла в кабинете, через секунду вышла оттуда и сказала:

– Жаворонкова и Подлипкина!

Поименованные товарищи справили костюмы, кашлянули по два раза в кулак и вошли в кабинет. Иван Николаевич смотрел в упор на вошедших и молчал. Прошло десять, двадцать секунд… Молчание нового начальника было молчанием владыки и бога, тем молчанием, когда подчиненный слышит стук своего сердца, а затаенная мысль кажется выкрикнутой во весь голос. Громко тикали часы на стене, и вошедшим стало казаться, что перед ними не человек, а мина замедленного действия: чем продолжительнее молчание, тем более страшным должен быть взрыв. Жаворонков уже закрыл глаза и стал вспоминать о жене и детях. Но тут в организме владыки что-то скрипнуло, и он, дыхнув несколько раз, сказал:

– H-ну? – и прищурился.

– А… – ответил более смелый Подлипкин.

– Вы, это самое… А?! – загремел вдруг председатель. – Как я переведен сюда с конефермы и выдвинут для поднятия спорта… А? Не позволю! Где рекорды? Спите! У меня, бывало, рысаки – эх! Призы брали!

Голос Ивана Николаевича, привыкший к степным просторам, был великолепен. Бешеный стук копыт, свист ветра, дикое ржанье кровных рысаков слышались в нем. Это был голос, приводивший в трепет многочисленные табуны горячих коней, голос, заслышав который взмывали в небо грачи с гнезд, разбегались куры и ребятишки. И вот сейчас голос этот гремел в кабинете, раскачивал лампочку, старался распахнуть окна и вырваться на простор, в степные дали.

– Атлеты какие! Да если коней выпустить… Ого! Понятно? Щепки не оставят! Разнесут! А какие кони! Огонь! Ноздри – во! Глаз кровяной! Не едет – танцует! А вы? Э-эх!

На следующее утро было назначено общее собрание физкультурного актива города. Запыленный, тесный спортивный зал впервые за много месяцев наполнился гулом людских голосов. Все были счастливые: ждали хороших перемен. Только работники комитета вели себя очень странно: пугливо озирались и вздрагивали от каждого громкого звука.

Наконец появился Иван Николаевич. Он был встречен дружными аплодисментами. Потом шум, раскатившись по углам, смолк, и в зале наступила тишина, которой позавидовал бы любой артист.

– Товарищи! – гаркнул Иван Николаевич и ухмыльнулся, увидев, как вздрогнул весь зал. – Товарищи! Я хочу сказать, мы терпим нетерпимое положение. И я назначен на ваш опасный участок, чтобы сам собой всколыхнуть… это самое… болото! И я хочу сказать, с таким положением дальше нельзя жить рука об руку. Я скажу так – да? – еще первобытные люди, а может, и совсем обезьяны занимались там всякими играми и спортами, а также охотой и устанавливали рекорды. И эти рекорды были не чета нашим – да? И это происходило потому, что первобытные люди были здоровые и без предрассудков. Они, может, за один присест кушали мясную пищу в пять раз больше нашего. В сыром виде. В натуральном. С пухом и перьями. А кормовой рацион – главное что ни на есть в жизни организма. Почему это происходит? Потому что в наших спортсменах происходит дикий застой и невнимание к рекордам. Отныне мы будем поставлять на каждое соревнование в районном масштабе по пятнадцати голов от каждого вида. А самое главные – это конный спорт. Лошадь – животное чистое и благородное. А главное, на лошадях мы можем добывать нашу славу. Я слыхал, в разных странах и при первобытном строе делались всякие олимпийские игры. Мы тоже займемся этим делом, а тогда посмотрим, как и чего. Товарищи! Надо незабвенно помнить: каждый рекорд – дорога к вершине спорта. А если кто о себе много думает, и до него это не касаемо, так мы такого можем попросить… Мы ему покажем пух и перья!

Иван Николаевич закончил свою речь, потом вспомнил что-то, широко улыбнулся, набрал воздуха и гаркнул:

– Физкульт-привет! Ура! Ура! Ура!

Громовой голос его ударил по грустным лицам спортсменов, гулким эхом отдался от стен и исчез. Почему-то никто не откликнулся на этот страстный призыв.

На третий день утром, когда Иван Николаевич сидел в своем кабинете и, мучительно наморщив брови, сочинял приказ, дверь тихонько отворилась.

– Кузьма! – завопил Иван Николаевич. – Милый! Ты?

– Он самый, – загудел Кузьма, входя в кабинет и вглядываясь из-под ладони в лицо Ивана Николаевича, – как живешь-то? Вроде побледнел…

– Тут побледнеешь, – забурчал Иван Николаевич и со злобой глянул на недописанный приказ.

Кузьма сел на стул, положил на колени жилистые руки и вздохнул.

– Ты чего? – сразу насторожился Иван Николаевич.

– Да что уж. – Кузьма посмотрел в окно. – За Зорькой недоглядели. Захворала кобыла-то…

– Зорька! – Иван Николаевич задохнулся. – Да как ты мог ко мне на глаза… Какая кобыла! А? Племенная! Убью!

Иван Николаевич бегал по кабинету, кричал, топал ногами и потрясал кулаком перед носом Кузьмы. Кузьма боязливо и молча сопел.

– Ты на чем в город? – остановился вдруг Иван Николаевич.

– На таратайке. Армавира запряг – и сюды. Выручай, будь друг!

– Едем! – Иван Николаевич схватил картуз.

Через десять минут таратайка пылила по степной дороге. Вдали, на горизонте, синели леса, в вышине заливался жаворонок, позвякивало ведро. Ветер колыхал поспевающую кукурузу, сваливал на сторону гриву Армавира, шевелил бороду Кузьмы.

– И что ты нашел в этом деле? – не вытерпел наконец Кузьма. – Работа тебе неизвестная. Спорт – дело хитрое. Это тебе не лошадь…

– Ерунда! – Иван Николаевич выплюнул колосок и вытер рот. – Я на спорте собаку съел! Зажирели они там, черти, не дышут…

– Плюнь ты на них! – убеждал Кузьма. – Темное это дело! Ты же коня превзошел. Нутро в нем чуешь. А это что? Тайга!

Всю дорогу уговаривал Кузьма Ивана Николаевича, а у самого дома тот вдруг соскочил с телеги и крикнул:

– Э-эх, разбередил ты меня!

Кузьма в испуге остановил лошадь.

– Кузьма! Останусь я на ферме! Ну их к черту…

Очки там разные, баллы… Темное дело! Режь – никуда не поеду! А? Верно?

– Иван Николаевич! – умилился Кузьма. – Да мы ж… с нашим удовольствием! Веришь, по голосу твоему соскучились! Кони аппетиту лишились, Зорька оттого и захворала…

Иван Николаевич снова сел в таратайку. Кузьма пошевелил вожжами, и оба они с легким сердцем покатили к конюшне, оставляя за собой полосу пыли и неприятные воспоминания, связанные со спортом.

А в городском комитете в это время сидели работники, силясь проникнуть в смысл грозных и непонятных приказов председателя. Сидели и тоскливо думали: «Руководителя бы нам! Настоящего! Спортсмена бы…»

Четверг, 1 августа 1957 г.

Дарья Корнилова

Родилась в Свердловске. Окончила Уральскую государственную юридическую академию (ныне университет) по специальности «юриспруденция», позже получила дополнительное к высшему образование «переводчик в сфере профессиональной коммуникации».

Работала преподавателем права в системе среднего образования, выступала руководителем научных проектов старшеклассников. В частном порядке занималась переводами юридических монографий и научным редактированием, прошла обучение литературному редактированию. Сейчас – частнопрактикующий литературный редактор, редактор детского журнала, куратор в писательской школе Екатерины Оаро, автор коротких рассказов.

Обучалась в писательской школе Екатерины Оаро и Creative Writing School, публиковалась в электронном журнале «Пашня».

Метр шестьдесят восемь

Соня считала, что знает ее, как своего игрушечного зайца, – от ушей до хвоста, хотя хвоста у бабушки, конечно, не было. Когда-то они играли в игру: бабушка говорила что-то о себе, а Соня угадывала, правда это или нет.

– Я – динозавр! – опустив на колени вязание и смешно пуча глаза, говорила бабушка.

– Неправда! – хохотала Соня. Вот еще – бабушка-динозавр!

– Тогда-а-а-а… у меня нет одной ноги!

– Неправда, неправда! – снова кричала Соня. – Вон, бабушка, у тебя две ноги! – И, нырнув под стол, стучала кулачками о бабушкины коленки, одетые в штопаные рубчатые колготки.

– Не проведешь тебя, – посмеивалась бабушка, снова принимаясь за спицы. – А вот тебе самая сложная задачка: зовут меня – Софья Львовна!

Но и тут Соня старательно качала высунутой из-под стола головой: как бабушка может быть Софьей? Софья – это же она, Соня!

Но бабушку и правда звали Софьей Львовной. Это, как выяснилось позже, было единственным, что не вызывало сомнений.

Бабушка – целиком ее, Сонина, принадлежала ей каждый день – с той секунды, как Соня, лениво потягиваясь, кричала «Ба-а-а!», и до точки сладостного вечернего забытья под мерное и тихое «Ладно ль за морем иль худо? И какое в свете чудо?».

У мамы и папы – работа и друзья, рыбалка и танцы в клубе железнодорожников, какая-то своя жизнь, отдельная от Сони. Бабушкина же жизнь от Сониной не отлеплялась. Они все делали вместе: ездили за хлебом в дальний магазин («Там подешевле»), собирали по кустам бутылки и сдавали их, отмыв от этикеток («Вот, гляди, на булку заработали!»), играли в куклы и ходили в собес оформлять субсидии. В общем, если бы бабушка была динозавром или недосчитывалась ноги, Соня бы точно заметила.

Потом Соня выросла, и у нее началась собственная жизнь. А бабушка умерла.

Ее не было уже лет десять, когда Соня с мамой решили разобрать антресоли. Под самым потолком в простенке между кухней и комнатой теснились давно позабытые вещи: старый телефонный аппарат с треснутым диском, фотоувеличитель, Сонины мини-лыжи. Там же попалась старая бабушкина сумка – потертая, с потемневшей защелкой и растрескавшимися ручками. Соня заглянула в нее: поздравления с Днем Победы от собеса, квитанции за квартиру и расхристанная медкарта. Соня мельком полистала – ничего интересного, врачебная вязь доцифровой эры, но взгляд вдруг выхватил печатный лист. Свернутый напополам и загнутый под себя бланк начинался словами «ВЫПИСНОЙ ЭПИКРИЗ».

– Ма-ам… – позвала Соня, вглядываясь в пожелтевший лист.

– Что? – отозвалась мама. Она стояла с тряпкой в руках и ждала, когда Соня выдаст ей очередную извлеченную из этого гроба времени вещь.

– У бабушки был рак матки?

– Да бог с тобой! – замахала на нее тряпкой мама. – С чего ты взяла? У нас в семье ни у кого рака не было.

Вместо ответа Соня слезла со стремянки и молч а сунула ей медкарту. В эпикризе от июля 1976 год а на удивление разборчивым почерком значилось: «пациентке проведена хирургическая операция по удалению матки, причина – злокачественная опухоль».

Мама просмотрела эпикриз, лист перед ним, после, а потом подняла глаза.

– Не может быть. Я бы знала.

– А ты помнишь, где ты была в июле семьдесят шестого? – спросила Соня.

– В лагере, наверное, – подумав, пожала мама плечами. – Я в те годы вожатой ездила, от завода.

– И даже не знала, что она в больнице?

Мама растерянно покачала головой.

– Погоди, у нее что же – матки не было?..

Несколько дней Соня пыталась осмыслить: оказывается, в бабушке отсутствовала целая часть тела. Некомплектная она, бабушка, была. Внутри зайца не хватало куска ваты, а Соня – Соня! – ничего не подозревала.

* * *

Когда эта мысль худо-бедно улеглась, на Соню, как старые вещи с той самой антресоли, свалилось еще несколько новостей.

Они с мамой тогда сидели в гостях у бабушкиного брата – Соня по старой памяти звала его Диваня: деда Ваня, только по-детски. За столом уже подвыпивший Диваня, взмахнув вилкой, по какому-то поводу торжественно изрек:

– Все мы, Булатовы, такие!

«Булатовы» – вдруг отозвалось в Соне. Булатовы.

Когда ехали домой, она спросила у мамы:

– А как так вышло, что у бабушки до самой смерти была та же фамилия, что у Дивани?

Мама пожала плечом:

– Она ведь не выходила замуж – вот всю жизнь с девичьей и прожила.

– Как – не выходила? – удивилась Соня. – А дед Василий? Ну, твой отец?

– Они были не расписаны.

Соня замолчала, обдумывая. Деда она никогда не видела, а о том, что он существовал, ей напоминали лишь фотографии да выцветшая рубашка, которая висела поверх бабушкиной шубы, чтобы ту не поела моль.

– Гражданский брак, что ли? – осторожно уточнила она.

– Что-то около того, – кивнула мама, но больше на Сонины вопросы не отвечала – мол, чего это тебя понесло старое белье ворошить?

А ее бы, наверное, и не понесло, если бы не один случай.

* * *

Лет десять, кажется, тогда было Соне. К ним в гости заехали какие-то мамины знакомые с месячным малышом. Объяснили: ехали на дачу, да вот, проснулся, грудь затребовал, в машине кормить холодно и неудобно. Как раз недалеко от вашего дома были, решили заскочить. Вы не против?

– Проходите, проходите! – засуетилась мама.

Соня не моргая смотрела на одеяльное полешко с красным личиком: таких маленьких детей она видела впервые. Малыша развернули, и его мать, достав из лифчика большую белую грудь, ткнула толстым соском в личико ребенку. Тот коротко хрюкнул и присосался.

Когда гости уехали, взбудораженная Соня пришла к бабушке на кухню.

– Такой он маленький! Красивый!

– Красивый, – согласилась бабушка и вздохнула. – Несчастливым вот только будет.

Такого поворота Соня не ожидала.

– Почему – несчастливым?

– В стыду да сраму рожден – что уж тут хорошего.

– Почему – в стыду да сраму?

– Без свадьбы мать его родила! – брызнула вдруг слюной бабушка. – С мужиком переспала, залетела – и вот тебе результат. Себе всю жизнь переломала и мальцу тоже.

– Почему? – в третий раз спросила ничего не понимающая Соня.

– Потому что по-человечески все надо делать: сначала познакомиться, подружить, пожениться, а уж потом детей рожать! Вот тогда все счастливы будут.

С кухни Соня ушла озадаченной. Тетя Ира, мама малыша, не выглядела переломавшей себе жизнь. Особенно не вязалась со словом «перелом» ее грудь – тугая, как переполненный воздухом мяч.

Что значит «с мужиком переспала», Соня тогда тоже не поняла, но уточнять не решилась.

* * *

Теперь же эта новость – что бабушка с дедом не были женаты, – двадцатипятилетнюю Соню опрокинула, как ветер пустое садовое ведро – с грохотом. А к чему тогда были все эти разговоры про стыд и срам?

Она так и сяк крутила свое недоумение, но все равно выходило, что бабушкина мораль разошлась с жизнью. И не с Сониной, а с ее же, бабушкиной.

Может, дед был врагом народа и они поэтому не расписались?

* * *

Измаявшись догадками и фантазиями, Соня купила торт и поехала к Диване – спрашивать.

Диваня пошамкал торт, облизал ложку и отодвинул от себя блюдце.

– Не я тебе должен это рассказывать, но раз уж сама спросила, ладно, слушай. Дед твой на другой женщине женат был. Когда они с Софьей, бабушкой твоей, сошлись, та обозлилась и развода не дала. Так и прожили все пятнадцать лет, и умер он женатым на той, первой.

Лучше бы враг народа, тоскливо подумала Соня.

– Дивань, но они, наверное, сошлись, когда он уже с первой женой расстался? Ну, просто не развелся, да? – с надеждой спросила она.

Тот покачал головой.

– Нет, он от жены ушел к твоей бабушке. Перенес чемодан с одной квартиры на другую. И мама твоя вскорости родилась – полгода, что ль, прошло? – Он глянул на Соню и, словно извиняясь, сказал: – Время такое было.

Мама, подумала в этот момент Соня. Ну да, мама. Не то что в стыду и сраму, а вовсе – как это называется: внебрачная? незаконнорожденная? От любовницы, короче. А ей, Соне, значит, в уши пели, что дети только после свадьбы. И она, Соня, верила. Это теперь она стала как все, тоже убедила себя, что время такое, большую и чистую не дождешься, а в семнадцать, когда Сережка Громов целоваться полез, сбежала от него в первый попавшийся подъезд. А потом краснела, встречая. И до сих пор краснеет, когда вспоминает. Но даже сейчас в минуты страсти бьется внизу живота тихое и мерное «стыд-и-срам-стыд-и-срам».

Бабушка, ее бабушка, простая и понятная, знакомая и родная! Да Соня каждую морщинку на ее руках знала, до сих пор во сне иногда видит, как та книжку читает: плохо разгибающиеся пальцы с аккуратно подстриженными, квадратными ногтями водят по строчкам. Ты же моей была, моей, кричит Соня про себя, ты же говорила, что мыть уши – хорошо, а ногами болтать – плохо, голова заболит. И вдруг все вокруг тебя встает с ног на голову, с фундамента на крышу, с основания на острый угол. Кто ты, бабушка, теперь?

Комкано попрощавшись с Диваней, она выскочила из квартиры, сбежала по лестнице и грохнула железной дверью подъезда.

* * *

Приехала к маме, спросила: «Ты знала?»

– Диваня рассказал? – догадалась та. – Знала, конечно. Правда, тоже не всегда, а уже после смерти отца. Мне пятнадцать было, а жена его – ну та, другая, после смерти заявилась к нам в квартиру и давай вещи забирать. Книги там, бритву, скороварку… Говорила – это, мол, все мое, потому что я наследница.

– А… бабушка? – выдохнула Соня.

– Все отдала. Так и говорила: берите что хотите, мне ничего не надо. Виноватой себя, я думаю, чувствовала. – Она вздохнула, потерла руками лицо и, помолчав, добавила: – Ты, Соня, в это не лезь. Не наше с тобой дело. Это они с дедом разбираться должны были, а не мы.

– Мам, – почти простонала Соня, – она ведь мне говорила, что настоящая любовь – она только в честности и разуме… Зачем тогда это, если сама она – совсем иначе?

– Эх, дочь, как же ты не понимаешь-то, – снова вздохнула мама. – Тебя уберечь она хотела, от своих же ошибок. Говорю же – наверняка всю жизнь с чувством вины прожила. А была ли счастливой… Один раз, помню, сказала: у меня всего три жизни было. Первая – молодость в деревне, вторая – как в город переехала, а третья – это когда Сонечка родилась. Ты, значит.

И вот третья точно была для нее счастьем.

Соня вымученно кивает. В ней уже нет прежней злости и желания кричать, но есть пустота где-то в районе желудка. В зайце не хватало куска ваты, в бабушке – матки. А в Соне сейчас не хватает черно-белой разметки: что хорошо, а что плохо.

* * *

Маму она послушалась: лезть не стала, все равно ничего не узнать. Осталось примириться со странным ощущением то ли предательства, то ли насмешки. Где-то внутри оно засело гаденьким недоверием: кто знает, что еще в ее жизни не так, как кажется?

Потом отпустило. В конце концов, что такого случилось-то? Глупо думать, что хорошо знаешь человека, который старше тебя на 68 лет. Зато теперь можно жить, не оглядываясь на всякий стыд-и-срам.

Она обстригла волосы, вышла замуж и родила дочь. Через два года развелась. Забирая свидетельство о разводе, хмыкнула: интересно, что бы теперь сказала бабушка?

Вскоре после развода вместе с дочкой поехала к Диване – отмечали его юбилей, восемьдесят пять. Между горячим и тортом Диванина дочь вытащила откуда-то толстый фотоальбом. Гости радостно заухали, задвигали тарелками, пересаживаясь, чтобы удобнее было глядеть. Соня подошла неохотно, смотрела из-за спин, держа на руках дочку, – тема семейных архивов ей казалась исчерпанной. Но одно фото заинтересовало: на нем ее совсем молоденькая бабушка стояла рядом с худощавым ушастым парнем в красноармейской форме.

Соня опустила дочь на пол и протиснулась поближе к альбому.

– Дивань, а это кто?

– Это… – Он подслеповато склонился над снимком. – Это Степан. Царствие ему небесное, фронтовику.

И тут Соне почему-то стало не по себе.

– Какой еще Степан? – с тревогой спросила она.

– Как это говорится… – смешался Диваня. – В общем, ходили они с Софьей вместе.

– Куда ходили? – не поняла Соня.

– Ну… просто ходили. Гуляли там, за ручку держались.

– Встречались? – подсказала Диванина дочь.

– Ну, это сейчас вы так говорите, а тогда называлось – ходят вместе. Если начали ходить, того и гляди, поженятся скоро. Вот Софья со Степаном и ходили. Но пожениться не успели – война началась, ей еще восемнадцать не исполнилось. А его призвали почти сразу.

Он замолчал, постукивая пальцами о выцветшее фото.

– А потом? – осторожно спросила Соня.

– Ждала она его, письма писала. А уже после Победы раз – и похоронка.

Тут раздался крик: Ксюша, Сонина дочь, забравшись на диван и усевшись верхом на подушку, потеряла равновесие и слетела на пол, стукнувшись головой о ножку стола. Зазвенели тарелки, все кинулись утешать воющего ребенка, а Диваня перевернул страницу фотоальбома.

Но Соня остановиться уже не могла. Успокоив дочь, она выбрала момент, когда остальные ушли на кухню варить кофе, и подошла к Диване.

– Расскажи, что было дальше с этим Степаном.

– А что дальше было? – повторил он, не удивляясь, словно знал, что она спросит. – Софья места себе не находила. Ревела так, что мы боялись, как бы умом не тронулась. Не ела, не пила. Еле-еле выходили ее, и все равно лица на ней не было. Сильно она любила Степана, никак пережить эту похоронку не могла.

И замолчал, расправляя на коленях салфетку.

– А потом? – напомнила Соня.

– А потом я уж не знаю, – развел руками Диваня. – Как-то там так получилось, что сошлась она с мастером смены. Сперва по фабрике слухи поползли – что, мол, Софья с Василием… это… ну, якшается, короче. Мы, конечно, не поверили. На пятнадцать лет старше ее да женат! У нее спрашиваем – губы жмет. А вскоре он к ней и переехал. Еще немного времени прошло – живот расти стал. Ну, тут уж совсем все понятно.

Диваня закашлялся, Соня налила ему воды. Гости возвращались в комнату, расставляли чашки, Ксюша с печеньем в руке залезла к Соне на коленки.

– Понимаю я, о чем ты думаешь, – вдруг снова заговорил Диваня так, словно кроме него и Сони в комнате по-прежнему никого не было. – Но ты представь: девчонка совсем, войну пережила, голод, холод, победа вроде – и такое горе. Тут любой разум потеряет, где огонек почудится, туда и побежит. А уж как дед твой ее добился, никто, кроме их двоих, не знает.

Глядя, как дочь грызет печенье, Соня вдруг подумала: а ведь бабушка-то в стыду и сраму не жила – она в нем выжила.

И тут Соня заплакала.

* * *

Удивительно: бабушкина шуба все еще висела в мамином шкафу, все с той же дедовой рубашкой поверх. Соня вытащила вешалку и зацепила за верх открытой дверцы. Сделала шаг назад, рассматривая. Рубашка – полосатая, старая, карман на груди полуоторван. Соня понюхала рукав – пахло пылью и мылом. Она стащила рубашку с шубы и бросила на диван. Шуба – черная, гладкая, бабушка ею очень дорожила, говорила: «Как умру, вы ее не выбрасывайте, Сонечка подрастет – доносит». Как же я доношу, смеялась Соня, если шуба большая, а я – маленькая? Так ты ведь вырастешь, объясняла бабушка. Но Соне казалось, что до размеров шубы она не дорастет никогда.

А теперь смотрела и не верила: шуба была не массивнее ее зимнего пуховика. Не длиннее. Не шире.

– Мам, – крикнула она в сторону кухни, – а какого роста была бабушка? Метр восемьдесят где-то, да?

– Ты что, дочь? – выглянула из дверей мама с полотенцем в руках. – Обычного она роста была. Как ты, как я.

– Но я метр шестьдесят восемь. И ты тоже. А бабушка-то выше!

– Это тебе так казалось, Сонечка, – улыбнулась мама и ушла обратно на кухню.

Соня молча села на пол и снизу вверх посмотрела на шубу.

Выходит, ты, бабушка, была совсем не большая. И не супермудрая. Не заяц, не чья-то собственность. Путала черное с белым, чужое со своим, стыд – с просто жизнью. Обычный человек. Как мама, как я.

Мы с тобой одного роста, бабушка.

Катерина Ремизова

Родилась в 1993 году Москве. Окончила Московский гуманитарный университет, факультет «Реклама и связи с общественностью». Более десяти лет работала в креативных агентствах. Училась в Creative Writing School. Пишет художественные и коммерческие тексты. Дочь художника.

Дедлайн

Вижу, как медсестра спускается за мной. Узнает меня, и мы здороваемся, хотя видим друг друга впервые. Она протягивает мне одноразовый комплект: бахилы, маску, халат. Помогает завязать халат сзади. Смотрю на себя в зеркало – я выгляжу как врач. Точно, теперь я – врач и плакать мне нельзя. Я включаюсь в игру, которую только что сама себе придумала.

В больничном холле пахнет картошкой фри и гамбургерами. Такие же посетители, как я, принесли своим родственникам мак. Высшая форма любви. Но у меня с собой ничего нет.

Медсестра просит охрану нас пропустить, и мы, как в кино, идем по служебным коридорам. Пока мы ждем лифт, не даю покоя волосам, то собираю их, то распускаю. Медсестра смотрит на меня понимающе.

– Вы обязательно с ним поговорите. Возможно, они и правда нас слышат. Кем вы ему приходитесь?

– Дочь.

Она кивает, мол, хорошо, – есть шанс достучаться.

Я съехала от родителей шесть лет назад.

Отец уже несколько лет работал из дома.

После армии он ставил декорации на «Мосфильме», а потом устроился в метро. Папа работал машинистом на кольцевой линии и много рассказывал про свою работу. Для тех, кто работает в ночную смену, есть специальные «дома отдыха». В них машинисты могут поспать до приемки состава. Их будят специальные дежурные-женщины, их называют «будильщицы».

Работу моего отца на кольцевой можно представить как беспрерывный круг. Это – его рутина, его понятный путь. Появляясь из тьмы, он видел одни и те же станции каждый день, каждый месяц, каждый год. Утром отец вез людей на работы, а вечером – с. Вновь и вновь погружаясь в туннель и двигаясь впотьмах. Каждый раз, мчась на свет, папа надеялся, что сегодня никто не решит прыгнуть под его поезд.

Спустя четырнадцать лет беспрерывная круглая линия стала карандашной чертой. Отец любил рисовать и выбрал рисунок новой профессией. Рутина стала другой, черта разделилась на ровные отрезки: от дедлайна к дедлайну. После сдачи материала следовала следующая. Папа рисовал юмористические комиксы для журнала про фантастику. Придумывал сценарии, набрасывал скетчи, доводил до ума. Он работал в журнале почти двадцать лет. Его мастерство росло вместе со мной.

Когда появились первые симптомы – неизвестно, отец скрывал. Не хотел доставлять неудобств. В начале ноября они ехали с мамой в автобусе за новым диваном, и он сказал: «Я не чувствую кончики пальцев левой руки». Мы записывали его к неврологу, но отец отменял записи – у него дедлайны.

Он обещал сходить к врачу после новогодних праздников. Но девятого января вдруг сказал маме, что у него болит голова. Мигрень, подумали оба. Мама ушла на работу, а папа включил компьютер и пошел завтракать.

Возвращаясь в комнату, он упал в коридоре. Хватаясь за все подряд, отец уронил вещи со шкафа, за ними – ручной пылесос. Сломался штекер, который торчал в розетке. Когда мама открыла дверь квартиры, то услышала звук, похожий на храп. Папа лежал на полу. Мама позвонила мне, и я сразу вызвала такси.

Не помню, кто приехал первый: скорая или я. Два фельдшера проверяли гипотезу, раз хриплое дыхание – значит, чем-то подавился. Они ловко перетащили отца в большую комнату на моем детском розовом пледе. Было страшно, я гладила папу по плечу и говорила какие-то заклинания. Тогда я спросила у фельдшера, который сидел ближе всего ко мне:

– Извините, он выживет?

– Конечно, выживет, а с чего ему не выжить-то?

Так усатый мужчина с оранжевым чемоданчиком подарил мне надежду.

Под окнами грубо сигналили водители, выстроившиеся в ряд вдоль дома. Желтая реанимационная машина перегородила узенький проезд. Как бляшка в кровеносном сосуде, который вот-вот разорвется.

Один из фельдшеров скомандовал:

– Мы поедем с ним на лифте, вы спускайтесь по лестнице. Потом все вместе понесем его в машину.

Мы вынесли папу на улицу, крепко держа плед за четыре угла. Водители увидели нас и перестали сигналить. Отца увезли. Дома без него стало абсолютно пусто. Я надеялась, что мне сейчас позвонят и скажут, когда можно за ним приехать. В голове крутились вопросы: он сначала упал, а потом сосуд лопнул? Или сначала лопнул сосуд, а потом он упал? О чем он успел подумать? Звал ли он на помощь? Подумал ли он обо мне?

Поздно вечером состоялся первый разговор с врачом.

– Геморрагический инсульт, серьезная патология. Кровоизлияние длилось более четырех часов, образовалась гематома, которая давит на мозг. Скорее всего, он не сможет говорить, ходить. Но я еще раз повторяю – шансы минимальные. Нет, он не подавился, такое дыхание бывает в состоянии комы. Да, была сделана трепанация черепа.

С бабушкой и дядей мы обсуждали те статьи в интернете, в которых давали чуть больше надежды. Изучали шкалу комы Глазго, в которой ясное сознание оценивается на 15 баллов, а 3 балла – терминальная кома, при которой мозг умирает. Врач оценил кому отца в 5 баллов, что означало глубокую кому. Но ведь где пять, там и семь, думали мы. Терминальная кома ассоциировалась у меня с отпуском, когда ищешь свой терминал и покидаешь родной дом навсегда.

Бабушка нашла статью, где сказано, что «летальность геморрагического инсульта очень высока: внутримозговое кровоизлияние приводит к смерти 35–50 % пациентов в первые тридцать суток после приступа». Мы с ходу определили, что он не входит в этот процент людей. Дядя нашел статью, что самые критические для пациента часы – первые шесть часов. Этот рубеж мы тоже преодолели. Ну, все понятно: надо просто подождать!

Три раза в день я звонила в больницу и называла его имя и фамилию. В ответ мне диктовали пульс, давление, сатурацию и температуру. Я начертила табличку на сложенном листе А4. Дни шли, и моя табличка росла. Когда листок закончился, я вложила в него второй, и так получилась тетрадь, с которой я спала и ела. Я разрисовывала ее линиями, похожими на кардиограмму, во время каждого разговора с врачом. Она стала потрепанная и грязная, как мои волосы, которые у меня не было сил мыть.

В остальное время я строила похожие друг на друга дома в «Симс», отгоняя от себя мысли, крутившиеся по кругу: сначала лопнул сосуд, и он упал, или он сначала упал, а потом сосуд лопнул? Подумал ли он обо мне?

Иногда смотрела канал, где учили английскому по фильмам, снова и снова повторяя фразы то за учителем, то за актерами. Я повторяла их вслух.

С декабря я не работала. Папа успел поздравить меня «со свободой». Искать новое место я отказывалась, потому что собиралась помогать ему, когда он откроет глаза. «Папа, открой глаза» – была моя ежедневная мантра. Потом я поняла, что надо уменьшать расстояние посылаемого ему сигнала, и стала ходить к забору больницы. Переминаясь на снегу, смотрела в рандомное окно и представляла, что он там лежит.

Рядом роддом, где я родилась. Рядом пруды, где мы любим гулять и наблюдать за оранжевыми утками. Мама сказала, что они называются о́гари. Как-то во время прогулки папа переживал, что стал медленнее работать из-за возраста. Возможно, уже тогда его пальцы начали неметь.

Все это время я жила у мамы. Она ходила на работу, старалась отвлечься, но отвлекало ли это? Мы были в ужасе от произошедшего и не решались поговорить. Таких, как я, называют «папина дочка». Мне всегда было проще общаться с отцом. Неопределенность и ожидание мы с мамой проживали по-своему. Я сообщала ей новости от врачей, если они были, и мы тихо пили чай.

Когда мама уходила на работу и за ней закрывалась дверь, я представляла тот день. Как актер, который готовится к пьесе. Вот я сижу, вот я встаю, вот я падаю. Так хватаюсь за шкаф, вот так летит пылесос. В одну из этих инсценировок я заметила, что сломан штекер. Я ложилась в коридоре и пыталась представить, что папа видел последним.

Рабочее место отца выглядело как обычно. Казалось, что я вижу, как он сидит ко мне спиной и работает. Я подходила и обнимала воздух, держа руки на весу.

Однажды я решила проверить папину почту. Тысяча писем посыпались в папки: спам, рассылка, работа, счета. Последнее было с темой «Открой глаза! Распродажа уже началась!».

В начале февраля папу перевезли в другое отделение реанимации. Новый врач тоже не давал никаких надежд, как и предыдущий, но умел находить слова. Отек мозга спадал, но из-за ИВЛ развился трахеобронхит и пневмония. «Обычное дело для тех, кто подключен к аппарату на постоянной основе», – говорил врач.

Я смотрела на маленькую яркую точку в небе и думала: может ли ощущать подобное космонавт, потерявший связь со своим кораблем? Полное одиночество, нельзя достучаться. Я испытывала точно такое же чувство.

На двадцать пятые сутки комы мне разрешили его посетить. Но я не собиралась с ним прощаться, мне нужно было его разбудить. Я – его будильщица.

Медсестра показывает мне, где лежит отец. Реанимационное отделение № 4 большое и светлое. Тихо, но пикают приборы. Бегущие линии на экранах, пациенты лежат в ряд на специальных кроватях спиной к окну.

Отца я не узнаю: он лежит с закрытыми глазами, абсолютно худой, с отросшими седыми волосами и бородой. Медсестра говорит, что у меня есть минут сорок, потом за мной придет заведующий отделением, и я впервые его увижу.

Смотрю на папу и не понимаю, как он здесь оказался. Теоретически понимаю: сосуд разорвался, и он упал. Или он упал, затем сосуд разорвался. Потом его привезли сюда. Но как это возможно с моим папой?

На его щеках блестит пот. Папа тяжело дышит открытым ртом, его грудь поднимается и опускается, он накрыт простыней. Кто-то каждый день накрывает его простыней и переворачивает, чтобы не было пролежней. Маленькая прозрачная трубочка тянется в нечто вроде катетера в шее. Вот, значит, как выглядит этот ИВЛ.

– Папа, я здесь.

Вытираю потные от волнения руки о джинсы и аккуратно вкладываю свою левую руку в его, крепко сжимаю его кисть. Он рисует правой рукой. Она сильно опухла, но не знаю, от чего. Мокрые руки всегда были и у него.

– Папа, ты упал и ударился головой, сейчас ты в больнице. Мы все тебя очень ждем дома. Но не беспокойся, все нормально. Отзывайся на голос врачей, тут очень хорошие врачи. Тебе придется пересмотреть график, больше отдыхать и меньше работать. Работу я пока не ищу. Будем вместе гулять ходить.

Он глотает. Рефлекс, сохраняющийся даже в коме. От этого кажется, что он участвует в диалоге, реагирует и слышит меня. Я глянула в окно. Черт, это не та сторона здания, на которую я смотрю, стоя за забором. Но наши пруды видны.

Мои мысли скачут, решаю говорить папе все, что идет на ум. Как в разговоре двух близких людей, которые давно не виделись и, в надежде нащупать что-то общее, цепляются за прошлое. Мне хотелось будить его воспоминаниями.

– Помнишь, когда я приехала на Рождество, мы гадали. Каждый написал свои желания на листочках, мы согнули их пополам и развесили по периметру большого таза, налили в него воды, пустили свечку. Когда я была маленькой, то вместо круглой свечки-таблетки пускали скорлупку грецкого ореха с тонкой свечкой, которые обычно ставили в кремовые торты на дни рождения. Скорлупка плыла к заветным желаниям, как кораблик с мачтой. Считалось, что желание сбудется, если бумажка загорится. Если честно, иногда я поддувала в нужном направлении. Ты загадал: «Хочу, чтобы все были здоровы». Когда свечка подожгла все наши желания, ты ее задул.

Ночью, кстати, звезды видно, и воздух ледяной и прозрачный. Но без тебя ничего не понятно, где какая звезда и что за планета. Пришлось скачать приложение: наводишь экран телефона на небо, и оно определяет названия небесных тел. Иногда – спутник пролетит какой-нибудь. Или ступень от ракеты. Очень хочется, конечно, как раньше, остановиться и посмотреть наверх.

Бабушка передает привет и говорит, что тоже очень хочет увидеться. Помнишь, как в октябре мы ездили отмечать пятьдесят пять лет со свадьбы бабушки и дедушки? Пока мы ждали остальных, у Парка культуры прошла процессия кришнаитов. Как они классно пели «Харе Кришна, Харе Рама», помнишь?

Только не беспокойся за дедлайны, до сдачи следующего номера еще есть время. Ты успеешь что-нибудь нарисовать. Наверняка у тебя есть классный сюжет, который ждет своего часа. Я тебе помогу.

Когда мне было лет двенадцать, папа разрешил ему помочь и объяснил, что нужно делать. Он ушел обедать, а я закрашивала фон в синий цвет, пока папа не вернулся.

Чувствую, что папа сильно отзывается телом на словах про его маму. Он будто что-то пытается сказать, хватая ртом воздух. Не расцепляя мокрых рук, оборачиваюсь в поисках медбрата, смотрю налево, направо – никого из персонала рядом нет. Неужели он меня сейчас слышит?

За мной пришел заведующий отделением. По ощущениям, он был чуть старше меня. Высокий, полный. Он радушно принимает у себя в кабинете. Говорит, что у папы есть роговичный рефлекс, поэтому его глаза были такие живые. «Он сам держит давление, гемодинамика в норме. Но пока нет сильных изменений». Перед выходом из больницы я сняла свой образ медработника и быстро ушла, оглядываясь на окна его палаты, – теперь я знаю, куда следует смотреть, чтобы посылать сигналы, стоя за забором больницы.

Дома я долго не могла отмыть руки. Едкий сладковатый запах пропитал ладони. Ни вода, ни мыло, ни спирт – ничего его не брало. Пока я терла руки, поняла, что не могу вспомнить лицо, которое я только что видела. Я не узнала папу и не запомнила. Я хотела помнить другое.

Количество дней комы близилось к отметке сорок. Чем ближе она к нам была, тем тише мы говорили. Когда мне было восемь, папе исполнилось тридцать три года. Бабушка тогда говорила: «Возраст Христа». Нельзя было покупать торт, говорить о том, что у папы день рождения. Сорок лет мы тоже не отмечали. Библейские сорок – символ очищения, смирения, дедлайн.

Я представляла компьютерные игры из девяностых, в которые мы играли вместе с папой. Где, чтобы выбраться, надо прыгать вверх по уступам. От прыжков поднимается пиксельная пыль. На фоне звук: пик, пик, пик. Это монитор, который стоит рядом с кроватью. Но, находясь в коме, конечно, этого не знаешь. Иногда неразборчиво слышны голоса, но локализаторы их не перевели.

На сороковой день, в родительскую субботу, мне позвонили в четыре утра. Незнакомая женщина говорила мягко, но в то же время серьезно.

– Катерина, реанимационный комплекс, к сожалению, не помог. Его сердце остановилось в 3:40.

– Не поняла.

– Мне очень жаль.

– Не поняла – у него были рефлексы, сам держал давление.

– Мне очень жаль…

– Спасибо, всего доброго.

Разговор закончился, как обычный повседневный диалог. Словно я вышла из такси. Сочувствую, что у нее такая работа. Почему позвонила именно она, ведь там целая бригада? Настала ее очередь сообщать? Я стояла у окна и смотрела на небо. Звезды все еще были там.

В списке всего прочего мы узнали, что нужен костюм. У папы был только один костюм, который он купил специально для свадьбы нашего родственника. Он надел этот костюм второй раз в жизни – посмертно.

Позже я устроилась на работу.

Клиент снова прислал правки в дизайн пачки сигарет. На пачке крупно написано «Инсульт» и ниже – ужасная картинка с окровавленным мозгом. «Давайте инсульт заменим на инфаркт». «Давайте вернем инсульт». «Инсульт сделайте побольше». «Нам не согласуют импотенцию, пусть будет инсульт». Я двигала надписи, меняла цвета, но мозг все еще был в крови. Выглядел ли его мозг так же? Работа с пачкой снова и снова возвращала меня в узкий коридор нашей квартиры. Сосуд сначала лопнул, а потом он упал? Или он сначала упал, а потом сосуд лопнул? Так я снова уволилась в никуда.

Еду в такси. Прошло два года. Стоя на светофоре, замечаю, как грязная глыба снега тает между полосами. Интересно, раньше я никогда не обращала внимания на смену сезонов. Процессия кришнаитов громко шагает у Парка культуры. Я чувствую его присутствие и улыбаюсь. Он всегда со мной.

На телефоне высветилось сообщение:

– Здравствуйте! Я – Михаил, администратор портала N. Мы хотим сделать страницу с комиксами вашего отца. Поможете ли вы с написанием его биографии?

Я думаю и отвечаю:

– Здравствуйте! Какой у меня дедлайн?

Наталья Чернова

Родилась в городе Апатиты Мурманской области.

Журналист, член Союза журналистов РФ с 1998 года. Трудилась репортером и редактором первой независимой газеты области «Дважды Два», сегодня – аналитик отдела внешних связей Кольского научного центра Российской академии наук. Четырежды лауреат первой премии конкурса журналистского мастерства «Север на уровне сердца». Как литературный редактор принимала участие в выпуске шести публицистических книжных и журнальных изданий, в том числе книг «Кольское застолье» и «Саамские сказки Кольской Лапландии».

С 2024 года обучается на курсах Creative Writing School, рассказы опубликованы в электронных журналах «Пашня» и «Прочитано».

День, когда испортилась погода

Он опирается на дверцу, осторожно заносит левую ногу на коврик, устраивается на сиденье. Я вытягиваюсь из-за руля, придерживаю его за хрупкий локоть, острый, но по-прежнему крупный, мужской. Ему девяносто два, и сегодня мы едем на кладбище к Вере. К той, что всегда обгоняла его. К женщине, которая умела портить погоду.

Ее имя, резкое, хлесткое в своем однокоренном, нерушимом и безусловном – Вера, верность! – высечено на мраморном куске. А его имя ласковое, переливчатое, текучее – Илья Алексеевич – носит он сам. Пока.

Мы едем молча. Он смотрит в окошко, поправляет пуговку на горле, готовится беседовать с Верой. Я вспоминаю другую поездку.

Тогда ему исполнилось шестьдесят шесть. Он был высок, сухощав. Лицу его с чуть изогнутым вбок крупным носом и карими глазами, умными и мечтательными, придавали строгости кустистые брови, которые он подстригал закругленными ножницами для бинтов: на секунду застывал, глядя в зеркало, а потом решительно убирал и те несколько волосков, что росли из носа.

Летом одевался он почти всегда одинаково: брюки со стрелками, выглаженная рубашка с коротким рукавчиком, отчего его руки становились двухцветными – не руки, а какие-то мотоциклетные краги. Голову венчала шляпа с дырочками, «хрущевка». Как одевался он зимой, оставалось для меня загадкой. Довершал его образ саквояж, где лежали притирки, мензурки, пакетики с порошками, а иногда и халат.

Походка его была необыкновенная: на каждом шагу припадал он на левую ногу, правая же была вполне хороша, с крупным коленом, похожим на говяжий мосол. В семейном кругу Илья Алексеевич мог продемонстрировать причину такой разноногости: россыпь небольших шрамов на левой, усыхающей. Привет с войны.

Жители станции привыкли, что в восемь утра аптекарь пройдет через парк, прикладывая руку к шляпе при встрече с каждым, знакомым и нет. По нему сверяли часы: «Ага, пошел. Значит, и нам пора». Некоторые же специально поджидали этот хромающий маятник, этот спасительный силуэт. Понуро склонялись они к его окошку, трясли мелочью: «Лексеич, поправиться бы, а?» И получали пятьдесят граммов пектусиновой настойки на спирту, выслушав предварительно лекцию о здоровье, пересыпанную латинскими выражениями.

В середине дня Илья Алексеевич запирал аптеку, заводил мотоцикл и мчал на другой конец станции, в амбулаторию, за женой – Верой Васильевной. Обеденный перерыв они проводили дома: ели суп, клевали второе, пододвигая друг другу последний кусочек. Потом Илья Алексеевич спал в кресле, выпрямив спину и сложив руки на груди, а его супруга обходила сад и маленький огородик, обрывая лишние травинки, с хрустом давя пальцами колорадских жуков.

Женат он был давно и другой судьбы для себя не видел. Многим казалось, что эта пара и родилась где-то вместе, будто близнецы. Однако трудно было представить себе людей, менее похожих друг на друга. Супруга Ильи Алексеевича была женщина крошечного роста, светлая и синеглазая, стремительная и сердитая. Если он был весь – река, то она – ласточка, сигающая над рекой перед грозою. Жили они образцово.

«Жениться не напасть, как бы, женившись, не пропасть», – комментировал он иногда свою личную жизнь, посмеиваясь. Но под резким взглядом супруги тему не развивал.

О любви Илья Алексеевич заговорил лишь однажды.

В тот день мы отправились в райцентр. И ровно на половине дороги «Ява» чихнула.

– Да что ж ты, а? Давай-ка, голубка! Я ж заправлял… Ну? Ну?!

Но «голубка» окончательно смолкла. И сразу же тишина установилась над бескрайним полем, как хозяйка, вернувшаяся с тяжелой смены в пустой дом.

Дед, оглянувшись, слез с седла. Упер руки в рога руля и с натугой покатил мотоцикл к обочине. Я обежала люльку, поставила ладони на ее горячий бок.

– Поднажмем, Наталка? Ходко, раз! Раз!

Мотоцикл наконец встал на широком повороте к гречишному полю, бочком, чтобы никому не мешать.

– Опоздали мы, наверное, к провизору. – Он вздохнул. – И нет никого, а то я бы тебя до станции пристроил.

– Я не поеду без тебя! – испугалась я.

Он удрученно кивнул полю.

– Ну!..

Мы сидели на обочине дороги, подложив страницы журнала «Наука и жизнь». Я похлопывала сандалией по кучкам сухой земли, белые носки «в город» становились серыми. Он обнял колени руками, похожими на ветки старого дерева, сдвинул на затылок шляпу. Седой чуб выбился, и лицо словно помолодело.

Я прислонилась щекой к пергаментной коже его бицепса, прошитой тончайшими голубыми нитями сосудов, посыпанной приправой красных родинок.

– Дедуль, а почему вы с бабушкой всегда едите суп из одной тарелки? У вас же много посуды. Вон какая красивая! У нас такой нет.

Он сцепил ладони, протер пальцем циферблат часов.

– Так уж повелось, Наталка. Бабушке нравится, а я что ж? У нас сама знаешь какая бабушка. Генерал наша бабушка. Ну а я при ней рядовой.

Я посильнее обхватила его руку. Потом сжала так, что он вздрогнул, обернулся удивленно.

– Дед, ты не рядовой, знаешь? Ты самый лучший. Ты вон какой умный! Все звезды знаешь, все кроссворды разгадываешь, так никто не может. Ты знаешь кто? Ты – знаток!

– Ну-у!.. – протянул он, отвернулся к розовеющему полю. – Кроссворд мы с бабушкой разгадываем, одному не справиться. Одному вообще не жизнь. А вот вдвоем пер аспера ад… что?

– Астра, дед! Ну сколько можно?

– Латынь мозги размять помогает. Нет разминки, и человек снулый становится, как рыба в жару… Ну что ж не едет никто, а? Без лекарств станцию оставим, непорядок. Не война все же.

Дед встал, отряхнул брюки, сделал пару шагов к дороге, взмахнул рукой.

– …Илья Лексеич, вы? Кукуете? Что тут?

Из окна запыленного трактора высунулась широкая небритая морда.

– Мы, Саша. Заглохли, не пойму, в чем дело.

– Может, жиклер?

– Может, и жиклер.

– Так вы не работаете, что ли? А я мамку к вам послал за мазью, у нее хандрит этот чертов. Так вы не работаете сегодня?

– Какой?.. – Дед махнул рукой на «голубку». – Ты вон внучку мою забери, она Вер Васильне скажет, что я тут застрял. Вер Васильна и от остеохондроза что-нибудь матери твоей даст.

«Ничего она не даст, шипеть только будет», – подумала я и сказала погромче:

– Я без тебя не хочу!

– Ладно, пионерка. – Тракторист соскочил на землю, потянулся. – Садись внутрь, а я вас, Илья Лексеич, на трос подхвачу.

…В кабине серой вуалью висела пыль. От жары было трудно моргать. Тракторист поглядывал на меня, усмехаясь.

– Ты с северов, что ль? Мамка с папкой в деревню закинули, а сами работают? Ну-ну. Тебе сколько лет-то?

– Одиннадцать.

– Больша-ая. А дед с бабкой твои уж не молодые. Но повезло тебе, ага. Уважаемые люди, врачи! Дом такой, что заходить страшно, чистота-а-а, салфетки-кружева. И бабка твоя… Ух женщина! Зубы рвет, пальцы пришивает, а спирту глотнуть не допросисся. Как цыкнет, мол, не больно, так и обомрешь, было не обосс… Ладно. Да сегодня ж у вас праздник, Вовка вернулся. Он кто тебе будет-то?

– Дядя.

– Ишь, дядя взялся! Таких дядей…

Тракторист хохотнул, будто хрюкнул. Глянул на меня с гадливым интересом.

Я потрогала вспотевшей ладонью ручку дверцы, рассмотрела в грязном оконце крышу клуба в пене запыленных, дрожащих от зноя тополей. За клубом и наш дом. Чистый, светлый, пахнущий пионами в вазах, старыми книгами, жесткими белыми халатами, льняными простынями, вишневым вареньем, камфорой и валерианой.

…Дед завозился в гараже, я пошла по дорожке к веранде.

Дверь распахнута настежь. Грязные кроссовки на крыльце разбросаны, сняты на бегу. Из окошка вырывается голубое полотно шторы, машет, будто парус оставленного без команды галеона. Из окошка летит женский крик, срывается на визг, на те ноты, что режут человека заживо. Летят слова, которые никто не должен слышать. Это так важно, что я дрожу.

– Сволочь ты! Ты понимаешь, какая ты сволочь?! Подонок! Молча-а-ать! Я сказала, мол-чать. Мы с дедом кормили и поили тебя, паразита. Мы тебя вырастили. Мы все тебе дали. Ты одет лучше всех. Джинсы! Пластинки! Девочки! Мы приняли тебя, когда папашу твоего по зонам носило. Когда мамаша по хахалям таскалась. Мы взяли тебя, когда она притащила твое тельце в пеленках, обгаженное, золотушное. Ольга считала тебя братом, младшеньким, которому надо лучший кусок отдать. И отдавала! Родная дочь! А ты? Не наш ты, чужое отродье!

– Да подумаешь – не поступил, – пробубнил знакомый басок.

– Мол! Чать!

– И не хочу я в эту авиацию. А деньги? Поду-умаешь! Не в деньгах счастье. Погулял… Но то ж Рига, там дорого!

– Мол! Чать! А теперь – во-о-он! Шагом марш!

В этот момент что-то тяжело ухнуло, покатилось, зазвенело брызгами. Меня ухватили за плечо, рванули, развернули. Дед. Глаза – не умные, не добрые. Глаза – воронки.

– Беги-ка, Наталка, поиграй с девочками Даниловыми. Я видел, они дома, открыто у них.

…А потом на станцию упал душным бархатом вечер. Над тополем замигала золотистая звезда. Сестры Даниловы ушли доить корову. Я поболталась в их дворе, сорвала пару ягод в малиннике, посидела на крыльце – дерево приятно отдавало дневной жар голым ногам.

Побрела к дому.

Дверь веранды закрыта. Кроссовок не видно. В окнах тьма.

– Наталка, ты? Иди-ка ко мне, на лавочку. Видишь, вон твоя звезда – Полярная. Сразу за ковшом Большой Медведицы, только линию протянуть.

Я прислонилась к его худому боку. Протянула руку под локтем, похлопала по большой ладони. Дед накинул на мое плечо шершавую теплую ткань старого пиджака.

– Ты не пугайся. Просто бабушка расстроилась. Володя не поступил вот…

– Деда, почему она сказала, что он не наш? Он же мамин брат. Он же как мама, веселый.

– Володя – не брат твоей маме, а племянник. Он бабушкин внук. Не мой. Я хотел его отца усыновить, когда у бабушки первый муж погиб. Сгорел в танке. А она это видела, санинструктором в отряде была.

Он выдохнул. Сглотнул.

– Не дала усыновить. И воспитывать не давала. Вот он и… Как у вас в «Пионерской правде» то пишут? По дорожке кривой покатился? Укатился… И Володя, видимо, следом покатится.

Я теснее прижалась к деду. Посмотрела на звезду, которая начала мигать в облаке.

– Дед?.. Почему наша бабушка злая? Почему ее все боятся?

– Она не злая, Наталка. Она строгая. А теперь нервы шалят. Горе одно, горе другое – вот и накопилось, вот и выковалась… альтера натура. И как тут по-другому, если все – так? Шить людей наживо, ампутировать в окопе, роды принимать в хлеву – как оно, легко ли? Сына в тюрьме навещать – легко ли? А деревня шепчется, обсуждает, тычет… А ведь бабушка у нас городская, не здесь ее место.

– Но ведь с тобой?

– Со мной, конечно. Столько лет едим из одной плошки. Я – ее человек, а она, стало быть, мой. Так получилось. Так и будет.

Капля упала на мою щеку. Теплая. Потом вторая, ледяная. В небе ухнуло, дневной жар унесло порывом ветра, словно гигантский кот пушистой лапой смел его с крыш. На тополя аллеи, на вишни в саду, на выведенный черным по синему горизонт, на наш остывающий дом, в котором лежала, отвернувшись к стене, бабушка, на нас с дедом под одним пиджаком, на мой велосипед у забора, на сарай, куда притащили «Яву», хлынул ливень. Погода испортилась.

Талан Асхатова

Родилась в 1991 году в Хакасии, живет в Санкт-Петербурге. Окончила Новосибирский государственный университет экономики. Работает в сфере корпоративных коммуникаций. Выпускница Creative Writing School, курс «Память, говори».

Расчет окончен

Варя носит чужое платье и чужое имя. Платье ей мало – оно давит укором на грудь и плечи. Имя, наоборот, – велико. Оно болтается и соскальзывает с девочки, если его специально не придерживать. Раньше у Вари было собственное имя, которое связала ей мама из ее родного языка. Имя было теплое, нарядное и подходило ей как нельзя лучше. Оно даже состояло из ее любимых слов. «Пар» – означало «быть, существовать, двигаться», Варя считала его главным словом. «Ба» – все превращало в вопрос, что делало его вторым главным словом. «Ра» – красиво подчеркивало их союз. Хакасское Парбара заменили на русское Варвара, которое выглядело похоже, но на ощупь было совсем другим. «Правда, что варварами называют диких страшных людей?» – спросила она как-то соседку бабу Люду, когда пришла к ней мыть пол. Та ответила, что нет, раньше так просто называли чужих. Варя с грустью подумала, что второе имя тоже подошло ей как нельзя лучше.

Ее прежнее имя, семью и почти весь ее хакасский язык поглотила Хуу хат. Про Хуу хат ей рассказывала бабушка, когда Варя была совсем маленькая и думала, что Хуу хат бывает только в сказках. Она не знает, как назвать Хуу хат по-русски, подходящее слово все не попадается ей. Не потому, что Варя знает мало русских слов, а потому, что подходящее русское слово не пускают к своему смыслу. Его выпустят только через пятьдесят лет: Варина дочь вытащит его из журнала «Огонек», и седая Варя узнает, что Хуу хат на русском называется «Репрессия».

* * *

Хуу хат нравится, что ее русское имя держат взаперти. Это придает ей сил. Девочка пахнет дразняще, но Хуу хат решает ее приберечь. Она вылетает из ртов других детей горючими словами «кулачка», «кулачья», «кулачье», проникает ими через маленькие уши и таится, думая, что если сейчас переждет, то потом сможет убить больше. Однажды в Варе умирает девочка и рождается девушка. Это сопровождается кровью. Хуу хат втягивает ее запах большими грабастающими ноздрями и зычно урчит животом. Девушка живет пять весен и умирает в ночь рождения женщины. Это тоже сопровождается кровью. Хуу хат исходит тяжелой слюной, которая вяжет руки и ноги Вари, и от этого она двигается кое-как, на каждое дело тратит втрое больше сил и быстро устает. Дальше из Вари через запятую выходят пятеро детей.

Первого оголодавшая Хуу хат поглотила совсем ребенком. Варе сказали, что Захарик умер от болезни почек. Отругав себя за срыв, Хуу хат пообещала впредь дожидаться момента, когда жертва даст семена. Она свернулась в терпеливый тугой узелок в левой груди Нади и проспала несколько лет, набирая вес. Рак диагностировали на второй стадии, Надежда умерла в 33 года. Следующей жертвой пал Володя. Пал в канаву пьяным и замерз насмерть. На четвертого, Валеру, Хуу хат так надавила виной и долгом, что он повесил себя в гаражах у дома. Хуу хат втягивала его тело жирными жадными губами, думая, что это самый удачный ее рецепт. Оставалась пятая.

Пятая

У Кати до странного маленькие стопы, и слава богу. Они всегда разительно отставали размером от стоп старшей сестры, поэтому ботинки для Кати приходилось покупать. Все остальное она донашивала, а сияющий отсвет новости весь доставался Наде.

Катю так переполнило донашиванием, что она единственная из пятерых уехала в город, окончила институт и превращала свой острый счетный ум в хорошую зарплату, а зарплату – в новость в виде платьев, блузок, юбок из дефицитных тканей. Катя жадно любила новость – ее запах, фасон, особенное свечение. Всякую свою новость она носила как корону, всем показывала. Однажды у Кати появилась самая новая за всю ее тридцатилетнюю жизнь новость, но ее она прятала. Она покупала для новости новые крошечные распашонки, показывала их тайком сестре и племяннику, но не матери. Ей она рассказала, только когда новость выросла до такого размера, что уже сама могла о себе сообщать. Мать сказала, что это срам – рожать в девках, что Катя ее позорит и что она не хочет знать ни ее срамную новость, ни саму Катю.

Когда Катя приехала из роддома, мать пила чай. Катя вошла на кухню с новостью на руках, вся размякшая от нежности, сияющая особенным свечением. «Здравствуй, мама». Варварин рот изнутри зажимала Хуу хат. Катя с распухшим от обиды сердцем несколько вечных минут выдерживала страшный грохот материного молчания. Не выдержала, когда та повернула к ней лицо.

Катя давно умела плакать потайными слезами. Ей казалось, это делает ее неуязвимой. До головокружения хотелось есть, но с кухни не уходила мать. Шаркала шагами, предостерегающе гремела посудой. Живот голодно ныл. Потайные слезы бежали по обратной стороне щек, шеи, изнанке груди и, смешиваясь с молоком, стекали в крошечный рот потайной девочки. Так она ее и назвала.

Шестая

Тая рано разлюбила вопросы. Сначала потому, что ей отвечали: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали» и «Много будешь знать – скоро состаришься». Состариться она не боялась, но от тона делалось колко. Тая стала закапывать вопросы в мягкую почву своего сознания, как другие закапывают секретики. Взрослые вообще странно обходились с вопросами. Во-первых, они не отвечали на них по правде.

– Мам, ты куда? – спрашивает Тая, видя, как мать перед зеркалом сосредоточенно раскрашивает глаза блестящей кисточкой.

– Щас приду, – отвечает мать.

Тая бы пояснила, что спрашивает не про когда, а про куда, но на дне материного голоса слышен рык.

Во-вторых, они не задавали их по правде. То есть они задавали вопрос не для ответа, а для чего-то другого.

– Почему ты ушла без спросу? – Мать шипящей сковородкой встает в проеме комнаты. В руке у нее Таина резиновая скакалка.

– Я больше не буду, – отвечает Тая испарившимся голосом.

– Я всех соседей оббежала, время двенадцатый час ночи, а она шляется. Почему, я тебя спрашиваю, ты ушла без спросу?

Тая получает первый ожог, не понимая, это от скакалки или от материного раскаленного голоса.

– Не знаю. – Она вжимается в себя так, как будто может превратиться в спасительный покебол, как в мультике.

– Почему, я тебя спрашиваю? – Мать делает ударение на слове «почему», оно отпечатывается фиолетовой чертой на худых ногах девочки.

– Я не знаю, мама. – Боль подбрасывает голос на запредельную высоту. Выше дочери. Выше матери. Выше антресолей. Он пролетает сквозь соседские квартиры, пробивает шиферную крышу пятиэтажки и, не дотянувшись до мерцающих отверстий верхней решетки мира, оседает на тополях.

– Еще раз скажешь «не знаю», я тебя убью. – Хуу Хат, надевшая на себя Катю, как варежку, сладко задыхается в гневе.

* * *

Больше других Тая возненавидела вопрос «Почему?» – и за его пыточность, и за остроконечную безответность. Почему люди пьют. Почему они бьют детей. Почему нельзя запретить водку. Почему мир так несправедлив. Они кровоточили в Тае, просили ответов. Ответов не было. Поэтому она накрепко закупорила в себе вопросы. Витые ростки Хуу хат стали расправляться с тепличной скоростью.

К взрослости Тая притерпелась жить без вопросов. Она без вопросов вышла замуж за первого встреченного. Без вопросов родила ребенка, потому что тот так хотел. Без вопросов растила сына в одиночку, когда встреченный пошел до новых встреч.

– Срочно нужен отчет по событиям, сделаешь к понедельнику?

– Без вопросов, – отвечает Тая и скармливает отчету свои выходные.

Шесть с половиной

Тая никак не может открыть глаза. Будильник снова раздраженно приказывает. Она лежит. Молит сон пустить ее обратно. Копит силы. Спустя час удается отделить себя от несвежей постели, но день ей сильно не по карману. Она экономит на всем – не чистит зубы, не желает сыну доброго утра, не отвечает на сообщения. Укутавшись в серый свалявшийся кардиган, она толкает себя к кухне, как перегруженную неисправную тележку в супермаркете. Вытягивает тарелку из дженги немытой посуды, кое-как ополаскивает, кладет в нее остатки магазинной каши, разогревает, сбрасывает в пустой колодец желудка.

После завтрака раскрывает блестящую пасть ноутбука, из нее вываливаются рабочие письма. Она с трудом их читает сквозь мутное стекло сознания. Во всех ей чудится, что она бесполезна, ее держат в компании из доброты и если она не подготовит отчет – уволят.

С взлохмаченным пульсом она ищет слова и цифры. Те будто вымерли. После пяти вечера наступает банкротство: руки повисают, ноги каменеют. Она опускает крышку ноутбука и, скомкавшись на диване, замирает копить. Завтра она привезет себя к психиатру, сгрузит на зеленое кресло, скажет, что все так же. Врач выпишет другой, восьмой по счету препарат. Каждый антидепрессант менял Таю на свой лад. Один отнимал аппетит, другой возвращал его с процентами, жором. Также колебались и заколебывались ее сон и вес. От одного волосы выпадали, от другого – становились дыбом в кошмарах. Неизменным оставалось одно – депрессия. Тая даже прозвала ее Репрессией – за эту неизбывность, ощущение тирании, бесправия, тюрьмы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Персонажи американского комедийного анимационного фильма (2013).

Вернуться