Новогодние рассказы о чуде. Соловей, который пел зимой

© Авторы, текст, 2025

© Межова Ю. С., ил., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Вместо предисловия

В последние дни декабря особенно остро начинает казаться, что вот-вот должно произойти что-то хорошее. Подсознательно, с детства, утренников, елок и веры в Деда Мороза, именно в эти дни мы привыкли рассчитывать на то, что случится чудо.

Среди зимы запоет соловей, кто-то вновь обретет смысл жизни, врач спасет, казалось бы, безнадежного пациента, осиротевшая дочь получит весточку из прошлого от отца, а люди, давно потерявшие друг друга, снова встретятся.

Может быть, именно наша надежда делает все эти большие и маленькие чудеса возможными.

В этой книге мы собрали целую коллекцию историй о самых разнообразных предновогодних и рождественских чудесах. И пусть каждый найдет здесь частичку чуда для себя.

Наринэ Абгарян. Бегония

Ничего не радовало Максима Георгиевича в предновогоднее утро: ни пенсия, которую повезло получить накануне за пять минут до закрытия банка, ни внезапно нормализовавшееся давление – пришлось аж три раза измерить на обеих руках (один раз сидя, дважды – лежа), чтобы убедиться, что тонометр не врет.

– 130 на 80, практически молодость, – хмуро констатировал он, убирая аппарат в ящичек тумбочки.

И даже бегонии, распустившейся пышным розовым цветом аккурат к морозам, не суждено было порадовать его.

– Нашла время! – проворчал Максим Георгиевич, переставляя ее на подоконник – поближе к скудному зимнему свету.

Завел он ее себе в мае, сразу после похорон жены. По пути с кладбища зачем-то заглянул в ларек на выходе из метро и попросил бегонию. Ехал потом семь остановок на автобусе, бережно прижимал к груди горшок с чахлым кустиком и утирал слезы насквозь промокшим носовым платком.

Анютка очень переживала, что он курит. Совестила и просила, чтобы бросил. Покупала журналы по здоровью и читала ему о вреде табака.

– Завтра брошу! – отмахивался он.

– Сколько раз ты мне это уже обещал?!

Максим Георгиевич делал виноватое лицо и, выждав некоторое время, сутулясь и кашляя в кулак, выходил на лестничную клетку, чтоб покурить в распахнутую форточку. Во дворе протекала обычная московская жизнь, соседи в квартире напротив по своему обыкновению ругались так, что слышно было через тяжелую металлическую дверь, по трубе мусоропровода с грохотом скатывался хлам. Максим Георгиевич чутко прислушивался и, если мусор падал внизу со стеклянным звоном, сокрушенно качал головой: «Что за люди, ведь сто раз просили стеклянное на помойку выносить!»

В апрельском номере «Лечебных писем» Анютка нашла статью, где обстоятельно расписывались полезные свойства бегонии.

– Тут говорится, что она очищает воздух и потому строго рекомендуется заядлым курильщикам. Давай заведем. Чистый воздух – залог здоровья.

– Помрем хоть здоровыми, – хмыкнул Максим Георгиевич. Любовь супруги к народным рецептам казалась ему чем-то вроде причуды, и он часто подтрунивал над ней. Она не обижалась.

Бегонию он приобрел в память об Анютке, пускай будет, раз она этого так хотела. Бросать курить не собирался, смысл бросать, когда из близких остались только пожилая дворняжка Тузик, альбом с пожелтевшими семейными фотографиями и читаные-перечитаные книги, содержание которых помнишь наизусть. Ну и стопка журналов «Лечебные письма», которые рука не поднялась выкинуть.

Тузик после ухода хозяйки совсем сдал, лежал на своем коврике и молчал. Ел с большой неохотой, страдал обострением артрита. Максим Георгиевич варил каши на бульоне – себе и ему. Наложит две одинаковые порции, свою чуть подсолит, ест и нахваливает. Тузик какое-то время смотрел с жалостью, потом тоже принимался за кашу.

– Что поделаешь, – вел с ним разговор Максим Георгиевич, орудуя ложкой, – так велел ветеринар. Нужно, говорит, заинтересовать тебя едой. Вот, стараюсь как могу. Ты уж не обессудь, если что не так.

Тузик запивал кашу водой и отворачивался к стене. Тосковал по Анютке.

Максим Георгиевич приобрел хозяйственную сумку на колесиках и вывозил его во двор – подышать свежим воздухом и сходить до ветру. Сегодня пришлось в плед укутать – мороз на улице стоял сухой, хрусткий, аж дореволюционный – не вдохнуть и не выдохнуть. Анютка бы сказала – сусально-серебряный. Она очень любила слово «сусальный». Лето у нее было сусально-золотое, зима – сусально-серебряная. Лето в этом году выдалось жарким, зима ударила морозами. «Вот только зря старались, некому теперь вас сусальными называть!» – думал Максим Георгиевич, помогая Тузику выбраться из-под пледа.

На обратной дороге заглянули в продуктовый – прикупить хлеба и куриных крыльев. Магазин переливался новогодними огоньками, в витрине стоял огромный Дед Мороз – дородный, краснощекий – и приветственно махал прохожим красной варежкой. «И не подумаешь, что ненастоящий!» – проворчал Максим Георгиевич. Его сегодня действительно ничего не радовало, и даже веселый, словно из далекого детства, Дед Мороз навевал одно только уныние.

Он оставил сумку с Тузиком возле камер хранения, вопросительно глянул на охранника – тот покосился на собаку, но махнул рукой – не оставлять же на морозе. Максим Георгиевич коротко кивнул и прошел в зал. 31 декабря магазин работал до семи. До закрытия оставалось еще два часа, посетителей было очень мало – люди заблаговременно купили нужное и теперь, наверное, готовились к празднику. Анютка делала все обстоятельно: туго крахмалила кружевную скатерть, сворачивала из салфеток зайчиков со смешно торчащими ушками, зажигала обязательные красные свечи, заводила проигрыватель… Эх! У Максима Георгиевича защипало в носу. Он часто заморгал, отгоняя слезу, отругал себя за безвольность и решительно направился в отдел выпечки. Там он положил в тележку кирпичик «Дарницкого» (надолго хватит), чуть поколебавшись, добавил еще коробочку «Курабье» – к чаю. Осталось взять куриных крыльев и несколько пакетиков кошачьего корма – любимого лакомства Тузика. Путь лежал через молочный отдел. Вдоль морозильных ларей с мороженым, задумчиво распевая себе под нос песенку про елочку, ходил приставным шагом пятилетний мальчик в голубом комбинезоне. Иногда, прервав пение, он прижимался носом к прозрачной дверце и декламировал по слогам: «Плом-бир сли-воч-ный в мо-лоч-ном шо-ко-ла-де». И добавлял восторженным шепотом: «Вау!»

– Где мама? – спросил Максим Георгиевич.

Мальчик не обернулся.

– Там, – махнул он в сторону отдела фруктов-овощей и продолжил чтение: – «Са-хар-ный ро-жок плом-бир с клюк-вой».

Максим Георгиевич сразу разглядел маму мальчика (она выбирала мандарины, принюхиваясь к плодоножкам), но на всякий случай решил уточнить. Он помахал рукой, привлекая к себе ее внимание:

– Это ваш ребенок?

– Мой! – кивнула она. И поспешно добавила: – Он совершенно безобидный.

– Не такой уж и безобидный! – сварливо прогундосил мальчик.

– Артем! – смутилась мама. У нее было очень располагающее к себе открытое лицо и ямочки на щеках.

– Сама же и называла меня горем луковым! – проворчал мальчик и обернулся. Максим Георгиевич крякнул – щека у него была залеплена большим пластырем.

– Это я случайно с Севой подрался, – пояснил он.

– Специально дерутся только дураки, – согласился Максим Георгиевич.

– Да?

– Зуб даю.

Мальчик округлил глаза.

– Зачем?

Максим Георгиевич, продолживший было свой путь, притормозил:

– Что зачем?

– Зачем зуб даешь?

– Ну… Это выражение такое. Наподобие клятвы. Можно сказать «клянусь», а можно – «зуб даю».

Мальчик почесал себе нос.

– Понятно.

– Я пошел? – спросил разрешения Максим Георгиевич.

– Иди.

Кассирша пробила чек неправильно – продублировала печенье.

– Исмаил, подойди, пожалуйста! – пропела она тонким голоском в переговорную трубку.

Максим Георгиевич удивленно вздернул брови – буквально минуту назад она спросила у него хорошо поставленным басом социальную карту москвича.

Исмаил оказался невысоким ослепительно лысым мужичком с мохнатыми бровями. Кассирша кокетливо улыбнулась ему и делано вздохнула – не знаю, что со мной сегодня происходит, постоянно перебиваю.

– Жить просто без меня не можешь, – хохотнул Исмаил.

– Не могу. Женишься на мне?

– А свою жену куда девать?

– Не знаю, не знаю, – последовал певуче-жеманный ответ.

Максим Георгиевич поспешно сложил в авоську продукты.

– Счастливого вам Нового года! – крикнула ему вдогонку кассирша.

Пришлось пожелать ей того же.

Фонарь за окном, наконец-то починенный к праздникам, освещал кусочек тротуара с припаркованной заснеженной машиной, на лобовом стекле которой кто-то вывел незатейливое «Люблю Любу».

– Ишь, – хмыкнул Максим Георгиевич, нацепив на кончик носа обе пары очков – для улицы и для чтения – и разглядывая надпись.

– Пиу-пиу-пиу! – взмыли в небо фейерверки и, взорвавшись разноцветными огнями, растворились в темноте.

Тузик завозился на своем коврике, вздохнул – он с детства не переносил шума и даже к старости, изрядно потерявши слух, нервно на него реагировал. Хотя сейчас скорее чувствовал его, чем слышал.

– Всю ночь будут взрывать. Придется потерпеть. – Максим Георгиевич с кряхтением нагнулся, погладил его по голове, почесал за ухом. Тузик с благодарностью лизнул ему ладонь, прикрыл глаза.

Анютка тоже не переносила шума. Она умела каким-то непостижимым образом убавлять вокруг себя звуки и приглушать тона – говорила всегда полушепотом, работала практически бесслышно. И мир как будто подлаживался под нее – деликатничал, притихал. Когда ее не стало, живая, наполненная заботой и нежностью тишина обернулась в бездушную и каменную. Только Анютка могла согреть ее своим ненавязчивым, тактичным присутствием.

Максим Георгиевич отчаянно тосковал по ней. Когда становилось совсем невмоготу, он выдергивал из стопки «Лечебных писем» журнал, раскрывал на последней странице и читал письма одиноких стариков, желающих найти себе вторую половинку. Никого он себе не искал, но чужими поисками удивительным образом утешался. Скупо комментировал письма, над некоторыми смеялся в голос, утирая слезу умиления.

– «Мне исполнилось всего 84 года». Всего восемьдесят четыре, а?

– «Хотелось бы познакомиться с работящим дедушкой (без интима). Будем вместе ходить в лес по грибы, по ягоды и на речку купаться». Ишь, без интима ей. Где его в нашем возрасте возьмешь-то, интим этот?

– «Вдовец, 74 года. Был женат пять раз. Четыре раза неудачно, а пятый раз – со смертельным исходом». Кхех!

– «Ищу женщину не старше 50 лет. Приезжай, родная, если ты без судимости». А раз с судимостью, то ходи незамужней!

Максим Георгиевич захлопнул журнал, убрал на место. Достал из пачки сигарету, размял в пальцах.

– Покурить отпустишь?

Тузик не ответил.

– Я быстро.

Он накинул на плечи жакет (Анютка к семидесятилетию связала), завозился с замком, который раз упрекая себя за то, что забывает его смазать. Курил, ежась и постукивая ступней о ступню – холод в подъезде стоял нешуточный.

Дверь соседней квартиры приоткрылась, Максим Георгиевич нехотя обернулся, чтобы поздороваться.

Артем стоял в дверном проеме и смотрел на него правым глазом – левый был скрыт за косяком.

– А что это ты здесь делаешь? – спросил он.

Максим Георгиевич поспешно загасил сигарету.

– Живу. А что ты здесь делаешь?

– Ты снова открыл входную дверь? – послышалось откуда-то из глубины квартиры.

– Мам, смотри, кого я тут нашел! Того дедушку из магазина.

– Какого дедуш… – Мама Артема выглянула на лестничную клетку и обомлела.

– Я в квартире напротив живу, – пояснил Максим Георгиевич.

– Надо же, какое совпадение! А я – коллега ваших соседей. Они уехали на отдых в Таиланд, попросили за котом присмотреть. Вот мы с сыном и переехали.

– На целых десять дней! – вставил Артем.

– Рад, что мы будем соседями целых десять дней. Меня зовут Максим Георгиевич.

Она протянула руку.

– Я Маша.

Он пожал ее руку и неожиданно для себя спросил:

– Вам есть с кем Новый год встречать? Если нет – приходите ко мне. Вместе будет веселей.

Артем радостно подпрыгнул, но тут же деловито поинтересовался:

– А чем ты нас кормить будешь?

– Ничем, – растерялся Максим Георгиевич, – я, честно говоря, и не собирался отмечать. Но раз такое дело… – Он запнулся, не зная, как закончить предложение.

– Вы один живете? – спросила Маша.

– У меня Тузик. Дворняга. И бегония, которая с какой-то радости расцвела сегодня утром.

Маша улыбнулась широко и открыто. «Совсем девочка», – подумал Максим Георгиевич.

– А знаете что? Приходите-ка к нам с Тузиком и бегонией. У нас утка. И оливье. Правда, я туда вместо яблок репчатый лук добавляю, но это ведь ничего?

– Ничего, – согласился Максим Георгиевич.

– А еще у нас свекольный салат с грецкими орехами, сливками и чесноком. И торт, правда, магазинный, но вкусный.

Артем дернул мать за рукав:

– Откуда знаешь, что вкусный? Ты же не пробовала его.

– Предчувствую, – коротко ответила Маша.

Максим Георгиевич кинул окурок в баночку, которая служила ему пепельницей, крепко закрутил крышку.

– Можно я спрошу? Почему вы нюхали мандарины?

Маша убрала руки за спину. Ответила, глядя чуть выше его плеча. Словно высматривала за спиной кого-то.

– У деда в Сухуми был большой мандариновый сад. Мне годика четыре было, но я до сих пор помню. Деда давно нет, и сада тоже нет. А я все нюхаю мандарины. Даже не знаю зачем. Может быть, ищу тот запах из детства. И не нахожу.

Артем слушал мать, затаив дыхание. Пластырь на щеке съехал набок, открыв обработанную йодом неглубокую царапину. Максим Георгиевич вздохнул, улыбнулся.

– Спасибо за приглашение. Придем обязательно.

Новогодняя ночь прошла за разговором. Артем спал на диване, уткнувшись лбом в теплую спинку кота, мигающие гирлянды раскрашивали комнатную темноту разноцветными огоньками. Тузик, не по возрасту бодрый, лежал в ногах Маши, положив голову на ее тапочку. Если она вставала, чтобы заварить новую порцию чая, он тут же выпускал тапочку и, резво цокая по паркетному полу когтями, сопровождал ее до плиты. Когда она усаживалась за стол, он тут же завладевал тапочкой.

– Ты, главное, не съешь ее, – шепнул Максим Георгиевич, подняв край скатерти. Тузик, моментально оскорбившись, глянул на него так, словно лапой у виска покрутил. «Ишь», – подумал Максим Георгиевич, но вслух ничего говорить не стал.

Маша рассказала ему обо всем: о родителях, похороненных в Калуге, о неудачном первом браке, о своем непростом решении уехать в Москву к любимому человеку, который вроде с тобой, а на самом деле – нет…

– Женат? – прямо спросил Максим Георгиевич.

– Женат. Пять лет обещает развестись.

– Зачем вам мужчина, который не умеет слова сдержать?

– Незачем. Потому я и согласилась пожить здесь. Нужно понять, как дальше быть.

Максим Георгиевич машинально размешал чай. Отпил, поморщился – переложил сахара.

– Свежего заварить? – поднялась Маша.

Тузик с готовностью высунулся из-под стола, чтобы сопроводить ее до плиты.

– Нет, спасибо.

За окном взрывались петарды, у соседей сверху громко играла музыка, на дне салатницы осталось немного оливье – Максим Георгиевич отломил кусочек хлеба, подобрал остатки салата, съел с нескрываемым удовольствием. Анютка натирала туда антоновку и добавляла только яичные желтки, заправляла оливковым маслом – берегла сердце. У Маши он был почти классический, только яблоки заменял репчатый лук, получилось острее и на удивление вкуснее.

– Я пятьдесят лет ел только то, что готовила Анютка. Думал, что ничего вкусного больше не попробую. А теперь вот! – признался Максим Георгиевич. И заплакал. И пока Маша бегала в его квартиру – за корвалолом, а проснувшийся Артем, с котом под мышкой (кот висел неудобно, ушастой башкой вниз, но попыток вырываться не делал), гладил его по плечу, он рассказывал, рассказывал, как они жили с Анюткой – душа в душу, пятьдесят с лишним лет, и как она собиралась купить бегонию, но не успела, легла и не проснулась, как жила, согревая собой все, что ее окружало, как однажды, сорок лет назад, она влюбилась в другого, призналась ему и попросила отпустить, но он не смог этого сделать, потому что любил так, что казалось – уйди она, и он прекратит дышать, и как он стоял перед ней на коленях, умолял не бросать его, и она осталась, и никогда, ни разу он не попрекнул ее случившимся, и она ни разу не попрекнула его тем, что не дал ей уйти, и как не случилось детей, хотя они о них мечтали, и никогда не теряли надежды, и как он оплакивал Анютку, как перебирал ее платья в шифоньере, как нашел в коробке из-под обуви дневник, где она писала о своей любви к нему и о том, что ни минуты не сожалеет о том, что осталась с ним, и как сегодня расцвела бегония, а на заснеженном капоте машины кто-то вывел глупое «Люблю Любу» и заключил в кривенькое, но сердце, столько в мире любви, плакал Максим Георгиевич, впервые не стыдясь своих слез и не коря себя за мягкотелость, столько в мире любви, а у меня ее нет и никогда уже не будет!

Лег он почти под утро, усталый и опустошенный. Тузик свернулся в ногах и на каждый шорох настороженно приподнимался, спи, все хорошо, попросил Максим Георгиевич, и тот уснул наконец, положив тяжелую голову ему на ногу, и храпел во сне, и даже дергал лапой – наверное, гонялся за кем-то, а может быть, убегал от кого-то. Видишь, как все вышло, крепился-крепился и сорвался перед чужими людьми, нет пытки хуже, чем одиночество, теперь я это знаю наверняка, шептал Максим Георгиевич, ведя один из своих нескончаемых безответных диалогов, которые стали единственной возможностью его существования – казалось, прекрати он говорить с Анюткой, и жизнь в тот же миг закончится.

Разбудил их долгий звонок в дверь, Тузик сполз с кровати, поплелся, припадая на правую лапу, хэх, забыли вчера лекарством намазать, закручинился Максим Георгиевич, натягивая брюки, иду, уже иду, крикнул он, водружая на переносицу очки, шел, держась за стену – ломило затылок, отпирал, привычно коря себя за то, что забыл смазать замок. За дверью обнаружились Маша, Артем, кот и бегония, которую он вчера забыл у них, у кота торчали глаза и уши, у Артемки на щеке был новый, красный пластырь вместо вчерашнего желтого, Маша прижимала к груди горшок с бегонией и большой термос, бегония расцвела пуще вчерашнего и даже, кажется, пахла, что в термосе? – спросил Максим Георгиевич, сторонясь, чтобы пропустить их в квартиру, куриный бульон, звонко отрапортовал Артем, будем вас лечить, добавила Маша, от чего? – спросил Максим Георгиевич, от всего, ответила Маша, показывайте, где тут у вас тарелки.

Бульон оказался действительно целебным, у Максима Георгиевича прошла голова, а Тузик прекратил прихрамывать, потом они с Артемом смазывали замок, то есть Максим Георгиевич смазывал, а Артем стоял рядом и ковырялся в носу, наблюдая свое отражение в большом старинном зеркале, а на замечание, что ковырять в носу некрасиво, согласился, что вообще-то некрасиво, но в этом зеркале красиво, потом Маша сходила за остатками вчерашнего торта, и они пили чай, Максим Георгиевич завел проигрыватель и учил их сворачивать из салфеток ушастых зайчиков, и, пока мать с сыном, одинаково склонив к левому плечу головы, возились с салфетками, он думал о том, что, если она решит расстаться с тем мужчиной, он позовет их жить к себе, почему нет, в квартире есть свободная комната, Артемка будет ему вместо внука, а Маша – вместо дочери, которой у них с Анюткой так и не случилось, нет ничего хуже одиночества, он знал это наверняка и потому очень хотел, чтобы они не догадывались о том как можно дольше. Лучше бы, конечно, никогда.

Ольга Батлер. Воспоминания космонавта

Заведующая банковским баром Зина была женщиной полной – из тех силачек, которых и не ущипнешь так просто. Вроде ухватил пальцами тугое, как мячик, тело – вот оно! – но нет, не поддается пальцам упругая плоть.

Потрогать Зину хотелось многим, а однажды ее бой-бедра поразили воображение самого директора банка. В его кабинете надо было передвинуть сейф, и водитель директора пыхтел рядом с железной махиной, обнимая ее, наклоняя, подталкивая ногой. Но махина не собиралась откликаться на его отчаянное танго. Тут вошла Зина. Она поставила поднос с директорским ланчем на стол, отстранила водителя, игриво так двинула бедром, и… сейф переместился. В тот момент директор словно впервые увидел Зину.

– Больше ничего у вас тут подвинуть не надо?

Она кивнула на массивный кожаный диван в кабинете.

Потом Зина неоднократно обнимала директора на этом диване. Летом диван был липкий, зимой – холодный, но кто такие мелочи замечал?

По вечерам, когда банковские комнаты наполняла темнота, а коридоры – тишина, в баре, наоборот, становилось ярко и шумно. Там, за душевно накрытым столом, собиралась компания, две парочки: директор и заведующая баром, водитель и судомойка. Из закромов извлекалось все самое вкусное, тщательно отобранное и обнюханное Зиной на предмет свежести, с любовью взбитое, обжаренное, запеченное, украшенное кинзой и молодым лучком.

Судомойка жевала без остановки, как гусеница. Она наголодалась за предыдущие годы: перед тем как попасть в банк, работала научным сотрудником в НИИ. А Зина налегала на спирт «Рояль». Алкоголь постепенно делал свое дело: руки и ноги становились смелыми, в голове две тонкие палочки начинали отбивать ритм. Тата-дада-дада… Алэ вэнэ, Милор…

– Давай «Милорда», Зинуль!

Это был ее коронный номер. Зина взгромождалась на стол и самозваной русской Пиаф тяжело шла по нему, сметая все на пути: бутылки, розетки с недоеденной черной икрой, тарелочки с подкисающими салатами, стаканы.

– Алэ вэнэ, Милор, вуз ассуар ма табль!

Если Эдит была парижским воробушком, то Зина – крупной и крикливой птицей Восточно-Европейской равнины. Она трясла юбкой в такт своей песне, по очереди обнажая сильные ноги.

– Иль фэ си фруа дэор – правая! Иси сэ комфортабль – левая! О-па!

Глядя на нее, директор банка хватался то за сердце, то за край стола, словно это был не стол, а борт корабля, последнее спасение перед разбушевавшейся стихией. Руки у него были маленькие, похожие на птичьи лапки. Эх, господин директор, не ходили бы вы в народ из своего кабинета, и все бы хорошо закончилось. А теперь уж поздно: семибалльный шторм начался, корабль скрипит, брызги в лицо летят.

Зинины габариты никак не вписывались в современное представление о красоте. В моде была худоба, и все мужское население – банкиры, дворники, старики, школьники – знало, как выглядят супермодели. Все-таки девяностые годы стояли на дворе, не какие-то там пыльные семидесятые.

Но директор завороженно смотрел на мелькавшие перед его лицом коленки Зинаиды, на ее телеса, выпиравшие из недлинных чулок со стрелками. Прародительница смертных, спаси… Чулки были на подвязках, а сами подвязки исчезали в черных коррекционных трусах. Ну и что, что коррекционные? Не нужны ему тонконогие красотки в шелковом белье. Неинтересны ему эти травленные перекисью, эпилированные холодные рыбешки. Ему земную Зину надо!

Страсть эгоистична. Зато со страстью не заскучаешь. У нее ноздри раздуваются и огонек горит в глазах. По большому счету, страсти плевать на вас. И разговор ее с вами будет коротким.

А любовь жалостлива. Любовь тихонько плачет, предлагая забрать ваши страдания себе. Эта зануда, жертвенности полная, будет следовать за вами, обеспокоенно заглядывать в глаза и предлагать то чай, то микстуру. И, что особенно раздражает, она ничего не требует взамен. Быть ее объектом означает постоянное чувство вины. Хуже такого – только когда вы за кем-то с микстурой ходите и плачете, сами в любовь превратившись. Привязанность к другому – это одна из самых тяжких несвобод. Это плен, подвластность, подчиненность, рабство, узда, оковы, кабала.

Если б директор намекнул, Зинаида бы его на руки взяла, маленького, и баюкала, про серенького волчка напевая. Но ему хотелось просто сгореть, отполыхать дотла, опять возродиться в сладких муках в огне ее необъятных бедер и… уехать домой.

Зина глубоко в глаза никому заглядывать не собиралась. Поэтому – «лэссэ ву фэр, Милор». Что в переводе с французского означает: да здравствует свобода всех и каждого друг от друга. Без слез обойдемся. Ведь я всего лишь портовая девушка, Милорд… Тата-да-да-да-да!

Грех так кутить, когда страна голодает. Одним поздним вечером эти четверо выехали из банка, и на скользкой дороге их «Мерседес» лоб в лоб столкнулся с грузовиком. Маленького директора выбросило в окно, он скончался на месте. Тела водителя и судомойки, спрессованные вместе с конструкциями иномарки, спасатели достали через два часа, срезав крышу. А заведующая баром выжила. Но ногу ей пришлось ампутировать почти до колена.

Выписной эпикриз состоял из непонятных терминов. Странно было прочитать в этой медицинской шифровке простые и, как показалось Зине, насмешливые слова: «История жизни. Вредные привычки отрицает. Контакту доступна».

Вернувшись домой, Зинаида сдала комнату влюбленной паре. По ночам из-за их стенки доносились звуки, будто крупная рыбина бьет хвостом и плавниками, стремясь вернуться в родную стихию. Это подслушивание было единственным, что причащало Зину к жизни.

Когда молодые съехали, она два дня просидела на кровати, подсунув подушку под культю и перебирая телевизионные каналы. Несуществующая ступня болела – Зинино тело не хотело осознавать потерю. Наверное, дерево так же гонит соки к спиленной ветке, к старой памяти изумрудным листьям. А листья уже свернулись в трубочки, догорают в куче садового мусора.

На третий день Зина напилась водки, проглотила все таблетки, какие нашла в тумбочке, включила Пиаф. Подумать только, Милорд, достаточно одного корабля, Милорд. Корабль уплыл, и все кончено… Вы плачете, мой господин?

Это, без сомнений, была попытка суицида. Зина попала в психушку.

На этаж там вела тяжелая дверь с глазком и пятью засовами, зато палаты были без дверей. В женском отделении жались к стенам бездомные пенсионерки в своих когда-то домашних байковых халатах и анорексичные молодухи. В мужском пациенты в оранжевых брезентовых штанах – так наряжали потенциально буйных – тоже вели себя смирно. В мужском вообще чудеса творились: сумасшедшие хотели казаться нормальными, нормальные косили под дураков, но как-то однообразно, словно по медицинским учебникам они симулировали – без того танца фантазии, который свойственен настоящему безумию.

Большой шум случался только по вине Ушанки. Этот псих был натуральным. На его голове красовалась шапка из облезлого зверька. Если кто-то отбирал у него головной убор, Ушанка по-детски неутешно рыдал и, закрывая руками лысину, кричал, что его мозг теперь простудится. В конце концов доктора махнули рукой на чудака.

Хотя, возможно, Ушанка все хитро рассчитал. Меховая шапка смягчала удары, а лупили Ушанку неоднократно. За чрезмерное любопытство. За то, что в больших количествах воровал и прятал под чужими матрасами алюминиевые ложки. За то, что сигареты без конца клянчил.

– Деньги, деньги, деньги… Деньги портят человека! Особенно если они ворованные! Воруем, веруем, воруем, веруем… Так, во что веруем? – Ушанка подсел со своей миской к Зине, когда та обедала у окна. Голос у него был несерьезный, будто у Буратино, который решил притвориться старичком.

– Ни во что не веруем. – Зина недовольно покосилась на бледное одутловатое лицо Ушанки и стала смотреть на улицу, где загорала на солнце стая одномастных дворняжек.

– И в жизнь загробную не верите?! – удивился он, шумно хлебая казенный суп с тонюсенькими ошметками курятины. Несчастная курица была жертвой взрыва, ножом так расчленить птицу невозможно.

Зина кивнула на потолок:

– Там что, есть кто-то? – Она словно ждала сообщения о только что сделанном открытии. – Хотите сказать, моя душа существует?

– И-и-и, милая моя… Бабочка в коконе, и та подозревает, что у нее имеются крылья… Ну хорошо! Перечислите, кто вас любит.

Зина рассердилась: на него, а заодно и на себя, что попала к дуракам и теперь не может даже сбежать от одного из них.

– Мужчина, вы мне не даете поесть спокойно.

Она потянулась было за костылями, но тут ей вспомнились снимки в кабинете директора банка – сам маленький директор, его пышноволосая жена с померанцевым шпицем на руках, двое детенышей. Под пальмами, на фоне океана, на лыжном склоне, на веранде ресторана, в бассейне. Смеются, смеются, смеются. Даже шпиц их рыжий улыбается… В компании этих семейных фотографий Ельцин на стене казался просто милым дедушкой.

– Никто меня не любит.

Набивший рот Ушанка обрадованно потер руки, торопливо дожевал и попросил Зину перечислить самые яркие воспоминания.

– Не имею таких, – покорно призналась она.

– А если я предложу на выбор? Для релаксации – красивые уголки земного шара, океан, пляж с белым песочком. Для экстрима – восхождение на Арарат, сплав по реке Иркут. Амазония… Все это есть в моей мемотеке.

Зина впервые улыбнулась, и глаза Ушанки блеснули.

– Я нескромно допускаю, – быстро зашептал он, осмотревшись по сторонам, – что уже сейчас Нобелевка мне обеспечена. Мой научный проект заключается в том, что можно пересаживать воспоминания от одних людей к другим. Вы представьте! Один человек пережил прекрасное, и все смогут вслед за ним насладиться этими звуками, запахами, красками. И знания можно передавать. Трансплантация информации вместо пяти лет учебы в институте, потом немного практики, и специалист готов… А полеты в космос! Мы станем соучастниками великих открытий и подвигов. У меня, кстати, есть знакомый космонавт, на «Салюте» летал. Подарил некоторые эпизоды – звезды, яркие краски на фоне черного космоса. Не желаете?

– Ну вот, приехали, – вздохнула Зина. – Здрасьте, женившись, дурак и дура…

– Что сказали? – не расслышал Ушанка.

– Я сказала: давайте, валяйте! Согласна на воспоминания космонавта! – К Зине на минуту вернулась былая бесшабашность. – Я, кстати, в День космонавтики родилась. Где там эта ваша мемотека?

– Да вот она, всегда со мной. – Ушанка снял с себя шапку, шустро нахлобучил на голову растерявшейся Зине и завыл таинственно: – Начинаем трансплантацию воспоминаний! Раз, два, три… Елочка, гори!

Зина с отвращением сорвала с себя провонявший куревом головной убор. Ушанка подхватил его и, спасаясь от двух плечистых нянек, восьмерками забегал вокруг столов.

– Опять, паразит, ложку украл! – крикнула одна из них, широко разводя натренированные руки, чтобы не упустить беглеца.

Зина посмотрела на свой стол – а ведь в самом деле украл…

Через неделю, проходя по коридору, Ушанка заговорщицки подмигнул ей и похлопал себя по шапке:

– Копилка коллективной памяти!

Бред… Но если уж угораздило тебя родиться в этом театре, отнесись с уважением к репертуару – драматическому, комедийному. Заодно к реквизиту присмотрись. Ружье выстрелит, вода в стакане будет выпита, постель – смята, а бутафорское сооружение в углу сцены вдруг окажется машиной времени, которая издаст нездешний, только тебе слышный гул, замигает огоньками и помчит тебя, куда ты совсем не собиралась…

Зине несколько ночей снились странные сны, пересказать их было невозможно. А однажды днем, уже дома, допивая кофе, она вдруг вспомнила себя в невесомости, в спальном мешке, на космической станции. Надо было завинтить гайку на приборе, и она как раз собиралась это сделать – у мешка были прорези для рук.

Потом она испытала и вовсе невероятное. Ослепительный свет – ни огня, ни взрыва, ни пожара. Свет проникает на станцию через непроницаемые бортовые стенки. В иллюминатор виден человеческий силуэт размером с авиалайнер. Проплывающий мимо станции огромный человек с прозрачными крыльями и нимбом смотрит на Зину с такой любовью, что ей хочется разрыдаться от благодарности и спросить: кто ты, прекрасный незнакомец? И почему добр ко мне?

– Я, между прочим, за безногой тут ухаживаю, грязь за ней вожу. – Это соседка Ниночка жалуется кому-то по телефону.

Костыли. И окна квартиры как иллюминаторы. Космонавту Зине обязательно надо выйти в ставший опасным мир. А еще кухню хорошо бы привести в порядок, плитка отваливается. Для ремонта она наняла Мишу.

Дальше история будет о том, как прибились друг к другу двое обездоленных, инвалидка и гастарбайтер. Она наврала ему про возраст, убавив себе восемь лет. Он поведал ей о своей жизни. Работал на оборонном заводе, пока все в большой стране не развалилось. На заработки начал ездить, а жена загуляла. Дети сгорели в доме из-за телевизора…

Тогда Зина рассказала ему про космос и про ангела.

– Он улыбался мне. Но не так, как человек, а с восторгом, понимаешь?

– Не-а. Покажи.

Зина улыбается. Миша хохочет.

Ночью он гладил ее бережно, словно боялся принести новые страдания изувеченному женскому телу. Последний раз Зина чувствовала себя такой беззащитной и одновременно защищенной только в детстве. А еще ей стало очень-очень жалко себя и Мишу.

Борясь с этой слабостью, она бестактно спросила:

– Когда у тебя последний раз любовь была?

– Давно. Как развелся, ничего не хотел…

Вскоре Миша устроился ремонтировать богатую квартиру в Подмосковье. Хозяйка капризничала, бригадир обманывал, и только штукатур по фамилии Попеску сочувствовала Мише. У этой Попеску – ни морщинки под глазами, грудь мягкая и глаза бархатные, как июльское небо в полночь над родной Рыбницей.

– Михаил, ты скажи этой Зине, что к тебе сестра приехала. Мы с тобой у нее жить вместе начнем.

Миша истуканом замер в пыльных объятиях штукатурщицы.

– Не, я Зинку обманывать не буду.

Бригадир, спускаясь со стремянки, заржал:

– Дурак ты нищий! Нужен, что ли, будешь своей Зинке, когда она на ноги встанет? Нормального найдет, а тебя мокрой тряпкой погонит.

Домой Миша пришел с разбитым носом.

Другой работы не было. Решили обменять квартиру на меньшую.

– Зинаида Сергеевна, зачем вам Москва? Берите уютный домик в Верее. Гарантирую свежий воздух в ваших легких и кучу денег у вас в кармане. Ну что, отметим такое решение? – предложил риелтор, разливая по стаканам принесенную с собой водку.

Миша даже не пригубил спиртное. Этот человек показался ему страшным, как самая черная ночь, в которую душегубы выходят на свой промысел…

– Женщина, он же вас использует! Его депортировать надо! – кричал риелтор, хватаясь за притолоку, и грозил толкавшему его Мише. – Я тебе, гад, припомню. В лесу зимой наручниками сам себя к дереву пристегнешь, а ключик выбросишь!

Москва стала в то время гиблым местом. Квартирный вопрос не столько портил москвичей, сколько убивал их, а жестокосердая столица словно не замечала потерь. Постоянно прибывающие провинциалы наполняли ее своей энергией, даже говор новый у Москвы появился. И внешность поменялась. Вроде вчера еще была твоей задушевной знакомой, а сегодня ведет себя как ушлая бизнес-баба: фасады увешаны рекламными щитами, на первых этажах огоньками сверкают казино, углы облеплены ларьками.

Приезжие не брезговали никакой работой. Столица не стеснялась этим пользоваться. Самые удачливые из них расселись в офисах, принялись листать на досуге глянцевые журналы про ритмы мегаполиса, издаваемые для них другими провинциалами, и через англоязычную газету поздравлять друг друга: «Happy birthday, Sasha!» – как раз под объявлениями проституток.

Ночь за окнами белела, становилась недолгим зимним днем, и Зина видела себя летящей низко над землей – над заснеженными полями, по московскому небу, мимо куполов Блаженного, над крышей «Националя», над усталым Ломоносовым с голубем на голове. В ее Москве пестрел шарфами и звенел голосами каток на Чистых прудах. В комнатах с высокими потолками бабули дымили сигаретками, допивая кофе из фамильного фарфора, и тявкали вредные собачки под их руками. А две старые школьные подруги на свежем морозце неспешно мерили шагами отлогие переулки Ивановской горки…

В последний день декабря Зина со вздохом заметила:

– На праздничный стол поставить совсем нечего.

И, собрав кое-что из старых, хранившихся в буфете сокровищ, отправила Мишу на блошиный рынок. Там стояла кривоватая новогодняя елка, неподалеку от нее сидел на цепи пьяный медведь и шныряли в толпе беспризорники. В торговых рядах обнищавшие профессора палеонтологии скучали рядом со своим товаром: закрученными в рожок аммонитами, рогатенькими трилобитами, чудовищными рако-скорпионами. Гуманитарная дама читала «Новый мир» над собственноручно вышитыми платочками. Продавцы разложенной прямо на асфальте космической меморабилии пили чай из термосов и, поджидая покупателей, играли в шахматы.

От одного развала к другому деловито переходили остроглазые интуристы, по дешевке скупая бюстики, досаафовские значки и прочие артефакты континента, который раскололся и ушел под воду. Это ж надо, вчера еще непотопляемым казался. А сегодня где он? Только последние пузырики прорываются на поверхность да мусор всплывает: пестрый тряпочный скарб, вымпелы какие-то, золотом по красному, антикварная рухлядь, старые книги, древние жестянки из-под монпансье, расчлененные пластмассовые пупсы с руками на длинных веревочках.

Удачно продавший Зинины ложки и вазочки Михаил сделал несколько кругов возле меморабилии и – была не была! – азартно поторговавшись, купил Зине подарок.

Дома он торжественно положил его на тахту.

– Вот! Тебе… С наступающим!

Это был космический скафандр: самый настоящий, с «СССР» на белом шлеме и гербом на груди.

Зина рассматривала покупку, не трогая, все больше расстраиваясь:

– Такие деньги потратил… Я в него и не влезу!

Рядом на тумбочке стояли хвойные ветки, Миша насобирал их на базаре. На одной сидела серебристая птичка на прищепке, на другой висел блестящий шар, в котором причудливо отражалась вся комната: изогнутые стены, стол, буфет, скафандр, прислоненные к тахте костыли. И Зина с Мишей – тоже изогнутые, смешные, с огромными носами и крошечными глазками.

В новостях на экране телевизора как раз стали показывать внутренность космической станции. Космонавты тоже готовились к празднику. Наряжая свою елочку, они кувыркались в невесомости и ловили парящие рядом новогодние игрушки. Экипаж мог бы отмечать Новый год целых шестнадцать раз – именно столько витков станция совершает за сутки вокруг Земли. Но космонавтам было достаточно трех-четырех Новых годов, по времени их родных мест.

– Зин, а вот интересно: что они там чувствуют?

– Свободу. От земных хлопот. И еще головную боль из-за невесомости они чувствуют, – уверенно ответила она Мише.

– А как они там чай заваривают? Одежду как стирают? И чем они предметы к стене прикрепляют?

– Считаешь, я все это теперь знать должна?

Да, вопросов больше, чем ответов.

У находящихся в космосе – тоже. Мимо проплывают на черном фоне звезды, планеты, а ты хочешь понять: ведь кто-то это чудо создал, кто-то этим движением управляет? И как на этом голубом сияющем шаре умещается целый мир с лесами, пустынями, реками, деревнями, городами?

Земля очень близка. Кажется, ее можно потрогать и ладони намочить в океанах. В темноте один за другим вспыхивают фейерверки: это Новый год движется по планете. Но сам праздник из космоса не разглядеть. На высоте четыреста километров можно лишь представлять его живые картинки.

Дети на Земле сейчас сладко спят, это взрослым не до сна. Мобильники вибрируют от посланий: «Пора наряжаться, пора готовиться!» Пора, пора! В спальнях на туалетных столиках поблескивают разноцветные парфюмы, поигрывают лучиками кольца. Брошены на кровати благоухающие шали, платья, легкие шубки, на полу ждут своего часа туфли с разной высоты и остроты копытцами.

На кухнях млеют в духовках утки и индюшки, их вкусный запах разносится по комнатам. И в плотно набитых холодильниках темно от обилия еды – всех этих салатов, сыров, морепродуктов, нарезок, оливок, у которых в пупочках спрятаны пряные анчоусы…

Утром дети проснутся и побегут к наряженным елкам, чтобы найти свои подарки среди коробок, коробочек, мягких свертков и пакетов. Наступающий год тоже пока спрятан в красивой упаковке. Это вечная тайна будущего, на которое люди смотрят с такой же вечной надеждой.

Но есть на Земле некрасивые вещи, страшные вещи. Набухшие окурки в стакане, кровавая жестяная окрошка на обочине дороги, еще минуту назад бывшая быстрым сияющим автомобилем. Больничный контейнер с ампутированными конечностями. Дымящийся остов дома. Два маленьких гроба возле вырытой могилы…

Что будет, если материальный мир вдруг распадется на атомы и исчезнет в космической воронке? Наверное, останется нематериальное. Наверное, оно будет выглядеть как светляки, тянущиеся друг к другу. Когда один светляк слабеет, мерцает и гаснет, почти сливаясь с сумрачной небылью, другие светляки спешат поделиться с ним своей невеликой силой.

И над всем этим – проникающий до печенок голос (звук – он ведь нематериален?). Пиаф поет о том, что не надо бояться чужого тепла, что корабли не только уплывают, но и возвращаются в гавани, что счастье приходит, когда ты уже забыл о нем.

– Миш, я ведь возраст свой убавила.

– Да знаю я уже…

– Скажи, а ты никогда не думал, что мы могли бы встретиться… ну… намного раньше?

Зина представила малышей с волосенками, пахнущими медом и молоком. Эти доверчивые человечки топали по дому и задавали тысячу вопросов маме и папе – ей и Мише.

– Ты б на меня и не посмотрела, – махнул рукой Миша. – Москвичка, фу-ты ну-ты!

– Не фу-ты ну-ты, а ух ты, ах ты…

Миша, широко улыбнувшись, договорил за нее:

– Все мы космонавты.

– Вот именно! Я, между прочим, специалист по беспилотным летательным аппаратам. Мы с тобой, Миш, еще ракету построим.

– Зин… Неужели псих тебе и это пересадил?

– Пересадил, пересадил! И красный диплом нарисовал! – развеселилась она, хотя и образование, и диплом были подлинными.

На Новый год все было очень скромно на их столе: домашние заготовки, картошка на гарнир. По телевизору шел «Огонек», они не столько смотрели его, сколько слушали. Но случился момент, когда Зина и Миша затаили дыхание перед экраном.

– Видели ли вы ангелов в космосе?

Это ведущие «Огонька» в шутку спросили у известного космонавта, он находился среди гостей.

Космонавт сначала посерьезнел, потом рассмеялся:

– Конечно, видел!

И перевел разговор на другую тему.

В ту новогоднюю ночь Зина загадала сразу несколько желаний. Пожалуйста, ну пожалуйста, Милорд. Даже если не все сразу. Не в этом году, так в следующем. Не через пять лет, ну хотя бы через десять… Ведь будущее полно сюрпризов…

Законы небесной механики работают медленно, но верно. Через десять лет стали доступными бионические протезы.

Получилось, Милорд!

Купленный в Измайлове скафандр был оценен на солидном аукционе в сумму со многими нолями.

Еще, Милорд!

Зина и Миша по-прежнему живут вместе на этой планете. А Атлантида вдруг передумала лежать под водой и, устроив небольшие цунами в обоих полушариях, поднялась на поверхность.

Браво, Милорд.

Станислав Ефанов. Когда кончится снег

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось озадаченное лицо Риты.

– Еще долго? Вас все ждут.

Артем и без того места себе не находил. Ему лишней минуты не хотелось проводить в этом казенном коридоре с запахом старого линолеума. Среди этих нездорового цвета стен, которые не спасали даже аляповатые рисунки, изображавшие известных мультгероев. Их схожесть с оригиналом была весьма относительна – все эти без души нарисованные Волк из «Ну, погоди!», Смешарики и Карлсон с банкой варенья. Нарисованы людьми, которым было все равно.

Сходство Артема с оригиналом хоть и было на уровень выше, но сейчас, в кругу этих неживых мультяшек, он и сам походил на нелепое подражание главному зимнему волшебнику.

– Скоро, скоро, – пробормотал он и внезапно запнулся, издав такой звук губами, точно задумал битбоксить, но на самом деле хотел от чего-то отплеваться.

Не получилось. Он оттянул пушистую бороду на резинке и пальцами снял прилипшую к языку ворсинку искусственного меха.

– Вечно он опаздывает.

– Он?.. – удивленно переспросила Рита.

– Тут я, тут! Бегу! – донеслось из дальнего конца коридора.

Она высунула голову и всмотрелась. Артем медленно закрыл глаза. На бегу запахиваясь в костюм Снегурочки и поправляя болтающиеся косы, к ним спешила еще одна подделка под зимнюю сказку.

Рита выскользнула сквозь щелку в двери и прикрыла ее за собой, привалившись спиной и оставив руки под поясницей.

– Простите! – кричала Снегурочка уборщице со шваброй, огибая на цыпочках ведро с водой и едва не поскользнувшись на мокром линолеуме.

Наконец она предстала перед Ритой, поправила на голове съехавшую от бега шапку с соломенного цвета париком и широко улыбнулась:

– Антон, можно Тоха.

Тоха уверенно протянул руку для приветствия. Рита вяло вложила свою ладонь в мужскую пятерню и перевела полный растерянности взгляд на Артема. В его глазах она искала не то сочувствие, не то объяснение. Даже расшитый серебром наряд, синие сапоги и длинные косы с вплетенными в них голубыми лентами не могли скрыть главного: Снегурочка была не канон. Артем протяжно вздохнул.

– Но вы не говорили, что… – не закончив фразу, Рита покосилась на Снегурочку.

Вместо ответа Артем красноречиво перехватил посох в другую руку и закинул красный мешок через плечо.

– Между прочим, – не принимающим возражений тоном заявил Тоха, – в японском театре все роли исполняют мужчины. Даже женские.

Рита поморгала:

– Но мы же не в японском театре.

– Что за гендерные стереотипы. Вы позволите? – Тоха оттеснил Артема от двери, прочистил горло и сказал предельно высоким голосом, на который был способен: – Время волшебства!

Рывком головы он отбросил косу с плеча. Женский голос ему удался с натяжечкой. Рита присмотрелась к парню: вполне миловидный, гладко выбрит. Неумело нанесенные румяна тоже вносили какой-никакой вклад в общее дело. И все же она колебалась.

– У меня будут неприятности… – не то сказала, не то спросила она.

Тоха смерил ее строгим взглядом и поторопил, на этот раз подчеркнуто низким голосом:

– Так и весна настанет.

Мужской бас на контрасте с образом сказочной внучки возымел отрезвляющий эффект на Риту. Она суетливо заправила за ухо прядь русых волос.

– Да-да, конечно! – И скрылась за дверью.

Оставшись наедине, Артем и Тоха коротко осмотрели друг друга. Артем зыркнул осуждающе, а Тоха приятельски подмигнул. Еще и кулаком шутливо ткнул в плечо Артема: не дрейфь, мол, все отлично будет.

А через несколько секунд из-за двери донеслось множество детских голосов:

– Сне-гу-ро-чка! Сне-гу-ро-чка!

– Готовь подарки, дедуль. – Тоха оттянул бороду на Артеме и отпустил ее, отчего она смешно спружинила обратно.

– Вали уже, – процедил Артем мимо дырки в бороде. На язык опять налипла ворсинка.

Спустя полтора часа в блестящем золотом шаре отражался выпуклый Артем. Он сидел напротив искусственной елки, и в развешанных на ней шарах выпуклым становилось все: эта комната, придвинутые к окнам парты, и сами окна с бумажными снежинками на стеклах, и длинные скамьи вдоль стены, на одной из которых сидел Артем.

Он сгорбился совсем как настоящий старик, свесив голову и сложив локти на коленях. Белоснежная борода, бесившая тем, что ее ворс постоянно налипал на язык, шапка и пустой красный мешок валялись рядом. Увитый мишурой посох с искрящейся снежинкой был приставлен к стене.

Артем чувствовал себя фальшивым – как эта пенопластовая снежинка на посохе. Как эти пластиковые сосульки на елке, выдающие себя за хрусталь. Таким же искусственным, как эта неживая ель.

Под ногами головная боль уборщицы – разноцветное конфетти, все, что осталось от детского праздника. Не видеть бы всего этого. Этих детских лиц, их глаз и улыбок, от которых останавливается сердце.

Раздарены подарки – одинаковые для всех наборы конфет в красочных картонных домиках с изображениями счастливых лиц в окошках. Отгремели все эти «Раз, два, три, елочка, гори!», все эти «Мороз и солнце; день чудесный!», прочитанные нескладно или же с нарочитым выражением, и прочие «На веселых на утят…». Было тихо. Из коридора гулко доносился звон ключей охранника. Вдалеке хлопнула не то дверь, не то окно. В воздухе пахло подгоревшей запеканкой.

Тоха тоже был выпуклым. Он расхаживал рядом и рассматривал такие же выпуклые стенды с детскими рисунками на стенах. Шапку с пришитыми к ней длинными косами он держал в руках за спиной, не замечая, что косы волочатся по полу. Рисунков было много – подписанные детскими именами художества: «Катя, 7 лет»; «Таня, 4 года»; «Богдан, 6 лет». Каракули разной степени схожести с реальностью, экспрессионизм в чистом виде: машины на колесах всех возможных форм, кроме круга, зайчики с ушами разной длины, фантастические цветы экзотических очертаний, домик, а рядом с ним человечек и черная собака. И, разумеется, Смешарики, потому что их легко нарисовать. Почти так же легко, как автомобильные колеса.

– Позоришь меня, – злился Артем. – Ты мог стать зайчиком.

Тоха как раз разглядывал рисунок с этим персонажем.

– Зайчика я играл в шесть лет, забыл? Не хочу быть актером одной роли.

– Медвежонком, ежиком, кем угодно!

– Ну хорош бухтеть. Мы же с тобой не просто дед с внучкой, мы команда!

– Клоун.

– Да брось, все ж нормально прошло. Для программиста у тебя отлично получается. Даже сымпровизировал, когда девочка забыла рифму. Так и меня переплюнешь.

– Только один мальчик спросил: почему Снегурочка такая хриплая, она что, курит?

Тоха театрально оглянулся на Артема и прочистил горло полным драматизма кашлем:

– Она не курит, она простыла! У меня, между прочим, дед – Мороз!

– Клоун.

Тоха подскочил к Артему, плюхнулся рядом и закинул руку ему на плечо.

– Ну чего ты, я ж как лучше хотел. Характер придумал, предысторию. Мой мастер мной бы гордился. Это же роль на сопротивление, понимаешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.