Джордж Грот
История Древней Греции. Том 10

Том 10 «Истории Греции» Джорджа Грота.

Десятый том фундаментального труда Джорджа Грота «История Греции» занимает особое место в историографии, завершая детальный анализ периода гегемонии Спарты и знаменуя переход к эпохе возвышения Фив и Македонии. Грот, являясь одним из ведущих представителей британского либерально-радикального направления в исторической науке XIX века, демонстрирует в этом томе все характерные черты своего метода: скрупулезную работу с источниками (преимущественно Диодором и Ксенофонтом), критический анализ их достоверности, стремление к объективности и глубокий интерес к политическим институтам и морально-этическим аспектам истории. В предисловии автор отмечает структурную особенность тома, который обрывается на середине правления Дионисия Сиракузского, что объясняется чрезмерным объемом материала, и анонсирует продолжение сицилийской темы в следующем томе, подчеркивая важность и самостоятельную ценность истории западных греков, насыщенной яркими личностями.

Основное содержание тома охватывает ключевой период от Анталкидова мира (387 г. до н.э.), который Грот оценивает, как унизительный для Эллады акт персидского диктата, активно используемого Спартой для утверждения своей деспотической власти над Грецией, до битвы при Мантинее (362 г. до н.э.) и смерти Эпаминонда. Центральными сюжетами являются механизмы и последствия спартанской гегемонии, характеризуемые автором как угнетающие и лицемерные (подавление Мантинеи, захват Кадмеи в Фивах, разгром Олинфского союза), что в конечном итоге приводит к закономерному кризису. Грот детально прослеживает рост фиванской мощи, связывая его с политическим переворотом Пелопида и Мелона и военно-политическими реформами Эпаминонда, которого он изображает как одного из самых выдающихся и благородных деятелей эллинской истории. Кульминацией тома становится описание битвы при Левктрах (371 г. до н.э.), представленной как военный и политический перелом, положивший конец мифу о непобедимости Спарты, и ее далеко идущих последствий: основания Мегалополя и возрождения Мессении, а также первого в истории вторжения в саму Лаконию. Оценка Грота, полемизирующая с проспартанской позицией Ксенофонта, однозначна: гегемония Спарты была разрушена ее собственным имперским высокомерием и несправедливостью, а фиванское лидерство, несмотря на кратковременность, внесло решающий вклад в раскрепощение греческого мира от спартанской опеки. Параллельно том освещает начало упадка второго Афинского морского союза, осложнения в отношениях Афин с союзниками и растущую македонскую угрозу. Заключительная глава посвящена Сицилии, где разворачивается драма становления тирании Дионисия Старшего на фоне борьбы с карфагенской экспансией, что задает повестку для следующего тома. Таким образом, X том труда Грота представляет собой классический образец позитивистской историографии, сочетающий нарративную мощь с аналитической глубиной и гуманистическим пафосом, отстаивающим ценность свободы и справедливости.

Предисловие к 10 тому

Настоящий том уже превысил обычный объём, но я вынужден завершить его в неудобный момент – на середине правления сиракузского тирана Дионисия. Для завершения описания его правления потребуется ещё одна глава, которая войдёт в следующий том.

История сицилийских и италийских греков, представляя собой течение, существенно отличное от истории пелопоннесцев, афинян и других, особенно интересна в период между 409 г. до н.э. (датой второго карфагенского вторжения) и смертью Тимолеона в 336 г. до н. э. Кроме того, она изложена авторами (Диодором и Плутархом), которые, хотя и не были особенно проницательными в выборе источников, имели перед собой добротные современные свидетельства. И среди её действующих лиц – одни из самых ярких и впечатляющих персонажей эллинского мира: Дионисий I, Дон с Платоном в качестве наставника и Тимолеон.

Я счёл необходимым уделить этому важному периоду греческой истории должное внимание, даже ценой неудобного разрыва, которым завершается мой десятый том. Вначале я надеялся включить в этот том не только полную историю Дионисия I, но также Дионисия II и Диона – и вдобавок Тимолеона. Три новые главы, охватывающие этот дополнительный материал, уже написаны и готовы. Однако объём настоящего тома вынуждает меня оставить их для начала следующего, который доведёт историю Греции до битвы при Херонее и смерти Филиппа Македонского – и который, надеюсь, выйдет без долгого перерыва.

Г. Г.

Содержание 10 тома

Часть II. ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ

Глава LXXVI. ОТ АНТАЛКИДОВА МИРА ДО ПОДЧИНЕНИЯ ОЛИНФА СПАРТОЙ

Мир или соглашение Анталкида. Его суть и характер. Отдельный союз между Спартой и Персией. – Унизительная форма соглашения – указ, составленный, изданный и навязанный Персией Греции. – Постепенная утрата общеэллинского достоинства и усиление подчинения Персии как средства покупки её помощи – со стороны Спарты. – Её первое обращение перед Пелопоннесской войной; последующие обращения. – Активный союз Спарты и Персии против Афин после афинской катастрофы при Сиракузах. Афины готовы последовать её примеру. – Персидские силы помогают Афинам против Спарты и разрушают её морскую империю. – Нет оправдания раболепию Спарты перед персами. Свидетельства того, что эллинская независимость не была destined to last much longer. – Обещание всеобщей автономии – популярное для греческого уха – как оно исполнялось. – Спартанцы никогда не намеревались предоставлять и никогда реально не предоставляли всеобщую автономию. – Непосредственная цель против Коринфа и Фив – изоляция Афин. – Персидские дела – тщетные усилия Великого царя отвоевать Египет. – Эвагор, деспот Саламина на Кипре. – Происхождение Эвагора – состояние острова Кипр. – Греческие правители Саламина смещены финикийской династией. – Эвагор свергает финикийца и становится деспотом Саламина. – Умелое и благотворное правление Эвагора. – Его стремление возродить эллинизм на Кипре – он рассчитывает на помощь Афин. – Отношения Эвагора с Афинами в последние годы Пелопоннесской войны. – Эвагор воюет с персами – получает помощь как от Афин, так и от Египта – сначала очень успешен, даже захватывает Тир. – Борьба Эвагора против всех сил Персидской империи после Анталкидова мира. – Эвагор после десятилетней войны терпит поражение, но добивается почётного мира, главным образом из-за разногласий между двумя совместно командовавшими сатрапами. – Убийство Эвагора, а также его сына Пнитагора евнухом-рабом Никореона. – Никокл, сын Эвагора, становится деспотом Саламина.

Усиление власти Спарты благодаря Анталкидову миру. Она становится фактической владычицей Коринфа и Коринфского перешейка. Антифиванские настроения Спарты – особенно Агесилая. – Спартанцы восстанавливают Платеи. Прежнее поведение Спарты по отношению к Платеям. – Мотивы Спарты в восстановлении Платеи. Политический шаг, направленный на отрыв Фив от Афин. – Платея становится зависимым форпостом Спарты. Главная цель Спарты – предотвратить восстановление Беотийского союза – спартанская политика в это время направляется партийным духом [стр. VI] Агесилая, которому противостоит его коллега Агесиполид. – Угнетающее поведение спартанцев по отношению к Мантинее. Они требуют сноса городских стен. – Агесиполид осаждает город и принуждает его к сдаче, запрудив реку Офис. Мантинейцы вынуждены разбить город на отдельные деревни. – Демократические лидеры Мантинеи – обязаны жизнью посредничеству изгнанного царя Павсания. – Мантинея разрушена и разделена на пять деревень. – Высокомерный деспотизм Спарты по отношению к Мантинее – явная пристрастность Ксенофонта. Возвращение филолаконских изгнанников в различные города как сторонников целей Спарты – случай Флиунта.

Соперничество Афин со Спартой за морское господство. Афины набирают силу и создают зачатки нового морского союза. – Идеи некоторых спартанских лидеров о действиях против персов ради освобождения малоазийских греков. – Панегирик Исократа.

Состояние Македонии и Халкидики – рост македонской мощи в последние годы Пелопоннесской войны. – Пердикка и Архелай – энергия и способности последнего. – Контраст между Македонией и Афинами. – Последующие македонские цари – Орест, Эроп, Павсаний, Аминта. Частые убийства. – Аминта изгнан из Македонии иллирийцами. – Халкидяне Олинфа – берут под защиту прибрежные македонские города, когда Аминта бежит от иллирийцев. Начало Олинфского союза. – Равные и либеральные принципы, на которых изначально строился союз. Добровольно приняты македонскими и греко-македонскими городами. – Олинфяне расширяют свой союз среди греческих городов Халкидики – их либеральная политика – несколько городов присоединяются. – Аканф и Аполлония сопротивляются предложению. Олинф угрожает. Тогда они просят спартанского вмешательства.

Речь посла Аканфа Клигена в Спарте. – Послы Аминты в Спарте. – Спартанец Евдамид отправлен против Олинфа с имеющимися силами. Он останавливает продвижение олинфян. – Фебид, брат Евдамида, остаётся собирать дополнительные силы, чтобы присоединиться к брату во Фракии. Он проходит через фиванские земли и близ Фив. – Заговор Леонтиада и филолаконской партии в Фивах с целью предать город и цитадель Фебиду. – Противостоящие лидеры – Леонтиад и Исмений – оба были полемархами. – Леонтиад запугивает Совет и арестовывает Исмения: Пелопид и ведущие сторонники Исмения отправляются в изгнание.

Фебид в Кадмее – страх и подчинение в Фивах. – Смешанные чувства в Спарте – огромная важность этого приобретения для спартанских интересов. – Недовольство в Спарте, скорее притворное, чем настоящее, против Фебида; Агесилай защищает его. – Леонтиад в Спарте – его смиренные заверения – эфоры решают сохранить Кадмею, но одновременно оштрафовать Фебида. – Лакедемоняне устраивают суд над Исмением и казнят его. Несправедливость этого решения.

Активные действия спартанцев против Олинфа – Телевтий отправлен туда с большими силами, включая значительный фиванский контингент. Дерда сотрудничает с ним. – Телевтий, сначала добившись успеха и став излишне самоуверенным, терпит сокрушительное поражение от олинфян под стенами их города. – Агесиполид отправлен из Спарты в Олинф с подкреплением. Он умирает от лихорадки. – Полибиад сменяет Агесиполида на посту командующего – он принуждает Олинф к капитуляции – ликвидация Олинфского союза. Олинф и другие города включаются в состав союзников Спарты.

Вмешательство Спарты в управление Флиунтом. – Агесилай ведёт армию против Флиунта – после долгой осады берёт город. Лакедемоняне занимают [стр. VII] акрополь, назначая совет из ста человек в качестве правителей.

Глава LXXVII. ОТ ПОДЧИНЕНИЯ ОЛИНФА ЛАКЕДЕМОНЯНАМИ ДО КОНГРЕССА В СПАРТЕ И ЧАСТИЧНОГО МИРА В 371 Г. ДО Н.Э.

Великое преобладание Спарты на суше в 379 г. до н.э. – Спарта теперь внушает страх как великий деспот Греции. – Громкие обвинения ритора Лисия, высказанные на Олимпийских играх 384 г. до н.э. – Панегирик Исократа. – Осуждение Спарты, произнесённое филолаконским Ксенофонтом. – Его манера отмечать переходный момент в своей истории – от спартанской славы к спартанскому позору.

Фивы под властью Леонтиада и проспартанской олигархии, со спартанским гарнизоном в Кадмее – угнетающее и тираническое правление. – Недовольство в Фивах, хотя и подавленное. Фиванские изгнанники в Афинах. – Фиванские изгнанники в Афинах, после долгого ожидания в надежде на восстание в Фивах, решают сами начать движение. – Пелопид берёт на себя руководство – он вместе с Мелоном и пятью другими изгнанниками берётся за уничтожение правителей Фив. Содействие секретаря Филидда и Харона в Фивах. – Планы Филидда по допуску заговорщиков в Фивы и правительственное здание – он приглашает полемархов на пир. – План едва не сорвался – случай помешал Хлидону передать сообщение. – Пелопид и Мелон тайно проникают в Фивы и скрываются в доме Харона. – Леонтиад и Гипат убиты в своих домах. – Филидд открывает тюрьму и освобождает заключённых. Эпаминонд и многие другие граждане появляются в оружии.

Всеобщая радость среди граждан на следующее утро, когда событие стало известно. Народное собрание на рыночной площади – Пелопид, Мелон и Харон назначаются первыми беотархами. – Помощь заговорщикам от частных сочувствующих в Аттике. – Пелопид и фиванцы готовятся штурмовать Кадмею – лакедемонский гарнизон капитулирует и отпускается – несколько олигархических фиванцев казнены при попытке уйти вместе с ними. Гармост, сдавший Кадмею, казнён спартанцами. – Этот инцидент произвел мощный фурор во всем греческом мире. – Возмущение в Спарте революцией в Фивах – спартанское войско сразу же отправляется под командованием царя Клеомброта. Он отступает из Беотии, ничего не добившись. – Клеомброт проходит мимо афинской границы – тревога в Афинах – осуждение двух афинских полководцев, поддержавших предприятие Пелопида. – Попытка Сфодрия из Феспий удивить Пейреев ночным маршем. Он терпит неудачу. – Различные версии этой попытки и характера Сфодрия. – Лакедемонские посланники в Афинах схвачены, но отстранены. – Суд над Сфодрием в Спарте; оправдан благодаря личной благосклонности и симпатиям Агесилая. – Сравнение спартанской и афинской процедуры. – Афиняне объявляют войну Спарте и заключают союз с Фивами. – Афины стремятся создать новую морскую конфедерацию, подобную Делосской. Фивы записываются в члены. – Афины отправляют посланников на острова в Эгейском море. Либеральные принципы, на основе которых создается новая конфедерация. – Афинские посланники – Хабрий, Тимофей, Каллистрат. – Служба Ификрата во Фракии после заключения Анталкидова мира. Он женится на дочери фракийского князя Котиса и получает во владение фракийский морской порт Дрис. – Тимофей и Каллистрат. – Синод новых конфедератов собирается в Афинах – голосует за широкомасштабную войну. – Члены конфедерации поначалу были готовы и согласны – снаряжен флот. – В Афинах введен новый налог на имущество. Солонийская перепись. – Солонская перепись сохранилась в основном, хотя и с изменениями, при восстановлении при архонте Эвклиде в 403 г. до н. э. – Архонт Наусиник в 378 г. до н. э. – Введена новая перепись и расписание всех граждан стоимостью от двадцати мин и выше, распределенных по классам и внесенных в счет доли их общего имущества; каждый класс – в счет своей доли. – Все метисы, стоящие более двадцати пяти мин, были записаны в расписание; все в одном классе, каждый человек за одну шестую часть своего имущества. Совокупное расписание. – Симмории – содержит двенадцать сотен самых богатых граждан – триста самых богатых руководителей симморий. – Граждане, недостаточно состоятельные, чтобы быть включенными в симмории, но все же внесенные в расписание и облагаемые налогом на имущество. Цель симморий – распространение принципа на триерархию. – Энтузиазм в Фивах в защиту нового правительства и против Спарты. Военная подготовка – Священная дружина. – Эпаминондас. – Его прежний характер и подготовка – музыкальная и интеллектуальная, а также гимнастическая. Беседы с философами, как сократиками, так и пифагорейцами. – Его красноречие – его неамбициозный нрав – мягкость его политических обид. – Поведение Эпаминондаса во время фиванского переворота 379 года до н. э. – он приобретает влияние на военную организацию города через Пелопида. – Агесилай идет в поход на Фивы со всеми силами спартанской конфедерации – хорошая система обороны Фив – помощь Афин под командованием Хабрия. Усиление фиванцев в Беотии, против фило-спартанских олигархий в беотийских городах. – Вторая экспедиция Агесилая в Беотию – он не добивается решающего преимущества. Фиванцы приобретают все большую силу. Агесилай уходит в отставку – его выводит из строя ранение в ногу.

– Клеомброт ведет спартанские войска для вторжения в Беотию. – Он отступает, не дойдя до Беотии. – Решение Спарты снарядить большой флот под командованием адмирала Поллиса. Афиняне отправляют флот под командованием Хабрия – Победа Хабрия на море у Наксоса. Воспоминания о битве при Аргинусе. – Расширение афинской морской конфедерации в связи с победой на Наксосе. – Обход Пелопоннеса Тимофеем с афинским флотом – его победа над лакедемонским флотом – его успех в расширении афинской конфедерации – его справедливое дело. – Финансовые трудности Афин. – Она ревнует к растущей силе Фив – неуклонное и победоносное продвижение Фив в Беотии. – Победа Пелопида при Тегире над лакедемонянами. – Фивы изгоняют лакедемонян из всей Беотии, кроме Орхомена – реорганизуют Беотийскую федерацию. – Они вторгаются на Фокис – Клеомброт отправляется туда с войском для защиты – Афины заключают сепаратный мир с лакедемонянами. – Ясон из Фере – его энергичный характер и грозная сила. – Его благоразумие в отношениях с Полидамом. – Лакедемоняне оказываются не в состоянии оказать помощь Фессалии – они увольняют Полидама с отказом. Он договаривается с Ясоном, который становится фессалийским Тагом. – Мир между Афинами и Спартой – разорван почти сразу. Лакедемоняне снова объявляют войну и возобновляют свои планы на Закинф и Коркиру. – Лакедемонское войско под командованием Мнасиппа, собранное со всех конфедератов, вторгается в Коркиру. – Мнасипп осаждает город – высокая степень возделывания прилегающих земель. – Коркирцы блокированы в городе – припасы перехвачены – начинается нужда – нет надежды на безопасность, кроме как на помощь из Афин. Из Афин прибывает подкрепление – готовится большой афинский флот под командованием Тимофея. Мнасипп побежден и убит – город снабжен провизией. – Приближение афинского подкрепления – Гиперменес, преемник Мнасиппа, уводит вооружение, оставляя своих больных и много имущества. – Запоздалое прибытие афинского флота – им командует не Тимофей, а Ификрат – причины задержки – предварительное плавание Тимофея, очень долгое и затянувшееся. – Недовольство в Афинах, вызванное отсутствием Тимофея – бедствие вооружения, собранного в Калаурии – Ификрат и Каллистрат обвиняют Тимофея. Ификрат назначен адмиралом вместо него. – Возвращение Тимофея – против него выдвинуто обвинение, но суд отложен до возвращения Ификрата с Коркиры. – Быстрые и энергичные движения Ификрата к Коркире – его отличное управление плаванием. Достигнув Кефаллении, он узнает о бегстве лакедемонян с Коркиры; – он отправляется на Коркиру и захватывает врасплох десять сиракузских трирем, посланных Дионисием на помощь Спарте. – Ификрат нуждается в деньгах – он отправляет домой в Афины Каллистрата – тот находит работу для своих моряков на Коркире – он добывает средства службой в Акарнании. – Благоприятный тон общественного мнения в Афинах в связи с успехом на Коркире – суд над Тимофеем прошел легко – Ясон и Алкетас приходят поддержать его – его квестор приговорен к смерти. – Тимофей был виновен в задержке, не оправданной обстоятельствами – хотя его оправдали, его репутация пострадала – он принимает командование под Персией. – Уныние Спарты в связи с поражением при Коркире и триумфальной позицией Ификрата. – Гелике и Бура разрушены землетрясением. – Спартанцы снова посылают Анталкида в Персию с просьбой о новой интервенции – персидские сатрапы присылают приказ о том, что греческие воюющие стороны должны уладить свои разногласия. – Афины настроены на мир. – Афины перестали бояться Спарты и снова стали ревновать к Фивам. – Неоднозначная позиция восстановленной Платеи после изгнания лакедемонян из Беотии. – Фивы срывают переговоры, захватывают Платею и изгоняют жителей, которые снова укрываются в Афинах. – В Афинах возбуждено сильное чувство против фиванцев из-за их отношений с Платеей и Феспией. Платейские рассуждения Исократа. – Усиление тенденции афинян к миру со Спартой – Афины и Афинская конфедерация уведомляют Фивы. Общий конгресс за мир в Спарте. – Выступления афинских посланников Каллиаса, Автокла, Каллистрата. – Каллистрат и его политика. – Он предлагает Спарте и Афинам разделить между собой управление Грецией – Спарте на суше, Афинам на море, признав всеобщую автономию. – Заключается мир. Автономия каждого города должна быть признана: Спарта выводит свои крепости и гарнизоны. – Обмен клятвами. Спарта приносит клятву за себя и своих союзников. Афины приносят клятву за себя: их союзники приносят ее после нее, последовательно. – Клятва, предложенная фиванцам. Фиванский посланник Эпаминондас настаивает на принесении клятвы от имени Беотийской федерации. Агесилай и спартанцы требуют, чтобы он принес ее только за Фивы. – Смелые и яркие речи Эпаминондаса на конгрессе – протест против непомерных притязаний Спарты. Он требует признания древних институтов Беотии с Фивами в качестве президента федерации. – Возмущение спартанцев, особенно Агесилая – краткий обмен вопросами – Фивы исключаются из договора. – Заключение общего мира, включающего Афины, Спарту и остальные государства – исключаются только Фивы. – Условия мира – отказ от обязательных и нерушимых конфедераций – сохранение только добровольных союзов. – Настоящий пункт в споре [p. x] между Агесилаем и Эпаминондасом.

Глава LXXVIII. БИТВА ПРИ ЛЕВКТРАХ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ.

Меры для выполнения условий, согласованных на конгрессе в Спарте. – Яростный порыв спартанцев против Фив. – Царю Клеомброту приказано выступить в Беотию, и он разбивает лагерь при Левктрах. – Новый боевой порядок, принятый Эпаминондом. – Уверенность спартанцев и Клеомброта. – Битва при Левктрах. – Поражение спартанцев и гибель Клеомброта. – Слабая поддержка союзников Спарты. – Лагерь спартанцев после поражения – признание поражения через отправку просьбы о перемирии для погребения. – Глубокое потрясение и резкая перемена настроений во всей Греции после фиванской победы. – Реакция на известие в Спарте – героическое самообладание. – Подкрепления, отправленные из Спарты. – События в Беотии после битвы при Левктрах. Победа фиванцев встречена в Афинах без восторга. – Ясон Ферский прибывает к Левктрам – спартанская армия покидает Беотию по капитуляции. – Обращение с побежденными гражданами по возвращении в Спарту – приостановление закона. – Падение авторитета Спарты в Греции – утрата престижа военного превосходства. – Усиление власти Фив. Обращение с Орхоменом и Феспиями. – Могущество и амбиции Ясона. – Планы Ясона – Пифийский праздник. – Убийство Ясона в Ферах. – Облегчение для Фив после смерти Ясона – удовлетворение в Греции.

События в Пелопоннесе после поражения при Левктрах. Изгнание спартанских гармостов и декархий. – Скитализм в Аргосе – ожесточенная внутренняя распря. – Упадок духа и беспомощность Спарты. – Афины становятся во главе нового Пелопоннесского сухопутного союза. – Обвинение, выдвинутое Фивами против Спарты на амфиктионовом собрании. – Спартанцы приговорены к штрафу – важность этого факта как показателя.

События в Аркадии. – Восстановление города Мантинеи его жителями. – Унизительный отказ, полученный Агесилаем от мантинейцев – болезненный для спартанца. – Настроение против Агесилая в Спарте. – Стремление аркадцев к общеаркадскому объединению. Противодействие со стороны Орхомена и Тегеи. – Революция в Тегее – пропартанская партия подавлена или изгнана. – Тегея становится антиспартанской и поддерживает общеаркадский союз. – Формируется общеаркадский союз. – Поход Агесилая против Мантинеи. Свидетельство ослабления духа в Спарте. – Обращение аркадцев к Афинам за помощью против Спарты; отказ. Затем они обращаются к фиванцам.

Действия и взгляды Эпаминонда после битвы при Левктрах. – Планы Эпаминонда по возвращению мессенцев в Пелопоннес. – А также по объединению аркадцев против Спарты. – Эпаминонд и фиванская армия прибывают в Аркадию. Там собираются значительные союзные силы. Союзники умоляют его вторгнуться в Лаконию. – Нежелание Эпаминонда вторгаться в Лаконию – разумные основания. – Он всё же вступает в Лаконию – четыре линии наступления. – Переходит Эврот и приближается к Спарте.

Тревога в Спарте – прибытие различных союзников на помощь морем. – Недовольство среди периэков и илотов в Лаконии – угроза Спарте с этой стороны. – Бдительная оборона Спарты Агесилаем. – Сильное волнение спартанцев, особенно женщин. Частичная атака Спарты Эпаминондом. – Он отступает, не пытаясь штурмовать Спарту, и опустошает Лаконию вплоть до Гития. Возвращается в Аркадию.

Огромное влияние этого вторжения на греческое общественное мнение – возвышение Эпаминонда и дальнейшее падение Спарты. – Основание Мегалополя в Аркадии. – Основание Мессены. – Отторжение Западной Лаконии от Спарты. – Периэки и илоты становятся свободными гражданами вместе с мессенцами на границе Лакедемона. – Подробности этой реорганизаци [стр. xi] онного процесса, к сожалению, неизвестны. – Мегалополь – общеаркадские «Десять тысяч». – Эпаминонд и его армия покидают Пелопоннес.

Спартанцы просят помощи у Афин – речь их послов, а также послов Коринфа и Флиунта, в Афинах. – Прием послов – афиняне удовлетворяют просьбу. – Принято решение помочь Спарте – Ификрат назначен командующим. – Поход Ификрата с армией к Истму.

Суд над Эпаминондом в Фивах за удержание командования сверх установленного срока – его почетное и легкое оправдание.

Глава LXXIX. ОТ ОСНОВАНИЯ МЕССЕНЫ И МЕГАЛОПОЛЯ ДО СМЕРТИ ПЕЛОПИДА.

Изменения в Пелопоннесе после битвы при Левктрах. – Изменения за пределами Пелопоннеса. – Аминта, князь Македонии. – Честолюбивые устремления Афин после битвы при Левктрах. – Их стремление к морскому господству и частичному восстановлению клерухий. – Афины желают вернуть Амфиполь. – Аминта признаёт их право на этот город. – Афины и Амфиполь. – Смерть Ясона и Аминты. – Положение Фессалии и Македонии. – Александр Ферский. – Ему противостоит Пелопид. – Влияние Фив в Фессалии. – Положение Македонии. – Александр, сын Аминты. – Эвридика. – Птолемей. – Помощь, оказанная афинянином Ификратом семье Аминты. – Ификрат и Тимофей.

Спартанская союзная армия защищает линию горы Оней. – Эпаминонд прорывает её и вторгается в Пелопоннес. – Сикион присоединяется к фиванцам. – Флиунт остаётся верен Спарте. – Подкрепление из Сиракуз в помощь Спарте. – Умеренность и мягкость Эпаминонда. – Энергичные действия и высокомерие аркадян. – Ликомед воодушевляет и ведёт их. – Большое влияние Ликомеда. – Элида пытается вернуть господство над трифилийскими городами, которые вступают в Аркадский союз, что сильно оскорбляет Элиду.

Миссия Филиска в Грецию от имени Ариобарзана. – Политическая значимость восстановления Мессены, ставшей теперь главным предметом раздора. – Месcенский победитель провозглашён в Олимпии. – Экспедиция Пелопида в Фессалию. – «Бесслёзная битва». – Победа спартанца Архидама над аркадянами.

Третий поход Эпаминонда в Пелопоннес. – Его политика в отношении ахейских городов. – Фиванцы отменяют решения Эпаминонда по жалобе аркадян и других. – Его не переизбирают беотархом. – Смута в Сикионе. – Эвфрон становится тираном. – Его хищническое и кровавое правление. – Страдания флиасийцев. – Их стойкая верность Спарте. – Помощь, оказанная флиасийцам афинянином Харесом. – Захват крепости Фиамии.

Эвфрон изгнан из Сикиона аркадянами и фиванцами. – Он удаляется в гавань, которую сдаёт спартанцам. – Эвфрон возвращается в Сикион. – Он отправляется в Фивы, где его убивают. – Убийцы предстают перед судом в Фивах. – Их защита. – Они оправданы фиванским советом. – Сочувствие простого народа Сикиона к Эвфрону. – Почести, оказанные его телу и памяти. – Сикионцы отбивают свою гавань у спартанцев.

Фивы добиваются персидской поддержки своего главенства. – Миссия Пелопида и других послов в Сузы. – Пелопид получает благоприятный указ от Персии. – Протест афинян и аркадян против указа. – Пелопид привозит указ обратно. – Он публично зачитывается перед собранными в Фивах греческими государствами. – Собравшиеся государства отказываются принять указ. – Аркадские послы протестуют против главенства Фив. – Фиванцы отправляют указ в Коринф для принятия, но коринфяне отказываются. – Провал фиванского замысла.

Миссия Пелопида в Фессалию. – Он схвачен и взят в плен Александром Ферским. – Фиванцы отправляют армию для его освобождения. – Армия, разбитая и отступающая, спасена лишь благодаря Эпаминонду, тогда частному лицу. – Триумф Александра в Фессалии и упадок влияния Фив. – Жестокое обращение с Пелопидом.

Вторая фиванская армия отправлена в Фессалию под командованием Эпаминонда для освобождения Пелопида. – Александр, наконец, освобождает его по перемирию.

Ороп отнят у Афин и передан фиванцам. – Афины отзывают Хареса из Коринфа. – Афины недовольны своими пелопоннесскими союзниками. – Они заключают союз с Ликомедом и аркадянами. – Смерть Ликомеда.

Эпаминонд отправлен послом в Аркадию. – Он выступает против Каллистрата. – План афинян захватить Коринф. – Они терпят неудачу. – Они обращаются к Спарте.

Отказ Спарты признать независимость Мессены. – Они упрекают своих союзников за согласие. – Коринф, Эпидавр, Флиунт и другие заключают мир с Фивами, но без Спарты, признавая независимость Мессены.

Афины отправляют новое посольство к персидскому царю. – Изменённый указ, объявляющий Амфиполь афинским владением.

Тимофей отправлен с флотом в Азию. – Агесилай. – Мятеж Ариобарзана. – Завоевание Самоса Тимофеем. – Частичное возвращение Херсонеса достигнуто Тимофеем. – Афинские клерухи (поселенцы) отправлены туда как владельцы. – Трудности Афин в заселении Херсонеса клерухами. – Котис Фракийский.

Тимофей сменяет Ификрата. – Тимофей успешно действует на побережье Македонии и Халкидики. – Он терпит неудачу у Амфиполя. – Тимофей действует против Котиса и вблизи Херсонеса.

Действия фиванцев в Фессалии. – Пелопид отправлен с армией против Александра Ферского.

Эпаминонд призывает фиванцев снарядить флот против Афин. – Дискуссия между ним и Менеклидом в фиванском собрании. – Менеклид, по-видимому, прав, отговаривая от морских приготовлений.

Эпаминонд командует фиванским флотом в Геллеспонте и Боспоре.

Пелопид атакует Александра Ферского. – Его успех в битве. – Его безрассудство. – Он погибает. – Чрезмерная скорбь фиванцев и фессалийцев по нему.

Фиванцы полностью подчиняют Александра Ферского.

Глава LXXX. ОТ СМЕРТИ ПЕЛОПИДА ДО БИТВЫ ПРИ МАНТИНЕЕ.

Заговор рыцарей Орхомена против Фив – уничтожение Орхомена фиванцами. – Всеобщее негодование против фиванцев – сожаление и недовольство Эпаминонда. – Возвращение Эпаминонда из морского похода – новые осложнения в Пелопоннесе. – Положение дел в Пелопоннесе – элейцы и ахейцы в союзе со Спартой. – Элейцы стремятся вернуть Трифилию – спартанцы пытаются вернуть Мессену. – Война между элейцами и аркадянами; последние занимают Олимпию. – Второе вторжение аркадян в Элиду. Бедственное положение элейцев. Архидам и спартанцы вторгаются в Аркадию. – Архидам оставляет спартанский гарнизон в Кромне. Аркадяне одерживают над ним победы – перемирие. – Аркадяне осаждают Кромн и захватывают спартанский гарнизон. – Аркадяне празднуют Олимпийские игры вместе с пизатами – исключая элейцев. – Элейцы силой вторгаются на праздник – столкновение на равнине Олимпии – храбрость элейцев. – Настроение зрителей в Олимпии. – Аркадяне забирают сокровища Олимпии для оплаты своего ополчения. – Жестокие раздоры среди членов Аркадского союза [стр. xiii] из-за этого присвоения. Собрание аркадян осуждает это. – Дальнейшие разногласия в Аркадии – приглашение фиванцев – заключение мира с Элидой. – Мир пользуется всеобщей поддержкой – празднуется в Тегее – арест многих олигархов в Тегее фиванским гармостом. – Действия фиванского гармоста. – Мнение Эпаминонда. – Его взгляд больше соответствует фактам, изложенным Ксенофонтом, чем собственный взгляд Ксенофонта. – Политика Эпаминонда и фиванцев. – Эпаминонд ведет фиванское войско в Пелопоннес, собираясь в Тегее. – Вызов Агесилая и спартанцев. – Ночной марш Эпаминонда для внезапного нападения на Спарту. Агесилай успевает предупредить неожиданность. – Эпаминонд подходит к Спарте, но находит ее защищенной. – Он отступает в Тегею – отправляет оттуда конницу для внезапного удара по Мантинее. – План срывается из-за случайного прибытия афинской конницы – кавалерийская битва под Мантинеей, в которой афиняне берут верх. – Эпаминонд решает атаковать врага у Мантинеи. – Мнение Ксенофонта – что это решение было продиктовано отчаянием – рассмотрено. – Воодушевление войска Эпаминонда при получении приказа к битве. – Мантинейско-Тегейская равнина – расположение лакедемонян и мантинейцев. – Марш Эпаминонда из Тегеи. – Ложное впечатление, произведенное его маневрами на врага. – Фиванский боевой порядок – планы полководца. – Расстановка конницы с обеих сторон. – Неготовность лакедемонского войска. – Битва при Мантинее – полный успех замыслов Эпаминонда. – Победа фиванцев – Эпаминонд смертельно ранен. – Крайнее уныние, вызванное его смертью среди войск, даже в момент полной победы и преследования. – Победа оспаривается обеими сторонами – тем не менее лакедемоняне вынуждены просить перемирия для погребения. – Последние мгновения Эпаминонда. – Два других лучших фиванских военачальника также погибают в битве. – Кто убил Эпаминонда? Разные лица удостоены чести за это. – Заключен мир – статус-кво признан, включая независимость Мессены – лишь Спарта остается в стороне – фиванцы возвращаются домой. – Итоги битвы при Мантинее, по оценке Ксенофонта – несправедливые по отношению к фиванцам. – Характер Эпаминонда. – Раздоры среди жителей Мегалополя. Фиванцы отправляют туда войско под командованием Паммена, которое поддерживает объединение. – Агесилай и Архидам. – Положение Персии – мятежные сатрапы и провинции – Датам. – Грозное восстание сатрапов в Малой Азии – подавлено персидским двором с помощью предательства. – Агесилай отправляется командующим в Египет – Хабриас также там. – Смерть и характеристика Агесилая. – Состояние Египта и Персии. – Смерть Артаксеркса Мнемона. Убийства в царской семье. – Морские операции афинян – Тимофей воюет против Амфиполя и Котиса. – Эргофил сменяет Тимофея на Херсонесе – Каллисфен сменяет его под Амфиполем – морская война против Александра Ферского. – Эргофил и Каллисфен терпят неудачи – оба преданы суду. – Автокл в Геллеспонте и Боспоре – конвой для хлебных судов из Понта. – Милтокиф восстает против Котиса во Фракии – неудачи афинян. – Менон – Тимофей – как командующие на Херсонесе. Афиняне теряют Сест. – Кефисодот на Херсонесе. Харидем переправляется туда из Абидоса. – Убийство Котиса. – Керсоблепт наследует Котису. Берисад и Амадок, его соперники – неудачи Афин – Кефисодот. – Улучшение перспектив Афин на Херсонесе – Афенодор – Харидем. – Харидем вынужден принять условия Афенодора – его уловки – Херсонес с Сестом возвращен Афинам. – Заморская империя Афин теперь на максимуме. Пагубные последствия её завоеваний, направленных против Олинфа. – Максимум второго Афинского морского союза – воцарение Филиппа Македонского.

Глава LXXXI.СИЦИЛИЙСКИЕ ДЕЛА ПОСЛЕ УНИЧТОЖЕНИЯ АФИНСКОГО ВОЙСКА ПОД СИРАКУЗАМИ.

Сиракузы после уничтожения афинского войска. – Ожидание неминуемой гибели Афин – революция в Фуриях. – Сиракузская эскадра под командованием Гермократа отправляется действовать против Афин в Эгейском море. – Разочарованные надежды – поражение при Киноссеме – второе сокрушительное поражение при Кизике. – Страдания сиракузских моряков – разочарование и недовольство в Сиракузах. – Изгнание Гермократа и его соратников. Приговор, объявленный Гермократом войску. – Внутреннее состояние Сиракуз – конституция Диокла. – Трудности в определении сути этой конституции. – Вторжение карфагенян. – Положение Карфагена. – Размеры Карфагенской империи – её мощь и население – ливио-финикийцы. – Жестокая политика Карфагена по отношению к подданным. Колонии, отправленные Карфагеном. – Военная сила Карфагена. – Политическое устройство Карфагена. – Олигархическая система и настроения в Карфагене. – Влиятельные семьи Карфагена – Маго, Гамилькар, Гасдрубал. – Конфликт между Эгестой и Селинунтом на Сицилии. – Обращение Эгесты к Карфагену за помощью – просьба удовлетворена – рвение Ганнибала. – Карфагенские послы отправлены на Сицилию. – Ганнибал переправляется на Сицилию с огромным войском. Он осаждает Селинунт. – Яростный штурм Селинунта – героическое сопротивление – город в конце концов взят. – Селинунт разграблен – беспощадная резня. – Задержка сиракузян и других в отправке помощи. Ответ Ганнибала их посольству. – Ганнибал движется к Гимере и осаждает её. Помощь из Сиракуз под командованием Диокла – вылазка из Гимеры. Ганнибал разрушает Гимеру и убивает три тысячи пленных в искупление памяти своего деда. – Паника среди греков Сицилии – Ганнибал распускает войско и возвращается в Карфаген. – Новые внутренние раздоры в Сиракузах – Гермократ прибывает на Сицилию. – Он набирает войска, чтобы силой вернуться к власти. – Он вынужден отступить – обосновывается в руинах Селинунта и действует против карфагенян. – Его отец пытается вернуться в Сиракузы с останками сиракузян, погибших под Гимерой. Изгнание Диокла. – Гермократ снова пытается проникнуть в Сиракузы с вооружённым отрядом. – Он разбит и убит. – Первое появление Дионисия в Сиракузах. – Слабость Сиракуз из-за политических раздоров – партия Гермократа. Опасность со стороны Карфагена. – Новое вторжение карфагенян на Сицилию. Огромное войско под командованием Ганнибала и Гимилькона. – Великий ужас на Сицилии – активные приготовления к обороне в Агригенте. – Величие, богатство и население Агригента. – Карфагеняне атакуют Агригент. Они разрушают гробницы у его стен. Болезнь в их войске. Религиозные страхи – жертвоприношение. – Сиракузское подкрепление в Агригент под командованием Дафнея. Его победа над иберами. Он отказывается их преследовать. – Дафней вступает в Агригент. Недовольство против агригентских военачальников за нерешительность в атаке. Их казнят. – Лишения в обоих войсках – Гамилькар захватывает провиантские корабли сиракузян – Агригент эвакуирован. – Агригент захвачен и разграблен карфагенянами. – Ужас по всей Сицилии. – Горькие жалобы на сиракузских военачальников. – Партия Гермократа в Сиракузах выступает, чтобы свергнуть правительство и возвысить Дионисия. – Речь Диони [стр. xv] сия в сиракузском народном собрании против военачальников, которые низложены решением народа, а Дионисий с другими назначен на их место. – Честолюбивые уловки Дионисия – он интригует против своих коллег и срывает все их действия. Он добивается решения о возвращении изгнанников-гермократов. – Дионисий отправлен с сиракузским подкреплением в Гелу. Он добивается казни или изгнания гелойской олигархии. – Он возвращается в Сиракузы с усиленным войском – обвиняет своих коллег в государственной измене. – Дионисий назначается единоличным стратегом с полномочиями. – Видимое раскаяние народа после голосования. Хитрость Дионисия, чтобы получить решение о выделении ему отряда платных телохранителей. – Поход Дионисия в Леонтины. – Дионисий утверждается в Сиракузах как тиран. – Дионисий как тиран – средства, которыми он достиг власти.

Глава LXXXII. СИЦИЛИЯ В ПЕРИОД ДЕСПОТИЗМА СТАРШЕГО ДИОНИСИЯ В СИРАКУЗАХ.

Имилькон с карфагенской армией выступает из Агригента, чтобы атаковать Гелу. – Мужественная оборона гелойцев. – Дионисий прибывает с войском для их спасения. – План Дионисия для общего наступления на карфагенскую армию. – Он разбит и вынужден отступить. – Он эвакуирует Гелу и Камарину – бегство населения обоих городов, которые захвачены и разграблены карфагенянами. – Возмущение и обвинения Дионисия в предательстве. – Мятеж сиракузских всадников – они уходят в Сиракузы и выступают против Дионисия. – Их неосмотрительность. Дионисий – хозяин Сиракуз. – Имилькон предлагает мир. Условия мира. – Сговор Дионисия с карфагенянами, которые подтверждают его власть над Сиракузами. Эпидемия в карфагенской армии. – Почти одновременное заключение этого мира с победой Лисандра при Эгоспотамах – симпатии Спарты к Дионисию. – Угнетённое состояние городов Южной Сицилии, от мыса Пахина до Лилибея. – Прочное положение Дионисия. – Мощные укрепления и другие постройки, возведённые Дионисием в Ортигии и её окрестностях. – Он раздаёт дома в Ортигии своим солдатам и сторонникам – перераспределяет земли Сиракуз. – Чрезмерные поборы Дионисия – недовольство в Сиракузах. – Дионисий выступает из Сиракуз против сикулов – мятеж сиракузских солдат в Гербесе – командир Дорик убит. – Восставшие сиракузцы при поддержке Регия и Мессены осаждают Дионисия в Ортигии. – Отчаяние Дионисия – он обращается за помощью к отряду кампанцев на карфагенской службе. – Он усыпляет бдительность осаждающих мнимым подчинением – прибытие кампанцев – победа Дионисия. – Дионисий укрепляет свою деспотию сильнее, чем прежде – помощь, оказанная ему спартанцем Аристом – Никотел Коринфский казнён. – Он разоружает граждан Сиракуз – усиливает укрепления Ортигии – увеличивает наёмное войско. – Дионисий покоряет Наксос, Катану и Леонтины. – Великая власть Дионисия. Основание Алезы Архионидом. – Решение Дионисия начать войну с Карфагеном. – Местоположение Сиракуз – опасность, которой подвергался город во время осады афинянами. – Дополнительные укрепления, построенные Дионисием вдоль северного хребта скал Эпипол вплоть до Эвриала. – Народная поддержка работ – усилия всех сиракузцев, включая самого Дионисия. – Приготовления Дионисия к наступательной войне против карфагенян. – Улучшение поведения Дионисия по отношению к сиракузцам. – Его примирительные предложения другим греческим городам Сицилии. Враждебные настроения регийцев по отношению к нему. Их обращение к Мессене. – Он заключает мир с Мессеной и Регием. – Он желает жениться на женщине из Регия. Его предложение отвергнуто городом. Он сильно разгневан. – Он делает предложение взять жену из Локр – его желание исполнено – он женится на локрийской девушке по имени Дорида. – Огромные военные приготовления Дионисия в Сиракузах – оружие, машины и т. д. – Морские приготовления в гавани Сиракуз. Увеличение размеров военных кораблей – квадриремы и квинквиремы. – Всеобщая поддержка сиракузцами его планов против Карфагена. – Он нанимает солдат со всех сторон. – Он празднует свадьбу с двумя жёнами в один день – Доридой и Аристомахой. Временное доброжелательное отношение к нему в Сиракузах. – Он созывает сиракузское собрание и призывает их к войне против Карфагена. – Он хочет остановить эмиграцию тех, кто боялся карфагенского господства меньше, чем его. – Он разрешает грабить карфагенских жителей и корабли в Сиракузах. Тревога в Карфагене – страдания Африки от эпидемии. – Дионисий выступает из Сиракуз с огромной армией против карфагенян в Сицилии. – Восстание против Карфагена среди подвластных ей сицилийских греков. Ужасные пытки, применённые к карфагенянам. – Дионисий осаждает карфагенский порт Мотию. – Расположение Мотии – осадные операции – упорная оборона. – Дионисий опустошает соседние владения Карфагена – неясный исход осады Мотии – появление Имилькона с карфагенским флотом – он вынужден вернуться. – Отчаянная оборона Мотии. В конце концов она взята ночной атакой. – Разграбление Мотии – жители либо перебиты, либо проданы в рабство. – Дальнейшие действия Дионисия. – Прибытие Имилькона с карфагенским войском – его успешные операции – он отбивает Мотию. – Дионисий отступает в Сиракузы. – Имилькон захватывает Мессену. – Восстание сикулов против Дионисия. Начало Тавромения. – Меры Дионисия по обороне Сиракуз – он укрепляет Леонтины – продвигается к Катане с сухопутной армией и флотом. – Морское сражение у Катаны – крупная победа карфагенского флота под командованием Магона. – Прибытие Имилькона для соединения с флотом Магона у Катаны – тщетное предложение кампанцам Этны. – Дионисий отступает в Сиракузы – недовольство его армии. – Имилькон подходит вплотную к Сиракузам – карфагенский флот входит в Большую Гавань – их впечатляющее появление. Укреплённая позиция Имилькона у гавани. – Имилькон грабит предместье Ахрадину – блокирует Сиракузы с моря. – Морская победа, одержанная сиракузским флотом в отсутствие Дионисия. – Влияние этой победы на подъём духа сиракузцев. – Публичное собрание, созванное Дионисием – мятежные настроения против него – страстная речь Тедора. – Сочувствие, вызванное речью в сиракузском собрании. – Спартанец Фараксид поддерживает Дионисия – который в конце концов распускает собрание и подавляет оппозиционное движение. – Союз Спарты с Дионисием – соответствующий её общей политике того времени. Освобождение Сиракуз зависело от Фараксида. – Дионисий пытается завоевать популярность. – Ужасная эпидемия в карфагенской армии под Сиракузами. – Дионисий атакует карфагенский лагерь. Он хладнокровно жертвует отрядом своих наёмников. – Успех Дионисия как на море, так и на суше против сиракузской позиции. – Пожар в карфагенском лагере – ликование в Сиракузах. – Имилькон тайно договаривается с Дионисием, чтобы ему позволили бежать с карфагенянами, при условии оставления своей армии. Уничтожение оставшейся карфагенской армии, кроме сикулов и иберов. – Бедствие в Карфагене – жалкий конец Имилькона. – Опасность для Карфагена – гнев и восстание её африканских подданных – в конце концов подавлены.

Часть II. ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГРЕЦИИ

Глава LXXVI. ОТ АНТАЛКИДОВА МИРА ДО ПОКОРЕНИЯ ОЛИНФА СПАРТОЙ.

Мирный договор (или соглашение) [1], известный под именем Анталкидова мира, стал событием мрачного и печального значения в истории Греции. Его истинную суть лучше всего передает краткий диалог, приведенный у Плутарха. «Горе Элладе! – воскликнул кто-то, обращаясь к Агесилаю, – когда мы видим, как лакедемоняне преклоняются перед персами!» – «Нет, – возразил спартанский царь, – скажи лучше, что персы начинают жить по-спартански». [2]

Оба эти утверждения не исключают друг друга. Оба были совершенно верны. Договор явился результатом тайного сговора между Спартой и Персией. Он был предложен спартанцем Анталкидом и изложен им Тирибазу [p. 2] на том основании, что полностью соответствовал целям и желаниям персидского царя, – как мы узнаем даже от филолаконянина Ксенофонта. [3] В то время как Спарта и Персия извлекали из этого договора огромную выгоду, остальные греческие государства не получали ничего, по крайней мере в первоначальной его редакции. Однако после первого отказа Анталкид понял необходимость уступок Афинам и добавил специальную статью, предусматривавшую возвращение им Лемноса, Имброса и Скироса. [4] Эта добавка, по-видимому, впервые появилась во время неудачных переговоров, упомянутых в речи Андокида. Впоследствии она была сохранена и включена в окончательный декрет, который Анталкид и Тирибаз привезли от царя из Суз; и несомненно, это в некоторой степени облегчило согласие Афин, хотя объединенные силы Спарты и Персии стали настолько подавляющими, что у них едва ли оставалась возможность сопротивляться, даже если бы дополнительная статья была исключена. Тем не менее, это условие действительно обеспечило Афинам определенную долю выгоды наряду с гораздо большими долями Спарты и Персии. Однако не менее верно и то, что Афины, как и Фивы, [5] согласились на мир лишь под давлением и из страха. Что касается остальных греческих государств, то они оказались вовлечены в этот процесс лишь в печальной роли участников всеобщего упадка и унижения.

Это унижение явственно проявилось уже в форме, происхождении и способе передачи договора, не говоря уже о его содержании. Это был указ, исходивший от двора в Сузах; как таковой, он был торжественно провозглашен и «низослан» оттуда в Грецию. Его авторитет основывался на царской печати, а санкцией служила угроза царя начать войну против всех, кто откажется подчиниться. Договор был доставлен сатрапом Тирибазом (вместе [p. 3] с Анталкидом), зачитан им вслух и выслушан с покорностью собравшимися греческими послами после того, как он особо обратил их внимание на царскую печать. [6] Таков был договор, который Спарта, некогда возглавлявшая греческий мир, первой выпросила у персидского царя и теперь не только подчинилась ему добровольно, подавая пример другим, но и выступила его гарантом и защитником против всех противников, готовая навязать его силой оружия любому непокорному государству, независимо от того, было ли оно участником договора или нет. Именно этот договор был высечен на камне и помещен как постоянное напоминание в храмы греческих городов; [7] более того – даже в общегреческие святилища, Олимпийское, Пифийское и другие, эти великие центры и символы общеэллинского единства. Хотя он и назывался соглашением, по сути своей он был безусловным повелением, исходившим от исконного врага Греции, и принятие его было не чем иным, как актом подчинения. Если для персидского царя он стал славным трофеем, то для всех [p. 4] панэллинских патриотов он явился величайшим позором и оскорблением. [8] Полностью стирая саму идею независимого эллинского мира, объединенного и управляемого собственной волей и общими интересами его членов, – даже слова договора провозглашали его актом вмешательства иностранной державы и возводили варварского царя в ранг верховного арбитра греческих распрей, в «попечителя» [9], заботящегося о мире в Греции больше, чем сами греки. И потому, если рассматривать лишь его форму, он был равнозначен тому символу покорности – принесению земли и воды, – который столетием раньше требовал от предков спартанцев и афинян предок Артаксеркса; требованию, которое и Спарта, и Афины тогда не только отвергли, но и отомстили за него с такой жестокостью, что казнили прибывших с ним вестников, объявляя эгинтян и других предателями Эллады за их согласие. [10] И все же в том акте подчинения не подразумевалось ничего большего, чем то, что было закреплено в надписи на той «позорной колонне», которая [p. 5] поставила Анталкидов мир рядом с панэллинской славой и украшениями Олимпии. [11]

Великой должна была быть перемена, произошедшая за прошедшие годы, если Спарта, номинальная глава Греции – в ее собственных глазах даже больше, чем в глазах других, [12] – настолько утратила всякое панэллинское сознание и достоинство, что опустилась до роли угодливого слуги, выпрашивающего и навязывающего персидский указ ради своих собственных политических целей. Как безумной показалась бы такая перспектива Эсхилу или зрителям, слушавшим «Персов»! Геродоту или Фукидиду! Периклу и Архидаму! Даже Калликратиду или Лисандру! Это стало завершающим звеном в цепи прежних политических прегрешений, все чаще призывавших Персию на помощь против греческих врагов.

Её первая просьба к Великому царю с этой целью относится к [с. 6] началу Пелопоннесской войны и сопровождается унизительным, почти что подобострастным, оправданием царя Архидама; который, сознавая, что замышляет нечто вроде предательства, утверждает, что Спарта, когда афиняне против неё замышляют, не заслуживает порицания за то, что просит помощи для своего спасения как у иностранцев, так и у греков. [13] С самого начала и до седьмого года войны спартанцы отправили в Сузы множество отдельных последовательных посольств; двое из которых были схвачены во Фракии, доставлены в Афины и там казнены. Остальные достигли цели, но говорили так путано и так противоречили друг другу, что персидский двор, не понимая, чего они хотят, [14] отправил Артаферна с письмами в Спарту (на седьмом году войны), жалуясь на их глупость и требуя более ясных объяснений. Артаферн попал в руки афинской эскадры у Эйона на Стримоне и был доставлен в Афины; где с ним обошлись весьма вежливо и отправили обратно (после изучения писем, которые он вёз) в Эфес. Что ещё важнее отметить, так это то, что вместе с ним были отправлены афинские послы, с целью наладить дружественные отношения Афин с Великим царём; чему помешала лишь смерть Артаксеркса Долгорукого, случившаяся как раз в это время. Здесь мы видим пагубную практику, порождённую междоусобной войной, – обращение за помощью к персам; начатую Спартой как настойчивым просителем, – и частично перенятую Афинами, хотя мы и не знаем, что именно их послам было поручено сказать, доберись они до Суз.

Ничего более не слышно о персидском вмешательстве вплоть до года великих афинских поражений под Сиракузами. Воодушевлённые надеждами, вызванными этим событием, персы уже не нуждались в просьбах, но сами были столь же готовы вмешаться ради своих целей, как Спарта – призвать их ради своих. Насколько Спарта была готова купить их помощь ценой предательства малоазийских [с. 7] греков, причём без каких-либо условий в их пользу, – было рассказано в моём предыдущем томе. [15] Теперь у неё не было даже оправдания – ибо это лишь оправдание, но не оправдывающее основание – самообороны против афинской агрессии, на которое ссылался Архидам в начале войны. Даже тогда это было лишь правдоподобное оправдание, не подтверждавшееся реальностью; но теперь заявленная и действительная цель была совсем иной – не отразить, а уничтожить Афины. И ради достижения этой цели, связанной не с мнимой безопасностью, а с чистой амбицией, Спарта безоговорочно пожертвовала свободой своих малоазийских сородичей; цену, которую Архидам в начале войны, несмотря на тогдашнюю мощь Афин, несомненно, даже помыслить не мог заплатить. Здесь же мы видим, что Афины последовали её примеру и, надеясь получить персидскую помощь, согласились на подобную жертву, хотя сделка так и не состоялась. Правда, тогда они боролись за само своё существование. Тем не менее, эти факты печально свидетельствуют о том, насколько ослабело чувство общеэллинской независимости у обоих лидеров в ходе ожесточённой междоусобной борьбы, завершившейся битвой при Эгоспотамах. [16] [с. 8]

После этой битвы сделка между Спартой и Персией, несомненно, была бы исполнена, и малоазийские греки сразу перешли бы под власть последней, – если бы не совершенно новый ряд обстоятельств, вызванных крайне необычным положением и замыслами Кира. Этот юный царевич делал всё возможное, чтобы завоевать симпатии греков как союзников для своих честолюбивых планов; в которых участвовали и Спарта, и малоазийские греки, безвозвратно скомпрометировав себя против Артаксеркса и особенно против Тиссаферна. Спарта таким образом невольно стала врагом Персии и была вынуждена защищать малоазийских греков от его враждебности, которой они подвергались; защита, которую ей было легко осуществить не только благодаря безграничной власти, которой она тогда пользовалась в греческом мире, но и благодаря присутствию прославленных десяти тысяч Кирова наёмников и презрению к персидской военной мощи, которое они принесли с собой после своего отступления. Так она оказывается в роли общеэллинского защитника или гегемона, сначала через посредничество Деркиллида, затем Агесилая, который даже приносит жертвы в Авлиде, берёт скипетр Агамемнона и замышляет широкие планы нападения на Великого царя. Однако здесь персы разыгрывают против неё ту же игру, которую она сама призывала их вести против Афин. Их флот, который пятнадцать лет назад она сама приглашала ради своих целей, теперь используется против неё самой, и с гораздо большим успехом, поскольку её империя была ненавистнее и деспотичнее Афинской. Теперь уже Афины и их союзники призывают персидскую помощь; правда, без прямого обязательства предать малоазийских греков, ибо мы знаем, что после битвы при Книде Конон навлёк на себя недовольство персов своими планами по воссоединению их с Афинами, [17] и афинская помощь всё ещё оказывалась Эвагору, – но тем не менее косвенно подготавливая почву для этого исхода. Если Афины и их союзники здесь виновны в отречении от общеэллинских идеалов, можно заметить, как и прежде, что они действовали под давлением более серьёзных обстоятельств, чем те, на которые могла ссылаться Спарта; и что они могли с гораздо большим основанием использовать оправдание самосохранения, приведённое царём Архидамом. [с. 9]

Но никогда это оправдание не было менее уместным, чем в случае миссии Анталкида. Спарта в то время была настолько могущественна, даже после потери своей морской империи, что союзники на Коринфском перешейке, ревнивые друг к другу и объединённые лишь общим страхом, едва могли держать оборону против неё, и, вероятно, разъединились бы при разумных предложениях с её стороны; ей даже не понадобилось бы отзывать Агесилая из Азии. Тем не менее, миссия, вероятно, была продиктована в значительной степени беспочвенной паникой, вызванной видом восстановленных Длинных стен и заново укреплённого Пирея, и мгновенно породившей фантазию, что новая Афинская империя, подобная существовавшей сорок лет назад, вот-вот возродится; фантазию, едва ли осуществимую, поскольку совершенно особые обстоятельства, создавшие первую Афинскую империю, теперь полностью изменились. Лишённая возможности создать морскую империю сама, Спарта прежде всего стремилась не допустить к этому Афины; во-вторых, подавить все частичные федерации или политические союзы и навязать всеобщую автономию, или максимальную политическую раздробленность; чтобы нигде не могла возникнуть сила, способная противостоять ей, сильнейшему из отдельных государств. Как средство для этой цели, столь же выгодной Персии, сколь и ей, она переплюнула все прежние формы угодливости перед Великим царём, предав ему не только целую часть своих эллинских сородичей, но и вообще честь эллинского имени самым вопиющим образом, – и добровольно встала на путь медизма, чтобы персы взамен встали на путь лаконства. [18] Чтобы полностью обеспечить покорность всех сатрапов, которые не раз выказывали собственные несогласные взгляды, Анталкид добился и привёз формальный указ, подписанный и скреплённый печатью в Сузах; и Спарта взяла на себя – без стыда и угрызений совести – обязанность навязать этот указ, – «постановление, присланное царём», – всем своим соотечественникам; превратив их таким образом в подданных, а себя – в своего рода наместника или сатрапа Артаксеркса. Этот акт предательства общеэллинского дела был гораздо более вопиющим и разрушительным, чем та предполагаемая связь с персидским царём, за которую фиванец Исмений впоследствии был казнён, причём [с. 10] самими спартанцами. [19] К несчастью, это стало прецедентом для будущего и вскоре было скопировано Фивами; [20] предвещая, увы, скорый конец политической независимости Греции.

Тот великий патриотический дух, который продиктовал великодушный ответ афинян [21] на предложения Мардония в 479 г. до н.э., отказавшихся среди настоящих и будущих бедствий от всех соблазнов предать святость общеэллинского братства, – этот дух, который в течение двух последующих поколений был главным вдохновением Афин и, хотя в меньшей степени, также присутствовал в Спарте, – теперь в первых был подавлен более насущными опасениями, а в последней полностью угас. Теперь Греции приходилось смотреть на ведущие государства, чтобы они подняли великое знамя общеэллинской независимости; от малых государств требовалось лишь примкнуть к нему и защищать его, когда оно будет поднято. [22] Но как только Спарта стала добиваться и навязывать, а Афины (даже под принуждением) приняли прокламацию, скрепленную царской печатью и доставленную Анталкидом, – это знамя перестало быть частью публичной символики гре [p. 11] ческой политической жизни. Великая идея, которую оно олицетворяло, – идея коллективного самоопределяющегося эллинизма, – осталась жить лишь в сердцах отдельных патриотов.

Если мы рассмотрим договор Анталкида, отвлекаясь от его формы и гарантий, и сосредоточимся на его сути, то обнаружим, что хотя его первая статья была однозначно позорной, последняя, по крайней мере, звучала привлекательно для слуха. Всеобщая автономия для каждого города, малого или великого, была дорога политическому инстинкту греков. Я уже не раз отмечал, что преувеличенная сила этого желания была главной причиной кратковременности греческой свободы. Поглощая все жизненные силы отдельных частей, оно не оставляло жизненной силы или целостности целому; в частности, лишало как каждого, так и всех возможности защищаться от внешних врагов. Хотя до определенного момента и при определенных условиях оно было необходимо, за этими пределами, которые греческий политический инстинкт далеко не осознавал, оно приносило больше вреда, чем пользы. Поэтому, хотя этот пункт договора звучал привлекательно и был популярен – и хотя впоследствии мы увидим, как его ссылаются как на защиту в различных случаях несправедливости, – мы должны изучить, как он был реализован, прежде чем решить, был ли он добром или злом, даром друга или врага.

Последующие страницы дадут ответ на этот вопрос. Лакедемоняне, как «гаранты (или исполнители) мира, назначенные царем», [23] взяли на себя обязанность его исполнения; и мы увидим, что с самого начала они действовали неискренне. Они даже не пытались честно и последовательно следовать чистому, хотя и неразборчивому, политическому инстинкту греков; тем более они не стремились дать столько, сколько было действительно полезно, и удержать остальное. Они определяли автономию так и распределяли её в таких дозах, которые соответствовали их собственным политическим интересам и целям. [p. 12] Обещание, данное договором, за исключением случаев, когда оно позволяло им увеличивать свою власть путем раздробления или вмешательства в партийные дела, оказалось полностью ложным и пустым. Ибо если мы оглянемся на начало Пелопоннесской войны, когда они требовали от Афин всеобщей автономии для всей Греции, то увидим, что тогда это слово имело четкий и серьезный смысл: оно требовало освобождения городов, находившихся в зависимости от Афин, – свободы, которую Спарта могла бы обеспечить им сама по окончании войны, если бы не предпочла превратить её в куда более жестокую империю. Но в 387 г. (год Анталкидова мира) не осталось крупных подвластных территорий, которые нужно было освобождать, кроме союзников самой Спарты, к которым это вовсе не предназначалось. Так что на деле обещанное, как и реализованное, даже в самом благовидном пункте этого позорного договора, сводилось к тому, что «города должны были пользоваться автономией не для собственного блага и по своему усмотрению, а для удобства Лакедемона»; – выразительная фраза (использованная Периклом [24] в дебатах перед Пелопоннесской войной), которая стала лейтмотивом греческой истории в течение шестнадцати лет между Анталкидовым миром и битвой при Левктрах.

Я уже упоминал, что первые два применения провозглашенной автономии лакедемоняне использовали, чтобы вынудить коринфское правительство распустить своих аргосских союзников и заставить Фивы отказаться от древнего предводительства в Беотийском союзе. Последнее особенно было целью, которую они давно лелеяли; [25] и оба эти шага значительно усилили их влияние в Греции. Афины же, напуганные новой демонстрацией персидской силы и частично подкупленные возвращением трех своих островов, приняли мир, – тем самым лишившись фиванских и коринфских союзников и оказавшись не в состоянии противостоять спартанским планам. Но прежде чем мы перейдем к этим планам, стоит ненадолго обратиться к действиям персов. [p. 13]

Ещё до смерти Дария Нота (отца Артаксеркса и Кира) Египет восстал против персов под предводительством местного князя по имени Амиртей. Для греческих военачальников, сопровождавших Кира в его походе против брата, было хорошо известно, что это восстание сильно разозлило персов; так что Клеарх в переговорах после смерти Кира о примирении с Артаксерксом намекнул, что Десять тысяч могли бы помочь ему в завоевании Египта. [26] Однако опасность после смерти Кира угрожала не только этим грекам, но и различным персам и другим подданным, которые ему помогали; все они покорились и пытались задобрить Артаксеркса, кроме Тама, командовавшего флотом Кира у берегов Ионии и Киликии. Когда Тиссаферн прибыл на побережье с полномочиями, Тама охватила такая паника, что он бежал со своим флотом и сокровищами в Египет, ища защиты у царя Псамметиха, которому ранее оказывал ценные услуги. Однако этот предатель, получив в свои руки столь ценную добычу, забыл обо всем в своей жадности и убил Тама вместе со всеми его детьми. [27] Около 395 г. до н.э. мы видим, как египетский царь Неферит оказывает помощь спартанскому флоту против Артаксеркса. [28] Два года спустя (392–390 гг. до н.э.), в годы, последовавшие сразу после победы при Книде и похода Фарнабаза через Эгейское море в Пелопоннес, мы слышим, что этот сатрап вместе с Аброкомом и Титравстом предпринимал энергичные, но тщетные попытки вернуть Египет. [29] Отбив персов, египетский царь Акор в период между 390–380 гг. до н.э. [30] посылает помощь Эвагору на Кипре против того же врага. И несмотря на дальнейшие попытки Артаксеркса вернуть Египет, местные цари сохраняли независимость около шестидесяти лет, вплоть до правления его преемника Оха.

Но главное внимание персов сразу после Анталкидова мира привлек враг греческого происхождения – менее могущественный, но куда более выдающийся, чем любой из этих египтян: Эвагор, деспот Саламина на Кипре. Об этом правителе до нас дошла речь, полная самых восторженных и преувеличенных похвал, составленная после его смерти для сына и преемника Никокла (и, вероятно, оплаченная его деньгами) современником Исократом. Даже если сделать поправку на преувеличение и пристрастность, достоверные черты этого портрета достаточно интересны.

Эвагор принадлежал к саламинскому роду, или генсу, называемому Тевкриды, который возводил свою родословную к таким легендарным именам, как Тевкр, Теламон и Эак, а через них – к самому Зевсу. Считалось, что лучник Тевкр, вернувшись после Троянской войны на (афинский) Саламин, был изгнан суровым приказом отца Теламона и основал город с тем же именем на восточном побережье Кипра. [31] Как и в Сицилии, на Кипре греческий и финикийский элементы находились в тесном соседстве, хотя и в разных пропорциях. Из девяти или десяти отдельных городских общин, разделивших между собой всё побережье (причем меньшие города зависели от одного из них), семь считались эллинскими, два наиболее значительных – Саламин и Солы; три – финикийскими: Пафос, Амафунт и Китий. Вероятно, однако, в каждом из них было смешанное греко-финикийское население в разных пропорциях. [32] Каждым правил свой отдельный князь или деспот, греческий или финикийский. Греческие переселения (хотя их точная дата неизвестна) appear to have been later than the Phoenician. Во время Ионийского восстания (496 г. до н.э.) преобладал эллинский элемент, но с заметной примесью восточных обычаев. Однако после подавления восстания персами с помощью финикийцев [33] с противоположного материка эллинизм был сильно ослаблен. И хотя победы Кимона и афинян (470–450 гг. до н.э.) частично возродили его, Перикл в своем урегулировании с персами благоразумно отказался от притязаний как на Кипр, так и на Египет; [34] так что греческий элемент на Кипре, не получая внешней поддержки, становился всё более подчиненным финикийскому.

Примерно в это же время правящие князья Саламина, которые во время Ионийского восстания были греками из рода Тевкридов, [35] были свергнуты финикийским изгнанником, завоевавшим их доверие и захватившим власть. [36] Чтобы укрепить свою власть, узурпатор делал всё возможное, чтобы увеличить и усилить финикийское население, одновременно подавляя и унижая эллинское. Его преемник в Саламине продолжал ту же политику, и, похоже, ей следовали и в некоторых других городах; так что в течение большей части Пелопоннесской войны Кипр заметно деэллинизировался. Греки на острове подвергались жестоким притеснениям; новых греческих поселенцев и купцов отпугивали самым враждебным обращением, а также угрозами тех жестоких телесных увечий, которые обычно применялись на Востоке в качестве наказаний; в то время как греческие искусства, образование, музыка, поэзия и интеллектуальная жизнь быстро приходили в упадок. [37] [p. 17]

Несмотря на столь неблагоприятные обстоятельства, в которых прошла юность Тевкрида Эвагора на Саламине, он уже в раннем возрасте проявил столько энергии как умственной, так и физической, а также столько способности завоевывать популярность, что сразу стал заметной фигурой как среди греков, так и среди финикийцев. Именно в это время финикийский деспот был убит в результате заговора, организованного китийцем или тирийцем по имени Абдемон, который завладел его скипетром. [38] Узурпатор, не доверяя своему положению и стремясь устранить всех видных деятелей, способных нанести ему вред, попытался схватить Эвагора; но тот сумел бежать и перебрался в Солы и Киликию.

Хотя внешне он казался беспомощным изгнанником, он нашел способ нанести решающий удар, пока новая узурпация, запятнанная первыми актами насилия и грабежа, была окружена врагами, сомневающимися или нейтральными, не успев еще укрепить свою власть. Он переправился из Сол в Киликии с небольшой, но решительной группой из примерно пятидесяти сторонников, тайно проник через потерну в Саламине и ночью напал на Абдемона в его дворце. Несмотря на значительное численное превосходство охраны, эта операция была проведена с такой необычайной смелостью и расчетом, что Абдемон погиб, а Эвагор стал деспотом вместо него. [39]

Блеск этого подвига был достаточен, чтобы возвести Эвагора на престол без сопротивления среди населения, привыкшего к монархическому правлению, в то время как среди саламинских греков он стал еще более любим благодаря своему тевкридскому происхождению. [40] Его правление полностью оправдало возложенные на него ожидания. Он не только воздерживался от кровопролития, грабежей и насилия [стр. 18] ради удовлетворения личных амбиций – что само по себе было достаточно редким для греческого деспота, чтобы осветить его правление золотыми буквами, и тем более примечательным для Эвагора, поскольку он обладал восприимчивым греческим темпераментом, хотя его мощный ум всегда держал его под контролем. [41] Но он также тщательно расследовал преступления и строго наказывал за них, избегая при этом жестоких демонстраций, которыми восточные правители любили подчеркивать свою власть. [42] Его правление было одновременно популярным и примирительным как по отношению к народу, так и к отдельным личностям. Неутомимый в личном надзоре, он сам все проверял, разрабатывал свою политическую линию и следил за ее исполнением. [43] Он был первым во всех усилиях и опасностях. Обеспечивая безопасность, он постепенно удвоил богатство, торговлю, промышленность и военную мощь города, в то время как его собственная популярность и слава продолжали расти.

Прежде всего, его главным желанием было возродить эллинизм как в Саламине, так и на Кипре, который финикийские деспоты последних пятидесяти лет стремились уничтожить или исказить. Для помощи в этом деле он обратил свои взоры к Афинам, с которыми был связан как тевкрид узами родства и легендарных симпатий – и которые как раз переставали быть великой морской державой Эгейского моря. Хотя мы не можем точно установить дату начала правления Эвагора, [стр. 19] можно предположить, что это было около 411 или 410 г. до н. э. Вскоре после этого его посетил афинянин Андокид; [44] кроме того, к 405 г. до н.э., после битвы при Эгоспотамах, он уже был не просто устоявшимся, но могущественным правителем, осмелившимся приютить Конона.

Он приглашал в Саламин новых переселенцев из Аттики и других частей Греции, подобно тому, как правитель Сол Филокипр сделал это под покровительством Солона [45] за полтора века до него. Он прилагал особые усилия для возрождения и развития греческой литературы, искусства, образования, музыки и интеллектуальных течений. Эти меры оказались настолько успешными, что уже через несколько лет, без насилия и принуждения, облик Саламина изменился. Мягкость и общительность, мода и устремления эллинизма вновь стали преобладать, оказывая большое влияние на остальные города острова.

Если бы возвышение Эвагора произошло на несколько лет раньше, Афины, возможно, воспользовались бы этим, чтобы направить свои амбиции на восток, а не на запад – к Сицилии, что привело к катастрофе. Но поскольку он появился в тот момент, когда Афины с трудом вели даже оборонительную войну, он скорее воспользовался их слабостью, чем силой. В последние годы войны, когда Афинская империя частично распалась, а Эгейское море, вместо прежнего спокойствия, царившего под властью Афин пятьдесят лет, стало ареной борьбы между двумя враждующими флотами, многие афинские колонисты, владевшие имуществом на островах, Херсонесе или в других местах под афинской защитой, почувствовали себя незащищенными и были вынуждены искать новые пристанища. После поражения при Эгоспотамах (405 г. до н.э.) все оставшиеся колонисты были изгнаны и вынуждены искать убежище либо в Афинах (в тот момент наименее привлекательном месте Греции), либо в других местах. Для таких людей, как и для афинского адмирала Конона с его небольшим остатком триер, спасшихся после поражения, приглашение Эвагора стало единственным доступным убежищем. Таким образом, мы узнаем, что множество переселенцев лучшего качества из разных частей Греции устремились в Саламин. [46] Многие афинские женщины в годы лишений, предшествовавших и последовавших за битвой при Эгоспотамах, охотно эмигрировали и находили мужей в этом городе; [47] в то время как по всей территории Лакедемонской империи многочисленные жертвы гармостов и декархий не имели другого столь безопасного и привлекательного убежища.

В первые годы своего правления Эвагор, несомненно, исправно платил дань и не предпринимал шагов, которые могли бы оскорбить персидского царя. Но по мере роста его власти росла и его амбициозность. Около 390 г. до н.э. он вступил в борьбу не только с персидским царем, но и с Амафунтом и Китием на своем острове, а также с великими финикийскими городами на материке. Точные обстоятельства и время начала этой войны неизвестны. Ко времени битвы при Книде (394 г. до н.э.) Эвагор не только платил дань, но и сыграл ключевую роль в передаче персидского флота Конону для действий против лакедемонян, сам участвуя в походе. [48] По словам Исократа, именно исключительная энергия, способности и мощь, проявленные Эвагором на службе у самого Артаксеркса, вызвали зависть и тревогу царя. Без всякого повода, в момент, когда он извлекал выгоду из усердной службы Эвагора, Великий Царь вероломно начал интриговать против него, вынудив его вступить в войну ради самозащиты. [49]

Эвагор принял вызов, несмотря на неравенство сил, с такой храбростью и эффективностью, что сначала добился значительных успехов. При поддержке своего сына Пнитагора он не только одержал верх над Амафунтом, Китием и Солами, которые под властью князя Агириса поддерживали Артаксеркса, но и снарядил большой флот, атаковал финикийцев на материке с такой силой, что даже захватил великий город Тир, а также убедил некоторые киликийские города выступить против персов. [50] Он получил значительную помощь от Акориса, независимого царя Египта, а также от Хабрия и афинских сил. [51]

Война против Эвагора, начавшаяся около 390 г. до н.э., продолжалась более десяти лет, потребовав от персов огромных усилий и расходов. Дважды Афины отправляли ему эскадры в знак благодарности за долгую защиту Конона и его энергичные действия перед и во время битвы при Книде, хотя это рисковало сделать персов их врагами.

Сатран Тирбаз понимал, что, пока у него идет война в Греции, он не может сосредоточить силы против саламинского князя и египтян. Отчасти этим объясняются чрезвычайные усилия персов навязать вместе со Спартой Анталкидов мир и собрать в Ионии флот, способный запугать Афины и Фивы. Одним из условий этого мира был отказ от Эвагора; [52] весь остров Кипр признавался владением персидского царя.

Лишившись поддержки Афин и располагая лишь наемниками, которых мог оплачивать, Эвагор все же получал помощь от Акориса Египетского и даже от Гекатомна, князя Карии, тайно приславшего ему деньги. [53] Однако после заключения Анталкидова мира персидские сатрапы полностью подчинили греческие города на азиатском побережье и смогли перебросить в Киликию и Кипр не только весь ионийский флот, но и дополнительные контингенты из самих этих греческих городов. Таким образом, значительная часть персидских сил, действовавших против Кипра, состояла из греков, но, по-видимому, действовавших по принуждению, плохо оплачиваемых и используемых, [54] а потому не слишком эффективных.

Сатрапы Тирибаз и Оронт командовали сухопутными силами, значительная часть которых была переброшена на Кипр; адмирал Гаос возглавлял флот, стоявший у Кития на юге острова. Именно здесь Эвагор, ранее одержавший победу на суше, атаковал их. Невероятными усилиями он собрал флот из двухсот триер, почти равный по численности вражескому, но после ожесточённого [стр. 23] сражения, в котором сначала казалось, что он одержит верх, потерпел полное поражение на море, лишившее его возможности удерживать контроль над морскими путями и позволившее персам блокировать Саламин как с моря, так и с суши. [55]

Оказавшись запертым в своём единственном городе, Эвагор, однако, продолжал обороняться с непоколебимой решимостью, всё ещё получая поддержку от Акориса из Египта; в то же время Тир и несколько городов в Киликии также оставались в состоянии мятежа против Артаксеркса. Это отвлекало силы персов, и война завершилась лишь через десять лет после её начала. [56] Потери персов составили (если верить Исократу) [57] пятнадцать тысяч талантов деньгами, а также значительные людские потери, что вынудило Тирибаза согласиться на мирные предложения Эвагора. Условия предусматривали сохранение за Эвагором Саламина при условии выплаты установленной дани, «как раб господину». Эти последние слова сатрап потребовал дословно включить в договор, но Эвагор категорически отказался, настаивая на формулировке, что дань платится «один [стр. 24] царь другому». Не желая уступать в этом вопросе чести, он даже прервал переговоры и решил защищаться до конца. Его спасла ссора, вспыхнувшая между двумя командующими персидской армии. Оронт, обвинив Тирибаза в подготовке измены и мятежа против царя в союзе со Спартой, добился его ареста и отправки в Сузы, став единоличным командующим. Но поскольку осаждающая армия уже была измотана упорным сопротивлением Саламина, он согласился на капитуляцию, ограничившись требованием дани и заменив оскорбительную формулировку Тирибаза на вариант, предложенный противной стороной. [58]

Так Эвагор избавился от осаждавших его врагов и до конца жизни оставался данником персов, сохранив власть над Саламином. Он больше не участвовал в войнах, а его популярность среди саламинцев не уменьшилась, несмотря на все перенесённые ими тяготы. [59] Его благоразумие смягчило затаённую враждебность Великого царя, который охотно нашёл бы повод нарушить договор. У Эвагора было много детей, живших в согласии как с ним, так и между собой. Исократ особо отмечает этот факт, резко контрастировавший с обычными для греческих тиранов семейными отношениями, омрачёнными завистью, враждой и кровавыми распрями. [60] Однако он умалчивает об обстоятельствах гибели Эвагора, которые плохо сочетались с тем «сверхчеловеческим везением и благосклонностью богов», о которых говорилось в его панегирике. [61]

Вскоре после заключения мира некий саламинец по имени Никокреон организовал заговор против жизни и власти Эвагора, но был случайно раскрыт перед самым исполнением замысла и вынужден бежать. Он оставил в своём гареме юную дочь под присмотром евнуха (грека из Элиды) по имени Фрасидей, который, движимый местью за своего господина, рассказал о красоте девушки и Эвагору, и Пнитагору – самому видному из его сыновей, участнику героической обороны Саламина. Оба, не зная друг о друге, тайно договорились с евнухом о свидании в её покоях, где оба были убиты его рукой. [62]

Так погиб грек выдающейся силы и ума, чуждый пороков, обычных для греческих тиранов, и резко [стр. 26] отличавшийся в этом отношении от своего современника Дионисия, чья воинственность была запятнана преступлениями и насилием. После него в Саламине правил его сын Никокл, проявлявший большую щедрость к афинскому ритору Исократу, который хвалил его как миролюбивого и просвещённого правителя, увлечённого греческой культурой, философией и, главное, следующившего примеру отца в справедливости и уважении к чужой собственности, что способствовало процветанию города. [63]

Теперь, закончив рассказ об Эвагоре – интересном не только благодаря его личным качествам, но и как примеру борьбы эллинизма с финикийским влиянием на Кипре, – вернёмся к последствиям Анталкидова мира в Центральной Греции. Впервые после битвы при Микале в 479 г. до н. э. персы стали полными хозяевами греков малоазийского побережья. Сатрапы немедленно укрепили свою власть: в подозрительных городах возводились цитадели и размещались гарнизоны, а некоторые города были и вовсе разрушены. [64] Таким образом, эти города, уже перешедшие от мягкого афинского владычества к жёсткому правлению спартанских гармостов и местных декархий, теперь оказались под ещё более тяжёлым игом, лишённым даже эллинской солидарности.

Персидские наместники и их наёмники были, вероятно, ещё более алчными и бесконтрольными, чем спартанские гармосты. Кроме того, персидская знать требовала красивых мальчиков для евнухов и прекрасных женщин для гаремов. [65] То, что у них забирали, нельзя было ни вернуть, ни компенсировать. Гречанки, возможно, не всегда превосходили красотой азиаток, но отличались умом и живостью, как, например, фокейская спутница Кира, захваченная при Кунаксе. К тому же, попав под власть восточных правителей, греки столкнулись с местными обычаями, допускавшими пытки и жестокость, без различия между свободными и рабами. [66]

Спарта, предав малоазийских греков персам по условиям Анталкидова мира, не только ухудшила их положение, но и сделала их орудием в руках Великого царя против других эллинов – Эвагора на Кипре, а также против островов у побережья Азии: Хиоса, Самоса, Родоса и др. [67] Эти острова теперь оказались под той же угрозой, от которой их когда-то спас Делосский союз и Афинская империя. Всё, что создали гений, энергия и патриотизм Афин, было разрушено, а Спарта, виновная в этом, лишила безопасности даже островитян. [стр. 28]

Однако вскоре стало ясно, что Спарта сама выиграла от этой сделки, укрепив свою власть в Греции. Коринф, где к власти вернулись проспартанские изгнанники, оказался под её контролем, обеспечивая свободу действий против Фив – главного врага. Агесилай, движимый личной ненавистью после оскорбления в Авлии и битвы при Коронее, настаивал на жёсткой политике. Более осторожные спартанцы, как Анталкид, предупреждали его [68], что такая тактика лишь закалит фиванцев, что и подтвердилось позже при Левктрах.

Во время подписания Анталкидова мира фиванцы сначала отказались признать автономию остальных беотийских городов, но, испугавшись угрозы войны, уступили. [69] Это позволило Спарте навязать в Беотии олигархические режимы, враждебные Фивам и зависимые от спартанских гарнизонов. [70] Хотя большинство беотийских городов поддерживало Фивы, Орхомен и Феспии, напротив, были на стороне Спарты [71] и стали её опорными пунктами в регионе. [72]

Присутствие таких гарнизонов, по одному с каждой стороны Фив, – упразднение беотархов вместе с ликвидацией всех символов и процедур Беотийского союза, – а также установление олигархий, преданных Спарте, в остальных городах, – несомненно, нанесло глубокую рану фиванской гордости. Но была и другая, ещё более болезненная рана, которую лакедемоняне незамедлительно нанесли, – восстановление Платей.

С этим городом связано чувство грустного интереса как с местом, озарённым славой Греции, – и с его храбрым и верным населением, ставшим жертвой неблагоприятного расположения и малочисленности. Особенно неприятно наблюдать за капризными поворотами политики, диктовавшей поведение Спарты по отношению к ним. За сто двадцать лет до этого платейцы обратились к Спарте с просьбой о защите от Фив. Спартанский царь Клеомен тогда отказался, сославшись на удалённость, и посоветовал им заключить союз с Афинами. [73] Этот совет, хотя и продиктованный главным образом желанием посеять раздор между Афинами и Фивами, был исполнен; и союз, полностью оторвавший Платеи от Беотийского объединения, оказался для неё выгодным и почётным вплоть до начала Пелопоннесской войны.

В то время политика Спарты заключалась в поддержке и укреплении гегемонии Фив над беотийскими городами; именно благодаря спартанскому вмешательству власть Фив была восстановлена [стр. 31] после того тяжёлого унижения, которое они пережили как предатели Эллады, усердно служившие Мардонию. [74] Афины же, напротив, тогда стремились разрушить Беотийский союз и привлечь различные города в качестве своих союзников; в этом стремлении, хотя, несомненно, продиктованном их собственной амбициозностью, они в тот период (460–445 гг. до н. э.) были полностью оправданы с общеэллинской точки зрения, учитывая, что Фивы, как их прежний лидер, совсем недавно вовлекли их всех в службу Ксерксу и могли повторить это в случае нового персидского вторжения.

Хотя Афины на время добились успеха, они были изгнаны из Беотии после поражения при Коронее; и к началу Пелопоннесской войны весь Беотийский союз (кроме Платей) объединился под началом Фив в острой вражде против них. Первый удар войны, даже до её официального объявления, был нанесён Фивами в их неудачной ночной попытке захватить Платеи. На третий год войны царь Архидам во главе всего спартанского войска осадил этот город; после героической обороны и длительной блокады он наконец сдался под страшным гнётом голода, но не раньше, чем половина его храбрых защитников прорвалась через осадную стену и бежала в Афины, куда ещё до осады были безопасно переправлены все платейские старики, женщины и дети.

Жестоким актом, который остаётся одним из величайших злодеяний греческой войны, лакедемоняне казнили всех пленных платейцев – двести человек, попавших в их руки; город Платеи был разрушен, а его территория присоединена к Фивам и с тех пор обрабатывалась в их интересах. [75] Уцелевшие платейцы были приняты афинянами с добротой и гостеприимством. Им было предоставлено ограниченное право гражданства в Афинах, а когда в 420 г. до н. э. был отвоёван Скион, этот город (оставшийся без жителей после казни его граждан) был передан платейцам для проживания. [76] Вынужденные покинуть Скион, они в конце Пелопоннесской войны [77] вернулись в [стр. 32] Афины, где их остатки проживали ко времени Анталкидова мира; и они даже не предполагали, что те, кто разрушил их город и убил их отцов сорок лет назад, теперь повернутся и восстановят его. [78]

Это восстановление, какими бы ни были формальные основания, на которые ссылалась Спарта, на самом деле не имело целью ни выполнение условий Анталкидова мира, гарантировавшего автономию лишь существующих городов, ни исправление прежней несправедливости, поскольку разрушение Платей было сознательным деянием самих спартанцев и царя Архидама, отца Агесилая, – а лишь служило текущим политическим интересам Спарты. И для этой цели оно было искусно задумано.

Оно ослабляло Фивы не только отторжением части их территории и собственности, которой они владели около сорока лет, но и созданием на ней постоянного оплота их заклятых врагов, поддерживаемого спартанским гарнизоном. Оно предоставляло Спарте ещё одну базу для гарнизона в Беотии с полного согласия новых жителей. И, что важнее всего, оно создавало почву для раздора между Афинами и Фивами, мешая их будущему сплочённому сопротивлению Спарте. Поскольку симпатии платейцев к Афинам были столь же древними и искренними, как и их ненависть к Фивам, можно предположить, что восстановление города поначалу было благосклонно встречено афинянами – по крайней мере, до тех пор, пока они не увидели, как Спарта использует его и какую позицию она заняла в отношении всей Греции.

Многие платейцы за время жизни в Афинах вступили в браки с афинянками, [79] которые теперь, вероятно, сопровождали своих мужей в восстановленный городок к северу от Киферона, у южного берега реки Асоп.

Если бы платейцы получили настоящую и почётную автономию, подобную той, которой они пользовались в союзе с Афинами до Пелопоннесской войны, это событие вызвало бы искреннее сочувствие. Но последующие события покажут – и их собственные заявления особо подчёркивают, – что они были лишь зависимым придатком Спарты и аванпостом её действий против [стр. 33] Фив. [80] Они стали частью великого переворота, который спартанцы теперь совершили в Беотии, низведя Фивы с положения главы союза до уровня изолированного автономного города, в то время как остальные беотийские города, прежде бывшие членами союза, были возвышены до такой же автономии – или, точнее (заменив спартанские декларации правдой), [81] стали присяжными и зависимыми союзниками Спарты, управляемыми олигархическими кликами, преданными её интересам и опиравшимися на её поддержку.

То, что фиванцы смирились с этим переворотом и, более того, с видом Платей как независимого соседа с территорией, отнятой у них, – доказывает, насколько они ощущали свою слабость и как непреодолимо было в тот момент влияние их великого врага, использовавшего популярный лозунг всеобщей автономии Анталкидова мира для собственных амбиций.

Хотя фиванцы вынуждены были подчиниться, они ждали перемены судьбы, которая позволила бы им восстановить Беотийский союз; их враждебность к Спарте от этого лишь становилась острее, хоть и подавлялась. Спарта, со своей стороны, зорко следила, чтобы Беотия не объединилась вновь; [82] в этом она на время полностью преуспела и даже сверх ожиданий сумела овладеть самими Фивами [83] благодаря предателям внутри города – как будет показано далее.

В этих мерах, касающихся Беотии, мы видим твёрдую руку и фивофобские настроения Агесилая. В то время он был главным руководителем внешней политики Спарты, хотя ему противостоял более справедливый и умеренный коллега, царь Агесиполь, [84] а также часть влиятельных спартанцев, упрекавших Агесилая за стремление править Грецией через подчинённых местных деспотов или олигархии в различных городах [85] и утверждавших, что автономия, обещанная Анталкидовым миром, должна развиваться свободно, без принудительного вмешательства Спарты. [86] [стр. 35]

Далекие от того, чтобы желать реализации условий мира, которые сами же и навязали, лакедемоняне, едва освободившись от врагов в Беотии и Коринфе, воспользовались моментом, чтобы ужесточить свою власть над союзниками сверх прежних пределов.

Рассмотрев [87] поведение каждого во время войны, они решили сделать пример из города Мантинеи. Мантинейцам вменялись в вину не столько явно враждебные действия, сколько двусмысленная лояльность. Их обвиняли в нерадивом исполнении военных обязательств, иногда даже до полного отказа выставлять свой контингент под предлогом религиозного перемирия; в поставках зерна враждебным аргосцам во время войны; а также в явном проявлении недовольства по отношению к Спарте – досаде при каждом её успехе и удовлетворении, когда ей случалось терпеть неудачу. [88]

Спартанские эфоры отправили в Мантинею посла, осудившего всё это прошлое поведение и категорически потребовавшего снести городские стены как единственную гарантию будущего раскаяния и исправления. Когда требование было отклонено, они направили войско, созвав союзные контингенты для принудительного исполнения приговора. [стр. 36] Командование поручили царю Агесиполу, поскольку Агесилай отказался, ссылаясь на то, что мантинейцы оказали значительную помощь его отцу Архидаму во время опасной Мессенской войны, угрожавшей Спарте в начале его правления. [89]

Сначала Агесипол попытался запугать мантинейцев, опустошая их земли, затем приступил к осаде, окружив город рвом; половина его солдат стояла на страже, а остальные работали лопатами. После завершения рва он начал возводить стену окружения. Однако, узнав, что предыдущий урожай был настолько хорош, что в городе оставался большой запас провизии, и процесс изнурения голодом затянется, что было утомительно как для Спарты, так и для её союзников, – он попробовал более быстрый способ достижения цели. Поскольку через середину города протекала река Офис, довольно широкая для греческого потока, он перекрыл её выход на нижней стороне, [90] вызвав тем самым затопление внутренней части [стр. 37] города и угрозу устойчивости стен, которые, судя по всему, были невысокими и сложенными из сырцового кирпича.

Не получив помощи от Афин [91] и не сумев подкрепить свои шаткие башни, мантинейцы были вынуждены просить о капитуляции. Однако Агесипол теперь отказался удовлетворить просьбу, кроме как на условиях, что не только укрепления города, но и сам город в значительной части будут разрушены, а жители вновь распределены по пяти деревням, из которых много лет назад и сложился город Мантинея. На это мантинейцам пришлось согласиться, и капитуляция была утверждена.

Хотя в условиях капитуляции ничего не говорилось о лидерах мантинейской демократии, последние, сознавая, что их ненавидят как собственная олигархическая оппозиция, так и лакедемоняне, были уверены, что их казнят. Так бы и случилось, если бы не Павсаний (бывший царь Спарты, находившийся в изгнании в Тегее), который всегда благоволил к ним и в качестве личной просьбы добился у своего сына Агесипола сохранения жизни шестидесяти наиболее ненавистным лицам при условии их изгнания. Агесипол с трудом исполнил желание отца. Лакедемонские воины стояли по обе стороны ворот, через которые выходили осуждённые, и Ксенофонт отмечает это как яркий пример спартанской дисциплины, что они удержались от применения копий, когда безоружные враги были в их власти, – особенно учитывая, что олигархически настроенные мантинейцы проявляли крайнюю кровожадность и их было очень трудно сдерживать. [92] Как прежде в Пирее, так и [стр. 38] теперь в Мантинее – благородный, но несчастный царь Павсаний выступает в роли посредника, смягчая жестокость политических распрей.

Город Мантинея был расформирован, а его жители вновь распределены по пяти деревням. Четыре пятых населения разобрали свои дома в городе и отстроили их в деревнях ближе к своим владениям. Оставшаяся пятая часть продолжила жить в Мантинее как в деревне. Каждая деревня управлялась олигархией и оставалась неукреплённой. Хотя поначалу, как отмечает Ксенофонт, перемена казалась тягостной и ненавистной, вскоре, когда люди оказались ближе к своим землям, а главное – избавились от докучливых демагогов, новое положение стало популярнее прежнего. Лакедемоняне были ещё более довольны: вместо одного города Мантинеи в списке их союзников теперь значились пять отдельных аркадских деревень. Каждой был назначен отдельный ксенаг (спартанский офицер, командовавший союзным контингентом), и с тех пор военная служба исполнялась с величайшей регулярностью. [93]

Таков был разгром древнего города Мантинеи – одно из самых отвратительных проявлений спартанского деспотизма. Его истинная сущность скрыта предвзятостью историка, который описывает это с уверенностью, что после трудностей переезда население почувствовало себя лучше. Такое утверждение можно принять лишь на том основании, что, будучи пленниками по греческим законам войны, они, возможно, были благодарны за избавление от более страшных последствий – смерти или рабства – ценой утраты гражданской общины. Их истинное отношение к переменам видно по их последующим действиям после битвы при Левктрах: как только страх перед Спартой исчез, они единодушно устремились воссоздать и укрепить свой разрушенный город. [94] Иначе и быть не могло, ведь привязанность к гражданской общине была сильнейшим политическим инстинктом греческого сознания. Гражданин города противился – порой крайне неразумно – компромиссу в автономном существовании своей общины ради участия в более крупных политических объединениях, сколь бы справедливыми они ни были и сколько бы ни сулили роста эллинского достоинства. Но ещё яростнее он отвергал саму мысль о раздроблении города на отдельные деревни и обмене статуса гражданина на положение деревенского жителя, что в глазах греков, включая спартанцев, означало социальное унижение. [95]

На самом деле приговор, исполненный спартанцами в отношении Мантинеи, был одним из самых позорных и тяжких, какие только могли быть наложены на свободных греков. Вся отличительная слава и превосходство эллинизма – все проявления интеллекта и искусства, вся литература и философия, всё, что составляло утончённую и разумную общественность, – зависели от городской жизни народа. А влияние Спарты в период её империи было особенно пагубным и регрессивным, поскольку стремилось не только раздробить федерации, такие как Беотия, на изолированные города, но и разложить подозрительные города, подобные Мантинее, на деревни – всё ради того, чтобы сделать их исключительно зависимыми от неё самой. Афины в период своего владычества не оказывали такого разъединяющего влияния, не говоря уже о Фивах, которые позже активно способствовали основанию новых великих городов – Мегалополя и Мессены. Имперские устремления Спарты хуже, чем у Афин или Фив, поскольку включают меньше объединяющих или общеэллинских симпатий и в наибольшей степени опираются на подчинённые партии в каждом подконтрольном городе.

В самой истории с Мантинеей очевидно, что нападение Спарты было если не спровоцировано, то по крайней мере поддержано олигархической партией города, стремившейся захватить власть и уничтожить политических противников. В первом они полностью преуспели, и их власть в пяти деревнях, вероятно, была прочнее, чем в целом городе. Во втором их остановило лишь случайное вмешательство изгнанника Павсания – случайность, которая одна уберегла спартанское имя от дополнительного позора политической резни, помимо уже навлечённого позора самого акта: уничтожения древнего автономного города, не совершившего никакой явной вражды и отличавшегося умеренностью в демократических проявлениях, что даже снискало ему одобрение у критиков, в целом не расположенных к демократии. [96]

Тридцать лет назад, когда Мантинея завоевала соседние аркадские земли и воевала со Спартой за их сохранение, победившие спартанцы ограничились возвращением города к исходным границам. [97] Теперь же они не удовлетворились ничем, кроме раздела города на неукреплённые деревни, хотя перед этим не было даже настоящей войны. Так сильно за это время возросли и мощь Спарты, и её деспотические устремления.

Общий тон Исократа, Ксенофонта и Диодора [98] указывает, что суровость в отношении Мантинеи была лишь самым жёстким звеном в цепи подобных мер, применённых лакедемонянами ко всей конфедерации и направленных против тех её членов, которые вызывали недовольство или подозрение. В течение десяти лет после капитуляции Афин они властвовали над греческим миром и на суше, и на море, обладая мощью, которой прежде не имело ни одно греческое государство, – пока битва при Книде и союз Афин, Фив, Аргоса и Коринфа при поддержке Персии не разрушили их морскую империю и не поставили под угрозу сухопутную. Наконец, Анталкидов мир, привлёкший Персию на их сторону (ценой свободы малоазийских греков), позволил им разорвать враждебную коалицию.

Объявленная автономия, толкователями которой они себя назначили, означала лишь отделение беотийских городов от Фив [99] и Коринфа от Аргоса, но никоим образом не касалась отношений между Спартой и её союзниками. Освободив себе руки, лакедемоняне принялись поднимать своё влияние на суше до уровня, существовавшего до битвы при Книде, и даже пытались вернуть как можно больше от своей морской империи. Их систематической политикой стало восстановление власти, подобной власти лисандровых гармостов и декархий, и создание в каждом городе, где за время войны правительство стало более либеральным, местной олигархии из самых преданных сторонников. [стр. 42]

Те изгнанники, которые навлекли на себя осуждение своих сограждан за угодничество перед Спартой, теперь сочли момент удобным для того, чтобы просить спартанского вмешательства с целью возвращения на родину. Именно таким образом группа изгнанных политических лидеров из Флиунта – чья главная заслуга заключалась в том, что город под их управлением ревностно служил Спарте, но теперь, в руках их противников, стал равнодушным или даже враждебным – добилась от эфоров послания, вежливого по форме, но властного по содержанию, адресованного флиунтийцам с требованием восстановить изгнанников как друзей Спарты, изгнанных без справедливой причины. [100]

В то время как спартанская мощь в течение нескольких лет после Анталкидова мира явно усиливалась на суше, предпринимались также попытки восстановить её влияние на море. Некоторые из Кикладских и других небольших островов вновь были обложены данью. Однако в этой сфере Афины стали её соперником. После мира и восстановления контроля над Лемносом, Имбросом и Скиросом, а также укрепления Пирея и Длинных стен, афинская торговля и морская мощь начали возрождаться, хотя медленно и скромно. Подобно военному флоту Англии в сравнении с Францией, военный флот Афин опирался на значительный торговый флот, которого в Лаконии практически не существовало. У Спарты не было моряков, кроме подневольных илотов или наёмных иностранцев; [101] тогда как торговля Пирея требовала и поддерживала многочисленное население такого рода. Гавань Пирея была удобна с точки зрения инфраструктуры и изобиловала ремесленниками, тогда как в Лаконии ремесленников было мало, и она была печально известна отсутствием хороших гаваней. [102] Таким образом, в этом морском соперничестве Афины, хотя и были лишь тенью своего прежнего величия, изначально имели преимущество перед Спартой и, несмотря на превосходство последней на суше, могли конкурировать с ней в привлечении зависимых островов Эгейского моря. Для этих островов, не имевших собственного флота и (как и сами Афины) зависевших от регулярных поставок импортного зерна, было важно [стр. 43] получить как доступ к Пирею, так и защиту от афинских триер против множества пиратов, появившихся после Анталкидова мира, когда не было доминирующей морской державы. Кроме того, рынок Пирея часто снабжался иностранным зерном из Крыма благодаря предпочтению, которое оказывали афинским купцам правители Боспора, в то время как суда из других мест не могли получить груз. [103] Умеренная дань, выплачиваемая Афинам, обеспечивала зависимому острову больше преимуществ, чем если бы она выплачивалась Спарте, – при этом гарантируя как минимум равную защиту. Вероятно, влияние Афин на островитян усиливалось ещё и тем, что они управляли празднествами и распоряжались средствами священного храма на Делосе. Надписи свидетельствуют, что из храмовой казны выдавались крупные суммы под проценты не только отдельным островитянам, но и целым городам – Наксосу, Андросу, Теносу, Сифносу, Серифосу. Амфиктиония, распределявшая эти займы (или, по крайней мере, её председательствующие члены), состояла из афинян, ежегодно назначаемых в Афинах. [104] Более того, островитяне оказывали религиозные почести и участвовали в Делосских празднествах, что втягивало их в орбиту центрального афинского влияния, которое при благоприятных обстоятельствах могло усиливаться и даже приобретать политическое значение.

Благодаря таким факторам Афины постепенно создавали второй морской союз, который, как мы увидим, вскоре приобретёт значительный вес, хотя и не сравнимый с великолепием их прежней империи. Так, в 380 г. до н. э., когда Исократ опубликовал свою «Панегирическую речь» (спустя семь лет после Анталкидова мира), хотя общая мощь Афин всё ещё уступала подавляющему влиянию Спарты, [105] их флот уже [стр. 44] достиг такого прогресса, что он провозглашает за ними право возглавить морское командование в том крестовом походе, который он горячо призывает начать – объединённых Афин и Спарты во главе всей Греции против азиатских варваров. [106]

Кажется, что через несколько лет после Анталкидова мира Спарта несколько устыдилась того, что сдала малоазийских греков Персии, и царь Агесиполид вместе с другими влиятельными спартанцами поддержал идею нового греческого похода в Азию, в ответ на предложения некоторых недовольных подданных Артаксеркса. [107] Вероятно, именно на подобный проект, широко обсуждавшийся, но так и не реализованный, опирался Исократ в своей «Панегирической речи», написанной в возвышенном стиле патриотического красноречия (380 г. до н. э.), чтобы вдохновить и Спарту, и Афины на это дело, призывая их как совместных лидеров Греции отложить внутренние раздоры ради великого общегреческого выступления против общего врага за пределами Эллады. Но какие бы планы ни строили спартанские лидеры, около 382 г. до н. э. их внимание отвлекли события в более отдалённом регионе греческого мира, которые привели к важным последствиям.

С 414 г. до н. э. (когда афиняне были заняты осадой Сиракуз) мы ничего не слышали ни о македонских царях, ни о греческих городах Халкидики на фракийском полуострове, примыкающем к Македонии. До того года Афины ещё сохраняли часть своей морской империи в этих регионах. Платейцы всё ещё владели Скионой (на перешейке Паллены), которую Афины им передали, а афинский адмирал Эветион, поддержанный наёмными фракийцами и даже македонским царём Пердиккой, предпринял безуспешную осаду, чтобы вернуть Амфиполь на Стримоне. [108] Но катастрофа при Сиракузах лишила Афины возможности поддерживать такие отдалённые интересы, и они были потеряны вместе с остатками империи – возможно, даже раньше, хотя точных сведений у нас нет. В то же время в последние годы Пелопоннесской войны Македонское царство значительно усилилось – отчасти, можно предположить, из-за беспомощности Афин, но в ещё большей степени благодаря способностям и энергии Архелая, сына и преемника Пердикки.

Порядок престолонаследия среди македонских царей, похоже, не был чётко установлен, что приводило к спорам и кровопролитию после смерти многих из них. Более того, существовали отдельные племена македонцев, которые, хотя и входили (фактически или номинально) во владения Теменидов, тем не менее находились под непосредственным управлением собственных, но подчинённых князей. Правление Пердикки было омрачено подобными конфликтами. Сначала он отнял корону у своего брата Алкета, [109] который, насколько можно судить, имел [стр. 46] больше прав на неё; затем он изгнал своего младшего брата Филиппа из его удела. Одной из целей фракийского князя Ситалка во время его похода, предпринятого совместно с Афинами на втором году Пелопоннесской войны, было восстановление Аминты, сына Филиппа. [110] После смерти Пердикки (около 413 г. до н. э.) его старший (или единственный законный) сын был семилетним ребёнком, но его внебрачный сын [111] Архелай был уже взрослым и отличался беспринципными амбициями. Низложенный Алкет был ещё жив, и теперь у него были немалые шансы вернуть трон; Архелай пригласил его и его сына под предлогом, что сам поможет им восстановиться, а затем убил их обоих во время пира, воспользовавшись их опьянением. Затем он избавился от своего малолетнего законного брата, задушив его в колодце, и таким путём стал царём. Однако его правление было настолько энергичным и умелым, что Македония достигла военной мощи, которой не обладал ни один из его предшественников. Численность войск, военных запасов и укреплённых пунктов значительно возросла; он также проложил прямые дороги, соединявшие различные части его владений – в то время это, кажется, было новшеством повсюду. [112] Помимо такой улучшенной организации (которую, к сожалению, мы не можем детально изучить), Архелай учредил великолепные периодические Олимпийские игры в честь Зевса Олимпийского и Муз [113] и поддерживал связи с афинскими поэтами и философами. Он уговорил трагиков Еврипида и Агафона, а также эпического поэта Херила посетить Македонию, где Еврипид, в частности, пользовался особым расположением и щедростью царя, [114] оставаясь [стр. 47] там до своей смерти в 406 или 405 г. до н. э. Архелай также приглашал Сократа, который отказался, – и, по-видимому, благоволил Платону. [115] Он погиб в том же году, что и Сократ (399 г. до н. э.), насильственной смертью: во время охоты его убили два фессалийских юноши, Кратея и Гелланорат, а также македонец по имени Декамних. Первые двое были юношами, к которым Архелай был сильно привязан, но оскорбил их достоинство грубым обращением и невыполнением обещаний; третий же был македонцем, который за непристойное замечание о дурном дыхании Еврипида был по приказу Архелая передан поэту для наказания плетьми. Еврипид действительно велел его высечь, но лишь шесть лет спустя после смерти поэта Декамних, не забывший и не простивший обиды, получил возможность отомстить, спровоцировав и помогая убийцам Архелая. [116]

Эти инциденты, изложенные со слов Аристотеля и касающиеся как македонского царя Архелая, так и афинского гражданина и поэта Еврипида, иллюстрируют политический контраст между Македонией и Афинами.

Правление первой целиком личностное – зависит от страстей, вкусов, желаний и способностей царя. Честолюбие Архелая ведет как к его преступлениям ради захвата трона, так и к последующему улучшению организации военных сил государства; его восхищение афинскими поэтами и философами заставляет его горячо сочувствовать Еврипиду и обеспечивать последнему личное удовлетворение за оскорбительное замечание; его желания, смешивающие вседозволенность с оскорблением, в конце концов навлекают на него опасных личных врагов. «Государство – это я» – явно прослеживается во всей череде событий; личность монарха является определяющим фактором.

В Афинах же такого фактора не существует. С одной стороны, там нет простого способа применить влияние энергичного лидера для улучшения военной организации – что Афины с горечью осознали, когда позже подверглись нападению Филиппа, преемника Архелая (спустя некоторое время) и во многом его подобия. Но, с другой стороны, ни личные вкусы, ни желания какого-либо отдельного афинянина не играют активной роли в ходе государственных дел, которые определяются установленным законом и выраженными настроениями гражданского коллектива.

Какой бы грубой ни была нанесенная Еврипиду обида в Афинах, судьи никогда не приговорили бы обидчика к передаче ему для порки. Они назначили бы наказание, соответствующее, по их мнению, тяжести проступка и существующему закону. Политические меры или судебные приговоры в Афинах могли быть разумными или ошибочными, но в любом случае они диктовались уважением к известному закону и общепринятым представлениям о государственных интересах, достоинстве и обязательствах, без открытого вмешательства чьей-либо личности.

Для Еврипида, который всю жизнь был мишенью для Аристофана и других комедиографов и вынужден был слушать в переполненном театре насмешки куда более едкие, чем приписываемые Декамниху, контраст, должно быть, был поразительным: обидчик передан ему, а плеть вручена в его распоряжение по приказу нового покровителя. И это не делает ему чести, что он воспользовался привилегией, настояв на реальном исполнении наказания – наказания, которого он никогда не видел примененным к свободному афинскому гражданину за пятьдесят лет своей прошлой жизни.

Кратея не пережил своего поступка более чем на три-четыре дня, после чего на трон был возведен ребенок – Орест, сын Архелая, под опекой Эропа. Однако последний примерно через четыре года устранил своего подопечного и сам правил [стр. 49] два года. Затем он умер от болезни, и ему наследовал его сын Павсаний, который после года правления был убит и заменен Аминтой. [117]

Этот Аминта (известный главным образом как отец Филиппа и дед Александра Великого), хотя и состоял в родстве с царской семьей, был не более чем слугой Эропа, [118] пока не стал царем, убив Павсания. [119] Он правил, хотя и с перерывами, двадцать четыре года (393–369 гг. до н. э.) – годы, в основном, бедствий и унижений для Македонии и периодического изгнания для него самого. Эффективная военная организация, введенная Архелаем, по-видимому, пришла в упадок, тогда как частые свержения и убийства царей, начиная с Пердикки, отца Архелая, и вплоть до Аминты, подорвали центральную власть и разобщили различные части Македонского государства, которые естественно стремились к отделению и могли быть удержаны вместе только твердой рукой.

Внутренние области Македонии граничили на севере, северо-востоке и северо-западе с воинственными варварскими племенами – фракийскими и иллирийскими, чьи набеги были нередкими и часто угрожающими. Скорее всего, соблазнившись нестабильностью правительства, иллирийцы вторглись во владения Аминты в первый год его правления; возможно, они были приглашены другими князьями внутренних областей, [120] но в любом случае их появление стало сигналом для недовольных заявить о себе. Аминта, получивший скипетр всего несколькими месяцами ранее через убийство предшественника и не имевший прочной опоры в народе, не только не смог их отразить, но был вынужден оставить Пеллу и даже покинуть Македонию. Отчаявшись, он уступил олинфянам значительную часть соседней территории – Нижнюю Македонию, включая побережье и города вокруг Термейского залива. [121] Поскольку эта уступка представлена как вынужденная мера в момент его отчаяния и изгнания, можно предположить, что она была сделана в обмен на какую-то выгоду или ценный эквивалент, в котором Аминта, несомненно, нуждался в столь критический момент.

Именно в это время мы снова слышим о халкидянах из Олинфа и о конфедерации, которую они постепенно создавали вокруг своего города как центра. Конфедерация, по-видимому, началась с этой уступки Аминты – или, точнее говоря, с его отречения, поскольку уступка того, что он не мог удержать, имела сравнительно мало значения, и мы увидим, что он попытался вернуть ее, как только набрал силу.

Результатом его бегства стал распад правительства Нижней (приморской) Македонии, оставивший города этого региона беззащитными перед иллирийцами и другими захватчиками из внутренних областей. Для этих городов единственным шансом на безопасность было обратиться к греческим городам побережья и совместно с ними организовать конфедерацию для взаимной поддержки. Среди всех греков на том побережье наиболее стойкими и упорными (как они доказали в прежних конфликтах с Афинами на пике их могущества), а также ближайшими были халкидяне из Олинфа.

Теперь олинфяне выступили вперед – приняли в свой союз и под свою защиту небольшие города приморской Македонии, ближайшие к ним, – и вскоре расширили конфедерацию, включив в нее все крупные города этого региона, вплоть до Пеллы, важнейшего города страны. [122] Поскольку они начали это предприятие в то время, когда иллирийцы господствовали в стране, вынудив Аминту к отчаянию и бегству, можно быть уверенным, что это стоило им серьезных усилий, не без большого риска в случае неудачи.

Мы также можем быть уверены, что сами города должны были быть готовыми, если не сказать горячими, соучастниками; подобно тому, как островные и малоазийские греки примкнули к Афинам при создании Делосского союза. У олинфян не было средств завоевать даже менее значительные македонские города, не говоря уже о Пелле, силой и против воли их жителей.

Как иллирийцы были вынуждены отступить и какими шагами создавалась конфедерация, нам неизвестно. Наши сведения (к сожалению, очень скудные) исходят от аканфского посла Клейгена, выступавшего в Спарте примерно десять лет спустя (383 г. до н. э.) и кратко описавшего конфедерацию в том виде, в каком она тогда существовала.

Но есть одно обстоятельство, которое этот свидетель – сам враждебный Олинфу и пришедший просить спартанской помощи против него – подчеркивает особо: равные, великодушные и братские принципы, на которых олинфяне с самого начала строили свою схему. Они не представляли себя как имперский город, подчиняющий зависимых союзников, а приглашали каждый отдельный город принять общие законы и взаимное гражданство с Олинфом, с полной свободой межбрачия, торговых сделок и земельной собственности.

То, что македонские города у моря приветствовали столь либеральное предложение, исходящее от самого могущественного из их греческих соседей, неудивительно, особенно в момент, когда они подвергались набегам иллирийцев, а Аминта бежал из страны. До этого они всегда были подданными; [123] их города (в отличие от греческих) не пользовались собственной автономией в своих стенах; предложение олинфян означало для них свободу взамен прежнего подчинения македонским царям, сочетавшуюся с силой, достаточной для защиты от иллирийцев и других захватчиков.

Возможно также, что в этих городах – Анфеме, Ферме, Халастре, Пелле, Алоре, Пидне и других – среди местного населения была некоторая доля греческих поселенцев, для которых предложение олинфян было особенно привлекательным.

Таким образом, можно понять, почему предложение Олинфа было с радостью принято приморскими македонскими городами. Они первыми добровольно вступили в конфедерацию как равноправные партнеры; олинфяне, заложив эту основу, затем расширили союз, сделав аналогичные либеральные предложения греческим городам в их округе.

Некоторые из последних присоединились добровольно; другие не осмелились отказаться; в результате конфедерация включила в себя значительное число греков – особенно Потидею, расположенную на Истме Паллены и контролировавшую путь сообщения между городами внутри Паллены и материком.

Олинфяне строго придерживались провозглашенных принципов равного и тесного партнерства, избегая любых посягательств или обидного преобладания в пользу своего города. Но, несмотря на такую либеральную политику, они столкнулись среди греческих соседей с сопротивлением, которого не испытывали со стороны македонян.

Каждый из греческих городов привык к своей собственной городской автономии и отдельному гражданству, со своими особыми законами и обычаями. Все они были привязаны к этому виду обособленной политической жизни одним из самых устойчивых и универсальных инстинктов греческого духа; все они расставались с ним неохотно, даже соглашаясь вступить в Олинфскую конфедерацию с ее щедрыми обещаниями, повышенной безопасностью и очевидными преимуществами; а некоторые, пренебрегая всеми перспективами, вообще отказывались изменить свое положение, кроме как под угрозой меча.

Среди этих последних были Аканф и Аполлония – крупнейшие города (после Олинфа) на Халкидском полуострове и, следовательно, наименее неспособные стоять самостоятельно.

К ним олинфяне не обращались, пока не привлекли в свою конфедерацию значительное число других греческих и македонских городов. Затем они предложили Аканфу и Аполлонии вступить на тех же условиях равного союза и общего гражданства. Получив отказ, они послали второе сообщение, предупреждая, что, если предложение не будет принято в определенный срок, они прибегнут к принудительным мерам.

Настолько могущественной уже была военная сила Олинфской конфедерации, что Аканф и Аполлония, неспособные сопротивляться без иностранной помощи, отправили послов в Спарту, чтобы изложить положение дел на Халкидском полуострове и просить вмешательства против Олинфа.

Их посольство достигло Спарты около 383 г. до н. э., когда спартанцы, раздробив Мантинею на деревни и подчинив Флиунт, полностью господствовали над Пелопоннесом – а также распустили Беотийскую федерацию, разместив гармостов в Платеях и Феспиях для контроля над Фивами.

Аканфянин Клейген, обращаясь к собранию спартанцев и их союзников, нарисовал тревожную картину недавнего роста и перспективных тенденций Олинфа, призывая к вмешательству против этого города.

Олинфская конфедерация (по его словам) уже включала множество городов, малых и великих, греческих и македонских – Аминта потерял свое царство. Ее военная мощь, уже значительная, росла с каждым днем. [124] Территория, охватывающая обширные плодородные хлебные земли, могла прокормить многочисленное население. Древесина для кораблестроения была под рукой, а многочисленные [стр. 54] гавани союзных городов обеспечивали оживленную торговлю и стабильные доходы от таможенных пошлин. Соседние фракийские племена легко могли быть удержаны в добровольной зависимости, увеличивая военную силу Олинфа; даже золотые рудники Пангея скоро оказались бы в ее надежных руках.

«Все, что я вам сейчас говорю (такова суть его речи), – предмет общих разговоров среди олинфского народа, полного надежд и уверенности. Как вы, спартанцы, так тревожно старающиеся предотвратить объединение беотийских городов, [125] можете допустить формирование куда более грозной силы – как на суше, так и на море – этой Олинфской конфедерации? Посольства уже были отправлены туда из Афин и Фив – и олинфяне постановили отправить ответное посольство для заключения союза с этими городами; таким образом, ваши враги получат значительное подкрепление.

Мы, аканфяне и аполлонийцы, отказавшиеся добровольно присоединиться к конфедерации, получили предупреждение, что, если будем упорствовать, нас заставят. Теперь мы хотим сохранить наши отеческие законы и обычаи, оставаясь самостоятельным городом. [126] Но если не получим помощи от вас, нам придется присоединиться к ним – как уже сделали несколько других городов, не осмелившихся отказаться; города, которые послали бы послов вместе с нами, если бы не боялись оскорбить олинфян.

Эти города, если вы вмешаетесь немедленно и с мощной силой, теперь отпадут от новой конфедерации. Но если вы отложите вмешательство и позволите конфедерации укрепиться, их настроения скоро изменятся. Они сплотятся в крепкое единство благодаря совместному гражданству, межбрачию и взаимному владению землей, которые уже предусмотрены. Все они убедятся, что имеют общий интерес как в принадлежности, так и в укреплении конфедерации – подобно тому, как аркадцы, следуя за вами, спартанцами, как союзники, не только сохраняют свою собственность, но и грабят других.

Если из-за вашей задержки притягательные тенденции конфедерации начнут действовать, вы скоро обнаружите, что распустить ее будет не так просто.» [127]

Эта речь аканфского посла примечательна во многих отношениях. Исходя от врага, она является лучшим свидетельством либерального и всеобъемлющего духа, в котором действовали олинфяне. Их обвиняют – не в несправедливости, не в эгоистичных амбициях, не в унижении окружающих – а буквально в организации нового партнерства на слишком щедрых и соблазнительных принципах; в мягком замещении, а не насильственном разрушении барьеров между различными городами через взаимные связи собственности и семьи среди граждан каждого; в объединении их всех в новую политическую общность, где не только все будут пользоваться равными правами, но и все без исключения окажутся в выигрыше.

Преимущество – как в безопасности, так и в силе – которое в перспективе получат все, не только признается оратором, но и стоит во главе его аргумента. «Поторопитесь и разрушьте конфедерацию (он убеждает Спарту) до того, как ее плоды созреют, чтобы союзники никогда не вкусили их и не узнали, насколько они хороши; ибо если узнают, вы не заставите их отказаться.»

По умолчанию он также признает – и не говорит ничего, что могло бы даже вызвать сомнение – что города, которые он представляет, Аканф и Аполлония, разделили бы эту выгоду вместе с остальными. Но греческий политический инстинкт тем не менее преобладал: «Мы хотим сохранить наши отеческие законы и быть городом сами по себе.»

Так прямо излагается возражение; когда вопрос стоял не о том, потеряет ли Аканф свою свободу и станет подвластным имперскому городу, подобному Афинам, – а о том, станет ли он свободным и равноправным членом более крупного политического объединения, скрепленного всеми узами, способными сделать союз надежным, выгодным и достойным.

Любопытно наблюдать, как оратор прекрасно осознает, что это отвращение, хотя в данный момент преобладающее, по сути преходяще и уступит место привязанности, когда союз станет ощущаться как реальность; и как горячо он призывает Спарту не медлить с тем, чтобы закрепить отвращение, пока оно длится.

Он апеллирует к ней не ради каких-либо благотворных или общеэллинских целей, а в интересах ее собственного господства, которое требовало, чтобы греческий мир был, так сказать, распылен на мелкие, самоуправляющиеся, не связанные между собой атомы – так, чтобы каждый город или деревня, будучи защищены от подчинения кому-либо другому, также были бы лишены возможности равноправного политического объединения или слияния с кем-либо другим; становясь тем самым совершенно беспомощными и зависимыми по отношению к Спарте.

Просьбы о помощи против Олинфа поступили в Спарту не только от Аканфа и Аполлонии, но и от свергнутого македонского царя Аминты. Похоже, что Аминта, после того как покинул царство и уступил олинфянам, получил некоторую помощь от Фессалии и попытался вернуть себе власть силой. В этом предприятии он потерпел неудачу, потерпев поражение от олинфян. Более того, мы встречаем упоминание о другом претенденте на македонский скипетр – некоем Аргее, который владел им два года. [128]

После выслушивания этих просителей лакедемоняне сначала заявили о своей готовности удовлетворить их просьбу и покорить Олинф; затем они вынесли этот вопрос на голосование собравшихся союзников. [129] Среди последних не было искренней неприязни к олинфянам, подобной той, которая преобладала против Афин перед Пелопоннесской войной, на синоде, проведённом тогда в Спарте. Но власть Спарты над её союзниками теперь была гораздо сильнее, чем тогда. Большинство их городов находилось под олигархиями, зависящими от её поддержки для власти над своими согражданами; более того, недавние события в Беотии и при [p. 57] Мантинее послужили серьёзным устрашением. Стремление сохранить благосклонность Спарты было, соответственно, первостепенным, так что большинство ораторов, как и большинство голосов, высказались за войну, [130] и было решено собрать объединённую армию в десять тысяч человек. Для достижения этой численности на каждого конфедерата была наложена пропорциональная квота; вместе с этим впервые было добавлено условие, что каждый мог предоставить деньги вместо людей, по ставке три эгинских обола (половина эгинской драхмы) за каждого гоплита. Кавалерист, для тех городов, которые их предоставляли, приравнивался к четырём гоплитам; гоплит – к двум пельтастам; или денежный взнос по той же шкале. Все города, не выполнившие обязательства, подлежали штрафу в один статер (четыре драхмы) в день за каждого не присланного солдата; штраф должен был взиматься Спартой. [131] Такая разрешённая замена личной службы денежным взносом аналогична той, которую я уже описывал как имевшую место почти столетием ранее в Делосской лиге под предводительством Афин. [132] Эта система вряд ли могла быть широко применена среди союзников Спарты, которые были одновременно беднее и более воинственны, чем союзники Афин. Но в обоих случаях она была выгодна амбициям ведущего государства; и здесь становится очевидной тенденция узаконить, формальностью публичного решения, то возросшее лакедемонское преобладание, которое уже сложилось на практике.

Аканфские послы, выражая своё удовлетворение только что принятым решением, намекнули, что сбор этих многочисленных контингентов займёт некоторое время, и вновь настаивали на необходимости немедленного вмешательства, даже с небольшими силами; прежде чем олинфяне успеют привести свои планы в действие или заручиться поддержкой окружающих городов. Умеренные лакедемонские силы (по их словам), если будут отправлены немедленно, не только [p. 58] удержат тех, кто отказался присоединиться к Олинфу, в их отказе, но и побудят других, присоединившихся неохотно, к отпадению. Соответственно, эфоры немедленно назначили Евдамида, выделив ему две тысячи гоплитов – неодамодов (или вольноотпущенных илотов), периэков и скиритов или аркадских пограничников. Столь велико было стремление аканфян к поспешности, что они не позволили ему даже задержаться, чтобы собрать все эти умеренные силы. Он выступил немедленно с теми, кто был готов; в то время как его брат Фойбида остался, чтобы собрать остальных и последовать за ним. И, кажется, аканфяне судили правильно. Ибо Евдамид, прибыв во Фракию после быстрого марша, хотя и не смог противостоять олинфянам в поле, всё же сумел склонить Потидею к отпадению от них и смог защитить такие города, как Аканф и Аполлония, которые твёрдо держались в стороне. [133] Аминта привёл войска для сотрудничества с ним.

Задержка в марше Фойбиды повлекла за собой последствия не менее значительные, чем неожиданные. Прямая линия из Пелопоннеса в Олинф проходила через территорию Фив; проход, который фиванцы, каковы бы ни были их желания, не были достаточно сильны, чтобы запретить, хотя они заключили союз с Олинфом, [134] и хотя было объявлено, что ни один фиванский гражданин не должен присоединяться к лакедемонским силам. Евдамид, отправившись в мгновение ока, прошёл через Беотию без остановки, по пути во Фракию. Но было известно, что его брат Фойбида последует за ним; и на этом факте филолаконская партия в Фивах организовала заговор.

Они получили от эфоров и от антифиванских настроений Агесилая тайные приказы Фойбиде, чтобы он сотрудничал с ними в любом партийном движении, которое они могли бы найти возможность осуществить; [135] и когда он остановился со своим [p. 59] отрядом возле гимнасия неподалёку от стен, они согласовали дела как с ним, так и между собой. Леонтиад, Гипат и Архий были лидерами партии в Фивах, благосклонной к Спарте; партии, безусловно, находившейся в меньшинстве, но всё же могущественной и в этот момент настолько усиленной безграничным преобладанием спартанского имени, что сам Леонтиад был одним из полемархов города. Лидерами антиспартанских, или преобладающих настроений в Фивах – которые включали большинство богатых и активных граждан, тех, кто последовательно занимал должности гиппархов или командиров кавалерии, [136] – были Исмений и Андроклид. Первый, в частности, самый выдающийся, а также способнейший руководитель недавней войны против Спарты, теперь находился на должности полемарха совместно со своим соперником Леонтиадом.

Пока Исмений, ненавидя спартанцев, держался в стороне от Фойбиды, Леонтиад усердно ухаживал за ним и завоевал его доверие. В день Фесмофорий, [137] религиозного праздника, отмечаемого женщинами отдельно от мужчин, во время которого акрополь или Кадмея были посвящены их исключительному использованию, – Фойбида, делая вид, что завершил свою остановку, выступил в поход, как бы направляясь во Фракию; казалось, огибая стены Фив, но не заходя в них. Сенат фактически собрался в портике агоры, и жара летнего полудня выгнала всех с улиц, когда Леонтиад, украдкой уйдя из Сената, поспешил верхом, чтобы догнать Фойбиду, заставил его развернуться и провёл лакедемонян прямо к Кадмее; ворота которой, как и ворота города, были открыты по его приказу как полемарха. На улицах не было не только граждан, но даже никого в Кадмее; ни одному мужчине не разрешалось присутствовать на женских Фесмофориях; так что Фойбида и его армия овладели Кадмеей без малейшего сопротивления. В то же время они завладели приобретением едва ли менее важным – личностями всех собравшихся фиванских женщин; которые служили заложниками за спокойное подчинение, каким бы неохотным оно ни было, граждан в городе внизу. Леонтиад передал Фойбиде ключи от ворот, а затем спустился в город, приказав, чтобы никто не поднимался без его приказа. [138]

Собравшийся Сенат с ужасом услышал о занятии акрополя Фойбидой. Прежде чем можно было провести какое-либо обсуждение среди сенаторов, Леонтиад вернулся, чтобы занять своё место. Лохаги и вооружённые граждане его партии, которым он заранее отдал приказы, стояли рядом. «Сенаторы (сказал он), не пугайтесь известия, что спартанцы в Кадмее; ибо они заверяют нас, что у них нет враждебных намерений против кого-либо, кто не стремится к войне против них. Но я, как полемарх, уполномочен законом арестовать любого, чьё поведение явно и капитально преступно. Соответственно, я арестовываю этого человека Исмения, как великого подстрекателя войны. Вперёд, капитаны и солдаты, схватите его и уведите туда, куда вам приказано». Исмений был соответственно схвачен и поспешно уведён [p. 61] как пленник в Кадмею; в то время как сенаторы, поражённые и запуганные, не оказали сопротивления. Те из них, кто был сторонниками арестованного полемарха, и многие даже из более нейтральных членов, покинули Сенат и разошлись по домам, благодаря судьбу за то, что ушли живыми. Триста из них, включая Андроклида, Пелопида, Мелона и других, искали спасения в добровольном изгнании в Афины; после чего остаток Сената, теперь состоящий из немногих или вовсе никого, кроме филоспартанских сторонников, принял решение формально отстранить Исмения и назначить нового полемарха на его место. [139]

Этот акт насильственного произвола против Исменида достойно дополняет захват Терамена Критием [140] двадцатью двумя годами ранее в афинском Сенате при Тридцати тиранах. Пугающий сам по себе, он, вероятно, сопровождался подобными же действиями против других представителей той же партии. Внезапный взрыв и полный успех заговора, устроенного самим главой исполнительной власти – самым неудержимым из всех заговорщиков, – присутствие Фойбида в Кадмее и покорного Сената в городе, арест или бегство Исменида и всех его ведущих сторонников – было более чем достаточно, чтобы сломить всякий дух сопротивления у граждан, чьей первой заботой, вероятно, было вызволить своих жен и дочерей из-под стражи лакедемонян в Кадмее. Имея такую цену для предложения, Леонтиад мог легче вырвать подчинение и, вероятно, добился народного голосования, утверждающего новый режим, союз со Спартой и продолжение оккупации акрополя. Устроив первое утверждение своей власти, он без промедления отправился в Спарту, чтобы сообщить, что «порядок воцарился» в Фивах.

Известие о захвате Кадмеи и перевороте в Фивах было встречено в Спарте с величайшим изумлением, а также смешанным чувством стыда и удовлетворения. По всей Греции, вероятно, оно вызвало больший резонанс, чем любое событие со времен битвы при Эгоспотамах. С точки зрения признанного международного права Греции это было вопиющее злодеяние, для которого у Спарты не было и тени оправдания. Оно было [стр. 62] даже хуже, чем внезапный захват Платеи фиванцами перед Пелопоннесской войной, который хотя бы допускал частичное оправдание в том, что война в любом случае была неизбежна; тогда как в данном случае фиванцы не сделали и не угрожали сделать ничего, что нарушало бы Анталкидов мир. Это действие было осуждено возмущенным мнением всей Греции, неохотно признаваемым даже филолаконским Ксенофонтом [141]. Но в то же время оно стало огромным усилением спартанской мощи. Оно было достигнуто с выдающимся мастерством и успехом, и Фойбид по праву мог утверждать, что нанес Спарте самый значительный удар со времен Эгоспотам, избавив ее от одного из двух по-настоящему грозных врагов [142].

Тем не менее, вместо благодарности в Спарте он стал объектом гнева и осуждения как со стороны эфоров, так и граждан в целом. Все были рады возложить на него позор за это деяние и объявить, что он действовал без приказа. Даже эфоры, которые тайно заранее уполномочили его сотрудничать с фиванской группировкой, – несомненно, не давая никаких конкретных указаний, – теперь с негодованием от него открестились. Только Агесилай встал на его защиту, утверждая, что единственный вопрос заключался в том, был ли его поступок в Фивах вреден или полезен для Спарты. Если первое – он заслуживал наказания; если второе – всегда законно оказать услугу, даже экспромтом и без предварительных приказов.

Судя по этому критерию, вердикт не вызывал сомнений. Ибо каждый в Спарте понимал, насколько выгоден был сам этот акт; и понимал это еще лучше, когда Леонтиад прибыл в город, смиренно умоляя и щедро суля. В своей речи перед собравшимися эфорами и Сенатом он сначала напомнил им, насколько враждебны были до сих пор Фивы под руководством Исменида и только что свергнутой партии – и как постоянно они тревожились, опасаясь, что Фивы силой восстановят Беотийский союз. «Теперь (добавил он) ваши страхи могут прекратиться; только позаботьтесь поддержать наше правительство так же, как мы позаботимся исполнять ваши приказы. В будущем вам останется лишь отправить нам короткое послание, чтобы получить любую требуемую услугу [143]». По настоянию Агесилая лакедемоняне постановили сохранить свой гарнизон в Кадмее, поддержать Леонтиада и его соратников в управлении Фивами и предать Исменида суду. Однако в то же время, как некое искупление перед мнением Греции, они вынесли Фойбиду порицание, отстранили его от командования и даже приговорили к штрафу. Однако штраф, скорее всего, так и не был взыскан; ибо впоследствии, по поведению Сфодрия, мы увидим, что недовольство Фойбидом, если поначалу и было искренним, точно долго не продлилось.

То, что лакедемоняне одновременно осудили Фойбида и удержали Кадмею, отмечалось как вопиющее противоречие. Тем не менее, не следует забывать, что, evacuй они Кадмею, партия Леонтиада в Фивах, которая скомпрометировала себя ради Спарты и собственного возвышения, была бы безвозвратно принесена в жертву. Подобное оправдание, если это можно назвать оправданием, нельзя применить к их обращению с Исменидом, которого они предали суду в Фивах перед трибуналом из трех лакедемонских комиссаров и по одному представителю от каждого союзного города. Его обвиняли, вероятно, Леонтиад и другие его враги, в том, что он вступил в дружбу и заговор с персидским царем во вред Греции [144], – в том, что он получил часть персидских денег, привезенных в Грецию родосцем Тимократом, – и в том, что он был истинным виновником войны, потрясавшей Грецию с 395 г. до н. э. вплоть до Анталкидова мира. После тщетной защиты он был осужден и казнен. Если бы этот приговор был вынесен ему его политическими противниками как следствие их внутренней победы, это было бы слишком в духе греческой партийной борьбы, чтобы требовать особого замечания. Но особенно отвратителен здесь совершенный лакедемонянами подлог судебной процедуры и панэллинских притязаний. У них не было ни малейшего права судить Исменида как преступника вообще, тем более – как преступника за союз с персидским царем, когда они сами всего пять лет назад действовали не просто как союзники, но даже как орудия этого монарха, навязывая Анталкидов мир. Если Исменид получил деньги от одного персидского сатрапа, то спартанец Анталкид точно так же воспользовался другим – и с той же целью ведения войны в Греции. Настоящим мотивом спартанцев, несомненно, была месть этому выдающемуся фиванцу за то, что он поднял против них войну, начавшуюся в 395 г. до н. э. Но издевательство над правосудием, которым прикрывалась эта месть, и наглость наказания в нем как измены того же самого иностранного союза, с которым они сами демонстративно отождествляли себя, придают всему происшедшему еще большую чудовищность.

Теперь Леонтиад и его сторонники утвердились у власти в Фивах, с лакедемонским гарнизоном в Кадмее, поддерживающим их и исполняющим их приказы. Некогда гордые Фивы были включены в состав лакедемонской конфедерации. Теперь Спарта могла с удвоенной энергией вести свою Олинфскую экспедицию. Евдамид и Аминта, хотя и сдерживали рост Олинфского союза, не были достаточно сильны, чтобы подавить его, так что требовались более крупные силы, и ранее утвержденный контингент в десять тысяч человек был немедленно призван под командование Телевтия, брата Агесилая. Новый полководец, человек весьма обходительных манер, вскоре выступил во главе этой большой армии, включавшей многих фиванских гоплитов и всадников, предоставленных новыми правителями в их безоговорочном служении Спарте. Он отправил вперед послов к Аминте в Македонию, призывая его к самым решительным действиям для возвращения македонских городов, присоединившихся к олинфянам, – а также к Дерде, правителю области Верхней Македонии под названием Элимея, приглашая его к сотрудничеству против этого наглого города, который, как он утверждал, скоро распространит свою власть от приморского региона вглубь страны, если его не остановить [145].

Хотя лакедемоняне господствовали повсюду и имели свободные руки, – хотя Телевтий был способным военачальником с мощными силами, – и хотя Дерд присоединился с четырьмястами отличных македонских всадников, – однако покорение Олинфа оказалось нелегкой задачей. [146] Особенно многочисленной и эффективной была олинфская конница. Хотя они не могли противостоять Телевтию в открытом бою или остановить его продвижение, тем не менее в стычке у городских ворот они разгромили лакедемонскую и фиванскую конницу, внесли замешательство даже в ряды пехоты и были близки к полной победе, если бы Дерд со своей конницей на другом фланге не отвлек их, вынудив вернуться для защиты города. Телевтий, оставшись хозяином поля боя, продолжал опустошать олинфские земли в течение лета, на что олинфяне отвечали частыми набегами на города, союзные с ним. [147]

В следующую весну олинфяне потерпели несколько частичных поражений, особенно одно близ Аполлонии от Дерда. Они все больше замыкались в своих стенах, так что Телевтий стал уверен в себе и начал их презирать. В таком настроении он однажды утром увидел отряд олинфской конницы, переправившийся через реку близ города и спокойно движущийся к лакедемонскому лагерю. Возмущенный такой дерзостью, Телевтий приказал Тлемониду с пельтастами рассеять их; олинфяне начали медленно отступать, а пельтасты бросились в погоню, даже когда те переправились обратно через реку. Как только олинфяне увидели, что половина пельтастов перешла реку, они внезапно развернулись, яростно атаковали и обратили их в бегство, убив командира Тлемонида и около сотни других. Все это происходило на глазах у Телевтия, который полностью потерял самообладание. Схватив оружие, он поспешил вперед, чтобы прикрыть беглецов гоплитами, одновременно приказав всем своим войскам – гоплитам, пельтастам и всадникам – также наступать. Но олинфяне, снова отступая, заманили его к городу с такой безрассудной поспешностью, что многие из его солдат, взойдя на холм, где стоял город, вплотную приблизились к стенам. [148] Тут же на них обрушился град метательных снарядов, заставивший их отступить в беспорядке; тогда олинфяне снова выступили, вероятно, сразу из нескольких ворот, и атаковали сначала конницей и пельтастами, затем гоплитами. Лакедемоняне и их союзники, потрясенные первой атакой, не смогли устоять перед сомкнутым строем последних; сам Телевтий, сражавшийся в первых рядах, был убит, и его гибель стала сигналом к бегству всех вокруг. Вся осадная армия рассеялась и бежала в разных направлениях – в Аканф, в Спартол, в Потидею, в Аполлонию. Преследование олинфян было настолько энергичным и эффективным, что потери беглецов оказались огромными. Фактически вся армия была уничтожена; [149] вероятно, многие из союзников, которым удалось спастись, потеряли боевой дух и разошлись по домам.

В другое время столь решительная победа, возможно, отпугнула бы лакедемонян от дальнейших действий и спасла Олинф. Но теперь они настолько прочно господствовали повсюду, что думали лишь о том, чтобы смыть позолоту еще более впечатляющей демонстрацией силы. [стр. 67] Их царь Агесиполий был поставлен во главе экспедиции самого крупного масштаба; его имя вызвало горячее сотрудничество союзников, как людьми, так и деньгами. Он выступил в поход с тридцатью спартанскими советниками, как когда-то Агесилай в Азию; кроме того, с ним шли отборные молодые добровольцы из периэков, незаконнорожденных сыновей спартанцев, а также чужеземцев или граждан, лишившихся прав из-за бедности, принятых в качестве друзей более богатых спартанцев для прохождения суровой ликурговой подготовки. [150] Аминта и Дерд также были побуждены к большим усилиям, чем прежде, так что Агесиполий, получив их подкрепления по пути через Македонию, смог предстать перед Олинфом с подавляющей силой и запереть граждан в их стенах. Затем он завершил опустошение их земель, начатое Телевтием, и даже взял Торону штурмом. Однако сильная летняя жара вскоре вызвала у него лихорадку, которая оказалась смертельной через неделю; хотя он приказал перенести себя для отдыха в тенистую рощу с чистыми водами близ храма Диониса в Афитисе. Его тело погрузили в мед и доставили в Спарту, где похоронили с положенными почестями. [151]

Полибиад, сменивший Агесиполия в командовании, вел войну с неослабевающей энергией; и олинфяне, лишенные как собственных продуктов, так и импорта, вскоре оказались в таком отчаянном положении, что были вынуждены просить мира. Они были обязаны распустить свою федерацию и вступить в лакедемонский союз как полноправные члены, с обязанностью служить Спарте. [152] После роспуска Олинфского союза входящие в него греческие города были поодиночке включены в число союзников Спарты, в то время как приморские города Македонии лишились своего греческого защитника и снова перешли под власть Аминты.

Как роспуск этой растущей конфедерации, так и восстановление приморской Македонии стали серьезными потерями для греческого мира. Никогда еще оружие Спарты не использовалось столь пагубно и безосновательно. То, что в Халкидском полуострове, на границе Эллады с неэллинскими племенами, формировалась мощная греческая конфедерация, было событием огромной пользы для всего эллинского мира. Она могла бы стать оплотом Греции против соседних македонцев и фракийцев, за счет которых, если бы и были завоевания, они бы осуществлялись. То, что Олинф не угнетал своих греческих соседей, – что принципы ее конфедерации были самыми равноправными, щедрыми и привлекательными, – что она применяла не больше принуждения, чем было необходимо для преодоления неосознанного инстинкта городской автономии, – и что сами города, подчинявшиеся этому инстинкту, вскоре убедились бы в выгодах, которые конфедерация приносила каждому из них, – все это подтверждается настоятельностью просьб аканфян, умолявших Спарту не дать конфедерации времени проявить себя. Только вмешательство Спарты могло разрушить это свободное и благотворное начинание; лишь случайность, что в течение трех лет, с 382 по 379 год до н. э., она находилась на пике своего могущества и имела совершенно свободные руки, с фиванской Кадмеей под своим гарнизоном. Такое процветание длилось недолго. Уже через несколько месяцев после капитуляции Олинфа Кадмея была отбита фиванскими изгнанниками, развязавшими такую яростную войну против Спарты, что та оказалась не в состоянии вмешиваться в дела Олинфа, – как мы увидим далее, когда она отказалась вмешаться в Фессалию, чтобы защитить фессалийские города от Ясона Ферского. [стр. 69] Если бы Олинфская конфедерация развивалась естественным путем, она, возможно, объединила бы все греческие города вокруг себя в гармоничном действии, сохранив побережье за союзом свободных и самоуправляющихся общин, ограничив македонских царей внутренними территориями. Но Спарта применила свою внешнюю силу, одновременно непреодолимую и зловещую, чтобы помешать этим тенденциям и сорвать тот спасительный переход – от дробной автономии и разрозненных действий к целостной и равной автономии с коллективными действиями, – к которому стремился Олинф. Она обеспечила победу Аминте и подготовила ту необходимую основу, на которой его сын Филипп впоследствии возвысился, чтобы подчинить не только Олинф, но и Аканф, Аполлонию и большую часть греческого мира, низведя их до общего уровня зависимости. Многие из тех аканфян, которые отвергли благо равного партнерства и свободного общения с греками и соседями, позже убедились, как беспомощны были их собственные стены против македонских соседей, и оказались в том всеобщем рабстве, которое безрассудство их отцов навлекло на них. По Анталкидову миру Спарта предала азиатских греков Персии; подавив Олинфскую конфедерацию, она фактически предала фракийских греков македонским царям. Больше никогда не представится возможности укрепить эллинизм на прочной, объединенной и самостоятельной основе вокруг берегов Термейского залива.

Пока продолжалась Олинфская экспедиция, лакедемоняне под предводительством Агесилая проводили ещё одну интервенцию внутри Пелопоннеса – против города Флиунта. Уже упоминалось, что некоторые изгнанники этого города недавно были возвращены по прямому приказу Спарты. Правящая партия Флиунта одновременно приняла постановление о возвращении конфискованного имущества этих изгнанников, возмещая из государственной казны тем, кто его купил, уплаченную ими сумму, и оставляя все спорные вопросы на усмотрение суда. [153]

Возвратившиеся изгнанники вновь прибыли в Спарту с жалобой на то, что не могут добиться справедливого возврата своей собственности; что городские суды находятся в руках их противников, [стр. 70] многие из которых сами являются заинтересованными покупателями и отказывают им в праве апеллировать к какой-либо внешней и беспристрастной инстанции; и что даже в самом городе есть немало людей, считающих их обиженными. Эти утверждения, вероятно, в той или иной степени соответствовали истине. В то же время обращение к Спарте, отменяющее независимость Флиунта, настолько разозлило правящих флиунтцев, что они наложили штраф на всех подавших апелляцию. Последние же рассматривали это как новый повод усилить свои жалобы в Спарте и как дополнительное доказательство антиспартанских настроений, а также самоуправства со стороны флиунтских правителей. [154]

Их дело горячо поддержал Агесилай, у которого были личные гостеприимственные связи с некоторыми из изгнанников; тогда как его коллега, царь Агесиполид, по-видимому, находился в хороших отношениях с правящей партией Флиунта – получил от них активную помощь людьми и деньгами для своей Олинфской экспедиции – и публично благодарил их за преданность Спарте. [155] Флиунтское правительство, воодушевлённое засвидетельствованной Агесиполидом верностью, полагало, что стоит на твёрдой почве и что против них не будет применена спартанская сила. Однако явное расположение Агесиполида, в тот момент находившегося во Фракии, скорее сыграло против них в глазах Агесилая – в силу обычного соперничества между двумя спартанскими царями. Несмотря на протесты многих в Спарте, выступавших против войны с городом, насчитывающим пять тысяч граждан, ради выгоды горстки изгнанников, он не только поддержал объявление эфорами войны Флиунту, но и принял командование армией. [156]

Собрав войско и получив благоприятные предзнаменования по пограничным жертвоприношениям, Агесилай с обычной для него быстротой двинулся к Флиунту, отвергнув просьбы и подкуп со стороны флиунтских послов, встретивших его на пути, и резко заявив, что правительство уже однажды обмануло Спарту, и что он не удовлетворится ничем, кроме сдачи акрополя. Получив отказ, он подступил к городу и блокировал его circumvallation (кольцевой стеной). Осаждённые защищались [стр. 71] с решительным мужеством и стойкостью под руководством гражданина по имени Дельфион, который с отрядом из трёхсот отборных воинов постоянно охранял все ключевые точки и даже беспокоил осаждающих частыми вылазками. По общегородскому постановлению каждому гражданину был установлен половинный паёк хлеба, благодаря чему осада затянулась вдвое дольше, чем предполагал Агесилай, исходя из информации изгнанников о запасах продовольствия. Однако постепенно голод дал о себе знать; число перебежчиков из города увеличилось, особенно среди тех, кто симпатизировал изгнанникам или не был настроен резко против них. Агесилай поощрял дезертирство, обеспечивая перебежчиков продовольствием и зачисляя их в ряды флиунтских эмигрантов на спартанской стороне.

Наконец, после примерно года блокады [157] запасы в городе иссякли, и осаждённые вынуждены были просить у Агесилая разрешения отправить послов в Спарту для переговоров о капитуляции. Агесилай удовлетворил их просьбу, но, раздражённый тем, что они подчиняются Спарте, а не ему лично, отправил запрос эфорам с просьбой предоставить ему право диктовать условия. Тем временем он удвоил бдительность вокруг города, но, несмотря на это, Дельфиону и одному из его самых деятельных помощников удалось бежать в этот последний момент.

Флиунт был вынужден сдаться на милость Агесилая, который назначил Совет Ста (половина – из изгнанников, половина – из оставшихся в городе), наделённый абсолютной властью над жизнью и смертью всех граждан и уполномоченный разработать новую конституцию для будущего управления городом. До выполнения этой задачи он оставил в акрополе гарнизон с обеспеченным шестимесячным жалованьем. [158]

Будь жив Агесиполид, флиунтцы, возможно, получили бы более мягкие условия. Как именно управляла всемогущая гекатонтархия, назначенная по прихоти Агесилая, [159] мы [стр. 72] не знаем. Однако все предположения неблагоприятны, учитывая, что их положение и власть были аналогичны положению тридцати тиранов в Афинах и лисандровым декархиям в других местах.

Капитуляция Олинфа перед Полибиадом и Флиунта перед Агесилаем, по-видимому, произошли почти одновременно.

Глава LXXVII. ОТ ПОКОРЕНИЯ ОЛИНФА ЛАКЕДЕМОНЯНАМИ ДО КОНГРЕССА В СПАРТЕ И ЧАСТИЧНОГО МИРА В 371 ГОДУ ДО Н.Э.

К началу 379 года до н. э. власть лакедемонян на суше достигла невиданного ранее могущества. На море их флот был лишь умеренно силён, и, по-видимому, они делили господство над мелкими островами с Афинами, тогда как более крупные острова (насколько можно судить) оставались независимыми от обоих. Однако вся материковая Греция, как внутри Пелопоннеса, так и за его пределами – за исключением Аргоса, Аттики и, возможно, наиболее могущественных фессалийских городов – теперь входила в союз, зависимый от Спарты. Её оккупация Фив, где стоял спартанский гарнизон, а власть принадлежала местной олигархии из её сторонников, казалось, делала её империю неуязвимой для успешного нападения, в то время как победоносное завершение войны против Олинфа повсюду вселяло тревожное осознание её далеко простирающейся мощи. Её союзники – во многих случаях управляемые спартанскими гармостами и олигархиями, чья власть опиралась на Спарту – были гораздо более зависимы от неё, чем во времена Пелопоннесской войны.

Такое положение дел сделало Спарту объектом той же смеси страха и ненависти (с преобладанием первого), которую пятьдесят лет назад вызывали имперские Афины, когда их называли «городом-тираном» [160]. И это чувство усугублялось недавним Анталкидовым миром, во всех смыслах делом рук Спарты, которая сначала добилась его, а затем привела в исполнение. Этот мир был позорен уже тем, что его продиктовал персидский царь, он проводился от его имени и отдавал ему всех греков Малой Азии. Но он стал ещё позорнее, когда обещанная всеобщая автономия оказалась на деле лишь подчинением Спарте. Из всех действий, совершённых Спартой как в извращении обещанной автономии, так и в нарушении общепризнанных норм справедливости между городами, самым вопиющим был недавний захват и оккупация Кадмеи в Фивах. Её разрушение (в союзе с македонским царём Аминтой и отчасти в его интересах) свободного Олинфского союза едва ли меньше оскорбляло каждого грека с широкой или общеэллинской патриотической позиции. Она представала как союзница персидского царя с одной стороны, Аминты Македонского – с другой, сиракузского тирана Дионисия – с третьей, предавая независимость Греции в руки чужеземцев и стремясь подавить повсюду внутри неё свободный дух, мешавший её собственным гармостам и партийным олигархиям.

Однако, как бы ни была непопулярна Спарта, она оставалась бесспорным лидером Греции. Никто не осмеливался оспаривать её главенство или призывать к сопротивлению против него. Тон патриотически настроенных и свободомыслящих греков того времени отражают два выдающихся жителя Афин – Лисий и Исократ. Первый из этих риторов составил речь, которую публично прочёл в Олимпии во время празднования 99-й Олимпиады в 384 году до н. э., через три года после Анталкидова мира. В этой речи (от которой, к сожалению, сохранился лишь фрагмент, переданный Дионисием Галикарнасским) Лисий поднимает крик об опасности для Греции, исходящей отчасти от персидского царя, отчасти от тирана Дионисия Сиракузского [161]. Он призывает всех греков отбросить взаимную вражду и зависть и объединиться против этих двух действительно грозных врагов, как их предки делали прежде, с равным рвением свергая тиранов и отражая чужеземцев. Он отмечает, сколько греков (в Азии) передано персидскому царю, чьё огромное богатство позволит ему нанять бесчисленное множество греческих солдат и чей флот превосходит всё, что могут собрать греки, тогда как сильнейший флот в Греции принадлежит сиракузскому Дионисию. Признавая лакедемонян во главе Греции, Лисий выражает удивление, что они спокойно позволяют огню перекидываться от одного города к другому. Они должны воспринимать бедствия городов, уничтоженных как персами, так и Дионисием, как свои собственные, а не терпеливо ждать, пока две враждебные силы объединятся для удара по ещё независимой центральной Греции.

Из двух общих врагов – Артаксеркса и Дионисия, – которых Лисий таким образом обличает, последний прислал на эти самые Олимпийские игры великолепное Феорийское посольство (Феорию) для совершения торжественных жертвоприношений от его имени, вместе с несколькими колесницами для участия в гонках и отличными рапсодами, чтобы декламировать стихи, сочинённые им самим. Сиракузское посольство во главе с Феаридом, братом Дионисия, было облачено в роскошные одеяния и размещено в шатре необычайной пышности, украшенном золотом и пурпуром – вероятно, подобного не видели со времён показной демонстрации Алкивиада [162] на 90-й Олимпиаде (420 год до н. э.). Призывая собравшихся зрителей, как греков, выступить за освобождение своих собратьев, порабощённых Дионисием, Лисий убеждал их немедленно начать враждебные действия против последнего, разграбив роскошный шатёр перед ними, оскорблявший священную равнину Олимпии видом богатств, награбленных у страдающих греков. Похоже, это призыв был частично, но лишь частично, исполнен [163]. Некоторые напали на шатры, но, вероятно, были без труда остановлены элейскими надзирателями. Тем не менее этот эпизод в сочетании с речью Лисия помогает нам понять страхи и сочувствие, волновавшие олимпийскую толпу в 384 году до н. э.

Это были первые Олимпийские игры после Анталкидова мира – игры памятные не только потому, что на них вновь собрались афиняне, беотийцы, коринфяне и аргейцы, которым предыдущая война, должно быть, мешала приехать ни в 388, ни в 392 годах до н. э., но и потому, что на них присутствовали посетители и феории от малоазийских греков – впервые с тех пор, как они были преданы Спартой персам, – а также от многочисленных италийских и сицилийских греков, порабощённых Дионисием. Все эти страдальцы, особенно азиатские греки, несомненно, были полны жалоб на тяготы своей новой участи и на Спарту, предавшую их; жалоб, которые находили искренний отклик у афинян, фиванцев и всех, кто неохотно подчинился Анталкидову миру. Таким образом, здесь собрался значительный запас чувств, готовых отозваться на обличения Лисия. И многие греческие патриоты, которым было бы стыдно поднять руку на сиракузские шатры или послов, тем не менее с горечью согласились бы со словами оратора, что свободный греческий мир горит [164] с обеих сторон; что азиатские, италийские и сицилийские греки уже попали в руки Артаксеркса и Дионисия; и что если эти два грозных врага объединятся, свобода даже центральной Греции окажется под большой угрозой.

Легко понять, как такие чувства горя и стыда усиливали антипатию к Спарте. Лисий в сохранившейся части своей речи скрывает осуждение под маской удивления. Но Исократ, написавший аналогичную речь четырьмя годами позже (возможно, прочитанную на следующих Олимпийских играх в 380 году до н. э.), выражается откровеннее. Он обвиняет лакедемонян в предательстве общей безопасности и свободы Греции, в поддержке чужеземных царей и греческих тиранов, стремящихся к усилению за счёт автономных греческих городов – всё ради их собственных корыстных амбиций. Неудивительно, говорит он, что свободный и самостоятельный эллинский мир день ото дня сужается, когда верховная Спарта помогает Артаксерксу, Аминте и Дионисию поглотить его – и сама совершает несправедливые нападения на Фивы, Олинф, Флиунт и Мантинею [165].

Предыдущие цитаты из Лисия и Исократа достаточно показывают, как оценивали умные современники состояние Греции и поведение Спарты в течение восьми лет, последовавших за Анталкидовым миром (387–379 гг. до н. э.). Но даже филолаконянин Ксенофонт ещё более резко осуждает Спарту. Описав её триумфальное и, казалось бы, неуязвимое положение после покорения Олинфа и Флиунта, он продолжает: [166] – «Я мог бы привести множество других примеров как в Греции, так и за её пределами, доказывающих, что боги тщательно следят за нечестивцами и злодеями; но событий, о которых я сейчас расскажу, вполне достаточно. Лакедемоняне, поклявшиеся сохранять автономию каждого города, нарушили свои клятвы, захватив фиванский акрополь, и были наказаны теми самыми людьми, которым причинили зло, – хотя до этого никто в мире не мог их победить. А фиванские заговорщики, которые ввели их в акрополь с намерением поработить свой город Спарте, чтобы самим править деспотически, – были свергнуты всего семью нападавшими из числа изгнанников, которых они сами изгнали».

Какой же должна была быть ненависть и чувство утраченного превосходства у нейтральных или враждебных Спарте греков, если даже Ксенофонт, известный своей приверженностью Спарте и неприязнью к Фивам, мог употребить такие решительные слова, предвещая грядущий этап спартанского унижения и представляя его как заслуженную кару богов? Приведённый мной отрывок отмечает, в свойственной «Греческой истории» Ксенофонта обыденной манере, тот же момент резкого контраста и перехода – былой славы, внезапно и неожиданно омрачённой новыми несчастьями, – который у Фукидида предвосхищён в диалоге афинских послов с мелийским [167] советом, а в «Эдипе» и «Антигоне» Софокла [168] – в предостережениях пророка Тиресия.

Уже три года (со времён удара, нанесённого Фойбидом) фиванское правительство находилось в руках Леонтиада и его олигархических сторонников, поддерживаемых спартанским гарнизоном на Кадмее. О деталях их действий у нас почти нет сведений. Мы можем судить о них лишь по аналогии с правлением Тридцати тиранов в Афинах и лисандровых декархий, с которыми оно было схоже по происхождению, положению и интересам. Несомненно, его общий дух был жестоким, угнетающим и хищническим, хотя в какой степени – мы не знаем. [стр. 79] Неконтролируемые правители, как и многочисленный иностранный гарнизон, гарантировали такой исход; кроме того, эти правители постоянно опасались восстаний или заговоров среди свободолюбивых граждан, видевших, как их город, некогда глава Беотийского союза, превратился в зависимый от Спарты пленённый город. Эти страхи усиливались из-за близости многочисленных фиванских изгнанников из противоположной, антиспартанской партии: триста или четыреста из них бежали в Афины после ареста их лидера Исмениаса, и позже к ним присоединились другие.

Фиванские правители так боялись этих изгнанников, что нанимали убийц для их тайного устранения в Афинах. Им удалось убить Андроклида, главу изгнанников и преемника покойного Исмениаса, но остальные избежали смерти. [169] Мы можем быть уверены, что тюрьма в Фивах использовалась для множества злодеяний и казней, поскольку в ней при свержении режима обнаружили сто пятьдесят заключённых, [170] а во время революционного восстания убитый тюремщик вызвал такую ярость, что толпа фиванских женщин топтала и плевала на его труп. [171] В Фивах, как и в других греческих городах, женщины не только не участвовали в политике, но и редко появлялись на публике; [172] поэтому эта яростная демонстрация мести должна была быть вызвана потерей или мучениями сыновей, мужей и братьев.

Фиванские изгнанники нашли в Афинах не только убежище, но и искреннее сочувствие к их жалобам на спартанскую несправедливость. Великодушная поддержка, оказанная фиванцами двадцать четыре года назад Фрасибулу и другим афинским изгнанникам во время правления Тридцати, теперь была с благодарностью возмещена, несмотря на угрозы Спарты, требовавшей изгнать беглецов – подобно тому, как она когда-то требовала выдачи афинских беженцев из Фив. [173] Однако защита этих изгнанников была всем, что могли сделать Афины. Их возвращение было задачей, непосильной для Афин – и, казалось, ещё более непосильной для самих изгнанников.

Фиванское правительство прочно держало власть, полностью контролируя граждан. Управляемое небольшой кликой – Архием, Филиппом, Гипатом и Леонтиадом (из которых первые двое были в тот момент полемархами, хотя последний был самым энергичным и решительным), – оно опиралось на гарнизон из полутора тысяч лакедемонян и союзников [174] под командованием Лисандрида и двух других гармостов на Кадмее, а также на спартанские гарнизоны в других беотийских городах – Орхомене, Феспиях, Платеях, Танагре и др. Хотя большинство фиванцев в городе были настроены против правительства, а молодёжь, занимаясь в палестрах (гимнастика в Фивах практиковалась усерднее, чем где-либо, кроме Спарты), поддерживала дух скрытого патриотизма, – любое проявление недовольства или собрание жёстко подавлялось, а ключевые посты в нижнем городе и акрополе бдительно охранялись правящим меньшинством. [175]

Некоторое время фиванские изгнанники в Афинах ждали восстания на родине или помощи от афинян. Наконец, на третью зиму после бегства они, отчаявшись, решили действовать самостоятельно. Среди них были представители самых знатных и богатых фиванских семей, владельцы колесниц, наездники и тренеры, участвовавшие в различных состязаниях: Пелопид, Меллон, Дамоклид, Феопомп, Ференик и другие. [176]

Самым решительным среди них, несмотря на молодость, был Пелопид; его отвага и самоотверженность в казалось бы безнадёжном предприятии вдохновили горстку товарищей. Изгнанники, поддерживая связь с друзьями в Фивах, были уверены в симпатии большинства граждан, если бы им удалось нанести удар. Однако для успеха нужно было устранить четырёх правителей – Леонтиада и его соратников, – но никто в городе не решался на такой риск.

Этот заговор взяли на себя Пелопид, Меллон и ещё пять или десять изгнанников (их число в разных источниках варьируется от семи до двенадцати [177]). Многие их сторонники в Фивах помогали им, хотя сами не решались стать главными действующими лицами. Самыми ценными союзниками были Филид, секретарь полемархов, и Харон, видный и преданный патриот. Филид, отправленный в Афины по делам, тайно договорился с заговорщиками о дне их прибытия в Фивы и даже обещал обеспечить им доступ к полемархам. Харон не только предложил укрытие в своём доме с момента их прибытия до решающего удара, но и согласился участвовать в нападении.

Тем не менее, несмотря на такую поддержку, план казался отчаянным даже многим сочувствующим. Например, Эпаминонд (впервые появляющийся здесь), живший в Фивах и не только разделявший взгляды Пелопида, но и связанный с ним дружбой, отговаривал других от участия, заявив, что не станет соучастником кровопролития. [178] Он опасался, что некоторые изгнанники, в отличие от Пелопида, могут после успеха учинить расправу над политическими противниками.

День операции назначил Филид, устроивший вечерний пир для Архия и Филиппа по случаю окончания их полномочий как полемархов и пообещавший привести на него знатных и красивых женщин. [179] Согласовав действия с остальными изгнанниками в Афинах (готовыми выступить к Фивам по сигналу) и с двумя афинскими стратегами (тайно поддержавшими заговор без официального решения), Пелопид, Меллон и пятеро их спутников [180] перешли Киферон из Афин в Фивы.

Был декабрь 379 г. до н. э., шёл дождь. Они переоделись крестьянами или охотниками, спрятав кинжалы, и поодиночке вошли в город на закате, смешавшись с возвращавшимися с полей земледельцами. Все благополучно добрались до дома Харона, назначенного местом сбора.

Однако случай едва не сорвал весь план. Фиванец Гиппостенид, знавший о заговоре, но струсив в последний момент, без ведома остальных послал раба Меллона Хлидона остановить заговорщиков. Но Хлидон, поссорившись с женой из-за уздечки, так и не уехал, [181] и предупреждение не дошло.

В доме Харона они оставались скрытыми весь следующий день, вечером которого должен был состояться пир Архия и Филиппа. Филид разработал план, как ввести их на этот пир в тот момент, когда оба полемарха будут уже пьяны, переодетыми женщинами, как тех самых [стр. 84] женщин, визит которых ожидался. Час почти настал, и они готовились сыграть свои роли, когда неожиданный посыльный постучал в дверь, требуя, чтобы Харон немедленно явился к полемархам. Все внутри были поражены этим вызовом, который, казалось, означал, что заговор был раскрыт, возможно, трусливым Гипостенидом. Они согласились, что Харон должен немедленно подчиниться. Тем не менее, он сам, даже в этой опасной неопределенности, больше всего боялся, что его друзья, которых он укрывал, заподозрят его в предательстве по отношению к ним и их делу. Поэтому перед уходом он послал за своим единственным сыном, юношей пятнадцати лет, подававшим большие надежды во всех отношениях. Этого юношу он передал в руки Пелопида, как залог своей верности. Но Пелопид и остальные, горячо отвергая любые подозрения, умоляли Харона увести сына подальше от опасности, в которой все они теперь оказались. Однако Харона не удалось уговорить, и он оставил сына среди них, чтобы тот разделил судьбу остальных. Он отправился к Архию и Филиппу, которых застал уже наполовину пьяными, но получившими из Афин сведения о том, что какой-то заговор, о котором они ничего не знали, готовится. Они вызвали его, чтобы допросить, как известного друга изгнанников; но ему, с помощью сговора с Филидом, не составило большого труда ослепить смутные подозрения пьяных людей, жаждавших лишь вернуться к своему веселью. [стр. 182] Ему разрешили удалиться и вернуться к своим друзьям.

Однако вскоре после его ухода – столько благоприятных случайностей выпало на долю этих беспечных людей – к полемарху Архию прибыло новое послание от его тезки, афинского иерофанта Архия, с точным описанием имен и плана заговорщиков, которые стали известны [стр. 85] филолаконской партии в Афинах. Посыльный, доставивший это донесение, передал его Архию с предупреждением, что оно касается очень серьезных дел. «Серьезные дела на завтра», – сказал полемарх, положив нераспечатанное и непрочитанное письмо под подушку ложа, на котором он возлежал. [стр. 183]

Вернувшись к своему пиршеству, Архий и Филипп нетерпеливо потребовали от Филида представить обещанных женщин. Тогда секретарь удалился и привел заговорщиков, одетых в женские наряды, в соседнюю комнату; затем, вернувшись к полемархам, он сообщил им, что женщины не войдут, пока все слуги не будут удалены. Тотчас был отдан приказ, чтобы слуги ушли, а Филид позаботился о том, чтобы их хорошо угостили вином в жилище одного из них. Полемархи остались за столом лишь с одним или двумя друзьями, такими же пьяными, как и они сами; среди них был Кабирих, архонт года, который в течение всего срока своего правления держал при себе священное копье должности и имел его в тот момент рядом. Филид теперь ввел мнимых женщин в пиршественный зал; трое из них были одеты как знатные дамы, четверо других следовали за ними как служанки. Их длинные вуали и пышные складки одежды вполне скрывали их облик – даже если бы гости за столом были трезвыми – пока они не сели рядом с полемархами; и момент, когда они подняли вуали, стал сигналом к использованию кинжалов. Архий и Филипп были убиты сразу и почти без сопротивления; но Кабирих с копьем попытался защищаться и погиб вместе с остальными, хотя заговорщики изначально не планировали лишать его жизни. [стр. 86]

Добившись успеха на этом этапе, Филид провел троих заговорщиков – Пелопида, Кефисодора и Дамоклида – в дом Леонтиада, куда он получил доступ, объявив, что принес приказ от полемархов. Леонтиад лежал после ужина, а его жена сидела рядом, пряла шерсть, когда они вошли в его покои. Будучи храбрым и сильным человеком, он вскочил, схватил меч и смертельно ранил Кефисодора в горло; затем между ним и Пелопидом завязалась отчаянная схватка в узком дверном проеме, где не было места для третьего. В конце концов, однако, Пелопид одолел и убил его, после чего они удалились, пригрозив жене молчать и закрыв за собой дверь с категорическим приказом не открывать ее снова. Затем они отправились в дом Гипата, которого убили, когда тот пытался бежать через крышу. [стр. 87]

Теперь, когда четверо главных правителей филолаконской партии в Фивах были убиты, Филид направился с заговорщиками к тюрьме. Здесь тюремщик, доверенное лицо в угнетениях покойных правителей, колебался, впускать ли его; но был убит внезапным ударом копья, что обеспечило свободный вход всем. Освободить заключенных – вероятно, в основном людей, близких по духу заговорщикам, – вооружить их оружием, взятым из трофеев, висевших в соседних портиках, и построить их в боевой порядок у храма Амфиона – таковы были следующие действия; после чего они начали чувствовать некоторую уверенность в безопасности и победе. [стр. 186] Эпаминонд и Горгид, узнав о произошедшем, первыми явились в оружии с несколькими друзьями, чтобы поддержать дело; в то время как глашатаи повсюду громко объявляли, что тираны убиты, что Фивы свободны, и что все фиванцы, ценящие свободу, должны собраться в оружии на рыночной площади. В тот момент в Фивах находилось много трубачей, приехавших соревноваться за приз на предстоящем празднике Гераклеи. Гипостенид уговорил их трубить в разных частях города, чтобы повсюду поднять граждан на вооруженное сопротивление. [стр. 187]

Хотя в темноте преобладало чувство неожиданности, и никто не знал, что делать, – как только рассвело и правда стала известна, среди большинства граждан воцарились лишь радость и патриотический энтузиазм. [стр. 88] И всадники, и гоплиты поспешили в оружии на агору. Здесь впервые со времени захвата Кадмеи Фойбидом было созвано официальное собрание фиванского народа, перед которым предстали Пелопид и его соратники. Жрецы города увенчали их венками и поблагодарили от имени местных богов; а собрание приветствовало их возгласами радости и благодарности, единогласно назвав Пелопида, Мелона и Харона первыми возрожденными беотархами. [стр. 189] Возрождение этого титула, который не использовался со времени Анталкидова мира, само по себе было событием немалой важности; оно означало не только то, что Фивы вновь обрели свободу, но и то, что Беотийский союз также был или будет восстановлен.

Заговорщики немедленно отправили гонцов в Аттику, чтобы сообщить об их успехе; после чего все оставшиеся изгнанники, два афинских стратега, посвященные в заговор, и отряд афинских добровольцев, или вольных отрядов, которые уже ждали на границе сигнала, – устремились в Фивы, чтобы завершить дело. Спартанские военачальники, со своей стороны, также послали за помощью в Платеи и Феспии. Всю ночь они были растеряны и встревожены беспорядками в городе; огни мелькали то тут, то там, звучали трубы и крики о недавнем успехе. [стр. 190] Узнав вскоре об убийстве полемархов, от которых они привыкли получать приказы, они не знали, кому доверять или кого спрашивать, в то время как, несомненно, их осаждали перепуганные беглецы из теперь уже разгромленной партии, которые спешили в Кадмею за безопасностью. Сначала они рассчитывали на поддержку сил из Платей и Феспий. Но этим силам даже не позволили приблизиться к городским воротам; их яростно атаковала недавно собранная фиванская конница и заставила отступить с потерями. Таким образом, лакедемоняне в цитадели не только остались без поддержки, но и увидели, что их враги в городе усилены другими изгнанниками и добровольческими отрядами. [стр. 191]

Тем временем Пелопид и другие новые беотархи оказались во главе вооруженных граждан, полных преданности патриотизму и единодушных в приветствии недавней революции. Они воспользовались этим первым порывом энтузиазма, чтобы без промедления подготовиться к штурму Кадмеи, понимая важность упреждения любой помощи из Спарты. И граждане уже бросились на штурм – было объявлено о больших наградах тем, кто первым прорвется внутрь, – когда лакедемонский командир предложил условия капитуляции. [стр. 192] Получив гарантии беспрепятственного выхода из Фив с воинскими почестями, он сдал Кадмею. Когда спартанцы выходили из ворот, многие фиванцы из побежденной партии также вышли. Но против этих последних возмущение победителей было так сильно, что несколько самых ненавистных были схвачены на выходе и убиты; в некоторых случаях даже их дети разделили их участь. И больше бы их постигла та же участь, если бы афинские союзники, с благородной заботой, не приложили все усилия, чтобы увести их из виду и спасти. [стр. 193] Нам не сообщается – да и неизвестно, – были ли эти фиванцы защищены условиями капитуляции. Даже если бы так, их все равно могла постичь участь из-за яростного порыва. Из трех гармостов, которые таким образом сдали Кадмею без боя, двое были казнены, третий – оштрафован и изгнан властями Спарты. [стр. 194] Мы не знаем, каковы были укрепления Кадмеи и насколько она была обеспечена провизией. Но нас едва ли удивляет, что эти командиры были сочтены опозорившими лакедемонское оружие, не попытавшись защитить ее; если вспомнить, что для получения адекватной помощи из дома потребовалось бы чуть более четырех-пяти дней – и что сорок три года спустя македонский гарнизон в том же месте продержался против фиванцев в городе более четырнадцати дней, пока Александр не вернулся из Иллирии. [стр. 195] Первый гонец, принесший в Спарту весть о заговоре и революции в Фивах, похоже, одновременно сообщил, что гарнизон оставил Кадмею и отступает в полном составе, сопровождаемый фиванскими изгнанниками из побежденной партии. [стр. 196] [стр. 91]

Эта революция в Фивах подействовала на греческий мир, как удар электричества. Для современного читателя убийство [стр. 92] четырех вождей в их домах и на пиру вызывает чувство отвращения, которое отвлекает его внимание от других черт этого памятного деяния. Однако древний грек не только не испытывал такого отвращения, но сочувствовал полному возмездию за захват Кадмеи и смерть Исмения; более того, он восхищался необычайной личной отвагой Пелопида и Меллона, искусным расчетом заговора и внезапным свержением правительства, которое еще накануне казалось неуязвимым, силами столь ничтожными по численности. [197] Стоит отметить, что здесь мы видим, как богатейшие люди Фив берут на себя риск, действуя в одиночку и лично, – риск, который при разумной оценке должен был казаться почти безнадежным. От гомеровских Одиссея и Ахилла до конца эллинской свободы богатый грек упражнялся в палестре, [198] и, подобно беднейшим гражданам, стоял в строю как солдат, обычно превосходя их силой и физической выносливостью.

Подобно тому, как фиванская революция сильно подействовала на греков способом своего осуществления, так и своими реальными последствиями она немедленно изменила баланс сил в Греции. Спартанская империя, далекая от того, чтобы быть бесспорной и почти всеобщей [стр. 94] в Греции, отныне поддерживалась лишь с большим или меньшим трудом, пока в конце концов не была полностью уничтожена. [199]

Изгнанники из Фив, прибыв в Спарту, до крайности разожгли гнев как эфоров, так и ненавидящего Фивы Агесилая. Хотя стояла глубокая зима, [200] немедленно было решено начать поход против Фив, и союзные контингенты были призваны. Агесилай отказался принять командование, ссылаясь на то, что ему уже за шестьдесят, и потому он более не обязан нести заграничную службу. Но (как говорит Ксенофонт [201]) это была не настоящая причина. Он боялся, что его враги в Спарте скажут: «Вот Агесилай снова втягивает нас в расходы, чтобы поддерживать тиранов в других городах», – как он только что сделал и был упрекаем за это во Флиунте; это второе доказательство того, что упреки в адрес Спарты (которые я привел несколькими страницами ранее из Лисия и Исократа) о союзе с греческими тиранами и варварами для подавления греческой свободы находили отклик даже в самой Спарте. В итоге командование принял Клеомброт, второй царь Спарты. Он недавно сменил своего брата Агесиполида и ранее никогда не командовал. [стр. 95]

Клеомброт повел свою армию через Истм Коринфа, Мегары к Платеям, разгромив фиванский аванпост, состоявший в основном из освобожденных недавней революцией пленников, поставленных для защиты горного прохода. От Платей он двинулся к Феспиям, а оттуда – к Киноскефалам на фиванской территории, где простоял лагерем шестнадцать дней, после чего отступил обратно в Феспии. Похоже, он ничего не предпринимал, и его бездействие вызывало немалое удивление в армии, где даже начали сомневаться, действительно ли он враждебен Фивам. Возможно, изгнанники, с обычным преувеличением, внушили ему надежду, что смогут поднять восстание в Фивах, если он подойдет ближе. В любом случае, плохая погода, должно быть, серьезно мешала действиям, поскольку на обратном пути в Пелопоннес через Креусис и Эгостены поднялся такой ураган, что солдаты не могли идти, не бросив щитов, чтобы потом вернуться за ними. Однако Клеомброт не покинул Беотию, не оставив Сфодрия гармостом в Феспиях с третью всей армии и значительной суммой денег для найма наемников и активных действий против фиванцев. [202]

Армия Клеомброта, проходя по границам Аттики от Мегар к Платеям, вызвала такую тревогу у афинян, что они поставили Хабрия с отрядом пельтастов охранять их границу и соседнюю дорогу через Элевферы в Беотию. Это был первый раз, когда лакедемонская армия вступила на землю Аттики (больше не защищенную коринфскими укреплениями, как в войне 394–388 гг. до н.э.) со времен ухода царя Павсания в 404 г. до н.э., что ясно показало уязвимость страны и оживило в афинском сознании страшные воспоминания о Декелее и Пелопоннесской войне. Именно в разгар этой тревоги – и, видимо, пока Клеомброт еще стоял с армией у Феспий или Киноскефал, близ афинской границы – в Афины прибыли три лакедемонских посла, Этимокл и двое других, чтобы потребовать возмездия за участие двух афинских стратегов и афинских добровольцев в заговоре Пелопида и его товарищей. Настолько сильным было всеобщее стремление не раздражать Спарту, что оба стратега были преданы суду. Первый был осужден и казнен; второй, учтя этот урок (поскольку, согласно псефизме Каннона, [203] их судили отдельно), бежал, и против него был вынесен приговор об изгнании. [204] Эти стратеги, несомненно, злоупотребили своей властью. Они подвергли государство опасности, не только не посоветовавшись с советом или народным собранием, но даже не спросив мнения своей коллегии Десяти. Тем не менее, суровость приговора отражала не только недовольство, но и страх афинян, а также служила фактическим (если не формальным) отречением от всякой политической связи с Фивами. [205] [стр. 97]

Однако еще до того, как лакедемонские послы покинули Афины, произошел случай, столь же внезапный, сколь и памятный, полностью изменивший настроение афинян. Лакедемонский гармост Сфодрий (оставленный Клеомбротом в Феспиях для войны с Фивами), узнав, что Пирей со стороны суши не имеет ни ворот, ночной стражи – поскольку нападения не ожидали, – задумал внезапным ночным маршем из Феспий захватить его и одним ударом овладеть торговлей, богатством и морскими ресурсами Афин. Выступив вечером после раннего ужина, он рассчитывал достичь Пирея к утру. Но его расчеты оказались ошибочными. Утро застало его лишь на Фриасийской равнине близ Элевсина, откуда, поняв бесполезность дальнейшего продвижения, он повернул обратно в Феспии, не преминув, однако, разграбить окрестные афинские владения.

Этот план против Пирея нельзя назвать плохо задуманным. Будь Сфодрий человеком, способным организовать и выполнить столь же стремительные маневры, как Брасид, нет причин сомневаться в успехе; в таком случае весь ход войны изменился бы, поскольку спартанцы, овладев Пиреем, смогли бы и стали бы удерживать его. Но это была одна из тех несправедливостей, которые никто не хвалит, пока они не удались – «consilium quod non potest laudari nisi peractum». [206] Поскольку она провалилась, современники, как и позднейшие критики, видели в ней не только преступление, но и ошибку, а ее автора, Сфодрия, считали храбрецом, но человеком крайне безрассудным и легкомысленным. [207] Не принимая полностью эту оценку, можно предположить, что его агрессия была вызвана неудачным стремлением сравняться со славой Фойбида, который, несмотря на притворный или кратковременный гнев сограждан, приобрел ее захватом Кадмеи. Утверждение Диодора, что Сфодрий действовал по тайному приказу Клеомброта, недостаточно подтверждено; а подозрение, намекаемое Ксенофонтом, будто его подстрекали тайные посланцы и подкуп со стороны врагов-фиванцев, чтобы втянуть Афины в войну со Спартой, маловероятно; [208] и кажется лишь гипотезой, подсказанной последствиями поступка – которые были таковы, что, будь он подкуплен врагами, он не мог бы лучше им послужить. [стр. 100]

Появление Сфодрия с войском на Фриасийской равнине стало известно в Афинах на рассвете и вызвало не меньше ужаса, чем изумления. Все мгновенно взялись за оружие для обороны; но вскоре пришла весть, что нападавший отступил. Успокоившись, афиняне перешли от страха к гневу. Лакедемонские послы, остановившиеся в доме proxena Спарты Каллия, были немедленно арестованы и допрошены. Но все трое заявили, что они не менее потрясены и возмущены походом Сфодрия, чем сами афиняне, добавив в подтверждение, что, будь они в курсе плана захватить Пирей, они не остались бы в городе, в доме proxena, где их, конечно, сразу схватили бы. Они заверили афинян, что Сфодрий не только будет отвергнут с негодованием, но и казнен в Спарте. Их ответ сочли столь удовлетворительным, что им позволили уехать, а афинское посольство отправили в Спарту требовать наказания виновного. [209]

Эфоры немедленно вызвали Сфодриа в Спарту для суда по обвинению, караемому смертью. Он сам настолько отчаялся в своем деле, что не осмелился явиться; при этом общее мнение как в Спарте, так и за ее пределами было таково, что он непременно будет осужден. Тем не менее, несмотря на отсутствие и отсутствие защиты, он был оправдан исключительно благодаря личной симпатии и уважению к его общей репутации. Он принадлежал к партии Клеомброта, так что все друзья этого правителя, естественно, поддержали его дело. Но поскольку он был членом партии, противостоящей Агесилаю, его друзья опасались, что последний выступит [p. 101] против него и добьется его осуждения. Сфодриа спасла только особая близость между его сыном Клеонимом и Архидамом, сыном Агесилая. Скорбная настойчивость Архидама побудила Агесилая, когда это важное дело было передано в Совет Спарты, отбросить свои судебные убеждения и высказаться следующим образом: «Конечно, Сфодриа виновен; в этом не может быть двух мнений. Тем не менее, мы не можем казнить человека, подобного ему, который в детстве, юности и зрелости оставался безупречным во всех отношениях спартанской чести. Спарта не может лишиться таких воинов, как Сфодриа [210].» Друзья Агесилая, следуя этому мнению и соглашаясь с друзьями Клеомброта, обеспечили благоприятный вердикт. И что примечательно, сам Этимокл, который в качестве посла в Афинах заявлял как о несомненном факте, что Сфодриа будет казнен, – как член совета и друг Агесилая проголосовал за его оправдание [211].

Это примечательное событие (дошедшее до нас от свидетеля не только филолаконского, но и лично близкого к Агесилаю) показывает, насколько сильно ход правосудия в Спарте подчинялся личным симпатиям и интересам, – особенно интересам двух царей. Оно особенно ярко иллюстрирует то, что было сказано в предыдущей главе относительно притеснений, совершаемых спартанскими гармостами и декадархиями, против которых в Спарте невозможно было добиться справедливости. Здесь был случай, когда не только вина Сфодриа была признана, но и его оправдание неизбежно должно было привести к войне с Афинами. Если при таких обстоятельствах афинское требование возмездия было отвергнуто из-за расположения двух царей, то какие шансы были у жалобы зависимого города или пострадавшего лица [p. 102] на гармоста? Поучителен также контраст между спартанской и афинской процедурами. Всего несколькими днями ранее афиняне по требованию Спарты осудили двух своих стратегов, которые без разрешения оказали помощь фиванским изгнанникам. При этом афинский дикастерион применил закон против явных служебных нарушений – и это в случае, когда их симпатии были на стороне поступка, хотя страх перед войной со Спартой оказался сильнее. Но самое важное обстоятельство, которое следует отметить, заключается в том, что в Афинах не было ни частного, ни царского влияния, способного перевесить искреннюю судебную совесть многочисленного и независимого дикастериона.

Результат оправдания Сфодриа, должно быть, был заранее известен всем сторонам в Спарте. Даже общее мнение Греции осудило этот приговор как несправедливый [212]. Но афиняне, которые так недавно строго отреагировали на протесты Спарты против своих собственных стратегов, были глубоко уязвлены этим решением – и тем более, что оправдание было основано на необычайных похвалах Сфодриа. Они немедленно заключили сердечный союз с Фивами и начали активную подготовку к войне против Спарты как на суше, так и на море. Завершив укрепления Пирея, чтобы исключить возможность повторного нападения, они занялись строительством новых военных кораблей и расширением своего морского господства за счет Спарты [213].

С этого момента в греческой политике началась новая комбинация. Афиняне сочли момент благоприятным для попытки создания нового союза, аналогичного Делосской симмахии, сформированной столетием ранее; на ее основе было создано могущественное Афинское государство, утраченное в конце Пелопоннесской войны. К этому созданию уже имелась определенная тенденция, поскольку у Афин уже была небольшая группа морских союзников, а такие ораторы, как Исократ (в своей «Панегирической речи», опубликованной двумя годами ранее), уже знакомили общественное мнение с более масштабными идеями. Но теперь это предприятие велось с решимостью и энергией людей, уязвленных недавним оскорблением. У афинян были хорошие основания для строительства, поскольку [p. 103], в то время как недовольство господством Спарты было широко распространено, недавняя революция в Фивах значительно ослабила то чувство страха, на котором это господство в основном держалось. Для Фив союз с Афинами был чрезвычайно желанным, и их лидеры охотно включили свой город в состав нового союза [214]. Они охотно признали главенство Афин, – однако, явно или неявно, сохранив свои права как руководители Беотийского союза, как только он будет восстановлен; это восстановление было в тот момент желательно даже для Афин, учитывая, что беотийские города теперь были зависимыми союзниками Спарты под управлением гармостов и олигархий.

Афиняне затем разослали послов по главным островам и приморским городам Эгейского моря, приглашая всех их к союзу на равных и почетных условиях. Основные принципы были в целом те же, что и при создании Делосской симмахии против персов почти столетием ранее. Предлагалось, чтобы в Афинах собрался конгресс депутатов, по одному от каждого города, малого и большого, каждый с одним голосом; чтобы Афины были председателями, но каждый город оставался автономным; чтобы был создан общий фонд и общие морские силы через взносы, наложенные этим конгрессом на каждого участника и используемые по его указанию; общая цель определялась как обеспечение свободы и безопасности от внешней агрессии для каждого союзника силами всех. Было приложено все усилия, чтобы по возможности избавиться от ассоциаций с данью и подчинением, которые сделали воспоминания о прежнем Афинском государстве непопулярными [215]. И поскольку было много афинских граждан, которые в те времена господства были поселены в качестве клерухов или колонистов в различных зависимых территориях, но лишились своей собственности в конце войны, – сочли необходимым принять формальный декрет [216], отказывающийся от любых попыток возобновления этих приостановленных прав. Было также постановлено, что отныне ни один афинянин ни под каким [p. 105] предлогом не может владеть собственностью, будь то дом или земля, на территории любого из союзников; ни путем покупки, ни в качестве залога за предоставленные деньги, ни любым другим способом приобретения. Любой афинянин, нарушивший этот закон, мог быть обвинен перед синодом; который, в случае доказательства факта, лишал его собственности, – половина ее шла доносчику, половина – на общие нужды союза.

Таковы были либеральные принципы союза, предложенные теперь Афинами, – которые, как претендент на власть, действовали прямо и справедливо, подобно геродотовскому Дейоку [217], – и формально ратифицированные как афинянами, так и общим голосом депутатов союза, собравшихся в их стенах. Формальный декрет и договор о союзе были высечены на каменной колонне и помещены рядом со статуей Зевса Элевтерия или Освободителя; символ освобождения от Спарты, а также свободы, которую предстояло защищать от Персии и других врагов [218]. Периодические собрания депутатов союза должны были проводиться (как часто, мы не знаем) в Афинах, и синод признавался компетентным судить всех лиц, даже афинских граждан, обвиняемых в измене союзу. Для обеспечения большей безопасности союзникам в целом, в первоначальном договоре было предусмотрено, что если какой-либо афинский гражданин будет либо выступать, либо ставить на голосование в афинском собрании что-либо, противоречащее духу этого документа, – он будет судим синодом за измену; и если будет признан виновным, они могут приговорить его к суровому наказанию.

Три афинских лидера занимали видное место в качестве уполномоченных при первой организации конфедерации и в отношениях с теми многочисленными городами, чье присоединение должно было быть достигнуто путем дружеских уговоров, – Хабрий, Тимофей, сын Конона, и Каллистрат [219].

Первый из трех уже известен читателю. Он и Ификрат были самыми выдающимися воинами, которых Афины могли назвать своими гражданами. Однако, не участвуя ни в одной войне после Анталкидова мира 387 г. до н.э., город не нуждался в их услугах; поэтому оба они отсутствовали в Афинах большую часть последних девяти лет, и, похоже, Ификрат всё ещё находился в отъезде.

Когда был заключён этот мир, Ификрат служил в Геллеспонте и Фракии, а Хабрий – с Эвагором на Кипре; каждый из них был отправлен туда Афинами во главе отряда наёмных пельтастов. Вместо того чтобы распустить свои войска и вернуться в Афины как мирные граждане, эти полководцы, следуя своим воинским склонностям, а также ради собственного влияния и выгоды, предпочли сохранить свои отряды и поступить на иностранную службу.

Так, Хабрий продолжил службу сначала на Кипре, затем у местного египетского царя Акориса. Персы, против которых он воевал, сочли его враждебность настолько неудобной, что Фарнабаз потребовал от афинян отозвать его под угрозой гнева Великого царя; одновременно он попросил, чтобы Ификрат был отправлен для помощи персидским сатрапам в организации крупной экспедиции против Египта. Афиняне, для которых благосклонность Персии теперь имела особое значение, согласились на оба условия: отозвали Хабрия, который таким образом стал доступен для афинской службы, [220] и отправили Ификрата принять командование вместе с персами.

Ификрат после Анталкидова мира использовал своих пельтастов на службе у фракийских царей: сначала у Севфа, близ берегов Пропонтиды, помогая ему вернуть утраченные владения, – затем у Котиса, чьё расположение он завоевал и на чьей дочери вскоре женился. [221] Он не только получил широкие возможности для военных действий и грабежа среди [p. 107] «поедающих масло фракийцев», [222] – но и приобрёл в качестве приданого значительные запасы тех продуктов, которыми распоряжались фракийские цари, а также благо ещё более важное – приморскую деревню недалеко от устья Гебра, называемую Дрис, где он устроил укреплённый пост и собрал греческую колонию, зависимую от него. [223] Мильтиад, Алкивиад и другие выдающиеся афиняне делали то же самое до него, хотя Ксенофонт отказался от подобного предложения, когда его сделал ему более ранний Севф. [224]

Таким образом, Ификрат стал важной фигурой во Фракии, но при этом не порывал связей с Афинами, а использовал своё положение в обоих местах для усиления своего влияния. Пока он мог способствовать проектам афинских граждан по приобретению торговых и территориальных владений в Херсонесе и других частях [p. 108] Фракии, – он также мог предоставлять помощь афинского флота и военного искусства не только фракийским царям, но и другим, даже за пределами этих земель, – поскольку мы знаем, что Аминта, царь Македонии, настолько привязался к нему или был ему обязан, что усыновил его. [225]

Когда Ификрат был отправлен афинянами в Персию по просьбе Фарнабаза (примерно в 378 г. до н.э.), у него были все основания ожидать, что перед ним открывается ещё более прибыльная карьера. [226] [p. 109]

Поскольку Ификрат находился за границей, афиняне назначили Хабрия, а также двух других коллег, о которых мы слышим впервые – Тимофея, сына Конона, и Каллистрата, самого знаменитого оратора того времени, [227] – для миссии и мер по организации их нового союза.

Способности Каллистрата вовсе не были военными, тогда как Тимофей и Хабрий были людьми с выдающимися военными заслугами. Но в привлечении новых союзников и депутатов к предлагаемому конгрессу Афины нуждались в убедительных речах, умелом ведении переговоров и реальной справедливости во всех предложениях не меньше, чем в полководческом искусстве.

Говорят, что Тимофей (несомненно, как сын освободителя Конона, благодаря воспоминаниям о битве при Книде) особенно преуспел в привлечении новых членов; и, вероятно, Каллистрат, [228] объезжая с ним разные острова, немало способствовал тому же результату своими речами. По их приглашению многие города вступили в союз. [229]

В то время (как и в раннем Делосском союзе) все присоединившиеся должны были быть добровольными членами. И мы можем понять их мотивы, если прочитаем описание, данное Исократом (в 380 г. до н.э.), персидской тирании на азиатском материке, угрожавшей поглотить соседние острова.

Теперь не только появилась новая мощная основа в виде союза Афин и Фив, но и широко распространилась ненависть к имперской Спарте, усилившаяся после её извращения мнимого блага автономии, обещанного Анталкидовым миром. Сочетание этих настроений сделало афинскую миссию по приглашению чрезвычайно успешной.

Все города Эвбеи (кроме Гестиеи на севере острова), а также Хиос, Митилена, Византий и Родос – первые три из которых сохраняли благоприятное отношение к Афинам ещё со времён Анталкидова мира [230] – все вступили в союз.

Афинский флот под командованием Хабрия, курсируя среди Киклад и других островов Эгейского моря, способствовал изгнанию лакедемонских гармостов [231] вместе с преданными им местными олигархиями, где они ещё сохранялись. Все освобождённые таким образом города стали равноправными членами вновь созданного конгресса в Афинах.

Через некоторое время в нём участвовало не менее [p. 112] семидесяти городов, многие из которых были весьма могущественны, [232] – достаточное количество, чтобы устрашить Спарту и даже вселить в Афины надежду на возрождение былого величия.

Первые решения как самих Афин, так и нового конгресса, предвещали войну в самых крупных масштабах. Было принято постановление снарядить двадцать тысяч гоплитов, пятьсот всадников и двести триер. [233]

Вероятно, островные и ионийские депутаты обещали определённые денежные взносы, но не более того. Однако мы не знаем, насколько эти обязательства – большие или малые – были выполнены, имели ли Афины право принуждать неисправных плательщиков или были в состоянии воспользоваться таким правом, даже если оно было предоставлено им конгрессом.

Именно таким образом (как читатель помнит из моего пятого тома) Афины впервые стали непопулярны в Делосском союзе – принудительно исполняя решения союзного совета против уклоняющихся или выходящих членов. Именно так первоначально добровольное объединение постепенно превратилось в принудительную империю.

В новых условиях 378 г. до н.э. можно предположить, что союзники, хотя и были полны энтузиазма и щедры на обещания при первом собрании в Афинах, с самого начала не отличались точностью в их выполнении, а со временем стали ещё менее обязательными. Однако Афины вынуждены были воздерживаться от требований или применения права принуждения.

Принять решение о взносах большинством присутствующих депутатов было лишь первым шагом; добиться своевременной выплаты, когда афинский флот отправлялся для их сбора, – но при этом не навлечь на себя опасную непопулярность, – было вторым шагом, но гораздо более сомнительным и трудным.

Тем не менее следует помнить, что в момент создания союза и Афины, и другие города [p. 113] объединились благодаря искреннему взаимному порыву и сотрудничеству.

Спустя несколько лет мы увидим, что ситуация изменилась: Афины стали действовать эгоистично, а союзники – неохотно. [234]

Воодушевлённые своим возрождённым лидерством, а также новой ненавистью к Спарте, афиняне предприняли значительные собственные усилия – как финансовые, так и военные. Создав флот, который на тот момент был сильнейшим в Эгейском море, они опустошили враждебную территорию Гестиеи на Эвбее и присоединили к своему союзу острова Пепареф и Скиаф.

Они также ввели прямой налог на имущество; однако его размер нам неизвестен.

Именно по случаю этого налога они внесли значительные изменения в финансовую систему и устройство города; изменения, прославившие архонтство Навсиника (378–377 гг. до н.э.). Основная масса состоятельных афинских граждан, а также метэки, были теперь переклассифицированы для целей налогообложения.

Следует помнить, что ещё со времён Солона [235] граждане Афин делились на четыре класса – пентакосиомедимны, всадники, зевгиты и феты – различавшиеся между собой по размеру имущества. Из этих соловоновых классов четвёртый, или беднейший, не платил прямых налогов, тогда как три первых облагались налогом в соответствии с оценкой, представлявшей определённую долю их реального имущества. Налогооблагаемое имущество самых богатых (пентакосиомедимнов, включавших всех, чей доход составлял не менее пятисот медимнов зерна в год) заносилось в налоговую книгу в сумме, равной двенадцатикратному их доходу; имущество всадников (включавших всех, чей годовой доход составлял от трёхсот до пятисот медимнов) – в десятикратном размере; имущество зевгитов (или тех, чей годовой доход составлял от двухсот до трёхсот медимнов) – в пятикратном размере. Один медимн зерна приравнивался к одной драхме, что позволяло применять эту же классовую систему как к движимому имуществу, так и к земле. Таким образом, когда вводился реальный имущественный налог (эйсфора), он действовал как равный или пропорциональный налог в пределах одного класса, но как прогрессивный – при сравнении членов более богатого класса с членами более бедного.

Три вышеупомянутых соловоновых имущественных класса, по-видимому, просуществовали, хотя, вероятно, не без изменений, вплоть до конца Пелопоннесской войны и в значительной степени сохранились после восстановления демократии в 403 г. до н.э., во время архонтства Евклида [236]. Хотя к тому времени право занимать высшие государственные должности уже не зависело от имущественного ценза, всё же было необходимо иметь возможность отличать более состоятельных граждан не только в случае введения прямого налогообложения, но и потому, что обязанность нести литургии или обременительные повинности возлагалась на тех, чьё имущество превышало установленный минимум. Поэтому, по-видимому, соловонова система ценза сохранилась в своих основных принципах классификации и градации. После оценки имущества каждого человека его относили к одному из трёх или более классов в зависимости от его размера. Для каждого класса предполагалась фиксированная доля налогооблагаемого капитала по отношению к имуществу человека, и в списке указывалась не вся стоимость имущества, а сумма налогооблагаемого капитала, соответствующая его имуществу согласно принятой пропорции. В первом, самом богатом классе налогооблагаемый капитал составлял бóльшую долю от реального имущества, чем в менее богатых; во втором – бóльшую, чем в третьем. Сумма всех этих позиций налогооблагаемого капитала по всем классам, указанная напротив имени каждого человека в списке, составляла совокупный ценз Аттики, на основе которого налагался любой прямой имущественный налог – в равной пропорции для каждого.

О том, какие изменения были внесены в реестр налогооблагаемого имущества или в распределение по классам в 403 г. до н.э., во время архонтства Евклида [стр. 115], у нас нет информации. Мы также не можем точно установить, насколько крупными или частыми были взимания прямого имущественного налога в Афинах между этим архонтством и архонтством Навсиника в 378 г. до н. э. Но в этот последний период реестр снова подвергся значительным изменениям, когда Афины готовились к новым усилиям. Была проведена новая оценка имущества всех, чьё состояние составляло двадцать пять мин (или две тысячи пятьсот драхм) и более. На основе этой оценки каждый был внесён в список с указанием налогооблагаемого капитала, равного определённой доле от его имущества. Однако эта доля различалась для разных классов. Точное количество классов нам неизвестно, как и минимальный размер имущества для каждого из них, за исключением самого низшего облагаемого налогом класса. Вряд ли их было меньше трёх, а возможно, было и четыре. Однако о первом, самом богатом классе мы знаем, что каждый его член вносился в список с налогооблагаемым капиталом, равным одной пятой от оценочной стоимости его имущества, и что в него входили владельцы состояния в пятнадцать талантов. Отец Демосфена умер в этом году, и опекуны малолетнего Демосфена зачислили его в первый класс как обладателя пятнадцати талантов; в списке против его имени был указан налогооблагаемый капитал в три таланта – то есть одну пятую от реального имущества. Налогооблагаемый капитал второго класса составлял меньшую долю от реального имущества (вероятно, одну шестую, как и у всех зарегистрированных метэков); третьего класса – ещё меньшую; четвёртого (если он существовал) – ещё меньше. Этот последний класс включал владельцев имущества от двадцати пяти мин (двух тысяч пятисот драхм) и выше; ниже этой суммы имущество не учитывалось. [237]

[стр. 116] Помимо налогооблагаемого капитала граждан, распределённого по классам, в список также включался капитал метэков, или проживающих в Афинах чужеземцев; каждый из них заносился (без различия по размеру имущества, если оно превышало двадцать пять мин) с налогооблагаемым капиталом, равным одной шестой от реальной стоимости имущества [238] – то есть меньшей долей, чем у самого богатого класса граждан, и, вероятно, равной доле второго класса по богатству. Сумма всех этих позиций составляла пять тысяч семьсот пятьдесят или шесть тысяч талантов [239], образуя общий список налогооблагаемого имущества – то есть около шести тысяч талантов. Имущественный налог не был регулярным источником доходов государства. Он взимался только в особых случаях, и каждый раз его начисляли на основе этого списка – каждый человек, богатый или бедный, облагался налогом пропорционально своему налогооблагаемому капиталу, указанному в списке. Таким образом, налог в один процент приносил шестьдесят талантов, два процента – сто двадцать талантов и т. д. Вполне вероятно, что усилия Афин во время архонтства Навсиника, когда этот новый список был впервые составлен, могли привести к введению имущественного налога, но его размер нам неизвестен. [240] [стр. 117]

Вместе с этим новым расписанием налогооблагаемого капитала произошло и новое распределение граждан по особым объединениям, называемым симмориями. Насколько мы можем судить по весьма туманным данным, эти симмории, по-видимому, насчитывали двадцать единиц – по две на каждую филу; каждая включала шестьдесят граждан, что в сумме составляло тысячу двести человек; эти тысяча двести человек были самыми богатыми гражданами согласно расписанию – вероятно, представляя первые два из четырёх зарегистрированных классов. Однако среди этих тысячи двухсот выделялись триста самых богатых как отдельная группа – по тридцать от каждой филы. Эти триста были богатейшими людьми города и назывались «вождями или главами симморий». Триста и тысяча двести, грубо говоря, соответствовали старым соловским классам пентакосиомедимнов и всадников, причём последний класс также насчитывал тысячу двести человек в начале Пелопоннесской войны. [241]

Литургии, или обременительные и затратные общественные обязанности, исполнялись в основном тремястами, но отчасти и тысячей двумястами. Кажется, что первый состав был по сути непостоянным: после того как человек находился в нём некоторое время, исполняя связанные с этим обязанности, стратеги позволяли ему перейти в число тысячи двухсот, а на его место в трёхсотых продвигали кого-то из последней группы. Кроме того, афинский закон всегда допускал процедуру, называемую антидосис, или обмен имуществом. Любой гражданин, считавший, что его чрезмерно обременяют дорогостоящими литургиями, а другой, столь же богатый или богаче, не нёс своей справедливой доли, мог, получив новую литургию, потребовать от другого взять её на себя. В случае отказа он мог предложить обмен имуществом, обязавшись взять на себя новую обязанность, если имущество другого перейдёт к нему.

Следует отметить, что помимо тысячи двухсот самых богатых граждан, составлявших симмории, существовало значительное число менее состоятельных граждан, не входивших в них, но всё же подлежащих имущественному налогу – лиц, владевших имуществом от минимума в двадцать пять мин до какого-то неизвестного нам максимума, с которого начинались симмории. Они, грубо говоря, соответствовали третьему классу – зевгитам – по соловскому цензу. Две симмории каждой филы (включавшие её сто двадцать самых богатых членов) контролировали имущественный реестр филы и собирали взносы с менее состоятельных зарегистрированных членов. В случаях, когда государству требовалась немедленная выплата, тридцать самых богатых людей каждой филы (вместе составлявшие триста) вносили всю сумму налога, причитающуюся с филы, имея законное право взыскать с остальных членов их долю. Таким образом, самые богатые граждане получили как новые права, так и новые обязанности, [стр. 119] которых у них не было до архонтства Навсиника. Предполагалось, что благодаря их посредничеству расписание будет точнее отражать оценку имущества каждого, а взимаемые суммы будут поступать быстрее, чем если бы государство напрямую вмешивалось через своих чиновников.

Вскоре система симморий была распространена на триерархию – изменение, изначально не планировавшееся. Каждая симмория имела своих вождей, кураторов и оценщиков, действовавших под общим руководством стратегов. Двадцать пять лет спустя мы видим, как Демосфен (тогда около тридцати лет) предлагает ещё более широкое применение того же принципа, чтобы люди, деньги, корабли и все ресурсы государства могли быть разделены на отдельные части и распределены между симмориями, каждая из которых имела бы чёткие обязанности, а её члены подвергались бы не только судебному преследованию, но и потере уважения в случае неисполнения. Однако на практике система симморий, по-видимому, стала сильно злоупотребляемой и привела к пагубным последствиям, которых не ожидали.

Пока же я лишь отмечаю эту новую финансово-политическую классификацию, введённую в 378 г. до н. э., как свидетельство того рвения, с которым Афины вступили в запланированную войну против Спарты. Чувства среди их союзников, фиванцев, были не менее решительными. Правление Леонтиада и спартанский гарнизон оставили после себя такую сильную неприязнь, что большинство граждан, горячо поддержав революцию против них, следовало всем указаниям Пелопида и его соратников, которые, со своей стороны, думали только об отражении общего врага.

Фиванское правительство теперь, вероятно, стало демократическим по форме, а по духу – ещё более демократичным из-за всеобщего энтузиазма. Военные силы были приведены в наилучшую готовность; наиболее плодородная часть равнины к северу от Фив, откуда город получал основное пропитание, была окружена рвом и частоколом, [242] чтобы отразить ожидаемое вторжение спартанцев. Тогда же впервые была организована знаменитая Священная дружина. Это был отряд из трёхсот гоплитов, [стр. 120] называемый лохом, или городским полком, поскольку он был посвящён защите Кадмеи, акрополя. [243] Он содержался на государственные средства, как и «Тысяча» в Аргосе, о которой упоминалось в моём седьмом томе. [244] Дружина состояла из молодых граждан из лучших семей, отличившихся силой и храбростью в суровых испытаниях палестры в Фивах, и строилась так, что каждый соседний воин был одновременно близким другом, так что весь отряд связывали узы, которые не могли разорвать никакие опасности.

Изначально, под командованием Горгида (как видно по отборным трёмстам, сражавшимся в 424 г. до н. э. в битве при Делии), [245] её задачей было служить передовыми бойцами, за которыми следовали основные силы гоплитов. Но из-за одного обстоятельства, о котором речь пойдёт далее, Пелопид и Эпаминонд стали использовать её как самостоятельный полк, и в атаке она оказалась непобедимой. [246]

Необходимо отметить, что фиванцы всегда были хорошими воинами, как в качестве гоплитов, так и в качестве всадников. Поэтому царивший тогда энтузиазм в сочетании с более систематическими тренировками превратил хороших солдат в еще более выдающихся. Но в этот момент Фивы были осенены еще одной удачей, какой им прежде никогда не выпадало. Среди их граждан нашелся вождь редчайших достоинств. Именно теперь впервые Эпаминонд, сын Полимнида, начинает играть заметную роль в общественной жизни Греции. Его семья, скорее бедная, чем богатая, принадлежала к числу древнейших в Фивах, входя в [стр. 121] те роды, что назывались Спартами, чьи легендарные предки, как считалось, произросли из зубов дракона, посеянных Кадмом. [247] В то время он, по-видимому, был уже средних лет; Пелопид был моложе и происходил из очень богатой семьи; тем не менее, их отношения были отношениями равной и тесной дружбы, испытанной в день битвы, где они сражались бок о бок как гоплиты, и где Эпаминонд спас жизнь своему раненому другу, заплатив за это несколькими собственными ранами и подвергнув себя величайшей опасности. [248]

Эпаминонд выполнял с точностью все военные и гимнастические обязанности, возлагавшиеся на каждого фиванского гражданина. Но нам сообщают, что в гимнасиях он стремился развить в себе максимум ловкости, а не силы; быстрые движения бегуна и борца – а не тяжелую мускулатуру, отчасти приобретаемую чрезмерным питанием, беотийского кулачного бойца. [249] Он также изучал музыку, вокальную и инструментальную, и [стр. 122] танцы; под чем в те времена понималось не просто умение играть на лире или флейте, но все, что относилось к изящному, выразительному и умелому владению голосом или телом; ритмичное произношение, оттачиваемое декламацией поэтов, – и дисциплинированные движения, необходимые для участия в хоровых празднествах, чтобы гармонично выглядеть среди множества граждан-исполнителей. Из этих двух составляющих – гимнастической и музыкальной подготовки, – которые вместе формировали совершенного эллинского гражданина, первая преобладала в Фивах, вторая – в Афинах. Более того, в Фивах музыкальное обучение основывалось преимущественно на флейте (для изготовления которой у озера Копаида росли превосходные тростники); в Афинах же больше внимания уделяли лире, которая допускала вокальное сопровождение самим исполнителем. Афинянин Алкивиад [250], как рассказывают, с отвращением отбросил флейту со словами, что игра на флейте – подходящее занятие для фиванцев, поскольку они не умеют говорить; и в отношении соотечественников Пиндара [251] это замечание было столь же презрительным, сколь и верным. В этом ключевом аспекте Эпаминонд являл собой блистательное исключение. Он не только обучался игре на лире [252] и флейте у лучших учителей, но и, в отличие от своего брата Кафейсия и друга Пелопида, с юных лет проявлял страстную интеллектуальную тягу, которая была бы примечательна даже для афинянина. Он жадно искал бесед с доступными ему философами, среди которых были фиванец Симмий и тарентинец Спинфар, оба некогда ученики Сократа; так что животворное влияние сократического метода проникало, хотя и частично и опосредованно, в сердце Эпаминонда. Поскольку отношения между Фивами и Афинами со времени окончания Пелопоннесской войны становились все более дружественными, перерастая в конце концов в союз и совместную войну против спартанцев, – мы вправе предположить, что он пользовался уроками учителей как в одном, так и в другом городе. Но человеком, которому он особенно посвятил себя, которого он не только слушал как ученик, но и опекал почти как сын до конца его долгой жизни, был тарентинский изгнанник по имени Лисис; член пифагорейского братства, который по неизвестным нам причинам нашел приют в Фивах и жил там до самой смерти. [253] С ним, как и с другими философами, Эпаминонд обсуждал все актуальные темы изучения и исследования. Благодаря многолетним занятиям он не только приобрел значительные знания, но и научился новым, более широким интеллектуальным построениям; и, подобно Периклу, [254] освободился от суеверного толкования природы, которое делало многих греческих военачальников рабами знамений и предзнаменований. Его терпение как слушателя и нежелание блистать собственными речами были столь поразительны, что Спинфар (отец Аристоксена) после многочисленных бесед с ним заявил, что никогда не встречал никого, кто столько понимал и так мало говорил. [255] [стр. 124]

Эта сдержанность не была следствием неумения выражать свои мысли. Напротив, когда Эпаминонд вступил на общественное поприще, его красноречие оказалось не только выдающимся среди фиванцев, но и эффективным даже против лучших афинских ораторов. [256] Но по характеру он был скромен и чужд честолюбия, сочетая это с сильным интеллектуальным любопытством и большими способностями – редкое сочетание среди народа, обычно склонного к самоуверенности и тщеславию. Мало подверженный личным амбициям и никогда не искавший популярности недостойными средствами, Эпаминонд был еще более равнодушен к деньгам. Он до конца жизни оставался в добровольной бедности, не оставив после себя даже средств на погребение, отвергая не только подкуп со стороны иностранцев, но и настойчивые предложения друзей; [257] хотя нам известно, что, однажды исполняя дорогостоящую обязанность хорега, он позволил своему другу Пелопиду взять на себя часть расходов. [258] Так же как он был свободен от двух главных слабостей, чаще всего губивших выдающихся греческих государственных деятелей, в его нравственном облике была и третья, не менее ценная черта: мягкость его политической неприязни, отвращение к жестокому обращению с побежденными врагами и отказ участвовать в междоусобном кровопролитии. Если и были люди, чье поведение казалось оправдывающим беспощадную месть, то это Леонтиад и его сообщники-предатели. Они впустили спартанца Фойбида в Кадмею и умертвили фиванского вождя Исмения. Тем не менее, Эпаминонд не одобрил плана Пелопида и других изгнанников убить их и отказался в нем участвовать; отчасти из осторожности, но отчасти и по [стр. 125] нравственным соображениям. [259] Ни одна из его добродетелей не оказалась впоследствии столь трудной для подражания его почитателям, как эта власть над гневными и мстительными страстями. [260]

Однако, прежде чем Эпаминонд мог получить полное признание за эти добродетели, ему нужно было доказать, что они сочетаются с необычайными способностями к действию, и совершить нечто, заслуживающее восклицания хвалы, которое, как мы увидим, произнес его враг Агесилай, увидев его во главе вторгшейся в Лаконику фиванской армии: «О, человек великих деяний!» [261] В 379 г. до н. э., когда Кадмея была освобождена, он еще не был заметен в общественной жизни и известен лишь Пелопиду и другим друзьям; среди которых его нечестолюбивый и пытливый характер даже вызывал недовольство, так как он слишком оставался в тени. [262] Но небывалые события того года стали стимулом, преодолевшим всю его сдержанность и заглушившим все прочие склонности. Фиванцы, только что вернувшие себе город благодаря невероятному повороту судьбы, оказались один на один перед лицом полномасштабного нападения Спарты и ее обширного союза. Даже Афины еще не выступили в их поддержку, и у них не было ни одного союзника. В таких условиях Фивы могли спасти только усилия всех граждан – как нечестолюбивых и философствующих, так и остальных. Если обстоятельства требовали такого всеобщего самоотвержения, то электрический разряд недавней революции был достаточен, чтобы пробудить энтузиазм даже в менее патриотичных сердцах, чем сердце Эпаминонда. Он был в числе первых, кто присоединился к победоносным изгнанникам с оружием в руках, когда борьба переместилась из домов Архия и Леонтиада на городскую площадь; и он, вероятно, был бы в числе первых, кто взошел бы на стены Кадмеи, если бы спартанский гармост дождался штурма. Пелопид, став беотархом, естественно, выдвинул своего друга Эпаминонда в число первых и самых деятельных организаторов необходимого военного сопротивления общему врагу; и в этом качестве его способности быстро проявились. Если в тот момент он был почти неизвестен, то к 371 г. до н. э., семь лет спустя, он стяжал такую славу и как оратор, и как полководец, что был избран выразителем фиванской политики в Спарте и ему доверили руководство битвой при Левктрах, от которой зависела судьба Фив. Отсюда мы вправе заключить, что хорошо продуманная и успешная система обороны, а также неуклонное наступление Фив против Спарты в промежуточные годы были в основном его заслугой. [263]

Политический поворот в Афинах, последовавший за оправданием Сфодрия, стал невыразимой выгодой для фиванцев, как поддерживая, так и воодушевляя их оборону; спартанцы же, встревоженные новыми врагами, появившимися из-за их обращения со Сфодрием, сочли необходимым предпринять ответные усилия. Они более систематично организовали военные силы своего союза и даже приняли некоторые примирительные меры, чтобы смягчить ненависть, вызванную их прежним плохим правлением. [264]

Всё войско их союза – включая, как яркий пример нынешней спартанской мощи, даже далёких олинфян [265] – двинулось против Фив летом под командованием Агесилая. Он сумел, внезапно потребовав отряда наёмников, действовавших на службе у аркадского города Клеитора против его соседа, аркадского Орхомена, занять проходы Киферона прежде, чем фиванцы и афиняне узнали о его переходе через границу Лаконии. [266] Затем, перейдя Киферон в Беотию, он разместил свою штаб-квартиру в Феспиях, уже занятых спартанцами. Оттуда он начал атаки на фиванские земли, которые обнаружил частично защищёнными длинной линией рвов и частоколов, а частично – основными силами Фив, усиленными отрядом из афинян и наёмников, присланных из Афин под командованием Хабрия.

Оставаясь по свою сторону частокола, фиванцы внезапно выслали конницу и атаковали Агесилая врасплох, нанеся ему некоторый урон. Такие вылазки повторялись неоднократно, пока он не прорвался на рассвете через брешь в укреплениях во внутренние земли, которые опустошил почти до самых городских стен. [267] Фиванцы и афиняне, хотя и не предлагали ему сражения на равных, тем не менее держали поле против него, занимая выгодные для обороны позиции. Агесилай, со своей стороны, не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы атаковать их при таком неравенстве сил. Однако однажды он всё же решился на это и уже вёл войска в атаку, но был остановлен твёрдой стойкостью и превосходным построением войск Хабрия. Те получили приказ ожидать его подхода на возвышенной и выгодной позиции, не двигаясь до сигнала, с щитами, опёртыми на колено, и копьями, выставленными вперёд. Их вид был настолько внушителен, что Агесилай отвёл свои войска, не осмелившись завершить атаку. [268]

После месяца и более опустошений фиванских земель и череды беспорядочных стычек, в которых он, кажется, потерял больше, чем приобрёл, Агесилай отступил в Феспии, укрепив их фортификации и оставив там Фойбида с немалыми силами, после чего повёл армию обратно в Пелопоннес.

Фойбид – прежний захватчик Кадмеи – теперь размещённый в Феспиях, вёл активные действия против Фив, используя как свою спартанскую часть, так и феспийских гоплитов, обещавших ему стойкую поддержку. Его набеги вскоре вызвали ответные удары фиванцев, которые вторглись в Феспии, но были отбиты Фойбидом, потеряв всю добычу. Однако во время преследования, слишком увлёкшись, он был убит внезапным манёвром фиванской конницы, [269] после чего все его войска бежали, преследуемые фиванцами до самых ворот Феспий.

Хотя спартанцы, ввиду этого поражения, отправили морем другого полководца с отрядом на замену Фойбиду, позиции фиванцев значительно укрепились благодаря этой победе. Они развили успех не только против Феспий, но и против других беотийских городов, всё ещё удерживаемых местными олигархиями, зависимыми от Спарты. В то же время эти олигархии оказались под угрозой из-за растущей силы собственных демократических или про-фиванских граждан, многие из которых бежали в Фивы как изгнанники. [270]

Вторая экспедиция против Фив, предпринятая Агесилаем следующим летом с основными силами союза, оказалась не более решительной или успешной, чем предыдущая. Хотя ему удалось хитростью прорвать фиванский частокол и опустошить равнину, он не одержал серьёзной победы и даже яснее, чем прежде, показал свою нерешительность вступать в бой, кроме как на абсолютно равных условиях. [271] Стало очевидно, что фиванцы не только укрепляли свои позиции в Беотии, но и набирались боевого опыта и уверенности против спартанцев. Настолько, что Анталкид и некоторые другие соратники упрекнули Агесилая за ведение войны, которая лишь учила врагов военному делу, и потребовали от него нанести решительный удар. Однако он покинул Беотию после летней кампании, так и не предприняв такого шага. [272]

По пути он уладил внутренний конфликт, готовый вспыхнуть в Феспиях. Затем, проходя через Мегару, он получил растяжение или травму, серьёзно повредившую здоровую ногу (уже упоминалось, что он был хром на одну ногу), и хирург был вынужден вскрыть вену, чтобы уменьшить воспаление. Однако кровь не удавалось остановить, пока он не потерял сознание. Доставленный в Спарту в тяжёлом состоянии, он пролежал несколько месяцев и гораздо дольше оставался неспособным к активному командованию. [273]

Обязанности полководца теперь перешли к другому царю, Клеомброту, который следующей весной повёл войско союза в новое вторжение в Беотию. Но на этот раз афиняне и фиванцы заняли проходы Киферона, так что он даже не смог войти в страну и был вынужден распустить войска, не добившись ничего. [274]

Его бесславное отступление вызвало такие ропот среди союзников на собрании в Спарте, что они решили снарядить крупные морские силы, достаточные как для перехвата поставок зерна в Афины, так и для переброски армии по морю против Фив в беотийский порт Креус в Криссейском заливе. Сначала была предпринята попытка достичь первой цели. К середине лета флот из шестидесяти триер под командованием спартанского наварха Поллиса [с. 130] крейсировал в Эгейском море, особенно у побережья Аттики, близ Эгины, Кеоса и Андроса. Афиняне, которые с момента возобновления своего союза не сталкивались с врагами на море, теперь оказались под угрозой не только потери власти, но и утраты торговли и даже голода, поскольку их зерновые суда с Понта, хотя и благополучно достигавшие Гераста (южной оконечности Эвбеи), не могли обогнуть мыс Суний. Остро ощущая эти затруднения, они снарядили в Пирее флот из восьмидесяти триер [275] с экипажами, состоявшими в основном из граждан. Под командованием наварха Хабрия в ожесточенном сражении у Наксоса они наголову разгромили флот Поллиса и вернули Афинам господство на море. Сорок девять лакедемонских триер были выведены из строя или захвачены, восемь – вместе со всем экипажем [276]. Более того, Хабрий мог бы уничтожить все или большую часть остальных, если бы не приостановил атаку, поскольку восемнадцать его кораблей были повреждены, чтобы подобрать как выживших, так и тела погибших, а также всех афинян, спасавшихся вплавь. Он поступил так (как нам сообщают [277]), ясно [с. 131] помня о яростном недовольстве народа победившими стратегами после битвы при Аргинусах. И мы видим, что хотя действия в тот памятный случай были запятнаны беззаконием и насилием, они оказали благотворное влияние на общественное поведение последующих командующих. Многие храбрые афиняне (экипажи состояли в основном из граждан) обязаны жизнью после битвы при Наксосе суровому уроку, преподанному народом своим стратегам в 406 г. до н.э., за тридцать лет до этого.

Это была первая крупная победа (в сентябре 376 г. до н.э. [278]), которую афиняне одержали на море со времен Пелопоннесской войны. Она не только наполнила их радостью и уверенностью, но и привела к значительному расширению их морского союза. Флот Хабрия – часть которого была выделена под командование Фокиона, молодого афинянина, впервые отличившегося и впоследствии не раз упоминаемого, – победоносно прошел по Эгейскому морю, захватил еще двадцать триер поодиночке, взял три тысячи пленных и сто десять талантов денег, а также включил в союз семнадцать новых городов, направлявших депутатов в синод и вносивших взносы. Осмотрительное и дружелюбное поведение Фокиона особенно расположило к нему островитян и способствовало присоединению нескольких новых членов к Афинам [279]. Жителям [с. 132] Абдеры во Фракии Хабрий оказал неоценимую услугу, помогая им отразить варварскую орду трибаллов, которые, покинув свои земли из-за голода, хлынули к побережью, разбили абдеритов и разграбили их территорию. Горожане, благодарные за оставленный для защиты города отряд, охотно вступили в союз с Афинами, чья конфедерация таким образом распространилась на фракийское побережье [280].

Успешно расширив свой союз к востоку от Пелопоннеса, афиняне начали стремиться к приобретению новых союзников на западе. Флот из шестидесяти триер, недавно действовавший под командованием Хабрия, был отправлен под началом Тимофея, сына Конона, для обхода Пелопоннеса и тревоги побережья Лаконии – отчасти по настоянию фиванцев, которые стремились отвлечь морские силы Спарты, чтобы помешать ей перевозить войска через Криссейский залив из Коринфа в беотийский порт Креус [281]. Этот перипл Пелопоннеса – первый, который афинский флот предпринял после унижения при Эгоспотамах, – наряду с последующими успехами, надолго запомнился соотечественникам Тимофея. Его значительные силы, справедливые действия и дружелюбные завершения завоевали новых ценных союзников. Не только Кефалления, но и еще более важный остров Керкира добровольно приняли его предложения; и поскольку он избегал насилия и вмешательства в политическое устройство, его популярность повсюду росла с каждым днем. Алкет, князь молоссов, – хаоны и другие эпирские племена, – а также акарнанцы на побережье – все вступили в союз с ним [282]. У Ализии и Левкады на этом побережье он был атакован пелопоннесскими кораблями под командованием Николоха, несколько уступавшими ему в численности. Он разбил их, и вскоре, получив подкрепление от керкирян, стал настолько превосходить противника в этих водах, что вражеский флот не осмеливался показываться. Получив при отплытии из Афин всего тринадцать талантов, он, как говорят, испытывал большие трудности с оплатой содержания флота; он добился аванса в семь мин от каждого из шестидесяти триерархов своего флота на содержание их кораблей [с. 133], а также отправил запросы в Афины на крупные суммы из государственной казны [283]. Эти меры подтверждают ту честную неприязнь к грабежу друзей или нейтралов и заботу избегать даже подозрений в мародерстве, которые его панегирист Исократ приписывает ему [284]. К сожалению, эта черта была редкой среди греческих военачальников с обеих сторон и становилась еще более редкой из-за растущего использования наемных отрядов.

Требования Тимофея к афинской казне не были встречены благосклонно. Хотя ее морское положение теперь было более блестящим и господствующим, чем когда-либо после битвы при Эгоспотамах, – хотя ни один лакедемонский флот не появлялся, чтобы тревожить ее в Эгейском море [285], – расходы на войну начали ощущаться серьезно. Каперы с соседнего острова Эгина беспокоили ее торговлю, требуя постоянной береговой охраны, в то время как взносы депутатов союзного синода не могли покрыть необходимости тяжелого прямого налога на имущество дома [286].

В этом синоде фиванцы, как члены конфедерации, были представлены [287]. К ним обратились с просьбой внести вклад в расходы на морскую войну, тем более что флот был отправлен в Ионическое море отчасти по их настоянию. Но фиванцы отказались [288], и, вероятно, они не были в состоянии оказать денежную помощь. Их отказ вызвал большое недовольство в Афинах, усугубленное завистью к успехам, которых они добились за последние два года, отчасти благодаря косвенному эффекту морских побед Афин. В конце 377 г. до н.э., после двух последовательных вторжений Агесилая, два неурожая так истощили фиванцев, что они были вынуждены ввозить зерно из Пагас в Фессалии; при этом их корабли и моряки сначала были захвачены лакедемонским гармостом в Орее на Эвбее, Алкетом. Однако его небрежность вскоре привела не только к мятежу захваченных моряков, но и к восстанию города против Спарты, так что сообщение Фив с Пагасами стало совершенно беспрепятственным. В последующие два года спартанцы не вторгались в Беотию: в 376 г. до н. э. Клеомброт не смог преодолеть высоты Киферона, а в 375 г. до н.э. внимание Спарты было занято морскими операциями Тимофея в Ионическом море. В эти два года фиванцы энергично действовали против соседних беотийских городов, в большинстве из которых сильная партия, если не большинство населения, была на их стороне, хотя власть находилась в руках проспартанской олигархии, поддерживаемой спартанскими гармостами и гарнизонами [289]. Мы слышим об одной победе, одержанной фиванской конницей под командованием Харона близ Платей, и о другой близ Танагры, где был убит лакедемонский гармост Пантойд [290].

Но самым важным из всех их успехов была победа Пелопида при Тегире. Услышав, что спартанский гармост с двумя (морами или) отрядами, стоявшими гарнизоном в Орхомене, отправился в набег на локрийскую территорию, этот полководец совершил стремительный бросок из Фив со Священным отрядом и небольшим отрядом кавалерии, чтобы застать город врасплох. Это было время, когда воды Копаидского озера достигали наибольшего уровня, так что ему пришлось сделать длинный обход на северо-запад и пройти через Тегиру, расположенную на дороге между Орхоменом и Опунтской Локридой. Приблизившись [стр. 135] к Орхомену, он узнал, что в городе всё ещё оставались некоторые лакедемоняне, и внезапное нападение не удастся; после чего он повернул обратно. Но, достигнув Тегиры, он столкнулся с лакедемонскими военачальниками Горголеоном и Феопомпом, возвращавшимися со своими войсками из локрийского набега. Поскольку его силы уступали их численности вдвое, они обрадовались встрече; в то время как воины Пелопида сначала пришли в замешательство, и потребовалось всё его красноречие, чтобы воодушевить их. Однако в последовавшем сражении, упорно длившемся в узком проходе, сила, доблесть и сплочённая атака Священного отряда оказались неодолимыми. Оба лакедемонских военачальника пали; их войска расступились, чтобы позволить фиванцам беспрепятственно отступить; но Пелопид, презрев эту возможность, продолжил бой, пока все его враги не рассеялись и не обратились в бегство. Близость Орхомена не позволяла долгого преследования, так что Пелопид смог лишь воздвигнуть трофей и обобрать трупы, прежде чем вернуться в Фивы. [291]

Это сражение, в котором лакедемоняне впервые были побеждены в открытом поле численно меньшими силами, произвело сильное впечатление на обе противоборствующие стороны. Уверенность фиванцев, как и их усилия, удвоилась; так что к 374 г. до н.э. они очистили Беотию от лакедемонян, а также от местных олигархий, которые их поддерживали; убедив или принудив города снова объединиться с Фивами и возродив Беотийский союз. Галиарт, Коронея, Лебадея, Танагра, Феспии, Платеи и прочие таким образом снова стали беотийскими; [292] за исключением одного лишь Орхомена (с его зависимой Херонеей), находившегося на границе с Фокидой и всё ещё остававшегося под властью лакедемонян. В большинстве этих городов партия, дружественная Фивам, была [стр. 136] многочисленна, и перемена в целом оказалась популярной; хотя в некоторых преобладающие настроения были таковы, что верность удалось обеспечить лишь запугиванием. Перемена, произведённая здесь Фивами, заключалась не в поглощении этих городов, а в возвращении их к старой федеративной системе Беотии; политика, которую они публично провозгласили, захватив Платеи в 431 г. до н.э. [293] Возобновляя свои древние права и привилегии как главы Беотийского союза, они в то же время гарантировали другим городам – по соглашению, вероятно, явному, но определённо подразумевавшемуся – их древние права, безопасность и ограниченную автономию как членов; система, существовавшая вплоть до Анталкидова мира.

Положение фиванцев значительно улучшилось благодаря этому завоеванию или реконфедерации Беотии. Став хозяевами Кревсиса, порта Феспий, [294] они укрепили его и построили несколько триер, чтобы отражать любые вторжения с Пелопоннеса морем через Крисейский залив. Чувствуя себя теперь защищёнными от вторжений, они начали мстить своим соседям и врагам – фокидянам, союзникам Спарты и участникам недавних нападений на Фивы, – но также с древних времён находившимся в дружественных отношениях с Афинами. [295] Фокидяне оказались настолько сильно теснимы – особенно учитывая, что Ясон Ферский в Фессалии также был их заклятым врагом, [296] – что, если бы не помощь, они были бы вынуждены подчиниться фиванцам, а вместе с ними и Орхомен, включая занимавший его тогда лакедемонский гарнизон; в то время как сокровища Дельфийского храма также оказались бы открытыми, если бы фиванцы сочли нужным захватить их. Получив известие от [стр. 137] фокидян, Спарта отправила им на помощь царя Клеомброта с четырьмя лакедемонскими отрядами и вспомогательным корпусом союзников, переправив их морем через залив. [297] Это подкрепление, заставившее фиванцев отступить, обеспечило безопасность как Фокиде, так и Орхомену. Пока Спарта поддерживала их, даже Афины с сочувствием смотрели на дело фокидян. Когда они увидели, что фиванцы перешли от обороны к наступлению – отчасти благодаря их помощи, но отказываясь при этом вносить вклад в содержание их флота – их древняя ревность к фиванцам вновь стала настолько сильна, что они отправили послов в Спарту, чтобы предложить условия мира. Каковы были эти условия, нам не сообщается; более того, похоже, фиванцы даже не были уведомлены об этом шаге. Но мир был принят в Спарте, и двое афинских послов были немедленно отправлены оттуда, даже не заезжая домой, на Керкиру, чтобы известить Тимофея о мире и приказать ему немедленно вернуть свой флот в Афины. [298]

Это предложение афинян, сделанное, видимо, в порыве недовольства, было выгодно Спарте, [стр. 138] и несколько смягчило унизительное откровение, которое незадолго до этого достигло спартанцев из другого источника.

Полидам, видный гражданин Фарсала в Фессалии, прибыл в Спарту с просьбой о помощи. Он долгое время находился в гостеприимных отношениях с лакедемонянами; в то время как Фарсал не только был их союзником, но и некоторое время был занят одним из их гарнизонов. [299] В обычном состоянии Фессалии крупные города – Ларисса, Феры, Фарсал и другие, каждый из которых держал в зависимом союзе несколько меньших городов, – находились в разногласии друг с другом, часто даже в состоянии войны. Редко случалось, чтобы они могли согласованно проголосовать за избрание верховного вождя или тага. В своём родном Фарсале Полидам теперь был на подъёме, пользуясь доверием всех крупных семейных фракций, обычно боровшихся за преобладание; настолько, что ему было доверено управление цитаделью и всеми доходами, как поступлениями, так и расходами. Будучи богатым человеком, «гостеприимным и тщеславным в фессалийской манере», он вкладывал свои деньги в казну, когда та пустела, и возмещал себя, когда поступали общественные средства. [300]

Но в Фессалии появился человек более могущественный, чем Полидам, – Ясон, тиран Фер; чью грозную мощь, угрожавшую независимости Фарсала, он теперь приехал в Спарту разоблачить. Хотя сила Ясона едва ли могла быть значительной, когда спартанцы шесть лет назад проходили через Фессалию в своих многочисленных походах против Олинфа, теперь он был не только тираном Фер, но и властителем почти всех фессалийских городов (как Ликофрон Ферский частично сумел стать тридцатью годами ранее), [301] а также обширной территории зависимых соседних земель. Главным инструментом его господства была постоянная и хорошо оснащённая армия из шести тысяч наёмников со всей Греции. Он обладал всеми личными качествами, необходимыми для эффективного командования войсками. Его физическая сила была велика; его энергия – неутомима; его самообладание, как перед трудностями, так и перед искушениями, было одинаково выдающимся. Всегда лично участвуя как в тренировках, так и в гимнастических упражнениях солдат и поощряя военные заслуги с величайшей щедростью, он не только дисциплинировал их, но и внушил им крайнюю воинственность и преданность своей персоне. Несколько соседних племён, включая Алкета, князя молоссов в Эпире, были приведены в зависимое союзничество. Более того, он уже разбил фарсалийцев и отнял у них многие города, некогда с ними связанные, так что теперь ему оставалось лишь двинуть войска на их город. Но Ясон был столь же благоразумен, сколь и дерзок. Хотя он был уверен в успехе, он хотел избежать ненависти, связанной с применением силы, и опасности иметь недовольных подданных. Поэтому он предложил Полидаму на частной встрече, чтобы тот подчинил Фарсал власти Ясона, приняв для себя второе место в Фессалии при Ясоне, установленном как таг или правитель. Вся мощь Фессалии, объединённой таким образом, с её рядом зависимых народов вокруг, сделала бы её безусловно первой державой в Греции, превосходящей на суше как Спарту, так и Фивы, а на море – Афины. А что касается персидского царя с его толпами невоинственных рабов, Ясон считал его врагом, которого будет ещё легче свергнуть; учитывая, чего сначала добились киряне, а затем Агесилай.

Таковы были предложения и столь же честолюбивые надежды, которые энергичный тиран Фер изложил Полидаму; тот ответил, что сам он долгое время был союзником Спарты и не может принять решение, враждебное её интересам. «Тогда отправляйся [стр. 140] в Спарту, – возразил Ясон, – и объяви там, что я намерен напасть на Фарсал, и что им следует оказать тебе защиту. Если они не смогут выполнить это требование, ты будешь неверен интересам своего города, если не примешь моё предложение». Именно с этой миссией Полидам теперь прибыл в Спарту, чтобы объявить, что, если помощь не будет отправлена, он будет вынужден против своей воли порвать с ней. «Помните, – заключил он, – что враг, с которым вам придётся сражаться, грозен во всех отношениях, как личными качествами, так и могуществом; так что ничего, кроме первоклассных сил и командира, не будет достаточно. Подумайте и скажите мне, что вы можете сделать».

Спартанцы, обсудив вопрос, дали отрицательный ответ. Уже был отправлен крупный отряд под командованием Клеомброта, необходимый для защиты Фокиды; более того, Афины теперь были сильнее на море. Наконец, Ясон до сих пор не оказывал активной помощи Фивам и Афинам – что он непременно сделает, если спартанская армия вмешается против него в Фессалии. Соответственно эфоры прямо заявили Полидаму, что не могут удовлетворить его требования, и рекомендовали ему добиться наилучших условий как для Фарсала, так и для себя. Вернувшись в Фессалию, он возобновил переговоры с Ясоном и пообещал существенно выполнить требуемое. Но он умолял избавить его от позора допуска иностранного гарнизона в цитадель, доверенную его попечению; в то же время обязавшись добровольно привести своих сограждан к союзу с Ясоном и предложив своих двух сыновей в качестве заложников за верное исполнение. Всё это действительно осуществилось. Политика фарсалийцев была мягко изменена, так что Ясон, благодаря их голосам, как и остальным, был единогласно избран тагом Фессалии. [302]

Отставка Полидама подразумевала унизительное признание слабости со стороны Спарты. Это также знаменует важный этап в реальном упадке её могущества. Восемь лет назад, по настоянию послов Аканфа, поддержанных македонским царём Аминтой, она отправила три мощные армии подряд, чтобы [стр. 141] разгромить либеральный и перспективный союз Олинфа и вернуть греческие города на побережье под власть македонской короны. Регион, куда были направлены её армии, был самой окраиной Эллады. Стороны, в чью пользу она действовала, едва ли имели даже тень прав на дружбу или союз; в то время как те, против кого она выступала, не причинили и не угрожали ей никаким злом. Более того, главной причиной её вмешательства было желание помешать свободному и равноправному объединению греческих городов.

Теперь же требование, и притом настойчивое, предъявляет ей Полидам из Фарсала, старый друг и союзник. Оно исходит из гораздо менее отдалённого региона; наконец, её политический интерес естественно должен был побудить её остановить угрожающий рост агрессивной силы, уже столь грозной, как власть Ясона. Однако настолько серьёзно изменилось положение Спарты за последние восемь лет (382–374 гг. до н. э.), что теперь она вынуждена отказать в просьбе, которую справедливость, сочувствие и политический расчёт одинаково побуждали её удовлетворить.

Так несчастливо сложилось для Олинфского союза, что их благородные и хорошо скоординированные устремления пришлись именно на те немногие годы, когда Спарта находилась на пике своего могущества! Так неудачно было это совпадение во времени не только для Олинфа, но и для Греции в целом – ведь только вмешательство Спарты вернуло македонских царей к побережью, тогда как Олинфский союз, если бы ему позволили расширяться, мог бы ограничить их внутренними территориями и предотвратить смертельный удар, который в следующем поколении был нанесён греческой свободе их руками.

Лакедемоняне нашли некоторое утешение в своём вынужденном отказе Полидаму благодаря мирным предложениям от Афин, которые избавили их от одного из главных врагов. Однако заключённый мир едва ли был даже приведён в исполнение. Тимофей, получив приказ вернуться с Коркиры, подчинился и отплыл со своим флотом. Вместе с ним служили некоторые изгнанники с Закинфа, и, проходя мимо этого острова на обратном пути, он высадил их там, помогая им укрепиться.

Против этих действий правительство Закинфа подала жалобы в Спарту, где это вызвало такое возмущение, что, после тщетных требований удовлетворения в Афинах, мир был немедленно разорван, и война объявлена вновь. Лакедемонская эскадра из двадцати пяти кораблей была отправлена [стр. 142] на помощь закинфянам, [303] в то время как разрабатывались планы захвата более важного острова – Коркиры.

Флот Тимофея был уже отозван, и недовольная партия коркирян организовала заговор, чтобы впустить лакедемонян как друзей и предать остров им. Соответственно, лакедемонский флот из двадцати двух триер отправился туда под предлогом плавания в Сицилию. Однако правительство Коркиры, раскрыв заговор, отказалось их принять, приняло меры для обороны и отправило послов в Афины с просьбой о помощи.

Теперь лакедемоняне решили атаковать Коркиру открыто, используя весь флот своего союза. Объединёнными усилиями Спарты, Коринфа, Левкады, Амбракии, Элиды, Закинфа, Ахайи, Эпидавра, Трезена, Гермионы и Галиэя – усиленными денежными взносами от других союзников, предпочитавших откупиться от обязательства служить за морем, – был собран флот из шестидесяти триер и отряд в полторы тысячи наёмных гоплитов, помимо некоторого числа лакедемонян, вероятно, илотов или неодамодов. [304] Одновременно было отправлено обращение к сиракузскому тирану Дионисию с просьбой о сотрудничестве против Коркиры, на том основании, что связь этого острова с Афинами уже однажды оказалась опасной для его города и могла стать таковой вновь.

Весной 373 г. до н. э. эти силы под командованием лакедемонянина Мнасиппа выступили против Коркиры. Разгромив коркирский флот, потерявший четыре триеры, он высадился на острове, одержал победу и загнал жителей за городские стены. Затем он начал опустошать окрестные земли, которые оказались в высшей степени возделанными и полными богатейших плодов: превосходно обработанные поля, виноградники в великолепном состоянии, великолепные фермы, хорошо оборудованные винные погреба и обилие скота, а также рабов.

Солдаты-захватчики, обогащаясь за счёт грабежа скота и рабов, настолько избаловались изобилием вокруг, что отказывались пить вино, если оно не было первого сорта. [305] Такую картину рисует Ксенофонт, недоброжелательный свидетель, о демократической Коркире в отношении её хваленой экономики в момент вторжения Мнасиппа – картина не менее примечательная, чем та, которую Фукидид (в речи Архидама) представил о процветающем сельском хозяйстве вокруг демократических Афин в момент, когда в 431 г. до н. э. там впервые ощутили руку пелопоннесского опустошителя. [306]

Имея такие богатые условия для своих солдат, Мнасипп разбил лагерь на холме близ городских стен, отрезав осаждённых от поставок из сельской местности, одновременно блокировав гавань своим флотом. Вскоре коркиряне начали испытывать нужду. Однако у них не было шансов на спасение, кроме помощи от афинян, к которым они отправили послов с настоятельными просьбами. [307] Теперь афиняне сожалели о своём поспешном согласии (в предыдущем году) отозвать флот Тимофея с острова.

Тем не менее, Тимофей был вновь назначен командующим новым флотом, направляемым туда, в то время как отряд из шестисот пельтастов под командованием Стесикла был отправлен кратчайшим путём, чтобы помочь коркирянам в их неотложных нуждах, пока готовился основной флот. Эти пельтасты были переправлены по суше через Фессалию и Эпир к побережью напротив Коркиры, где смогли высадиться благодаря вмешательству Алкета, к которому обратились афиняне.

Им посчастливилось попасть в город, где они не только принесли известие о скором прибытии большого афинского флота, но и внесли значительный вклад в оборону. Без такой поддержки коркиряне вряд ли продержались бы, так как голод в городе усиливался с каждым днём. В конце концов, он стал настолько сильным, что многие граждане дезертировали, а множество рабов было выгнано. Мнасипп отказался их принимать, публично объявив, что каждый перебежчик будет продан в рабство; и, несмотря на это, дезертиры продолжали прибывать, и он приказал бичевать их и гнать обратно к городским воротам.

Несчастные рабы, не принятые им и не впущенные обратно в город, многие погибли за воротами от голода. [308]

Такие сцены страданий так явно предвещали скорую капитуляцию, что осаждающая армия стала беспечной, а командующий – высокомерным. Хотя его военная казна была полна благодаря денежным взносам союзников, он уволил многих наёмников без оплаты и не платил остальным уже два месяца.

Его нынешнее настроение сделало его не только более грубым по отношению к своим солдатам, [309] но и менее бдительным в ведении осады. Воспользовавшись небрежностью караулов, осаждённые выбрали удачный момент и совершили мощную вылазку.

Мнасипп, увидев, что его аванпосты отброшены, вооружился и бросился вперёд с лакедемонянами, чтобы поддержать их, приказав офицерам наёмников вести своих людей. Но те ответили, что не могут ручаться за послушание неоплачиваемых солдат. Разъярённый Мнасипп ударил их палкой и древком копья. Это оскорбление ещё больше усилило недовольство.

Офицеры и солдаты вступили в бой деморализованными, в то время как афинские пельтасты и коркирские гоплиты, вырвавшись из нескольких ворот одновременно, атаковали с отчаянной энергией. Мнасипп, проявив личную храбрость, был в конце концов убит, а его войска, полностью разгромленные, бежали обратно в укреплённый лагерь, где хранились их запасы. Даже этот лагерь можно было бы взять и уничтожить всю армию, если бы осаждённые немедленно атаковали его. Но они были потрясены собственным успехом.

Приняв многочисленных лагерных слуг за солдат в резерве, они отступили обратно в город. Однако их победа была настолько полной, что восстановила свободное сообщение с сельской местностью, обеспечила временные поставки и дала уверенность в том, что они продержатся до прибытия афинских подкреплений.

Такое подкрепление уже было на пути, и его приближение было объявлено Гипермену (заместителю погибшего Мнасиппа), который теперь принял командование. Напуганный известием, он поспешил отплыть от своей позиции, где блокировал гавань, к укреплённому лагерю.

Там он сначала погрузил рабов и имущество на транспортные суда и отправил их, оставшись защищать лагерь с солдатами и моряками – но ненадолго, вскоре также погрузив их на триеры. Таким образом, он полностью эвакуировал остров, отправившись в Левкаду.

Однако спешка была так велика, а страх перед прибытием афинского флота настолько силён, что много зерна, вина, рабов и даже больных и раненых солдат было брошено. Для победоносных коркирян эти трофеи не были нужны, чтобы усилить ценность триумфа, спасшего их от захвата, рабства или голодной смерти. [310]

Афинский флот не только опоздал с прибытием, рискуя обнаружить, что остров уже захвачен, – но когда он наконец появился, им командовали Ификрат, Хабрий и оратор Каллистрат [311], а не Тимодей, которого первоначально назначил народ.

Оказывается, Тимодей – которого (в апреле 373 г. до н. э.), когда афиняне впервые узнали, что грозный лакедемонский флот начал атаковать Керкиру, направили туда немедленно с флотом из шестидесяти триер – столкнулся с трудностями в укомплектовании своих кораблей в Афинах и потому предпринял предварительный поход, чтобы набрать как гребцов, так и дополнительные средства у морских союзников. Его первым действием была переброска шестисот пельтастов под командованием Стесикла в Фессалию, где он вступил в переговоры с Ясоном Ферским. Он убедил последнего стать союзником Афин и содействовать [стр. 147] переходу Стесикла с его отрядом по суше через Фессалию и перевалы Пинда в Эпир, где Алкет, одновременно союзник Афин и подчинённый Ясона, переправил их ночью через пролив из Эпира на Керкиру. Установив таким образом важную связь с могущественным фессалийским диктатором и получив от него своевременную помощь (а возможно, и гребцов из Пагас для укомплектования флота), Тимодей двинулся далее к портам Македонии, где также вступил в отношения с Аминтой, получив от него знаки личного расположения, – а затем во Фракию и соседние острова. Его плавание принесло ему ценные денежные субсидии и пополнение гребцов, а также новых членов и представителей для Афинского союза.

Этот предварительный поход Тимодея, предпринятый с целью сбора средств для экспедиции на Керкиру, начался в апреле или начале мая 373 г. до н. э. [312] [стр. 148] Перед отплытием он, по-видимому, отдал приказ союзникам, которые должны были участвовать в экспедиции, собраться на Калаврии (остров близ Трезена, посвящённый Посейдону), откуда он сам забрал бы их для дальнейшего движения. Согласно этому приказу, несколько контингентов собрались на острове – среди них беотийцы, приславшие несколько триер, хотя в предыдущем году их обвиняли в том, что они ничего не внесли в поддержку морских усилий Афин. Однако Тимодей задержался надолго. Расчёт был на него и на деньги, которые он должен был привезти для оплаты флота; и неоплаченные триеры в результате оказались в тяжёлом положении и дезорганизовались на Калаврии, ожидая его возвращения. [313] Тем временем в Афины пришли новые известия, что Керкира сильно теснима; и против отсутствующего адмирала поднялось сильное негодование за то, что он тратил драгоценное время на свой поход, вместо того чтобы успеть вовремя достичь острова. Ификрат (недавно вернувшийся из похода с Фарнабазом в безуспешной попытке отвоевать Египет для персидского царя) и оратор Каллистрат особенно громко обвиняли его. И поскольку спасение Керкиры требовало крайней спешки, афиняне отменили назначение Тимодея даже в его отсутствие, поручив Ификрату, Каллистрату и Хабрию снарядить флот и немедленно отправиться к Керкире. [314]

Прежде чем они успели подготовиться, вернулся Тимодей; он привёз несколько новых присоединений к союзу и блестящий отчёт об общем успехе. [315] Он отправился на Калаврию, чтобы восполнить недостаток средств и исправить затруднения, вызванные его отсутствием. Однако он не смог оплатить беотийских триерархов, не заняв денег для этого под свой личный кредит; ибо хотя сумма, привезённая им из похода, была значительна, требования к нему оказались ещё больше. Сначала Ификрат и Каллистрат, пользуясь явным недовольством публики, выдвинули против него обвинение. Но поскольку эти двое сами были назначены совместными командующими экспедиции на Керкиру, не терпевшей отлагательства, – его суд был отложен до осени; отсрочка, выгодная для обвиняемого и, несомненно, поддержанная его друзьями. [316] [стр. 150]

Тем временем Ификрат принял самые энергичные меры для ускорения снаряжения флота. При нынешнем настроении публики и известной опасности для Керкиры ему разрешили (хотя несколькими неделями ранее Тимодею, возможно, не позволили бы) не только набирать гребцов в порту, но даже строго принуждать триерархов [317] и использовать все триеры, зарезервированные для береговой охраны Аттики, включая две священные триеры – Парал и Саламинию. Таким образом он собрал флот из семидесяти кораблей, пообещав вернуть большую его часть, если дела на Керкире примут благоприятный оборот. Ожидая встретить лакедемонский флот, равный по силе его собственному, он организовал поход так, чтобы сочетать максимальную скорость с обучением гребцов и подготовкой к морскому сражению. Большие паруса античной триеры обычно убирали перед боем как неудобные; Ификрат оставил такие паруса в Афинах, пользовался даже малыми парусами экономно и держал гребцов постоянно за вёслами, что ускоряло движение и одновременно поддерживало их в отличной форме. Каждый день он останавливался на вражеском берегу для приёма пищи и отдыха; и эти остановки были организованы с такой исключительной точностью и ловкостью, что тратилось минимальное время, недостаточное для сбора местных враждебных сил. Достигнув Сфактерии, Ификрат впервые узнал о поражении и гибели Мнасиппа. Однако, не вполне доверяя этим сведениям, он продолжал соблюдать скорость и предосторожности, пока не достиг Кефаллении, где окончательно убедился, что опасность для Керкиры миновала. Превосходное руководство Ификрата в этом походе описано Ксенофонтом с восхищением. [318]

Не опасаясь более лакедемонского флота, афинский командующий, вероятно, отправил обратно эскадру береговой охраны Аттики, которую ему разрешили взять, но которая была необходима для защиты побережья. [319] Захватив несколько городов Кефаллении, он затем двинулся [стр. 151] к Керкире, куда как раз приближалась эскадра из десяти сиракузских триер, посланная Дионисием для помощи лакедемонянам, но ещё не знавшая об их бегстве. Ификрат, расставив наблюдателей на холмах, выделил двадцать триер для немедленного выхода по сигналу. Его дисциплина была столь превосходна (пишет Ксенофонт), что «когда подали сигнал, рвение всех экипажей было прекрасно видно; не было ни одного человека, который не бросился бы бегом на корабль». [320] Десять сиракузских триер, совершив переход от мыса Япигии, остановились для отдыха на одном из северных мысов Керкиры, где Ификрат настиг их и захватил со всеми экипажами и адмиралом Аниппом; лишь одна триера спаслась благодаря отчаянным усилиям своего капитана, родосца Меланопа. Ификрат триумфально вернулся, приведя на буксире девять трофеев в гавань Керкиры. Экипажи, проданные или выкупленные, принесли ему шестьдесят талантов; адмирала Аниппа оставили в надежде на больший выкуп, но вскоре он покончил с собой от унижения. [321]

Хотя полученная таким образом сумма позволила Ификрату на время выплатить жалованье своим людям, самоубийство Аниппа стало для него финансовым разочарованием, и вскоре он снова начал испытывать нехватку денег. Это обстоятельство побудило его согласиться на возвращение своего коллеги Каллистрата, который – будучи оратором по профессии и не находясь в дружеских отношениях с Ификратом – отправился в поход против собственной воли. Сам Ификрат выбрал в качестве своих коллег и Каллистрата, и Хабрия. Он не был равнодушен к ценности их советов и не боялся критики, даже со стороны соперников, относительно того, что они [стр. 152] действительно видели в его действиях. Однако он принял командование в рискованных обстоятельствах: не только из-за оскорбительного смещения Тимофея и раздражения, вызванного этим у влиятельной партии, преданной сыну Конона, но и из-за серьёзных сомнений в том, сможет ли он, несмотря на жёсткие меры по укомплектованию флота, спасти Керкиру. Если бы остров был захвачен, а Ификрат потерпел неудачу, он оказался бы перед лицом суровых обвинений и множества врагов в Афинах. Возможно, Каллистрат и Хабрий, оставшись дома, могли бы в таком случае оказаться среди его обвинителей – поэтому для него было важно связать их обоих со своим успехом или неудачей, а также воспользоваться военными талантами последнего и ораторским искусством первого. [322]

Однако, поскольку результат экспедиции оказался полностью благоприятным, все подобные опасения рассеялись. Ификрат мог легко отпустить обоих своих коллег, и Каллистрат пообещал, что, если ему позволят вернуться домой, он приложит все усилия, чтобы обеспечить флоту регулярную выплату жалованья из государственной казны; а если это окажется невозможным, то будет добиваться заключения мира. [323]

Так ужасны были трудности, с которыми греческие военачальники теперь сталкивались при получении денег из Афин (или других городов, на службе у которых они находились) для выплаты своим войскам! Ификрат испытывал те же затруднения, что и Тимофей годом ранее, – и в дальнейшем эти проблемы будут ощущаться ещё острее, как мы увидим по мере продвижения в истории. Пока же он содержал своих моряков, находя для них работу на фермах керкирян, где, несомненно, требовалось много восстановительных работ после опустошений, учинённых Мнасиппом. Сам же он переправился в Акарнанию со своими пельтастами и гоплитами, где поступил на службу к городам, дружественным Афинам, против тех, что поддерживали Спарту, – особенно против воинственных жителей укреплённого города Фириеида. [324]

Успех керкирской экспедиции, вызвавший всеобщее удовлетворение в Афинах, оказался не менее выгодным для Тимофея, чем для Ификрата. В ноябре 373 г. до н. э. первый, а также его казначей или военный квестор Антимах предстали перед судом. Каллистрат, вернувшись домой, выступил против квестора, а возможно, и против самого Тимофея, в качестве одного из обвинителей; [325] хотя, вероятно, в более мягком и умеренном духе, учитывая их недавний совместный успех и общее благодушное настроение в городе.

И если остриё обвинения против Тимофея таким образом притупилось, то защита усилилась не только благодаря многочисленным друзьям-гражданам, выступавшим в его пользу с возросшей уверенностью, но и необычному явлению – поддержке двух влиятельных иностранных союзников. По просьбе Тимофея, как Алкет Эпирский, так и Ясон Ферский прибыли в Афины незадолго до суда, чтобы выступить в его защиту. Он принял их и разместил в своём доме на Гипподамовой агоре, главной площади Пирея. Поскольку в то время он испытывал финансовые затруднения, ему пришлось занять у Пасиона, богатого банкира, жившего поблизости, различные предметы роскоши, чтобы оказать им должный приём: одежду, постельные принадлежности и два серебряных кубка. Эти важные свидетели могли подтвердить усердную службу и достойные качества Тимофея, который внушил им искренний интерес и способствовал их союзу с Афинами – союзу, который они скрепили, немедленно обеспечив переправу Стесикла и его отряда через Фессалию и Эпир на Керкиру.

Умы дикастов должны были быть сильно впечатлены присутствием перед ними такого человека, как Ясон Ферский, в тот момент самого могущественного человека в Греции; и мы [стр. 154] не удивляемся, узнав, что Тимофей был оправдан. Его казначей Антимах, судившийся другим составом дикастов и, несомненно, не имевший столь могущественных защитников, оказался менее удачлив. Он был приговорён к смерти, а его имущество конфисковано; дикасты, очевидно, считали (на основании каких доказательств – нам неизвестно), что он виновен в мошенничестве при распоряжении государственными деньгами, что нанесло серьёзный ущерб в критический момент. В данных обстоятельствах он, как казначей, нёс ответственность за финансовую сторону порученного Тимофею народом командования по сбору средств.

Что касается военных действий, за которые лично отвечал сам Тимофей, мы можем лишь отметить, что, получив командование специально для спасения осаждённой Керкиры, он потратил неоправданно много времени на свою собственную инициативную кампанию в других местах, хотя сама по себе она была выгодна Афинам. Если бы Керкира действительно была захвачена, народ имел бы все основания возложить вину за это несчастье на его промедление. [326] И хотя [стр. 155] он был теперь оправдан, его репутация настолько пострадала от всей этой истории, что следующей весной он с радостью принял предложение персидских сатрапов, предложивших ему командование греческими наёмниками на службе у них в египетской войне; [стр. 157] это было то самое командование, от которого незадолго до этого отказался Ификрат. [327]

Тот адмирал, чьи морские силы были усилены большим числом керкирских триер, беспрепятственно совершал набеги на Акарнанию и западное побережье Пелопоннеса. Настолько, что изгнанные мессенцы, находившиеся в далёкой ссылке в Гесперидах в Ливии, начали надеяться на возвращение в Навпакт с помощью Афин, где они находились под их защитой во время Пелопоннесской войны. [328] И пока афиняне господствовали на море как к востоку, так и к западу от Пелопоннеса, [329] Спарта и её союзники, обескураженные катастрофическим провалом своей экспедиции против Керкиры в предыдущем году, по-видимому, бездействовали. В таком настроении они были сильно потрясены религиозным страхом, вызванным ужасными землетрясениями и наводнениями, обрушившимися на Пелопоннес в этом году и воспринятыми как знаки гнева бога Посейдона. В этом году Пелопоннес пережил больше таких грозных явлений, чем когда-либо прежде; особенно одно, самое страшное, в результате которого были уничтожены два города – Гелика и Бура в Ахее, вместе с большой частью их населения. Десять лакедемонских триер, случайно стоявших на якоре у этого берега в ночь катастрофы, были уничтожены нахлынувшими водами. [330]

В этих угнетающих обстоятельствах лакедемоняне прибегли к тому же манёвру, который хорошо послужил им пятнадцать лет назад, в 388–387 гг. до н. э. Они снова отправили Анталкида послом в Персию, чтобы просить как денежной помощи, [331] так и нового персидского вмешательства для подтверждения мира, носящего его имя. Этот мир теперь, по мнению лакедемонян, был нарушен восстановлением Беотийского союза под главенством Фив. И, по-видимому, осенью или зимой персидские послы действительно прибыли в Грецию, требуя, чтобы все воюющие стороны прекратили войну и уладили свои разногласия на принципах Анталкидова мира. [332] Персидские сатрапы, в это время возобновлявшие свои усилия против Египта, были заинтересованы в прекращении боевых действий в Греции, чтобы увеличить число греческих наёмников; именно для командования этими войсками Тимофей несколькими месяцами ранее покинул Афины.

Однако, помимо этой перспективы персидского вмешательства, которая, несомненно, имела определённый эффект, сами Афины всё больше склонялись к миру. Тот общий страх и ненависть к лакедемонянам, которые в 378 г. до н. э. привели их к союзу с Фивами, теперь уже не доминировали. Афины фактически возглавляли значительный морской союз, и вряд ли они могли надеяться расширить его, продолжая войну, поскольку морское могущество Спарты уже было подорвано. Кроме того, они находили военные расходы чрезвычайно обременительными, никак не покрываемыми ни взносами союзников, ни плодами победы. Оратор Каллистрат, пообещавший либо обеспечить перечисления денег Ификрату из Афин, либо добиться заключения мира, [стр. 159] был вынужден ограничиться последним и много сделал для укрепления мирных настроений среди своих сограждан. [333]

Более того, афиняне всё больше отдалялись от Фив. Древняя вражда между этими соседями на время была подавлена общим страхом перед Спартой. Но как только Фивы восстановили свою власть в Беотии, афинская ревность снова дала о себе знать. В 374 г. до н. э. Афины заключили мир со спартанцами без согласия Фив; этот мир был почти сразу нарушен самими спартанцами из-за действий Тимофея на Закинфе. Фокидяне, против которых Фивы теперь вели войну как против активных союзников Спарты в её вторжениях в Беотию, также были давними друзьями Афин, сочувствовавшими их страданиям. [334] Кроме того, фиванцы, со своей стороны, вероятно, возмущались неоплаченным и бедственным положением, в котором Тимофей оставил их моряков на Калаврии во время экспедиции по спасению Керкиры в предыдущем году; [335] экспедиции, от которой одни Афины получили и славу, и выгоду.

Хотя они оставались членами союза, отправляя делегатов на собрания в Афинах, неприязненный дух с обеих сторон продолжал расти и ещё более обострился из-за их насильственных действий против Платей в первой половине 372 г. до н. э.

В последние три-четыре года Платея, как и другие города Беотии, снова вошла в состав союза под главенством Фив. Восстановленная Спартой после Анталкидова мира как якобы автономный город, она была занята их гарнизоном как опорный пункт против Фив и уже не могла сохранять реальную автономию после того, как спартанцы были изгнаны из Беотии в 376 г. до н. э. В то время как другие беотийские города радовались освобождению от своих филолаконских олигархий и воссоединению с федерацией под началом Фив, Платея, как и Феспии, подчинилась объединению лишь по принуждению, выжидая удобного момента для выхода – будь то с помощью Спарты или Афин.

Очевидно, осознавая растущую холодность между афинянами и фиванцами, платейцы тайно пытались убедить Афины принять и занять их город, присоединив Платею к Аттике; [336] проект рискованный как для Фив, так и для Афин, поскольку он привёл бы их к открытой войне друг с другом, в то время как ни одна из сторон ещё не находилась в мире со Спартой.

Эта интрига, став известной фиванцам, побудила их нанести решительный удар. Их главенство над многими малыми городами Беотии всегда было суровым, что соответствовало грубости их нрава. Особенно по отношению к Платеям они питали не только давнюю вражду, но и считали восстановленный город не чем иным, как спартанским вторжением, отнимавшим у них часть территории, которая стала фиванской благодаря сорокалетнему владению после сдачи Платей в 427 г. до н.э. [337] Поскольку для Фив это означало бы потерю и осложнение, если бы Афины приняли предложение Платей, они предупредили эту возможность, захватив город сами.

После повторного завоевания Беотии Фивами платейцы, хотя и неохотно, вновь оказались под древней беотийской конституцией. Они жили в мире с Фивами, признавая их права как главы федерации, а взамен их собственные права как членов союза гарантировались Фивами – вероятно, на основании формального соглашения, включавшего их безопасность, территорию и ограниченную автономию в рамках федеральных обязательств.

Но даже находясь в мире с Фивами, [337] платейцы хорошо понимали истинные чувства фиванцев к ним и свои собственные к Фивам. Если верить весьма вероятным слухам, что они тайно вели переговоры с Афинами о помощи в выходе из федерации, осознание этой интриги лишь усиливало их тревогу и подозрительность. Опасаясь агрессии со стороны Фив, они постоянно были настороже. Однако их бдительность ослабла, и большинство мужчин покинуло город, отправившись в свои загородные поместья в дни, когда в Фивах проводились народные собрания, даты которых были известны заранее.

Этим воспользовался беотарх Неокл. [338] Он повел фиванский отряд прямо с собрания обходным путем через Гиссии к Платеям, где застал город почти без мужчин, неспособный к сопротивлению. Платейцы, застигнутые врасплох в полях, обнаружили свои стены, жен и детей во власти победителей и были вынуждены принять предложенные условия. Им разрешили уйти в безопасности, забрав движимое имущество, [p. 162] но их город был разрушен, а территория вновь присоединена к Фивам. Несчастные беглецы во второй раз искали убежища в Афинах, где их снова приняли дружелюбно и восстановили в ограниченных гражданских правах, которые они имели до Анталкидова мира. [339]

Фивы вмешивались не только в дела Платей, но и Феспий. Не доверяя настроениям феспийцев, они заставили их снести укрепления своего города, [340] как уже делали пятьдесят два года назад после победы при Делии, [341] подозревая их в симпатиях к Афинам.

Такие действия фиванцев в Беотии вызвали сильное возмущение в Афинах, где платейцы не только появились [p. 163] как просители, демонстрируя явные следы своих страданий, но и трогательно изложили свое дело перед народным собранием, умоляя помочь вернуть город, от которого их только что оторвали. По вопросу, столь трогательному и политически значимому, несомненно, было произнесено множество речей, одна из которых, к счастью, дошла до нас – речь Исократа, возможно, произнесенная платейским оратором перед собранием. В ней ярко описана тяжелая судьба этого небольшого, но важного сообщества, включая горькие упреки (не без риторического преувеличения) в адрес многочисленных несправедливостей Фив как по отношению к Афинам, так и к Платеям.

Хотя многие его обвинения звучали резко, они не всегда были убедительны. Например, когда оратор неоднократно ссылался на право Платей на автономию, гарантированную Анталкидовым миром, [342] фиванцы, несомненно, отвечали, что на момент заключения мира Платей уже не существовало: город был уничтожен сорок лет назад и возрожден спартанцами лишь в своих политических целях. Оратор прямо указывает, что фиванцы нисколько не стыдились своих действий и даже прибыли в Афины, чтобы открыто их оправдать; более того, некоторые видные афинские ораторы поддержали их сторону. [343]

То, что платейцы сотрудничали со Спартой в ее недавних действиях в Беотии против Афин и Фив, было неоспоримым фактом, который сам оратор мог лишь смягчать, утверждая, что они действовали под давлением спартанских сил. Однако противники использовали это как доказательство их проспартанских настроений и готовности вновь присоединиться к общему врагу. [344] Фиванцы обвиняли Платеи в измене союзу и даже утверждали, что оказали услугу афинской конфедерации, изгнав жителей Платей и разрушив Феспии, поскольку оба города не только симпатизировали Спарте, но и находились у Киферона – рубежа, через который спартанская армия могла вторгнуться в Беотию. [345]

В афинском народном собрании и на общем конгрессе союзников в Афинах разгорелись жаркие споры по этому вопросу. [346] В этих дебатах, как сообщается, Эпаминонд, выступавший как оратор и представитель Фив, достойно противостоял афинскому оратору Каллистрату, защищая фиванскую позицию с таким мастерством, что это еще больше укрепило его растущую репутацию. [347]

Хотя фиванцы и их афинские сторонники, опираясь на благоразумие, добились того, что платейцев не восстановили и против их изгнателей не было предпринято враждебных действий, общий итог дебатов, проникнутых сочувствием к страданиям платейцев, серьезно подорвал добрые отношения между Афинами и Фивами. Это проявилось в усилении стремления к миру со Спартой, которое активно отстаивал оратор Каллистрат. Теперь этому способствовало не только персидское посредничество, но и тяжелые издержки войны, а также отсутствие перспектив выгоды от ее продолжения.

В конце концов было принято решение – сначала Афинами, а затем, вероятно, большинством союзников, собравшихся в Афинах, – предложить Спарте мир, где аналогичные настроения также преобладали. Фиванцы были уведомлены об этом намерении и приглашены прислать своих послов, если пожелают участвовать.

Весной 371 г. до н.э., когда члены спартанской конфедерации собрались в Спарте, туда прибыли афинские и фиванские послы, а также представители различных членов афинского союза. Среди афинских послов были как минимум двое – Каллий (наследственный дадух, или факелоносец, Элевсинских мистерий) и Автокл – представители знатных афинских семей, а также оратор Каллистрат. [348] Из фиванцев единственным заметным деятелем был Эпаминонд, в то время один из беотархов.

О дебатах, состоявшихся на этом важном конгрессе, мы знаем очень плохо; а о частных дипломатических беседах, не менее важных, чем дебаты, мы вообще ничего не знаем. Ксенофонт передает нам речь каждого из трех афинян, и никого больше. Речь Каллиаса, объявившего себя наследственным проксеном Спарты в Афинах, хвастлива и пуста, но в высшей степени фило-лаконская по духу; [349] речь Автоклеса – в противоположном тоне, полная суровых порицаний прошлого поведения Спарты; А послание Каллистрата, произнесенное после двух других, – в то время как враги Спарты были воодушевлены, ее друзья унижены, а обе стороны молчали от свежего воздействия упреков Автоклеса, [350] – составлено в духе примирения; признавая недостатки обеих сторон, но осуждая продолжение войны, как вредное для обеих, и показывая, насколько совместные интересы обеих сторон указывают на мир. [351] [p. 166]

Этот оратор, представляющий афинскую дипломатию того времени, ясно признает Анталкидов мир основой, на которой Афины были готовы вести переговоры, – автономию для каждого города, малого и великого; и таким образом, совпадая с взглядами персидского царя, он с безразличием отвергает угрозу, что Анталкид возвращается из Персии с деньгами для помощи лакедемонянам в войне. Не из страха перед персидскими сокровищами (утверждал он), – как заявляли враги мира, – Афины искали мира. [352] Их дела теперь были столь процветающими как на море, так и на суше, что доказывали: они поступали так лишь из-за общих бедствий затяжной войны и из-за благоразумного отказа от той безрассудной уверенности, которая всегда готова была бороться за крайние ставки, [353] подобно игроку, ставящему всё или ничего. Настало время и Спарте, и Афинам прекратить вражду. Первая имела силу на суше, вторые господствовали на море; так что каждая могла защитить другую; в то время как примирение между ними принесло бы мир всему эллинскому миру, поскольку в каждом отдельном городе одна из двух противоборствующих местных партий опиралась на Афины, другая – на Спарту. [354] Но было совершенно необходимо, чтобы Спарта отказалась от той системы агрессии (уже резко осужденной афинянином Автоклом), которой она придерживалась со времени Анталкидова мира; системы, от которой она в конце концов пожала горькие плоды, поскольку её несправедливый захват Кадмеи привел к тому, что все беотийские города, чью отдельную автономию она всеми силами старалась обеспечить, оказались в объятиях фиванцев. [355]

В этой замечательной речи, трезво оценивающей текущее положение дел, выделяются два момента: во-первых, автономия для каждого города; и автономия в подлинном смысле, не искаженная и не навязанная интересами Спарты, как это было при Анталкидовом мире; во-вторых, распределение такого преобладания или главенства, которое совместимо с этой всеобщей автономией, между Спартой и Афинами – первая на суше, вторые на море, – как средство обеспечения спокойствия в Греции. Та «автономия, извращенная в угоду лакедемонянам», которую Перикл осуждал перед Пелопоннесской войной как состояние Пелопоннеса и которая стала политическим каноном Греции благодаря Анталкидову миру, теперь подошла к концу. С другой стороны, Афины и Спарта должны были стать взаимными партнерами и гарантами; разделив главенство над Грецией по четкой демаркационной линии, но ни одна из них не вмешиваясь в принцип всеобщей автономии. Таким образом, Фивы и их притязания на гегемонию в Беотии должны были быть отвергнуты по взаимному согласию.

На этой основе мир был заключен. Вооруженные силы обеих сторон должны были быть распущены; гармосты и гарнизоны повсюду выведены, чтобы каждый город мог пользоваться полной автономией. Если какой-либо город нарушит эти условия и продолжит применять силу против другого, все остальные могли взять оружие для поддержки пострадавшей стороны; но никто не был обязан делать это против своей воли. Это последнее условие освобождало союзников Спарты от одного из самых тягостных обязательств.

Все стороны согласились с этими условиями, и на следующий день клятвы были принесены. Спарта принесла клятву за себя и своих союзников; Афины – только за себя; их союзники принесли клятву отдельно, каждый город за себя. Почему была сделана такая разница, нам не сообщается; ведь казалось бы, принцип раздельности должен был применяться к обеим конфедерациям одинаково.

Затем настала очередь фиванцев принести клятву, и здесь обнаружилась роковая загвоздка. Эпаминонд, фиванский посол, настаивал на том, чтобы принести клятву не за Фивы отдельно, а за Фивы как главу Беотийского союза, включая все беотийские города. Спартанские власти, напротив, и особенно Агесилай как самый влиятельный из них, решительно возражали. Они требовали, чтобы он поклялся только за Фивы, предоставив беотийским городам принести клятву каждому за себя.

Ещё в ходе предварительных дебатов Эпаминонд смело высказался против господства Спарты. [p. 168] В то время как большинство делегатов трепетало перед её авторитетом, представленным энергичным Агесилаем в качестве оратора, он, подобно афинянину Автоклу и при горячей поддержке многих присутствующих, заявил, что войну продолжает лишь её несправедливые притязания, и что мир не будет прочным, если от них не отказаться. [356] Приняв окончательно согласованные условия мира, он явился, чтобы принести клятву от имени Беотийского союза. Но Агесилай, требуя, чтобы каждый беотийский город поклялся за себя, апеллировал к тем самым принципам свободы, которые только что провозгласил сам Эпаминонд, и спросил его, разве каждый беотийский город не имеет такого же права на автономию, как Фивы. Эпаминонд мог бы ответить вопросом: почему Спарте только что позволили принести клятву за своих союзников, как и за себя. Но он занял более высокую позицию. Он утверждал, что главенство Фив в Беотии имеет такое же законное основание, как власть Спарты над Лаконией. [357] Он напомнил собранию, что когда Беотия была завоевана и заселена её нынешними жителями, все прочие города были основаны Фивами как их главным и метропольным городом; что федеральный союз всех, управляемый беотархами, избранными от всех городов, с Фивами во главе, существовал с самого заселения страны; что автономия каждого города ограничивалась установленным порядком, возлагавшим на беотархов и советы, заседавшие в Фивах, управление внешними сношениями всех сообща. Всё это уже было изложено фиванским оратором пятьдесят шесть лет назад перед пятью спартанскими комиссарами, собравшимися решить судьбу пленных после сдачи Платей; тогда он требовал осуждения платейцев как виновных в измене исконным установлениям Беотии; [358] и спартанские комиссары признали законность этих установлений, вынеся беспощадный смертный приговор нарушителям. Более того, в то время, когда влияние Фив на беотийские города было сильно подорвано их антиэллинским сотрудничеством с вторгшимися персами, сами спартанцы всеми силами помогали им восстановить его как противовес Афинам. [359] Эпаминонд мог показать, что главенство Фив над беотийскими городами было краеугольным камнем союза; правом не только древним как мир, но прямо признанным и решительно поддерживаемым самими спартанцами. Он мог также доказать, что оно столь же древнее и столь же законное, как их собственное право управлять городами Лаконии; которое (как хвастливо заявлял один из лучших их воинов) [360] было завоевано и удержано ничем иным, как доблестью спартанцев и остротой их мечей.

Эмоциональная речь такого характера, произнесенная перед депутатами, собравшимися в Спарте, и обвинявшая спартанцев не только в их господстве над Грецией, но даже в их власти у себя дома, – была словно предвестницей грядущих событий. Она подняла вопрос, который ни один грек прежде не осмеливался затронуть. Это была новизна, ошеломляющая для всех, – вероятно, казавшаяся чрезмерной Каллистрату и афинянам, – но для самих спартанцев невыносимо острая и оскорбительная. [361]

У них уже был долгий [стр. 170] счет антипатии к Фивам, который предстояло закрыть: их собственная вина в захвате Кадмеи, последующее унижение от потери крепости и невозможности вернуть ее, их недавние неудачи и провалы в последние семь лет войны против Афин и Фив вместе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.