Марьяна Брай
Связано с любовью

Глава 1

«Знал бы прикуп, жил бы в Сочи» – именно эта затертая поговорка пришла мне в голову, когда вся фигня со мной и приключилась. Я, конечно, не кусала локти, не рвала волосы на голове, но не делала этого только потому, что локтей не достать, а волос очень жаль. Я могла бы подготовиться, но, как говориться…. Знал бы прикуп…

Я Анастасия Львовна Гришина, и мне в далеких девяностых было прекрасных двадцать лет. Я занималась шейпингом, курила американские сигареты, завивала волосы на резинки от носков. Красавицей я не родилась, но я сделала все возможное, чтобы ею стать. Я хотела одеваться не хуже других, кушать появившиеся и ставшие доступными деликатесы, ездить на большой белой машине, и поэтому, вертелась как волчок. Отговорка на разные «тебе бы выспаться», «побереги себя», у меня была только одна: – На том свете выспимся!

Стать девушкой криминального авторитета не мечтал на тот момент только мой дед – ветеран и я. Не потому что самодостаточная, а потому что говорить с ними было не о чем, да и ребяческая гордыня, желание сделать все своими руками и не остаться должной имели место быть.

Три точки на рынке, поездки в Турцию за товаром – особым спросом пользовались одежда, полотенца и посуда. Но и это меня не устраивало – хотелось больше и больше.

Говорить о том, что спала я в то время кратко и тревожно – ничего не говорить, к тому же, именно в этот период моей жадной до денег жизни и появился Игорек – одноклассник, которого в школе я вовсе не интересовала. А он меня? Еще как! Как и барышень нашего и двух параллельных классов. Вернулся с флота в момент, когда я привезла партию так ожидаемых всеми «лосин». Выставить на рынке я планировала их завтра, а сегодня с видом королевы всея двора вышла на променад с подругой – чуть менее удачливой в бизнесе, поскольку «Бабе место не на рынке» – так говорил ее новый друг Лёха по кличке «Кузов» – местный авторитет, которого боялись тогда даже милиционеры.

К слову, именно благодаря «Кузову» у меня не было проблем на рынке – такая вот «крыша» образовалась у меня благодаря Маринке – Лёха любил как она надувает губки и что-то просит. А я любила Маринку, потому что еще в яслях мы сидели рядом на одинаково холодных эмалированных горшках, а потом в школе менялись кофточками на «весеннем балу».

Марику привезли к кафе, как всегда, на «девятке». Шофер прошел в дымное нутро шикарного на тот момент злачного места. Позволить себе откушать там «Смирнова» или «Распутина» с мигающим на бутылке глазом, элитного салата из кальмаров могли немногие. У Маринки был телохранитель, над чем мы с ней неистово ржали. Тут и появился Игорек – синеглазая душа морей и океанов, бороздивший несметное количество воды, как он всех убеждал. Ленты по спине, форма по фигуре, гитара в руках, сигарета в уголке губ – таким он ввалился с друзьями в наше пристанище бомонда и братков, где и полагалось обитать тогдашним светским львицам.

Утром я проснулась у него. Лосины цвета «вырви глаз» свешивались с люстры, потому что все красное на люстре – к деньгам. Эта милая традиция еще тогда была завезена мною из Турции, и дома у нас не висели на осветительных приборах только трусы деда, который торжественно заявил: «не за то боролись коммунисты, чтобы их дети и внуки портки по лампочкам раскидывали». Так и жили – трусы висели незаметно от пращура, а деньги прибывали.

– Настюх, а ты ведь мне со школы нравилась, а сейчас и вовсе расцвела, – все еще пьяным голосом «лил» мне в уши Игорек, пока я, запивая анальгин водой из вазы со цветами натягивала свои лосины – рынок сегодня должен быть отменный.

– Трепи́, да я буду, – огрызнулась я, отворачиваясь, чтобы скрыть радостную физиономию – его ждали со службы человек пятнадцать, а он увел домой меня!

В общем, через пару месяцев мы справили свадебку, и, как положено, протекция Маринки и моя помогли Игорьку попасть в лоно группировки Лёхи Кузова. Через год мы купили квартиру, а потом и машину – образцовая семья новой версии страны.

Детей мы долго не планировали – Игорь предложил пожить для себя, но к двухтысячному, понимая, что перешагнула тридцатник, я загундосила о наследниках. Игорь дал добро, потому что и на ноги встали, и вроде как, созрели для материнства и отцовства – у нас и заводик свой был по деревообработке и изготовлению мебели, и мои друзья в администрации. А у нас с Маринкой уже не точки на рынке, а пара салонов красоты и бутики с одеждой. Лёха Кузов, Царствие ему небесное, к тому времени, как большинство таких же, успокоился на кладбище. Маринка не долго горевала – часики то тикают! Вышла замуж за ректора хорошего института, родила двоих детей. Я сама предложила вместе держать бизнес – девка привыкла к роскоши, вот и пусть продолжает жить богемой.

Когда врач сказал, что дело во мне, я не поверила, скрыла от мужа и полетела в Израиль – там врачи совсем другого порядка. Но там подтвердили, что уже поздно, вот если бы в двадцать обратилась – можно было бы изменить ситуацию, но теперь все – мамой мне не быть. Ревела белугой день и ночь, домой возвращаться не хотела.

– Стена плача скоро переедет в эту гостиницу, дорогая, потому что столько слез Израиль не видел даже там. Харэ, Настасья, не будь этой стеной, жизнь продолжается, – успокаивала прилетевшая Маринка. – Выносить может и другая женщина – денег хватит – я узнала.

– Марин, тебе легко говорить, у тебя свои родные дети, оба из тебя родились, а мне какую-то бабу чужую советуешь. Да понимаю я все, летим домой, надо Игорю рассказать.

– Не торопись рассказывать, пока с мыслью этой свыкнешься, там и Игорек согласится. Куда он без тебя? Все связи его от тебя и от меня – побоится он все потерять, да и с тобой уже сколько пудов соли съели, гулял, да, но ведь даже слова об уходе не сказал, и не пытался.

К моему сорокалетию Игорь уже знал о проблеме, молчал тогда три дня, но к юбилею вошел утром в спальню с цветами:

– Настюх, ну, не вышло, так не вышло. Я тебя понимаю, что не хочешь от другой бабы ребенка, я бы тоже, наверно, не смог… – улегшись за мою спину и обняв крепко, прошептал муж. У меня отлегло от сердца. Продолжили жить дальше.

Я открыла сеть спортзалов, где пропадала часами – стареть и толстеть не хотелось, только вот, и для души что-то требовалось. Посмеялись с Маринкой, посмеялись, что тяга к земле образуется после сорока, да и купила я за городом хороший новый дом – оциллиндрованный брус, терраса, балкон, газон от забора до забора, банька. Я занялась йогой и бегом, а еще, завела аж трех собак. Так незаметно время потянулось к полтиннику, но я и сама знала, что больше, чем на сорок два не выгляжу. А еще, начала присматривать детишек из детских домов – хотела взять сразу брата и сестру, и как оказалось, таких было много!

В один из вечеров, когда осталась в доме одна, вспомнила о своем увлечении школьном – пледы с помпонами из сложно намотанных на гвоздики ниток. Мама работала на заводе по производству пряжи, и дома этого добра тогда было навалом, а когда в начале девяностых ею начали платить зарплату, я и вышла на рынок с такими вот новинками в мире нищей моды. Именно с этих пледов и детских ковриков и начался мой бизнес на рынке.

Утром я прыгнула в свою Тойоту и рванула в ближайший магазин. Накупила полный багажник клубков, бруски, гвозди, шуруповерт и острые ножницы, чтобы вернувшись, сразу мастерить рамку – станок. Подъехали к дому вместе с Игорем. Ему удавалось жить за городом только в выходные. Последние десять лет он старался работать больше – говорил, для того, чтобы я могла пожить в тишине. Я занималась бухгалтерией и встречами с важными людьми, потому что так и оставалась хозяйкой нашей фирмы, которую заработала своими руками и ногами.

Мое анахаретство и занятость мужа меня не беспокоили – мне здесь было хорошо – камин, мои собаки, цветы под окном, речка за домом, лес полный грибов и ягод, намечающиеся дети, а он чувствовал себя мужчиной и кормильцем. Устала я за свою молодость, а здесь сон был таким крепким и полноценным!

– Это ты что строить принялась, женушка? – удивленно помогал мне вынуть покупки из багажника Игорь.

– Это для души, Игорёшь, для вечеров. Включу сериальчик, и буду мотать.

– Это хорошо, когда бабе есть что мотать, она не мотает мужу нервы, – как всегда, по-доброму пошутил и красиво засмеялся Игорь. Он знал, что обидеть меня – сначала надо три раза пообедать. Мы прекрасно провели выходные – в моем сердце крепла уверенность, что все у нас хорошо и деток мы вырастим чужих – успеют стать своими. Маринкины уже взрослые сын и дочь приезжают к нам на праздники и просто так – навестить. Мы с Игорем были крестными обоим. Я составила бумаги о наследстве, где мой дом и весь бизнес переходит компаньонке, знала, что Маринкина Наташка умничка, и никогда дом не продаст – выросла практически здесь, да и тянет сюда больше всего ее. Одно время Маринка даже ревновала, что дочь пропадает все выходные у меня.

Я хотела своих детей, и сразу, как только все оформим, заберем их, пообвыкнемся, тогда и им наследство оформится, а пока… Пока у меня была только Наташка – наша общая с Мариной дочка.

«Вы с дядей Игорем можете не беспокоиться, тёть Настя, потому что вы нам как вторые родители» – отвечала Наташка, когда я пугала ее, что заботиться придется о четырех родителях.

Игорь ушел в работу с головой – появлялся дома только в выходные, а иногда вообще – ночевать в воскресенье. Я знала, как выросла наша компания, знала, что мы догнали и перегнали всех производителей мебели в регионе, что вышли уже на заграничный рынок. Все мои просьбы «придержать коней» и пожить спокойно для себя он пропускал мимо ушей, отвечая, что «либо бежать, либо лежать». Я тоже так считала, и знала, что в бизнесе останавливаться нельзя. Я не хотела принижать его самооценку, но на деле, он был лишь исполнительным директором, и решать ему ничего не нужно. Проводит все время на работе и это повышает его чувство собственной значимости? Ну и ладно, лишь бы ноги в тепле, да не болел.

Новый салон фитнеса и йоги я собралась открыть осенью, и сейчас мои помощники подбирали мне этаж в новостройках – туда заезжают молодые семьи, и, если зайти в новый район первыми, ты так и останешься единственным спортзалом навсегда.

Я нехотя отложила немного недоработанный белый плед из чистой шерсти, который готовила мужу в подарок – он прекрасно дополнит кресло качалку, что я недавно купила и решила установить на террасе. Представляю, как он будет доволен, и как долго будет смеяться – он начал курить трубку несколько лет назад, и будет выглядеть с ней в этом кресле и с пледом как Шерлок Холмс.

Пришлось ехать самой, потому что помещение, что мы присмотрели для фитнеса было спорным, а эти вопросы решала я лично. Благо, выходной, пробок в этом направлении мало, и долетела я до «Паруса» – так назывался жилой комплекс, минут за двадцать. Дольше мне делали макияж и маникюр на дому – я не позволяла себе выйти из дома без полного антуража – привычка, оставшаяся с девяностых.

Место было просто прекрасным: хорошее расположение, близость к лесу и озеру, дорогие квартиры, а это значило, что переедут сюда только обеспеченные семьи. Хозяин помещения пригласил меня в кафе, что уже работало несколько недель. В зале сидела семья, несколько парочек и бабушка с внуками. Уютно, чисто, бариста приятный – я сразу отметила, что достаток в кафе точно будет – выбрали хороший семейный формат.

– Анастасия Львовна, я не хочу продавать помещение, а только сдать в аренду на пару лет, – вкрадчиво щебетал современный бизнесмен – молодой, зализанный. Заказал смузи из сельдерея и моркови, часто употреблял английские словечки не к месту. Я понимала, что он хочет: дождаться, когда бизнес раскрутится, место прикормится, квартал заселится, а потом самому открыть здесь то же самое, только с перламутровыми пуговицами.

– Яков Сергеич, вы же понимаете, что два года – время на выход в ноль, а значит, мне не особо выгодно соглашаться. Пять лет – минимум! И потом вы можете здесь открывать свою станцию по накачиванию жоп, и я понимаю всю вашу схему. Как и остальные арендаторы, так что – решайте, сюда зайдет топовый фитнес зал или абы кто, – я отвернулась от него, зная, что мой вариант – лучший.

За чистым стеклом была детская площадка. Удивительных форм и цветов горки и карусели, красивые клумбы и цветники, счастливые дети. Выходной день, дома еще не полностью заселены, но людей много. Я цепким взглядом рассматривала публику – ребятки, что нашли здесь помещение не обманули – люди тут не бедные.

Дети постарше носятся по беговым дорожкам, играют с собаками, маленькие в песочницах в окружении мам – наседок. Малышка в легкой розовой шапочке с голубыми глазами не рассчитала своих сил, и упала, перешагивая обрамление песочницы. Губы надула, закричала. Подбежала мама – лет тридцати, может чуть больше, а за ней и папа, или это дедушка? Седоват, но одет в молодёжное.

– Папа, я хочу на ручки, мне больно, – кричала малышка. Мужчина взял ее на руки и повернулся к кафе.

– Игорь? – шепнула я, потом резко встала, но быстро сообразив, села обратно.

– Что вы сказали? – переспросил сидящий рядом арендодатель Яша.

– Уйдите с глаз моих. Ваше время вышло. Теперь все переговоры только со мной, и только по телефону, – резко и грубо шикнула на него я.

– Да что вы себе позволяете… – начал было Яша, но я сделала такое лицо, что его словно сдуло ветром. Не знают они времен того самого бизнеса, а оно было именно с таким лицом!

Я безотрывно смотрела на детскую площадку, где мой Игорь утешал малышку лет трех, а ему помогала женщина лет тридцати. Здесь же стоял мальчик лет восьми – десяти.

– Полина, ну, прекрати, ты же принцесса! – браво засмеялся он, прижав к себе девочку, ткнулся ей в шею и выдохнул, от чего та залилась смехом. – Сын, держи сестру, идемте в кафе, и закажем мороженое. Вам здесь нравится? – он опустил ее на землю, и обратился к сыну.

– Да, только вот ребят моих здесь нет, пап, – дулся парнишка.

– Будут и новые друзья, главное – самому быть настоящим мужчиной, – очень педагогично, терпеливо и с любовью объяснял ему Игорь. Мой Игорь, мой муж, который согласился не иметь детей, который пел мне песни под гитару в единственный выходной день, когда приезжал ночевать в дом. Игорь, для которого я как дура связала плед, купила качалку, а на нем сейчас одежда, которую носят двадцатилетние. Игорь не противился взять детей из детского дома, в редкие выходные мы вместе смотрели на сайте фото, обсуждали, договорились, что возьмем десятилетних – двенадцатилетних, и сможем их воспитать.

– Боже, а ты ведь и не состарился, ты подтянут, ты счастлив, – шептала я, словно разговаривая с ним. Благо жалюзи были чуть прикрыты, и меня он точно не видел. – Игорь, как так? Как теперь мне жить?

У меня что-то оборвалось внутри. Мне казалось, что я лечу в пропасть, и уже вижу камни, на которые мне предстоит рухнуть, но кадр слишком долго длится. И я наслаждаюсь этой своей болью, разглядывая счастливые лица мужа, женщины с красивыми завитками волос, точеным телом и чуть полноватыми, но стройными ногами. Я смотрю на этих детей, что безоговорочно похожи на мужа, и туманом накрывает мое сознание.

Глава

2

Как только они подошли к двери кафе, я подскочила, и торопливо пошла в женскую уборную. Я знала, что Игорь перед едой пойдет в мужскую – он никогда не садился за стол, не помыв руки на два раза. Хре́нов хирург – шутя обзывала я его, когда он заворачивал рукава рубашки выше локтя, и тщательно намыливал каждый палец.

Быстро плеснула в лицо водой, не задумываясь о том, что весь макияж сейчас потечет, и я превращусь в клоуна. Вода охладила горящие веки и губы. Вошла женщина с малышкой. Мне так хотелось постоять там, рядом с ними еще несколько минут, рассмотреть ее, увидеть в ней изъяны, услышать ее неженственный голос, заметить, что она груба с дочкой – мне хотелось, чтобы она была недостойна его… Чтобы она была хуже меня…

Она улыбнулась мне приятной улыбкой, красивым и нежным голосом предложила помощь, увидев мое лицо, но я выскочила из туалета, а потом и из кафе за несколько секунд до того, как из уборной вышел мой муж с ее… с их сыном. Завернула за угол, трясущимися руками открыла дверь машины, залезла в пахнущее «диор» нутро моего железного коня и впала в ступор. Она была хороша, молода, добра и внимательна. Его женщина была матерью его детей – это было самое главное. Она его женщина в полном смысле этого слова. Она мать! Мать!

Я не курила лет пятнадцать, но в этот момент вспомнила, что в «бардачке» валяются забытые Маришкой сигареты, потянулась, достала пачку, на автомате включила прикуриватель. Фильтр, зажатый между зубами знакомо скрипнул, прикуриватель отщелкнулся. Я поднесла его красную горячую спираль к сигарете и с наслаждением затянулась. Дым в первые секунды ожег горло, но потом резко ударил в голову. Легкость пробиралась к сознанию так же осторожно, как страх – как жить дальше?

– Вот так, Настя, вот и пожили для себя, вот и порешали все мирным путем, – я сама услышала свои слова, словно говорил человек, сидящий рядом. Голова заболела как-то в одну секунду – видимо, поднялось давление.

– Марин, ты недоступна, но как прослушаешь, приезжай ко мне, а, – наговаривала я сообщение в телефоне. – Оказалось, Игорь обманывал меня – у него женщина и двое взрослых детей. Приезжай, – я посмотрела, на свои сообщения, и не дождавшись уведомления, что они доставлены, повернула ключ зажигания.

Я вырулила из квартала на трассу и рванула в центр города – решение у меня созрело мгновенно. Это сейчас я думала о том, что нужно было поехать в гостиницу, вызвать Маринку и тихо все решить. А тогда я ехала к нотариусу – весь мой бизнес, что лишил меня юности и сна должна получить только Наташка. Активы Игоря невелики, но позволят ему не прозябать, позволят жить скромно и по любви, растить детей, а вечерами смотреть сериалы, а не новые квартиры за мои деньги. Видеть его в своем доме я не могла и не хотела.

Нотариус – тоже человек, и за хорошие деньги вышел на работу в выходной, и сделал все документы быстро. Теперь всеми счетами могла распоряжаться только я, а после того, как меня не станет, дай Бог, не скоро, Наташка. А то у него и времени то нет со мной побыть в выходные, а вот квартиры покупать и гулять с ней – есть. Обида прожигала в сознании огромную дыру.

Очередной звонок Марине так и не прошел, я, понимая, что делаю что-то совершенно глупое, записала ей очередное сообщение:

– Марин, я приняла решение, и хочу, чтобы ты его не оспаривала со мной. Я оставила Игорю его активы, все остальное оставила Наташке. Только вот, знаешь, я видела этих детей, и я признаю часть своей вины… Возможно, я помогу детям, когда пойдут учиться, а если меня не будет уже, то Наташка. Просто потому, что дети не виноваты. Приезжай ко мне, и еще раз прошу – эту тему мы не оспариваем, – я нажала «отправить», но уведомления о прочтении так и не появилось. Видимо они поехали в лес на прогулку.

Закончив все дела, я заторопилась домой. Вырулила на трассу, и старалась не представлять, как он обнимает ее, целует, как всю неделю ложится с ней спать, как обнимает и целует перед сном детей, как они завтракают вместе. В голову лезли мысли о том, что единственный день со мной он скучает о них, или вовсе – испытывает отвращение. Голова болела уже невыносимо – боль переместилась от висков к затылку. Рукой в сумке нащупала эналаприл и спазмалгон – снизить давление и снять спазм сосудов.

– Давай, Настюха, держись, там, где они учились, мы преподавали. Неужели и этого не вывезем? Из бо́льшего дерьма находили выход. Я больше никогда не буду «Стеной плача»! – зло хохотнула я, запила таблетки водой из бутылки, завинтила ее и пошла на обгон – фура тащилась передо мной вот уже десять минут, а мне надо было быстро – закрыть ворота, сменить код на замках, смыть с себя косметику, надеть свой любимый халат, лечь на диван и обнять собак.

Завтра Игорь не сможет попасть в дом, а в понедельник обнаружит, что он просто исполнительный директор с достаточно хорошей зарплатой. Останется ли он работать на меня? Лучше, если нет.

Бутылка воды не легла в подстаканник, а бухнулась под ноги, но опускать голову было нельзя – надо успеть – впереди встречка, и водитель уже «моргает» дальним светом. Нет, не успею, лучше вернуться в свой ряд.

Ногу на тормоз, а педаль просто застыла, я давлю сильнее, но она стоит в одном положении, и машина летит на скорости сто тридцать километров. Встречке некуда деться, я вижу испуганные глаза молодой пары в этой машине, и поймав только одну свою мысль в долю секунды, что эта чертова бутылка часто падала, но ни разу не закатывалась под тормоз, резко поворачиваю руль влево.

Тяжелый «Ленд Крузер» ломает ограждение, я лечу вниз, и вижу те самые камни, но сейчас они складываются в моих глазах в камни «Стены плача». Я приближаюсь к ним как в слоу-моушн¹ – это слово я узнала от Маринкиной Наташки – она снимает документальное кино. Я улыбаюсь. Ловлю себя на том, что слишком много мыслей я успела обдумать, и вижу теперь не только камни, а уже бумажки, свернутые в трубочки, и засунутые между камней известной всем стены. Их, как и я оставляют там люди с самым заветным желанием. Последней мыслью было: «если есть Стена плача, значит где-то есть Стена смеха». И все гаснет.

Дым и пыль, поднятые автомобилем, что упал с высоты пятиэтажного дома поднимается вверх до разломанного ограждения, поднимается в небо. Люди, остановившиеся на трассе, смотрят вниз, кто-то уже бежит по склону чуть дальше места падения. А в сумочке красивого изумрудного цвета запела Нина Симон – это звонила Марина, но я этого уже не слышала…

––

– Марин, мне кажется так поступать нельзя, – выйдя сразу за Мариной, которую под руку держала Наташка, начал осторожно Игорь. Для самых близких поминки Наташка устроила в доме Насти – хотела, чтобы люди собрались там, где ее второй маме было хорошо.

– Что нельзя, Игорь? Тебе не понравились поминки? По-моему, все было очень хорошо. И люди собрались близкие, и вспомнили о ней хорошо, – голос женщины дрожал, она поправила черный платок, что вместе с полным отсутствием косметики неузнаваемо менял ее лицо. Марина, казалось, постарела лет на пять.

– Я знаю нотариуса, к которому обращалась Настя, – он закурил, и тяжело выдохнув, поднял глаза на Марину. Та смотрела на него немигающим, тяжелым взглядом. – Она все оставила Наташе…

– Да, и я согласна с ее решением, извини, но… Я не могу тебе помочь сейчас ни в чем.

– Я хочу опротестовать наследование, – слова давались ему легко – он давно ничего и не у кого не просил.

– Это твое право, но хочу сказать, чтобы ты не тратил силы и время… Она сделала дарственную, а все активы по фирме, как и право на владение оформлены так, что комар носа не поточит. Я, наверно, не стала бы и вовсе сейчас говорить с тобой об этом, потому что это страшное горе для меня и моих детей, что считали ее своей второй матерью, да и в последние годы Наташка с ней жила, а не ты.

– Вы хотели все загрести под себя? – он бросил окурок, голос его дрожал.

– Нет, Игорь. Мы хотели, чтобы она была счастлива. А сейчас, прошу тебя, уходи. Этот дом больше не твой. Если хочешь забрать свои вещи, прошу, я готова даже сейчас помочь тебе в сборах, но сделай так, чтобы мы больше не пересеклись.

– А компания? А завод? Кто будет управлять ими? – сейчас он не выглядел уже тем холеным мужчиной, что мог позволить себе если не все, то многое. – Я должен остаться на своем месте, как минимум…

– Дядя Игорь, я не против, но директора я уже сменила, на неделе мы начнем проверку, и если я увижу, что ты и там умудрялся обманывать маму Настю, то ты не просто не останешься на месте, ты сядешь. Это я так, просто, чтобы принял решение – оставаться или уходить. Уйдешь сразу – не буду мешать устроиться в другое место. У тебя хороший послужной, – неожиданно для Игоря Наташа описала все, в чем просто не могла разбираться, и он опешил, поскольку думал, что эта молодая женщина – несерьезная, творческая натура, не склонная к анализу, да и вообще, «золотая молодежь».

– Вот так вы значит со мной? За все годы, что я искренен был с вами?

– С Настей надо было быть искренним, Игорь. Я виновата лишь в том, что в тот день, когда ей нужна была моя помощь, нужно было услышать мое «я сейчас приеду», уехала в загородный клуб, выключив телефон. А самое обидное – я включила его совсем чуть-чуть опоздав. Я все знаю, Игорь. Я не хочу слушать ее сообщение снова, но я отправлю тебе его. Чтобы ты понял причину ее аварии. Может тогда у тебя не останется вопросов к ней… И к нам.

– Какое сообщение? – он присел на красивую кованную скамью перед домом. На ней все еще лежала большая оранжевая подушка, на которой сидела Настя, пока собаки гуляли рано утром.

– Она видела тебя в тот день с твоей семьей, – коротко и зло ответила Марина.

Он наклонился вперед – ему трудно стало дышать. Все крутилось перед глазами, и казалось, еще вчера все было хорошо: бизнес, дом, отдых где захочешь, новая машина хоть каждый год, дорогие рестораны, квартира, что оформлена на Вику…

– Дядя Игорь, она просила помочь детям, но только тогда, когда они вырастут, когда будут совершеннолетними. Чтобы ни вы, ни ваша новая жена не использовали их на свое усмотрение. Я готова открыть счет, и он пригодится им для учебы. Думаю, это честно, – присев рядом на скамью, сказала Наташа. Игорь смотрел на девушку, и удивлялся – она ведь никто Насте, а похожа на нее даже тем, как улыбается. Откуда все это? Почему он раньше не замечал этого? Потому что она и правда, проводила с ней больше времени?

– Если вам станет легче, мать моих детей отказалась от меня… – он сглотнул, достал из пачки новую сигарету и щелкнул зажигалкой. – Я рассказал ей о том, что остался ни с чем… Я думал она любит меня.

– Те, кто тебя любили – мы и Настя, но без нее, и после причины ее смерти, эта любовь к тебе отрубило, Игорь. И больше того, мне неприятно видеть сейчас тебя, а не ее. За последний месяц ты три дня был дома. Я это знаю точно. А Наташка может на пальцах пересчитать воскресенья, которые Настя ждала тебя домой, наготовив супов и пирогов. Наташа приезжала в пятницу после работы, и была у нее до утра воскресенья, если ты звонил и говорил, что едешь, и до понедельника если ты говорил, что не сможешь. Так что, мне тебя совсем не жаль, потому что твоя любимая женщина не умерла. Она отказалась от тебя. Умерла наша любимая женщина, – Марина поставила точку в разговоре отвернувшись, и направившись к дому.

– То есть, я остался на «полянке»?

– Да, Игорь, козлы очень любят полянки. Хотя, позволь тебе напомнить о твоей квартире, где ты так любил оставаться, чтобы работать не покладая рук, – не оборачиваясь, ответила Марина и вошла в дом. Собаки, что сидели возле Наташки, забежали домой вместе с ней.

– Наташ, ну хоть ты пойми меня – я остаюсь ни с чем, – он чувствовал, как в груди растет пустота и наполняется болью и страхом.

– Если вдруг из-за меня погибнет мой любимый муж… может быть тогда? Но, не думаю, дядя Игорь, потому что мы говорим друг другу правду. Он никогда не встретит меня с моей второй семьей. Знаешь почему? Потому что я не шкура, которая живет из-за благ. А ты оказался шкурой, – Наташа встала со скамьи, обняла себя руками, чтобы согреться, или может, чтобы не растерять той злости, что кипела, глядя на этого человека.

– Наташк, да ты ж не дрянь, чтобы бросить меня одного в беде, а? – он сказал это почти шепотом, но она услышала. Остановилась и не оборачиваясь, ответила:

– Я – нет, а вот ты – да. Иди, отец сейчас выйдет. Лучше тебе уже уехать.

Игорь вызвал такси, но вспомнил, что с карты оплатить нельзя. В приложении отметил оплату наличными, вышел за ворота и посмотрел на дом. Он не хотел его, он хотел жить в городе – жизнь там кипит ключом, город живет даже ночью, и в этом ритме он чувствовал себя молодым, активным. Он хотел, чтобы ему завидовали, чтобы ему подражали, а не вот этого вот загородного благолепия с сидением в старческом кресле-качалке.

Машина приехала через час. Он уже начал мерзнуть – ночь выдалась прохладной.

– Командир, дай телефона позвонить, а? с бабой поругался – трубку не берет, – по-свойски хлопнул по плечу водителя, и тот передал ему улыбнувшись поюзанный самсунг.

– Держи, брат, не беспокойся особо, купи ей цветы, шоколад, и все наладится, – подбадривал его таксист.

– Да я ей квартиру трехкомнатную в новостройке купил… Обставил. А она меня как собаку – за дверь.

– Сильно провинился то? Другая баба?

– Она – другая баба… – вдруг стало невыносимо холодно и пусто – словно выключили свет во всем мире, будто погасли звезды, и нет вокруг даже эха. Водитель говорил что-то, смеялся, а Игорь понял, что не хочет звонить Вике.

– Давай на Никольское, – неожиданно наклонившись вперед, перебил он парня, что рассказывал уже о своих дрязгах с женой.

– Проспект?

– Кладбище, командир. На кладбище.

– Ты чего, свихнулся? Ночью?

– Да, сейчас. Я один там хочу побыть, без людей.

– Ну ты это… Может утром, слышишь? А кто умер –то?

– Жена. Из-за меня. У тебя выпить нет?

– Нет, мужик, нет у меня в машине. Может в магазин тебя завезти? – беспокойный тон выдал в водителе, что он его там и оставит – у магазина.

– Нет, вези к северному входу, – больше Игорь не сказал ни слова, и вышел, расплатившись, у северных ворот Никольского кладбища.

– Вызывай еще раз, я стоять не буду, сам понимаешь – деньги нужны.

– Да, езжай, спасибо.

Казалось, даже автомобиль выдохнул, простившись с пассажиром. Когда огни от машины пропали в темноте, и он оказался здесь, под фонарем, освещавшим вход совсем один, он подумал, что чувствовала Настя, когда увидела его там? Она плакала? Рядом не было Марины… Он опустил голову и побрел по главной аллее. Здесь недалеко – всего минут пять ходьбы…

Фото на кресте – ее день рождения, куда он опоздал аж на четыре часа. Она никогда не трезвонила каждые десять минут, она просто верила ему, она доверяла ему. Те дети, которых она показывала на сайте приюта его совсем не беспокоили, а она была одинока и несчастна – она постоянно была одна. Если бы не Наташка…

– Насть, прости меня, я прошу, а сам понимаю – не простил бы за такое никогда. Пришло время нам поменяться местами. Теперь я остаюсь один, и нет мне места больше ни среди наших друзей, ни с моими детьми. Я надеюсь на одно – есть этот самый Рай, только и там мы с тобой не встретимся – у меня не будет ключей от него.

Он сел на лавку, опустил голову на сложенные на коленях руки, и наблюдал за тем, как пустота внутри захватывает все больше и больше.

В себя его привел звук от сообщения в вацапе. Вика! Он трясущимися руками открывал сообщение, надеясь на то, что все наладится, все обязательно наладится.

«Я видела в обзоре ее аварию, Игорь. Я вспомнила – видела ее тогда, в кафе. Она плакала в туалете. Она погибла, узнав о нас! Ты врал мне столько лет! Я нашла номер ее племянницы, ну или крестницы. Наташи. Она рассказала о том, как она мечтала иметь детей. Ты врал, что она просто не хотела их, и жила исключительно для себя! Она жила для тебя! Больше не пиши мне, и не звони. Детей, если соберешься стать им отцом, будешь видеть по минимуму. Я никогда не смогу отмолить того, что мы сделали!»

-–

Боль, с которой невозможно дышать, врывается в сознание, и я не могу сдержать крика. Я сама слышу свой визг, но крупица мысли доносит до меня – я жива, я не разбилась! Грудь, мышцы, ребра, легкие – все охватывает нестерпимым огнем, и я понимаю, что от крика и глубокого вдоха будет еще хуже. Ребра. У меня сломаны ребра. Губ касается что-то холодное, и в рот льется жидкость, которую я жадно глотаю. Сознание мутнеет, я засыпаю, или проваливаюсь в забытье? Снова приходит темнота.

Яркий свет бьет по закрытым векам, заставляет зажмуриться. Невозможно открыть глаза, потому что боль в голове нарастает. Давление? Нужно выпить таблетку, но для этого нужно разлепить веки. Пытаюсь поднести руку к лицу и тело пронизывает боль.

– Ай, да что же это такое? – шепчу я, и все же открываю глаза – солнце и правда, бьет прямо в окно. Закрываю глаза, лежу несколько минут. Запах – вот что мне не нравится – запах свечей, как в церкви, никогда не могла выстоять службу с бабушкой, что водила меня на всенощную. Кружилась голова, тошнило, и могла потерять сознания от нехватки воздуха и этого запаха – ладан и дым от свечей.

– Эй, кто-нибудь здесь есть? – стараюсь говорить я как можно громче, но голос выходит писклявым, детским. – Эй, люди! – уже кричу я, но голос не меняется.

– Рузи, не вертись, милая, – голос женщины меня напугал – я не знала ее. Может это больница? Да, точно, я упала с дороги на машине. А боль в груди – перелом. Это медсестра, или может быть это санитарка.

– Где я? – голос никак не удавался, и пищала я как котенок.

– Дома, дома, матушка отошла на службу – вся церковь молится за тебя, вот видишь, ты и очнулась, – понесла какую-то чушь женщина. Я с трудом отвернула голову от окна и снова открыла глаза – передо мной сидела светлая девушка в легком платье, похожем на вафельное полотенце, только серое, а вот воротничок был белоснежным, как и косынка, завязанная назад.

– Ты кто? И о какой матушке ты мне говоришь? Видимо о той, к которой тебя отправят, когда узнают какую дичь ты здесь несешь! – зная, что с персоналом надо посерьезнее, старательно вывела я, но в сочетании с писклявым голосом, вылетающим из моего горла, слова возымели совершенно не тот эффект, коего я ожидала.

– Я не понимаю тебя, Рузи. Если ты не будешь слушаться, я встану и уйду отсюда! – сменив тон на более грубый ответила женщина. – Я Морти – ваша служанка, и твоя матушка не платит мне уже два месяца, так что, дай мне убраться здесь пока ее нет, и уйти туда, где деньги за работу дают ежедневно!

– Почему ты называешь меня Рузи? – переспросила я, понимая, что это все – лютая фигня, и сейчас лучше дождаться врача. Но взгляд соскакивает с ее полного, в веснушках лица и перемещается на стену и дверь. Облезлая штукатурка, картина в рамке, где изображены незнакомые люди в странных одеждах, поднимаю глаза на потолок – деревянные балки, покрашенные черной краской. Головой крутить сложно, но я поворачиваю голову ровно и смотрю в ноги – за кроватью столик на красивых резных ножках – когда-то он был чистым и дорогим, это сразу видно – ручная работа, а сейчас весь залит воском от свечей.

– Морти, прошу тебя, открой окно и погаси все эти свечи – мне нечем дышать, – меня пугал мой голос.

– Матушка не одобрит, да и ты сама – понимаешь, что просишь? У тебя ж кроме писания и молитв при свечах и дел-то никогда не было?

– Молитв? Прошу, позови врача. Может Маринка уже приехала, посмотри в приемном, прошу тебя.

– Крепко тебя приложили то видать. – испуганно, но уже снизив голос сказала женщина, что называла себя Морти.

Солнце зашло за тучу, и картина за окном, стала новым открытием для меня – окно и крыша дома напротив мне были видны как свои руки. Между домами было метра два, не больше.

Зрение у меня было не очень, и после сорока я начала носить очки, а потом перешла на линзы. Я моргнула, смежила сильнее веки, поняла, что линз нет. Привычно закатила глаз, превозмогая боль поднесла руку к лицу и попыталась снять линзу – удостоверилась, что линз на мне нет. Черепицу на крыше я могла разглядеть невооруженным взглядом. Черепица! Да! Не ондулин, так похожий на нее, и даже не дорогущая черепица из лиственницы, а именно черепки, сложенные друг на друга. Глиняные, кое где побитые, но те самые из книжек со сказками Ганса Христиана Андерсена.

– Я под наркотой в больнице, и мне снится Оле Лукойе, мать его подери, но почему именно эта фигня, а не что-то более приятное? Почему не Куба, почему хотя бы не мой дом, а самая тупая сказка из всех, что существует? – прошептала я и принялась рассматривать дом напротив более внимательно.

– Рузи, прошу, не пугай меня. Ты никогда такое не говорила. Вы хоть и не платили мне давно, но ты всегда была доброй девочкой. Если твоя мать услышит это, она вызовет церковников, и они будут водой изгонять из тебя дьявола, – искренне напуганная Морти встала и сложив руки на груди, словно обнимая себя, смотрела на меня как на что-то страшное.

– Рузи? А Настя? Имя Настя, Анастасия, оно вам ни о чем не говорит? – аккуратно спросила я.

– Рузи… – женщина аккуратно покачала головой и испуганно бросилась к двери.

– Хренузи, идиотка! Да кто ты, черт подери, такая? Где я и что с моим голосом? – кричала я вдогонку своим смешным фальцетом. И тут подумала – а может у меня трубка в трахее, и поэтому голос такой? Движения руки снова принесли боль, но я дотянулась до шеи. На ней ничего не было, только кости, выпирающие из кожи. Провела рукой ниже – ключицы острые как камни, тощая грудь.

Я почувствовала, как расширяются мои глаза. Поднесла ладони к лицу – это не мои руки. С трудом отдернула одеяло – на серой постели лежало тело девчонки в длинной рубахе и ноги как у олененка Бэмби.

– Это не я! – вырвалось само из горла. И голос не мой, и тело тоже, – прошептала я, и тут мне стало страшно по-настоящему. Шизофрения? Или все же наркотики? А может я в коме? Потрогала грудь – больно. Двигать плечами больно, дышать глубоко – нестерпимо больно.

– У меня сломаны ребра! – выпалила я, и услышав снова этот голосок, добавила: – у нее! Нет, это невозможно, Господи, ну пусть уже придет кто-то адекватный и все разъяснит… И тут я вспомнила Игоря, его женщину, ту голубоглазую девочку, и мальчишку, смотрящего на него с нескрываемой любовью.

– Черт бы вас всех подрал, дорогие вы мои, черт бы вас подрал! – почти прокричала я и кто-то охнул справа. Я так же с трудом повернула голову. Там стоял еще один персонаж моего личного сумасшествия – женщина лет пятидесяти, полная и неухоженная: кое-как причесанные волосы накрыты шалью, что должна была, вероятно, красиво струиться по плечам, но на деле висела как паутина, в которую она влетела головой, синее платье прямого кроя с чуть расклешённым подолом, кирпичного цвета жилетка, подбитая мехом, который может раньше и выглядел достойно, но сейчас был похож на мокрую кошку. Но самое неприятное – ее лицо! Глаза ее были вытаращены на меня так, будто я продала ее почку и печень.

– Что ты говоришь? Имя Сатаны в нашем доме не произносили не разу, кто научил тебя этому? – заурчала она нараспев, от чего мне стало еще страшнее. Бог вернул тебя к жизни, и сейчас тебе надо молиться еще усерднее, нежели раньше. Кто в тебя вселился? – она, похоже, реально верила в заселение чего-то кроме глистов в человеческое тело.

Так, Настя, разберемся потом, а пока будем улыбаться и махать – решила я, и улыбнулась. На помощь пришла Морти:

– Госпожа Лаура, она еще не отошла от того питья, что дал доктор. Он сказал, что может видеть небывалое, – прошептала Морти, стоящая за спиной этой страшной бабы. – Ваша дочь никогда бы не посмела призывать его, называя его имя. Она набожная и такого чистого душой ребенка не видел еще свет. А то, что лошадь Епископа рванула, так это не из-за нее, а из-за мышей.

Еписком, лошади, мыши, да еще и я – дочь этой припадочной, – думала я. Да, наркотики мне поставили забористые. Выживу – книгу напишу. Только вот странно – чувствовать боль под препаратами. Лучше помолчу, иначе не выходя из комы меня в этой самой коме убьют в процессе изгнания дьявола из тощего тала. Отнеси Господь. Я закрыла глаза и постаралась отстраниться. Голоса начали удаляться, и я забылась тревожным сном.

Маринка приехала с детьми, Игорь с трубкой в кресле, а Маринкин муж обещает, что обязательно закажет ему шапку как у Шерлока. Мы все смеемся, запах от готовящегося в казане плова просто сводит с ума, становится густым и ароматным, а потом невыносимо душным. Я начинаю хватать воздух и просыпаюсь – в комнате стоит дым – мы горим? Я пытаюсь кричать, но так в легкие попадает еще больше дыма.

Глава 3

Я всматриваюсь, и вижу женщину, что ходит по комнате с тарелкой, на которой дымит и потрескивает ветка с иголками. Боже, она хочет меня убить? Через боль я переваливаюсь на бок, опускаю голову ниже кровати, и руки неожиданно нащупывают таз с водой. В нем тряпка. Я вынимаю ее из воды и чуть сдавив в ладони, отжимаю, прикладываю к лицу – так легче, хоть и болит теперь все тело, но дышать легче.

– Я не могу дышать, откройте окно, – с трудом смогла сказать я, и женщина, похоже, услышала меня и остановилась. Подошла к постели и присела на край.

– Рузи, доченька, я не отдам тебя дьяволу. Бог с нами, и он защитит нас, – прошептала она, наклонилась, видимо, в попытке поцеловать, но передумала – больше никак я не могла объяснить этот ее жест. После она встала и резко вышла из комнаты, продолжая бубнить слова молитвы.

Я боялась боли, что сковывала каждый раз, когда я двигалась. Я снова перевалилась на бок. Болело в правом подреберье. Аккуратно стащила ноги на пол, стараясь не напрягать правую сторону встала на колени на боку. Боль исчезла. Значит, правый бок. Вспомнила, что надо перетянуть грудную клетку, иначе так и не смогу дышать, но сейчас важно было открыть окно – легкие уже горели огнем и слезились глаза, а эта сколопендра еще и двери закрыла.

Благо, окно совсем рядом с кроватью. Один шаг, который дался мне сложно, но вот я уже опираюсь о подоконник. В наклоне вперед намного легче, значит, все же, одно или два правых ребра. Но какого черта это тело? Я понимаю, что я Настя, что мой муж – козел, хоть и выглядит как идеальный муж Игорь, я знаю, что я разбилась в машине, когда уезжала от того идеального рекламного ролика, в котором мой муж играет роль отца семейства.

А вдруг я сплю? Я дома, и все это мне снится. Скоро Степан – мой большой и теплый пес лизнет меня в лицо, и я проснусь, поругаю его, что так рано встал, но открою ему двери, и за ним побегут Баська и Прошка, а сама сварю кофе и выйду на террасу. Там еще теплые утра, хоть и попахивает уже началом осени. А вечером приедет Игорь, и я расскажу ему о своем сне. А он рассмеется своей белозубой улыбкой – особенно его рассмешит то, что одет он в моем сне как молодящийся дурак.

Но я слишком хорошо чувствую боль в правом боку, слишком сильно пахнет дымом, и слишком уж ровно все повторяется: эта баба – набожная сумасшедшая, меня называют одним и тем же именем, боль реальная, ситуации во сне не перескакивают, как это обычно бывает. Это точно не сон! Это какая-то дичь.

Я дернула створку, и она со скрипом отворилась. Глубоко вдохнув чистый ночной воздух, чуть разбавленный цветочными ароматами, я потянулась к постели, пытаясь нащупать то самое полотенце, которым закрывала лицо. Оно лежало на краю. Отвернувшись обратно к окну, я опустила локти на подоконник и принялась выжимать узкую и длинную полосу – эту я точно смогу обмотать два раза вокруг грудной клетки и завязать. Простыня для этого не годится – слишком уж жесткая и большая.

Обернула концы вокруг своего… ну, относительно своего тела, но пока я решила считать его своим, иначе, и свихнуться не долго. Старательно втянула живот, которого в этом туловище, похоже, не было априори, и завязала на груди узел. Теперь я могла дышать и даже чуть распрямилась. Протопала к столу и потушила свечи. Столик напоминал стол в церкви во время Пасхи – горело не менее сорока свечей. Тетенька, ты точно того, – подумала я в сторону двери, за которой продолжались песнопения.

Вернувшись к окну, я осмотрелась – двухэтажный дом, напротив такой же, как, впрочем, и вся улица. Дома каменные, или же просто вместо облицовки использован «плитняк». В свете луны камень отсвечивает белым.

– Святоша Рузи выжила, смотрите, ребята, – раздалось с улицы, и я, присмотревшись, увидела внизу пятерых пацанов лет десяти. Один из них указывал пальцем на меня. Снова то самое имя. Значит, я Рузи. И у меня остался только один вариант – я умерла, и родилась в другом теле, но если учесть, что попала во взрослое тело, а не новорожденное, его прежняя хозяйка умерла? Не, фигня какая – то.

Я аккуратно вернулась в постель. Взяла кружку, стоящую на прикроватном столике и жадно выпила половину. Влажная тряпка промочила сорочку, но то, что она теперь охлаждала больное место очень радовало. Я легла и укрылась одеялом – с улицы тянуло прохладой, но одеяло было теплым, хоть и тяжелым как камень. Я легла на бок и накрывшись с головой провалилась в сон.

Проснулась от чувства голода. Повязка не давала глубоко вдохнуть, но благодаря этому я больше не чувствовала той острой боли. В комнату вошла Морти и увидев раскрытое окно, свела брови:

– Рузи, ты сама вставала, или его раскрыло ветром?

– Сама. Ночью эта… мать ее… матушка жгла здесь что-то, и мне нечем было дышать. Морти, а у нас есть что-нибудь поесть?

– Да, девочка, я сварила кашу, и собиралась проверить – не спишь ли ты. Вижу, что ты уже лучше себя чувствуешь, значит, мне не придется оставаться здесь до вечера – ты и сама управишься.

– А… матушка… она на работе? – мне нужно было знать где эта странная женщина, которая называла меня своим ребенком, но в то же время, чуть не задушила ночью дымом.

– На работе? Ты что, с ума сошла? Твоя матушка в руках окромя свечи и ложки ничего не держала. Вышивает правда, но ни одной законченной работы ее я не видела, – хохотнула Морти но тут же моментально осеклась.

– Не бойся, она мне тоже не нравится, и я ее даже боюсь, – решила я успокоить женщину. – Морти, только не говори ей, что я спрашиваю тебя, но мне нужно кое-что знать.

– Если что плохое – ответа не дождешься, а доброе отвечу, – насторожилась светловолосая барышня, что нравилась мне все больше.

– Я не помню, как я здесь оказалась, и как жила раньше. Что со мной случилось, кто я?

– Неужто, прямо вот ничего?

– Вообще ничего не помню, расскажи мне хоть самую малость, и иди, я скажу матушке, что ты до вечера сидела со мной. А где она, коли не работает? На что мы живем?

– Она в церкви каждый день, только вот и утра бы хватило, но она думает, что чем дольше стоит с молитвой, тем безгрешнее будет ее душа. А на что живете… Так муж ее – твой отец был купцом. Она сразу после его смерти отнесла отложенное им серебро в церковь, а вам оставила несколько десятков серебряных. Они все и закончились. Теперь ей из церкви дают каши да хлеба, вот она сама там поест, а тебе раз в день приносит.

– Много серебра-то отдала? – до меня начинало доходить что тут вообще происходит.

– Дак, в руках не унести. Сундук-то на телеге отвозили, – с болью, словно отдали ее деньги, ответила Морти. – Пока батюшка ваш жив был, хорошо жили, он ее в узде держал, все сам, все сам, она знай только с рассветом вставать да песни петь.

– Понятно. Значит, мы нищие…

– Так и есть, Рузи, скорее всего она и домик ваш церкви отдаст, да в монастырь вас обеих приберет. Только я тебя вовсе не узнаю – как подменили, вроде.

– Я совсем ничего не помню, только не говори ей, мне выздороветь надо, на ноги встать. Дай мне еды, и расскажи пожалуйста про то как жили, что я умела.

Морти кивнула и вышла из комнаты. Судя по скрипу, там была лестница на первый этаж. Потом тишина, и снова скрип – поднимается обратно. Я встала как ночью, и подошла к окну. Проехала телега, за ней легкая бричка, или как назывались эти телеги для людей, что-то вроде облегченной кареты? Да ну? Лошади в упряжи, дети с голыми задницами, платья в пол, зонтики эти дурацкие от солнца. Мне моментально вспомнилась картинка «Портрет незнакомки». Прошли три женщины с воротничками как у Морти, потом два мужика в сюртуках, или это плащи такие… на головах кепки, ноги в сапогах.

Морти вошла с подносом, на котором дымилась миска с кашей и большая кружка с чем-то ароматным.

– Это какао? – с надеждой спросила я.

– Нет, на какао даже у меня денег не хватает. Это кофе на молоке! С гордостью заявила она, но я была рада сейчас всему, и в первую очередь потянулась к кружке. И правда, кофейный напиток, как давали в детском садике или школе. На молоке с сахаром и чуточкой ванили. Каша рисовая на молоке, с маслом. Все как у меня дома, только вот на улице все очень странно, да и дома тоже. И тело у меня чужое, а так… да… все просто отлично, прямо вот всегда бы так и жила… Да, это сарказм, но сейчас ныть – самый плохой вариант.

Морти отошла к окну, и рассказывала оттуда, видимо, не хотела смущать меня взглядом пока я ем. Не плохая и не глупая женщина, эта Морти, да еще и работает бесплатно!

– Матушка ваша всем говорит, что Бог ее среди всех выделил и дал святое дитя. Все сначала смеялись, а потом поняли – ее капеллан давно начал обрабатывать – как понял, что отец долго не протянет. Знал, старый лис, что тот денег оставляет. Только вот отец ваш этого не предусмотрел, а так бы мог жалованье положить ей на каждый месяц, жили бы себе тихохонько. А сейчас вот на улице окажетесь, или в монастыре.

– А мне сколько лет? – я снова откинула одеяло – перед глазами торчали коленки – «бульонки» – тощие ноги, и огромные, в сравнении с голенью колени. Это ж надо было так вляпаться – в тело подростка. И что мне прикажете делать, уважаемая судьба? Ожидать переходного возраста, снова бороться с системой? Не, я не осилю второй раз.

– Пятнадцать, можно бы уже и замуж, только вот, ни приданого ни роду от вас, да и не каждый поверит, что с головой у вас все в порядке, – с жалостью продолжала Морти.

– Значит, мать готовит нас для монастыря… А я могу не идти туда? – я поставила поднос на постель и повернулась к Морти. Та сидела не шевелясь, с широко раскрытыми глазами.

– Ну, отец, поди и мне долю оставил. Так?

– Должно быть, – задумчиво сузила глаза Морти.

– Это значит, мать не сможет отдать дом церкви, понимаешь? Можешь узнать? Есть в доме какие документы или что тут нужно, чтобы дом передать?

– Есть, есть, деточка, сейчас я всю корзину принесу, и ты сама глянь, я-то ведь не грамотная, а ты и книгу с песнопеньями ангельскими читала, и молитвы Единому Богу и его детям.

– Кому песни? – тут мне стало еще страшнее.

– Единому Богу нашему… и его детям.

– Отцу и Сыну, и Святому духу?

– Нет, ты чего это. У нас Единый Бог и его Дети, которых он изгнал из Рая, а потом вернул, и сейчас Он и трое его детей правят миром. Ты ж сама мне все рассказывала, да еще и подробно. Видать, и правда, задело твою голову.

– А что со мной случилось то?

– Епископ приезжал в Лефат, вы с матерью и бросились его встречать, да хотели поближе подойти, да приложиться к руке его, а тут у него лошадь понесла, карету в сторону, вот тебя и пришибло. Думали не выживешь.

– Куда приезжал говоришь Епископ?

– В Лефат. Так город наш зовется.

– А год сейчас какой?

– Сто раз по двести и еще пять.

– А страна какая?

– Сторона?

– Ну, город наш где находится?

– У большого озера за железной горой… – начала было Морти.

– У шкафа, на пороге, где в Нарнию дороги? – начинала закипать я.

– Нет. Это Биртания.

– Ну, отлично. Нарния значит где-то недалеко, думаю, – стараясь не скатиться в истерику, шутила я, чем вгоняла Морти в ужас. – Я шучу, Морти. А сейчас, можешь идти, только будь добра, Морти, покажи мне туалет, и принеси горячего чая.

– Туалет в коридоре. Тут еще матушкина спальня и молельная комната. А внизу кухня и гостиная. Ну, и прихожая небольшая есть. Не заблудишься, только вот, пожалуй, не надо тебе пока спускаться.

– И так, значит, мы купцы. Без рода, без денег, но с Богом, которого купили за сундук серебра. А в нагрузку у меня ударенная пыльным мешком матушка. Это как раньше – к конфетам «Метелица» и тушенке всегда полагался салат из морской капусты. Отличное место и перспективное время, – бурчала я себе под нос, пробираясь к туалету. – Бир… Тания. Да, у Бога плохое воображение, раз он не может придумать мирам разные названия, мог бы хоть как создатель Икея – рандомно выбирать буквы и получать новые слова. Сейчас я точно была уверена, что это не розыгрыш, но надежда оставалась.

Как бы средне я не училась в школе, но уверена на тысячу процентов, что нет такой веры, такой страны и такого города. По географии у меня была тройка, но я точно знала, что Волга впадает в Каспийское море, что Гулаг – это не архипелаг, и что нет в мире города с названием Лефат.

Входная дверь хлопнула. Морти ушла, оставив на моей кровати корзину с документами. Как и обещала. Понимает, что девочка в опасности с этой ехидной. Как дожила до пубертата – тайна, покрытая мраком.

Ну что же, хоть одно осталось неизменным – мы снова купцы, а из хорошего… У меня новое тело. Да, тощее и цвета весеннего неба, но, как говорится, были бы кости, а мясо наро́стим. Самое главное – я, возможно, смогу стать мамой! Хоть бы! Хоть бы не проснуться завтра парализованной в больнице с белыми стенами, и лицом Игоря надо мной…

Глава 4

Я вернулась в постель после ухода Морти, нашла в корзине бумагу, в которой было прописано следующее: «Владелец дома 46 на Мортимер-роу Барнабар Элистер – купец, завещал все свое имущество, кое находится по этому адресу своей супруге Лауре Элистер и дочери Розалин Элистер в равных долях».

Дальше были детали и описание состояния, в котором не был учтен сундук с серебряными монетами. Эх, мамка, мамка, ума у тебя как у канарейки, а все туда же – в первую очередь к сундукам с деньгами, прижала бы свою тощую задницу, и молилась тихонько дома, прямо вот, сидя на сундуке и молилась бы, так нет, обязательно надо людям показать, как Бога любишь. А капеллан шустрый, гляжу. Без лоха и жизнь плоха. Сидит поди сейчас вместо нас на этом сундуке и Бога с его детьми благодарит. Вот с чем еще надо разобраться – что это за вера такая!

Я спрятала корзинку под кровать, а бумагу на дом запрятала в туалете – щель над окном была не видна за шторой, и свернув достаточно свежий документ гармошкой, буквально, отремонтировала дыру. Чистота и тепло мою родительницу вообще не беспокоят. Так что, бумага там в полной безопасности. Быстрее бы на ноги встать, а там хоть осмотреться – что за место, что за люди. Но, видать, и хорошие люди есть, раз эта Морти бесплатно возле меня крутится. Хотя… пока надо быть со всеми как с врагами.

Заснула я моментально – слишком много движений сделала за утро, но обещала себе ежедневно ходить, так как помню что врач говорил Игорю, когда тот руку сломал – ходить, двигаться, выполнять легкую работу – быстрее придешь в норму. Проснулась от запаха свечей в полной темноте. Ну, хоть какая-то стабильность. Надеюсь, она новых мероприятий не задумает, а то не доживу до заживления ребер. Делала вид, что сплю, а как она ушла, снова открыла настежь окно. Есть хотелось страшно.

Морти говорила, что мать приносит мне еду. Это та самая еда, что утром приносила Морти, или есть еще какая-то еда? Организм растущего олененка просил пищи. Но спускаться по лестнице я еще опасалась. Выпила холодный, но сладкий чай, принесенный Морти в прикуску с зачерствевшим хлебом. Урчать в животе перестало. Легла, укуталась и заснула с мыслью «Чем быстрее утро, тем быстрее завтрак».

– Каши сегодня матушка не оставила, пришлось мне вернуться домой, дома взять тебе немного, а то ведь прозрачная почти, – с жалостью говорила Морти. Я проснулась и посмотрела в окно – было пасмурно.

– Отчего же ты тогда из дома носишь. Денег тебе не платит, сама еды не оставляет. Помоги мне спуститься вниз, проверим что есть в кухне. Мне эти твои три ложки – мертвому припарка – до обеда кое-как перебиться, а вечером желудок уже со мной человеческим голосом начинает разговаривать.

– Кто с вами разговаривает?

– Дед Пихто, иди вниз, Морти, и чай завари. Достань все, что есть. Я в туалет, а потом крикну тебя – встретишь на лестнице.

– Хорошо, хозяйка, – спокойно ответила Марти. Не нашла я в ней второго дна, слишком проста она для того, чтобы притворяться. Просто добрая, вон, и еды принесла. Выйдя из туалета, я жадно набросилась на кашу и хлеб, оставленные женщиной на столике. И правда, мало этого.

– Морти, я иду, подстрахуй меня на лестнице, крикнула я вниз.

– Чего сделать? – переспросила появившаяся внизу светлая голова.

– Поднимись, поддержи меня, а то мало-ли, рухну, так еще и головой ударюсь.

– Так может, стукнитесь, да и вспомните все заново?

– Чего-то мне не больно хочется все вспоминать, Морти. Пусть так останется.

– Да, и мне кажется вы на нормальную стали походить, а то свечи да песни, песни да свечи, свечи да…

– Хватит, я поняла, – перебила я Морти. – Не знаешь где у матушки остатки денег хранятся?

– Нет, что ты. У ней документы-то взяла не боясь, потому что ужо не берет их пару месяцев – считай с того времени как получила наследство. Положила туда бумагу и так не вынимала больше корзину. А где хранит деньги я не знаю.

Кухня поражала своей плитой – большой, чугунной, она занимала половину всего помещения. Топилась она по всей видимости, дровами. Никаких труб я не увидела. Газ еще не провели, или вовсе не открыли. Это ж надо! Плита на дровах!

Мы с Морти достали из-за занавески, за которой обнаружились полки, три мешочка. В одном рис, во втором пшено, а в третьем – сухари.

– Отлично. Пару дней я теперь точно не умру, а там придется молитвами, – прошептала я себе под нос, осматривая кухню: стол, стена с полками за шторкой и та самая печка типа очага, с трубой, уходящей в потолок. Внизу печурка под дрова, сверху плита. Круги открываются – можно и на открытом огне, а можно на железных кругах кашеварить, только вот у нас сейчас дилемма – рис или пшено? Больше нам переживать вообще не о чем.

– Разводи костер, Морти, будем варить кашу «Дружба». Других рецептов из этого набора продуктов я не знаю. Молока бы еще, но у нас тяжелая судьба, нищета и малахольная мать. Ладно, надо наварить еды, потом думать.

– Хозяйка, я кашу такую не знаю. Дров принесу, воды. Огонь разожгу. А там вы сами только, боюсь не справлюсь.

– Конечно не справишься, это же надо сколько мозга, чтобы две крупы вместе сварить. Это только специально обученные люди могут, – ответила я ей в след и засмеялась от звука своего голоса. Моя злая ирония никак не вязалась с этим ангельским голоском.

Кое-как расходившись, я сварила кашу, прибрала остатки крупы в пустую миску, накрыла крышкой, чтобы, упаси Бог, не полакомились мыши – мне сейчас каждая крошка дорога.

Матушка явилась как всегда – когда уже стемнело. Если первые дни я не могла дотянуть, и засыпала, то сегодня я решила встретить ее внизу – уж больно хорошо было у разогретой печи, да после большой миски каши.

– Бог наш видит святую душу и пригревает ее своим взором, – с порога завела шарманку Лаура – мать моего нового тела.

– Видит, видит, матушка, только согревает меня каша в желудке, да очаг, что Морти разожгла. А вот те люди, которым ты наследство спровадила, теперь сами согреваются, а мы голодом чаще, – ответила я женщине. Она начала было снимать платок, но, видимо, очумев от моих слов, замерла с открытым ртом.

– Чего встала как вкопанная? Где ужин мой? Ты опекунша моя, судя по всему, так чего же дитя не кормишь, вон, мослы одни – откуда ни посмотри, – оголила я свои колени. Она уставилась на них.

– Святость в лишениях, а ты, коли неблагодарная, и забыла, что наш священник говорит, пора в церковь идти, и слова свои замаливать, – зашипела Лаура.

– Ладно, скажи, ты ела чего сегодня? – я поняла, что перегнула палку, и решила придержать «коней».

– Завтраки и обеды в церкви бесплатны для истово верующих…

– А для их детей как же? Я еще хожу еле, ты думала, что мне силы нужны? Хоть бы кусок хлеба принесла, – пробурчала я себе под нос, и аккуратно встав, направилась к лестнице – то еще испытание, скажу я вам.

– Иди, иди, и думай о словах своих, может Бог и простит тебя! – уже громко кричала она мне в след. Я вошла в комнату и воткнула в дверную ручку, роль которой выполняла штука, похожая на скобу, палку от метлы, что принесла снизу, вернее, я опиралась о нее на лестнице. Нечего тут дымить.

– А сейчас, детка, ложимся и спим – сон наше единственное лекарство, потому что он бесплатный, – сказала я себе, улыбнулась, и залезла под одеяло – каша приятно тяжелела в желудке. Долго думала о том, что не похоже, чтобы здесь было хоть что-то отдаленно похожее на социальную защиту. Быстрее бы встать на ноги, чтобы осмотреться. Еще нужно придумать что здесь делать, да и есть ли у меня вообще, права. С этими мыслями и заснула.

Еще пару дней приходила Морти, и мы вместе варили кашу – она приносила молоко и немного хлеба. Морти рассказывала о городе, чем он живет, кто здесь главный, какие праздники в городе самые важные, с какими соседями лучше и вовсе не вступать в диалог. Вечером перед приходом матери я запиралась и просто засыпала – уставала от самых простых дел страшно.

Через неделю я проснулась, и поняла, что могу дышать полной грудью – боль была тупой, и такой далекой, что походила больше на рассказ о ней, а не саму боль.

– Сегодня на городской площади будет рынок, а еще, говорят, что будут представления и даже силачи, – рассказывала Морти, отваривая мне два принесенных с собою яйца.

– Морти, слушай, а сколько тебе лет?

– Тридцать три, – удивленно ответила она.

– И у тебя двое детей? Муж?

– Да, они с матерью мужа остаются дома, пока я хожу. Никто не знает, что я вам помогаю, иначе не отпустили бы ни за что, а мне тебя жаль – ты на мою старшую дочь очень похожа, да и годами вы почти вровень – ты на год ее постарше.

– Во сколько же ты вышла замуж?

– В пятнадцать, – удивленно ответила Морти.

– Значит, думаешь, и мне пора?

– Пора, только я же говорила – не возьмет тебя никто.

– Твоя правда, набор костей, метр кожи и голубые озорные глаза, – решила я пошутить.

– Не голубые, а зеленые, – серьезно ответила Морти. – Тебе лучше говорить, что тебе тринадцать, а то засмеют.

– Зеленые глаза? Слушай, а почему у нас дома зеркала нет? Ты знаешь, что такое зеркало?

– Конечно, я ж не из провала!

– Из чего?

– Из провала – это место такое у нас на окраине – там шахта была, она осыпалась, а кое-какие деревянные своды остались, там зимой нищие живут. Вот у них только зеркала дома нет.

– А еще у нас… Мда, чот вообще грустно все. А ты мне можешь принести зеркало?

– Твоя мать считает, что зеркала для зла, она на ощупь причесывается.

– Да я уже поняла, что мне сказочно повезло родиться у этой женщины. Так что там с зеркалом?

– Давай тебя помоем – воду я уже грею, аж два ведра, – указала она на очаг. Причешу тебя, и на улицу выйдем. Дочка моя тоже на ярмарку придет, а мы по дороге в витрину посмотрим. Ты себя раньше только в ней и видела.

– Я совсем страшная? – вздохнув, спросила я.

– Не совсем, а если кормить, то красавицей станешь – у тебя и глаза отцовы, и волосы. И мозги, вроде, тоже его теперь.

– Ладно, поправиться – это нам как два пальца…

– С такой матерью, да еще в монастыре… Не советую мечтать, – перебила меня Морти, поняв, что я хотела сказать. Для меня, всю свою жизнь, борющуюся с лишними кило, ощущать себя дистрофиком было ново – я могла сесть на табурет, рядом поставить на него стопу, а колено в этот момент прижималось к груди. Вернее, к месту, где она должна быть. Ощущения новые и от этого просто дикие. А еще, на табурете сидеть было больно – кости упирались в дерево.

– Ладно, Морти, раньше времени не надо меня оговаривать, решила мыть, иди и мой, – прервала я беседу и тихонько, по привычке, начала подниматься наверх.

Небольшая сидячая ванна занимала угол в туалете. Морти принесла туда два ведра воды, что согрелись на очаге, потом разбавила холодной, заставила меня раздеться и залезть в воду. Кожа, сразу, как я разделась, стала похожей на голубую пупырышную курицу, что покупала моя настоящая мать в восьмидесятых. Так вот почему они были такими – их долго не кормили, а потом ощипывали еще до смерти, они моментально замерзали и умирали от своего же вида. Я засмеялась, чем страшно напугала Морти.

– Я подумала, что на курицу похожа, – решила я успокоить ее, показав ей мурашки на бедре.

– Ты видела курицу? – она так удивилась, что даже перестала поливать меня водой. Словно я заявила, что видела динозавра.

– А ты нет?

– Я видела, а вот ты… Священники запрещают ее есть тем, кто в церковь ходит. Даже твой отец никак не мог уговорить мать, и кормить тебя мясом. Сам он ел в харчевне.

– Мне во сне приснилась курица. Может когда-то на рынке видела, вот и запомнила, – ответила я, а в голове пронеслось: «Вот ты ж не мать, а ехидна».

– Может быть, – вроде, успокоилась Морти и начала расплетать мне волосы. К слову, эти две косы средней толщины были хорошего медного оттенка – такой не получишь ни одной краской.

– А тут без кос ходить нельзя? – уточнила я.

– Можно, только твои волосы потом не причешешь, если под дождь попадешь.

– Отчего же?

– Кудрявые очень.

– Еще и кудрявые – вспыхнула я, и чуть не подпрыгнула в ванной. Вечно прямые «три волосинки» на своей голове я не могла нормально уложить ни в прическу, ни в стрижку – смотрелось как будто я пытаюсь растянуть двадцать волосин на всю голову. А тут – медные, кудрявые! И зеленые глаза! Кстати, у меня еще поди и веснушки – у рыжих они всегда.

Волосы оказались прямо до талии. Морти мыла их, не смешивая – левую и правую косу. У меня был прямой пробор. Ну, с этим мы разберемся позже. Она заплела косы обратно влажными. Надо понимать – и так вьются, а мне еще косы на мокрые! А потом еще свернула в две крали, которые пришпилила к голове как два наушника с мехом.

Достала из шкафа чулки с резинками, вставленными в отворот ткани, тапочки на тонкой кожаной подошве, платье с рукавами – фонариками серого цвета и темно-синий передник, что надела мне через голову в прореху, и завязала по бокам.

В результате, я выглядела как кукла из магазина для ценителей редкой и незыблемой красоты, которую понимают единицы, и я в эти единицы никогда не входила. Ладно, что есть, то есть. Делать красоту из того, что досталось я уже умела. Лишь бы здоровой была. Последним штрихом была плотная холщовая сумка, что перекинула через мое плечо Морти. Когда-то эта сумка может и была красивой, но сейчас была настолько вытертой, что вышивка, что украшала ее, была практически не заметна. Ну, ладно хоть чистая, подумала я, и решила не обращать внимания на эти мелочи – нищета не порок, да и не я виновата в этом.

Глава 5

Выйдя на улицу, я чуть не схватилась за руку женщины, что и так не отходила от меня ни на метр, скорее всего, боялась, что сил еще мало, и могу упасть. Вокруг было так красиво, так необыкновенно и непривычно, что дыхание перехватило!

Город был похож на сказочный – именно такие показывают в сказках о феях: двух и трехэтажные дома, кирпичные и облицованные светлым камнем, окна со стеклами, поделенными на четыре части и в белых крашенных рамах только еще больше добавляли уюта улице. Под окнами ящики со цветами, хоть на домах и нет балкончиков, но многие окна открыты и шторы с цветочными узорами мило выглядывалют из-за пышно цветущих гераней.

Бричка, приближаясь, давала знать о себе посвистыванием кучера – на улице с трудом разъезжались две таких, но народ не нервничал – прижимались к стенам домов, а особо пышные барышни вставали в глубокий дверной проем, над которым обязательно имелся козырек.

На каждой входной двери было стекло – как раз, на уровне глаз, еще дома я отметила этот момент. за стеклом со стороны прихожей стекла были занавешены шторкой в «сборочку», а на некоторые эти шторки были с прекрасным строченым рисунком – такие занавески висели у моей бабули на окнах в деревне.

Только в нашем с «ехидной» доме стекло было грязным, и, если в доме горел свет, можно было увидеть все, что творится в прихожей, на лестнице и в кухне. Действительно, а чего нам скрывать? Нищета не порок! Я поняла, что каждая, даже крохотная мысль о моей родительнице заставляет злость закипать, и решила, что сейчас буду наслаждаться прогулкой, о которой так долго мечтала. Я поняла одно – Морти приходит к нам только из-за меня, а убираться у нас – просто нет времени, иначе, она и вовсе ничего не успеет заработать. Вот у нее то не отказала материнская железа – понимает, что подросток в таких условиях просто зачахнет, как цветок без полива.

Дорожка между домами заслуживала отдельного описания, потому что это был идеально ровно обточенный камень, пообтершийся с годами до идеального так, что в местах стыков каждая такая плиточка имела небольшое закругление книзу. Было чисто, и запахи! Боже, если есть на свете лучший аромат, то это запах горячих сдобных булок с ванилью или корицей. В какой-то момент я чуть не потеряла сознание от этого аромата и завертела головой по сторонам:

– Морти, милая, чем это так волшебно пахнет? – видимо, она испугалась за мое состояние и обняла за талию.

– Девочка моя, неужто ты и этого не помнишь? – она прижала меня к себе, словно родную, но я не могла оценить этого момента близости, поскольку запах полностью затмил мой мозг. Я посмотрела на Морти так, словно она спрашивает у слепого о цветах, и она поняла – опустила голову, натянуло улыбнулась и зашептала:

– Улочка эта для жилья только, ну, где ваш дом. Здесь не бедные люди живут, а вот эта, – указала она на улицу, что пересекала наш спальный район, – это уже торговая улица, на ней и магазины, и пекарня самая лучшая в городе.

– Сколько стоят эти булки, Морти? Ну, вот эти, которыми пахнет? – я никогда в своей жизни не чувствовала себя настолько голодной. Видимо, девочка была лишена всего, а после того, как Морти сообщила, что моя припадошная родительница, да и я тоже – вегетарианки, у меня в голове все сложилось. Мой нынешний разум в этом теле просит адекватной еды, да и не только простого насыщения, уверена, что и витаминов нужных в моем теле всего пара остались, да и те, скорее всего, все расходуются на волосы.

– Дорого, Рузи, но коли праздник сегодня, я вам с Молли куплю по булке, – женщине было жаль меня – это читалось в каждом ее взгляде.

– Спасибо тебе, Морти, обещаю, как смогу, за все с тобой рассчитаюсь. Даже не знаю, что бы делала, коли не ты, – я говорила ей прямо в глаза, не стесняясь, потому что искренне понимала, о чем говорю – приятно, когда люди ценят то, что для них делают, а тем более, укорачивая себя, чтобы поделиться с другими. Бог ли наш, привычный мне, или их Бог с его Детьми, но кто-то послал ее мне – Морти.

– Мама, мамочка, я уже заждалась тебя, – от витрины одного из магазинов, которых здесь было так много, что разбегались глаза, к нам бежала девчонка лет шестнадцати.

– Это Молли, Рузи, моя старшая дочь. Вы ровесницы, и я подумала, что вместе вам интереснее будет, – аккуратно, словно стесняясь своего поступка, сказала Морти. Все же, она не переставала чувствовать себя моей служанкой.

Девушка моментально поклонилась мне, от чего у меня начало портиться настроение – ее мать кормит меня, унося еду из дома, а меня кличат хозяйкой!

– Молли, Морти, давайте договоримся – кланяться мне не надо, и хозяйкой называть тоже не нужно. Давайте просто погуляем, и посмотрим этих ваших силачей, – ответила я, и подтолкнула моих новых знакомых вперед – в улицу, по которой в одну сторону шли люди.

Обернувшись на Молли, я хотела как-то прекратить это неудобное молчание, спросить ее о чем-то, но вдруг заметила движение в витрине, и поняла, что это мы. Зеркало! Это было зеркало, в которое я могла увидеть себя во весь рост!

Лавка с посудой смело могла называться салоном хрусталя или бутиком, потому что витрина была похожа на сказку – прямо за стеклом на тонких ножках стояли подносы на разной высоте. На них теснились фужеры, рюмки, бокалы и стаканы, несколько таких подносов были заняты кухонными сервизами, чайными парами. Если бы я увидела это раньше, то принялась бы рассматривать – уж больно хорошо были обработаны грани – света и блеска в витрине было больше, чем в салоне со стразами. Меня интересовало зеркало, что было установлено за посудой – оно расширяло пространство витрины, добавляло света и блеска от солнца, что, попадая на все грани хрусталя, отсвечивало от зеркала и бросалось в глаза всем прохожим.

– Ты это куда? – вдруг начала разговор со мной сама Молли.

– Красиво очень, – пробормотала я, и тут же забылась, потому что приближалась все ближе к встрече с собой нынешней. Уже на расстоянии трех метров я поняла, что рыжина моя – не шутка – густые медные волосы были туго заплетены, но даже так было понятно, что волос очень много. Веснушки, что рассыпаны были довольно аккуратно по носу и верхней части щек, только добавляли миловидности. Когда я почти носом уткнулась в стекло витрины я рассмотрела глаза – они, и правда, были зелеными. Не светло – зелеными, которые можно принять за голубые, а именно тем зеленым цветом, что дарит море в моменты, когда солнце пробивается сквозь тучи. Это цвет мутной зеленой морской воды.

Ростом, может, метр семьдесят, или чуть выше, тощая, длинные руки и ноги, длинные пальцы. Резко глянув на лицо снова, поняла, что пытаюсь увидеть не схождения со своими движениями, но смешная девчонка упрямо повторяла все за мной. Расслабила лицо и губы стали чуть полнее. Улыбнулась своей глупой привычке, от которой совсем недавно отучил хороший стоматолог – сказал, что я на нервах, и поэтому постоянно хожу с крепко сжатой челюстью – от этого зубы портятся, лицо приобретает мужские черты и губы вытягиваются в полосу.

– Рузи, идем, ты здесь, наверно, каждый день гуляешь, а силачи и балерины – редкость большая, – раздалось за моей спиной, и я в отражении увидела Молли. Она и правда, выглядела старше меня, хоть и была младше почти на год, как сказала Морти. Но дело было не только в этом … Что-то в ее лице было новое для меня. Ну да, девчонки они в любом времени и месте девчонки, но что-то, что не давало мне расслабиться все же в ней было.

– Идем, Молли, расскажи, чем ты занимаешься! – я решила подружиться с девушкой, от которой явно проще получить необходимые знания, чем от ее осторожной матери. Морти прошла вперед, оглядываясь на нас, а я специально шла чуть медленнее, чтобы поговорить с Молли.

– Я вышиваю, шью постельное белье – меня научила бабушка, и мы с ней делаем его на заказ. Брат ухаживает за козами, они нас кормят. Пока мама целый день работает обслугой, а отец – мастер в мастерской по дереву.

– У вас есть козы? Значит, вы живете не здесь?

– Нет, что ты! Здесь живут купцы и лорды. Нам не по силам купить здесь дом, да и на что его содержать? А на окраине у нас небольшой дом, огород и козы.

– Ясно. А я… я плохо помню, как жила раньше, Молли. Моя мама не похожа на твою – она очень странная, да еще и оставила нас без денег, – мне было важно, чтобы девушка доверилась мне, а не считала зажравшейся богачкой. Я не знала – рассказывала ли Морти обо мне, но важно было это понять.

– Да, мама говорила мне, только бабушке и отцу этого знать не нужно – денег и так хватает только на самое необходимое! – очень по-взрослому заявила она.

Улица становилась все более людной, и с перекрестков народ перетекал сюда, как ручейки, вливающиеся в горную реку, которая стремилась быстрее встретиться с морем. Пока город поражал своим богатством, но мне тут же вспомнился рассказ Морти о провале, где живут нищие. Значит, и здесь не все так сахарно, и, возможно, мой случай – не самый плохой, и все еще можно изменить.

– Герцог Валийский будет сегодня на площади, я очень хочу увидеть его невесту, Рузи, так что, давай скорее, успеешь еще рассмотреть витрины. Здесь все такое дорогое, что лучше не смотреть вовсе!

Значит, мой отец смог заработать столько денег! Чем же он занимался? У него, скорее всего, должны были остаться какие-то связи. Документы! Бумаги! Боже, почему я раньше не подумала об этом! Дома я не видела кабинета, да и не была ни разу в матушкиной комнате. Скорее всего, все там. Ведь я могу быстро разобраться во всем, и просто продолжить его дело, – вдруг пришло мне на ум.

Из магазина, который оказался той самой булочной, прямо перед нами вышла Морти, держа в руках три бумажных свертка:

– Вот, это вам, а третий бублик я сохраню для Бриана, – довольная своей покупкой, сообщила нам Морти, и протянула по свертку, которые пахли как рай.

Я только и успела сказать «спасибо большое», и тут же впилась зубами в теплый еще, ароматный, из белоснежной муки, и скорее всего, на молоке, масле и яйцах, калач. В душе расцветали маки, и пели птицы. Какая уж тут любовь! Ничто не сравнится с тем, как это тело отреагировало на сладкое угощение.

Когда я его дожевала и подняла глаза, то увидела, как Морти и Молли смотрят на меня. На калаче Молли был только один укус, а Морти с трудом старалась сдержать слезы.

– Бегом за мной, мы должны попасть в самые первые ряды! Я хочу увидеть невесту герцога! – схватив меня за руку, Молли потащила с такой силой, что я даже не успела отреагировать – только успевала переставлять свои тощие ноги, которые, кстати, бегали довольно неплохо!

Площадь, в которую переходила улица боказалась просто огромной! Я и не ожидала, что такие пространства возможны в городке, где на улице с трудом разъезжаются две повозки. Между стоящими тут и там столбами натянуты веревки, на которых развевались небольшие флажки. Далеко впереди – прямо в центре площади, заметен подиум, а прямо у входа начали встречаться то здесь, то там, небольшие киоски, в которых продавали сладости, булки, пышки и еще что-то совершенно непознаваемое, похожее на печеное яблоко в ароматной, скорее всего, сахарной заливке.

Молли тащила меня сквозь толпу с рвением молодой лошади – к своим целям она явно рвется так же, и это очень хорошая черта, на мой взгляд, потому что я жила именно так до момента, когда попала в эту странную сказку.

– Герцог женится всего лишь на баронессе, представляешь себе! Он ослушался своего брата – короля, и заявил во всеуслышание, что готов отказаться от титула ради свадьбы с любимой девушкой! – Молли почти закатывала глаза от такой лакомой подробности. И так, значит, здесь есть король. Офигеть!

– Король у вас добрый? – поздно подумала над своим вопросом, и уже сказав, я надеялась, что Молли меня не расслышит.

– Чего это? Король есть король, и мы не знаем какой он, – она снова посмотрела на меня как на сумасшедшую, потом, видимо вспомнила о том, что я говорила на тему своей потери памяти. – Рузи, нам и дела нет какой он, потому что в городе все решают бароны, а королю и дела до нас нет. Но никогда раньше баронесса не становилась женой герцога, потому что все герцоги и герцогини брали в жены и мужья принцев и герцогов из других королевств!

– Есть друге королевства? – тут я и вовсе остановилась, чем не порадовала девушку вовсе.

– Обещаю все тебе рассказать, но только после того, как увижу, что хотела! – быстро ответила Молли и потянула меня сквозь толпу, работая локтями как заправский болельщик, рвущийся в первые ряды. Я постоянно цеплялась волосами за ридикюли женщин и огромные пуговицы на куртках мужчин.

Бежать было зачем, и было зачем проскальзывать низко наклонившись – на помост выходил очень красивый мужчина в бордовом мундире. Черные легенсы заправлены в высокие черные сапоги, поверх мундира на его плече висел плащ.

Он подал руку, и следом за ним по лестнице на помост поднялась светловолосая девушка лет семнадцати – восемнадцати. Волосы ее уложены в сложную прическу, которую венчала аккуратная шляпка, голубые глаза светились нескрываемым обожанием – она безотрывно смотрела на жениха. Прямое атласное платье цвета грозового неба было прострочено серебристыми нитями, и оттеняло ее прекрасные глаза.

Пара была просто божественной! Он – черноглазый и темноволосый, с матовой, чуть тронутой загаром кожей. Высокий и уверенный в себе, и она – нежный птенчик цвета молока, в котором вдруг отразилось небо.

Волосы, свернутые в две кральки, расплелись, и сейчас, стоя перед огромным помостом, в полной тишине, я старалась заплести косы, иначе, волосы можно было просто вырвать, очередной раз зацепившись ими за чью-нибудь сумку, а если угодят в крепление какой-нибудь повозки – и вовсе, думать страшно!

– Она ангел, правда, Рузи? – прошептала Молли, и нас подтолкнули в спины с такой силой, что мы чуть не упали на ограждение, которое охраняли, скорее всего, солдаты, или стражники. Синие мундиры, сапоги и железные каски на головах говорили о том, что это форма, и, скорее всего, они представляли здесь власть.

– Жители столицы, и гости, я хочу представить мою невесту, и в этот день объявить, что не стану мужем принцессы из страны испанитов! Если Его Величество станет противиться нашему браку, я готов оставить свой титул, и стать бароном – мужем баронессы, – глубоким низким баритоном, разрезавшим тишину над площадью, заявил герцог.

Он смотрел на толпу, и как только открыл рот, решив продолжить, я икнула. На всю площадь. Как ишак! Мое «И-ик-аа» поднялось к помосту и перевалив через него отдалось эхом в улице, что продолжалась за площадью. Так громко и зычно я не икала даже в моем прошлом теле, а оно было более увесистым. Чертов калач! – опустив глаза, и стараясь пролезть между ног горожан, подумала я про себя. Герцог смотрел прямо на меня, и смех зарождался в его глазах.

Глава 6

Морти ждала нас на окраине толпы, где женщины, похожие на нее, наблюдали за кукольным театром. На момент, когда мы с Молли, причитавшей о моей бестолковости, пробрались к краю площади, на помост, с которого вещал герцог, вышли силачи.

– Мы стояли в самом первом ряду, мама, и эта… – она с нескрываемым горем посмотрела на меня, – она икнула на всю площадь, да так, что стыдно стало даже мне. Она перебила герцога!

– Молли, перестань, там такая давка, что я уже начала переживать за вас, идите, посмотрите, какие смешные куклы! – подтянув нас к себе, указала она на зашторенную кибитку, внутри которой прятались люди, на чьих руках весело беседовали куклы.

– Я не маленькая, чтобы смотреть это. Ну, хорошо хоть увидела баронессу – о ней столько говорили, и сейчас я расскажу о ней всем подругам! – мечтательно заявила она.

– Молли, прости, я не специально, просто тот калач, что я съела всухомятку… – мне было действительно стыдно, да и сама пожалела, что пришлось уйти оттуда – герцог был просто прекрасен – как из сказки!

– Да ладно, самое главное – я рассмотрела ее платье, и теперь смогу сшить похожее на свою свадьбу, – она, похоже, уже представила себя в этом наряде, и сейчас пыталась не забыть всех деталей. К слову, ее светлая, как и у матери голова, была примерно того же цвета, что и у баронессы. Только вот, серый, почти прозрачный цвет глаз и достаточно крупный нос – были огромным минусом. И платье такого цвета могло ее сильно затмить. Если на баронессе оно подчеркивало ее достоинства, то на Молли такого цвета наряд сделает ее молью.

– Я еще погуляю здесь, а ты, проводи Рузи до дома, чтобы она не заблудилась, – обратилась к Молли ее мать. Я вдруг поняла, что время прошло достаточно много, и когда вернется моя блаженная, лучше мне быть дома. Я быстро заплела волосы в две косы, которые так и не смогла завернуть на прежнее место, поскольку шпильки, которыми крепилась вся эта конструкция точно потерялись в толпе. Морти достала из своей сумки небольшой клубок ниток и оторвала мне две нитки, чтобы я завязала косы.

– Не злись на меня, прошу, я и правда, не хотела испортить тебе этот просмотр, повторила я Молли.

– Ничего, все нормально. Все, что надо я уже видела, – подхватив меня под руку, Молли потянула меня назад, к моему дому, куда я хотела вернуться меньше всего.

– Слушай, а баронесса – хороший титул. Явно лучше, чем быть купцом, правда? Так чего же все так удивляются?

– Да, точно лучше, чем купец, только вот, не ровня она герцогу. Если бы меня выбрал барон, я была бы счастлива, потому что, тогда, смогла бы продавать все, что делаю много дороже, и у меня могли бы покупать графини и герцогини, а сейчас – максимум баронессы, и то, попробуй – пробейся к ним со своей вышивкой!

– Дорого стоят твои работы?

– Воротничок – четверть серебряного, а если постель для новобрачных – три серебряных, но мало кто покупает за эти деньги, и мне приходится продавать еще дешевле среди своих, да и мама еще предлагает мои с бабушкой работы в тех домах, где убирается – там продается дороже всего!

– А если рынки или магазины? Туда нельзя сдать свои работы?

– Нет, ты что! Там продают свои, у них много работниц, что трудятся за зарплату в мастерских, – скривив губы, ответила Молли.

Я снова вспомнила о сундуке. Если три золотых – такой лакомый кусок для Молли, сколько же денег было у моего отца? И почему он их не тратил и хранил дома? Мне срочно нужно понять – чем он занимался, и остались ли документы и связи. Моя блаженная, скорее всего, еще не вернулась – солнце пока высоко! Значит, у меня есть время, чтобы проверить дом, а что не успею – проверю завтра, – решила я, и поторопилась за Молли, которая тоже уже спешила закончить прогулку.

Возле дома она обняла меня, прошептав, что рада знакомству, и обязательно покажет свое подвенечное платье, чтобы я подтвердила, что оно похоже на платье баронессы. Я кивнула, соглашаясь, и посмотрев в след убегающей Молли, на людей, что гуляли по улице, засунула руку в сумку, где должен был лежать лишь один ключ.

Рука наткнулась на хрустящий бумажный сверток. Я дернула его из сумки, и увидев серую бумагу, похожую на пергамент, сразу поняла, что это – внутри свертка лежал надкушенный калач Молли. Мне не было стыдно – девушка оказалась такой же доброй, как и ее мать, и поняла, что это лакомство сейчас нужнее мне, нежели ей. Прижав его к груди, я открыла дверь, и прислушиваясь, прошла внутрь. Закрыла дверь изнутри, и выдохнула, поняв, что матери еще нет.

– Ладно, а теперь, мне надо заварить чай – какие-то травы точно были в банке, – сказала я вслух, и прошла в кухню. Дрова лежали небольшой кучкой возле очага. Интересно, где Морти их брала? Такая чистая улица – никаких сараев, дровяников я не заметила. И спросить забыла! Сейчас у меня есть и дрова, и вода, а завтра я все выясню.

Печурка быстро прогревалась, и когда я, переодевшись в своей комнате спустилась – вода в чайнике уже кипела. Заварив большой кувшин, что использовался как заварочный чайник, я решила не тянуть время, и поднялась на второй этаж снова. Аккуратно толкнула дверь в комнату своей родительницы и оказалась в странной, и очень захламленной комнате. Видно было, что вещи в доме, как и мебель – хорошие, явно дорогие, но то, как их «убили» за несколько месяцев – заметно невооруженным взглядом.

– Мда, уважаемая редакция, что решила направить меня в это место, скорее всего, вы решили дать мне понять, что все мои проблемы там – сущая ерунда. Спасибо за науку, я уже оценила ваше участие, – буркнула я вслух, и сделала несколько шагов к центру комнаты.

Сразу бросилось в глаза то, что отец любил роскошь. Не просто удобство и дороговизну, а именно роскошь! Кровать, что стояла ровно по центру, была сделана из какой-то дорогой породы дерева, и слой масла, которым дерево было пропитано, кое-где еще давал понимание – что там за рисунок на древесине. Высокое изголовье, по углам прекрасные деревянные колонны.

Тряпье, что не было стирано больше месяца, навалено на одной стороне кровати. Глядя на вторую часть кровати, мне казалось, словно какая-то неведомая большая птица свила гнездо, но сейчас улетела по своим птичьим делам, и это углубление среди одеял, покрывал и подушек пустует.

Окна занавешены так плотно, что полумрак добавляет комнате неприятного налета из фильма ужасов. Допустим, если бы я увидела это в кино, то ожидала бы, что за кроватью окажется еще одно гнездо, в котором уже вывелись эти огромные птицы, и щелкают клювами, в ожидании куска понажористей.

– Фу, Настя, прекрати выдумывать, – вновь сказала я себе вслух, и улыбнулась незнакомому голосу, что произнес мое настоящее имя.

Я подошла к окну и чуть отодвинула плотную и тяжелую штору. В моей комнате, в отличие от этой, штор не было вовсе. Или у маман еще руки до своей не дошли, или же у Рузи были свои заскоки – в ее комнате, хоть и такая же дорогая мебель, но ее значительно меньше.

Здесь же, кроме кровати, стоял массивный секретер, комод с резными деревянными же ручками, шикарный платяной шкаф и стол на вычурно выгнутых ножках. К нему приставлены два стула как набор – вся мебель темного, но явно не морёного дерева. В этом я кое-что понимала – за годы содержания мебельного завода приходилось самой погружаться в процесс, особенно тогда, когда принималось решение – будем ли мы делать эксклюзив, или же поставим на поток средние, более доступные народу изделия.

Ладно, у нас еще будет время повспоминать о прошлом, сейчас нужно проверить секретер. Думаю, все там! Лишь бы моя матушка не торопилась домой! Секретер оказался закрыт, вернее, не все ящики, а лишь тот, где столешница поднималась, образуя дверцу. Нижние два выдвижных открыты, это точно, потому что неаккуратно задвинуты – уголки бумаги торчат в нескольких местах.

Верхний ящик оказался тяжеленным. Мало того, что это дерево, и достаточно массивное, так там внутри, на мой взгляд, оказалось не меньше пяти пачек бумаги, размером с хорошую амбарную книгу. Я осмотрелась, но садиться на кровать желания не было. Скорее всего, пока я болела, Морти стирала мою постель, а сюда и вовсе не заходила. Лишь за корзиной, которая оказалась в доступе.

Я взяла две пачки бумаг, перетянутых бечевкой, и решила, что безопаснее, да и приятнее, будет в своей комнате. Когда матушка – ехидна заснет опосля тяжелых молитв, тогда и займусь выяснением дел. А сейчас меня ждет густой и ароматный чай. Морти оставила козье молоко, и его можно добавить немного к чаю. Вспомнился калач, но я твердо решила оставить его на утро. Сейчас можно доесть остатки сваренной утром каши, а завтра из крупы надо сварить супец. Да, нет у нас ни мяса, ни картошки, но похлебать горячего требовала моя внутренняя Анастасия.

––

Дверь внизу хлопнула достаточно громко. Я оставила щелку неплотно закрыв свою дверь, и решила, что настало время поговорить с матушкой. Она, не заходя в кухню, стала сразу тяжело подниматься по лестнице. Остановилась на площадке между нашими комнатами тяжело дыша, подошла к моей двери, постояла пару минут и вошла.

– Ну, я вижу, что ты уже здорова, – начала она, пытаясь выдавить капельку улыбки.

– Еще не полностью, болит при ходьбе, но уже лучше, спасибо. Скажи, ты не принесла хоть немного еды? – я решила не тянуть с неприятным разговором, и была готова к ее выпадам на тему моей «зажратости».

– Мне сказали, что ты бегала сегодня по улице и была на ярмарке, – сухо и неэмоционально прямо заявила она.

– Саму ярмарку я не видела, мы смотрели на то, как герцог представляет свою невесту, а после я вернулась домой, – я решила не скрывать, раз она в курсе, но была удивлена – откуда у нее доносчики? Вряд ли она нравится кому-то в этом районе.

– «Мы»? С кем ты ходила?

– С Морти и ее дочкой – Молли, она моя ровесница.

– Зачем? – она говорила как робот, у которого заранее припасены новые вопросы в зависимости от моих ответов.

– Просто, посмотреть. Мне нужно выходить на улицу, на солнце, иначе зачахну вовсе, – я начинала злиться, и мало того – мне хотелось со всей мочи отвесить оплеуху этой бабе, чтобы она очнулась наконец, и поняла, что происходит вокруг. Останавливало лишь уверенность в том, что она ничего не поймет.

– Завтра ты идешь со мной в церковь. Будь готова к шести утра. После молитвы будет обед, потом можно поговорить со святым отцом, и вторая часть молитвы. Тебе нельзя пропускать их – ты особенная, Розалин, ты чистое дитя, – в глазах ее снова загорелся тот огонек сумасшествия, которого я очень боялась.

– Если буду себя хорошо чувствовать, и, если ты покормишь меня утром. Иначе, меня и ноги не понесут, – я решила не выводить ее на ругань прямо сейчас, мне нужно было немного времени на то, чтобы разобраться с делами отца.

– Будешь, – уверенно ответила она и вышла из комнаты, оставив меня сидеть на кровати, под матрасом которой я и спрятала все бумаги.

Быстро встав, я закрыла дверь на швабру, и пообещав себе, что завтра, сразу после ее ухода, прежде чем завтракать и браться за бумаги, выясню где дрова и вода, и отмою свою комнату. Я вынула одну прошитую насквозь пачку бумаг, расположилась на подоконнике, куда я легко умещалась вся, и отвернула первую страницу.

Эти листы назывались приемными. Я долго не могла понять их предназначение, но на шестом или восьмом картинка по аналогии сложилась более-менее понятная. Это лист – документ на место покупки, по сути товарная накладная. В ней нет ни слова о налогах, хотя, они могли быть в другом месте. Теперь я знала, что покупал отец! Он покупал шерсть. Вторая пачка бумаг называлась «отъемными». Здесь были его продажи.

То есть, по сути, это «приход-расход». Очень хотелось, чтобы оставшиеся бумаги содержали ту самую интересную часть с выручкой, хотя, и по этим можно было понять, что дела шли не так уж и плохо: сотня шерсти покупалась за десять серебряных, а продавалась не сотней… продавалась штуками. Сотня, скорее всего, означала вес. Но чего сотня? Килограмм? Значит, либо он из нее что-то делал, либо фасовал. И стоимость штуки – четверть серебряного, а этих самых штук он продавал тысячами!

Внимательно читала самые последние приходники и расходники, пытаясь понять – сколько было времени между покупкой и продажей, но потом поняла, что продажа могла относиться не к этой партии, а предыдущей, или той, что закупил несколько лет назад. Но продажи были практически ежедневными, а это значит, у него должны были быть склады! До перекупа без хранения они додуматься еще вряд ли могли!

Заснула в этот вечер более спокойно – у меня была хоть какая-то информация об этом месте и о семье, в которой родилось мое несчастное тело. Матушка – ехидна начала было толкать дверь, но, поняв, что дело не выгорит, бросила, и молилась в молельном углу между комнатами, который, по сути, был ничем иным, как гардеробной.

– Розалин, ты готова? – голос матери разбудил меня, вернув из какого-то теплого и хорошего сна.

– Я не иду, у меня болит грудь, мне тяжело дышать. Я не смогу ни сидеть, ни лежать! – я боялась, что она станет настаивать, и тогда что? Орать на нее, кричать, что чуть не убила ребенка голодом? Кто мне поможет? Правильно, никто!

Пару минут тишины оборвал стук – закрылась дверь. Я выдохнула – хорошо, сейчас это сработало, но сколько она будет молча уходить? Заснуть я так больше и не смогла, да и калач в сумке, знаете ли, никто кроме меня не съест. Остатки каши, горячий чай с калачом – эта мысль заставила встать с хорошим настроением.

Разожгла печь остатками из двух небольших поленьев, поставила кашу, чуть разбавленную водой и чайник на огонь. Проверила входную дверь – она была закрыта снаружи. Выдохнула, принесла еще одну пачку бумаг из матушкиной спальни. Вот в них-то я и нашла то, что меня интересовало – договоры!

Отец покупал шерсть сам – он ездил по деревням, и скупал ее по низкой цене, а приемные листы от того и были такими грязными – их подписывали крестьяне прямо на месте, сразу после взвешивания. Сотня кальдов – вес. Сотня стоит десять серебрушек.

В договорах на продажу числится штука и вес штуки – тоже сотня. Но уже не кальдов, а лидов. Если представить, что кальд – килограмм, а лид – грамм, выручка составляла шестьдесят процентов. Но ведь эти штуки, скорее всего, не были просто фасовкой! Значит, шерсть была либо спрядена, что тоже не дешево, либо он имел наглость продавать ее такими вот небольшими кудельками? Но при таком обороте это просто глупо – кому нужна нестиранная пряжа маленькими клочками?

У меня, явно, было мало исходников. Должно быть производство! Я позавтракала парой ложек каши, налила чай, взяла свой калач, и отправилась на подоконник. Потом решила еще раз проверить секретер. В выдвижных ящиках бумаг больше не было, только записки, обрывки и какие-то расчеты, что не давали вовсе информации, а лишь еще сильнее путали меня.

Закрытый ящик ломать не хотелось. Не потому, что заметит мать, а потому что мебель была красивой, мне было жаль ее. Я планировала все отмыть и жить среди красивых вещей, да и перед мужчиной, что был отцом Рузи, было просто не удобно – сколько денег и сил он потратил на обустройство дома?

Ключ нашелся через час. Я проверила уже все в шкафу, осмотрела комнату, прохаживаясь там с кружкой, и откусывая ароматную еще сдобу небольшими кусочками, чтобы продлить этот вкус. И уже когда было отчаялась, и приняла решение ломать аккуратнее, заметила за шторой возле оконного проема небольшой гвоздик. Чуть ниже подоконника на шерстяной веревочке висел аккуратный ключ.

За откидной столешницей, что в закрытом состоянии играла роль дверцы, я нашла то, что хотела! В твердых обложках, перевязанных такими же, как и на ключе, шерстяными нитями, аккуратно были сложены листы. Они были мятыми, много раз там что-то зачеркивалось и дописывалось, но это, все равно, было отличной находкой! Там были имена мастеров, стоимость работ, перевозок, цена покраски и даже упаковки. Там же лежали описания заказов, где прописывалась толщина нити, ее цвет и количество.

Мой отец не имел завода, он был отличным организатором процесса! Покупал шерсть, искал мастеров по прядению, покраске и упаковке, привозил покупку сразу туда, а потом забирал готовое и отправлял на продажу в магазины и на рынки! Да, я, хоть и не была его настоящей дочерью, но гордилась сейчас им страшно! Эта система начала хорошо работать в моем родном мире только к двухтысячным! Хотя, может я и рано радовалась умственным способностям Барнабара – именно так, судя по документам дарения звали отца, может здесь это вполне себе уже используется… Нет, все равно, молодец дядька.

Настроение поднялось. Я решила перенести все бумаги в свою комнату, а завтра начать поиски хоть одного из этих мест – там могли остаться товары отца, неоплаченные поставки, ну, хоть какая-то мелочь, которая сейчас так нужна на минимум – пропитание.

Всегда моя голова работала как часы в моменты уборки. Моя мама толмила мне это с детства, но поняла суть сказанного только во взрослом возрасте – наводя порядок в доме, наводишь порядок в мыслях.

Внизу открылась и хлопнула дверь. Я напряглась, но голос моментально успокоил, и даже обрадовал:

– Рузи, привет. Это я – Молли. Мама отправила к тебе меня, потому что сегодня у нее много работы. Я принесла тебе яиц и немного молока.

– Молли, поднимайся, я занимаюсь уборкой! – крикнула я в дверной проем.

– Мама дала мне ключ, так что, извини, что вошла сама.

– Ничего, не переживай. По сути, двери можно вовсе не закрывать, потому что любой вор, войдя в наше жилище, сам оставит денег и записку, в которой напишет «Простите, но так не живут».

Мы посмеялись, Молли помогла помыть окна в моей комнате и кухне, показала где во дворах хранятся дрова и можно накачать воды. За дрова, кстати, как оказалось, мы тоже были должны, и пожилой мужчина, что встретился в дровянике, сказал, что еще пару вязанок, и больше не даст – получается, мы за счет соседей уже больше месяца пользуемся дровами. Да, где тонко, там и рвется.

В поисках штор я забралась в тот самый чулан – гардеробную, где небольшой столик, залитый воском, походил уже на огромный торт муравейник, и нашла то, чему обрадовалась больше, нежели шторам. Я нашла тряпичный мешок размером почти метр на метр, и толщиной в сорок – пятьдесят сантиметров. Там были белоснежные клубки пряжи. Нить, спряденная тонко и ровно, срощенная в двое, была мягкой и неожиданно приятной. Я была уверена, что чистая шерсть колючая, я сама умею прясть, и вижу, что здесь нет добавок, да и какие добавки в мире, где еду готовят на дровах? А вот козы или овцы с длинной высококачественной шерстью быть очень даже могли!

– Молли, скажи, а у ваших коз длинная шерсть?

– Нет, они молочные, но в стадах нашего соседа да, очень красивая, даже, как будто, светится на солнце! И мягкая как пух, – сделав умилительное лицо, ответила Молли.

– Ну и отлично! – улыбаясь, ответила я. Остается только одно – найти концы, что приведут меня в нужные места и правильно мотивировать матушку выступить от моего лица в делах, а это будет посложнее, чем провести в этот мир электричество!

Глава 7

Не дожидаясь, когда вернется мать – ехидна, я решила брать быка за рога. Дорог был каждый день, и кто знает, может эти документы, что я спрятала, вовсе и не проблема, и Лаура просто сходит в местный «паспортный стол», и восстановит их за пару часов.

– Молли, вот здесь у меня есть адреса, по которым находятся красильня и цех, где шерсть прядут. Скажи, это далеко?

Молли долго терла лоб, вспоминая, но, судя по ее лицу, она не знала, как туда попасть.

– Может мама знает? А я… я нет, не знаю. Но это точно не рядом, потому что такие мастерские на окраине города находятся, а красильня, похоже, вообще у черта на куличках, – она зажала рот, посмотрев на меня испуганными глазами. Скорее всего, это вот «Святоша Рузи» привязалось ко мне сильно.

– Не переживай, я тоже использую эти вот словечки про черта, просто мать не знает, так что…

Молли извинилась, что больше не может ничем помочь, сообщила, что швея через неделю сошьет ее платье, а уже через месяц, она будет в нем венчаться.

– Я не слышала ничего о твоем женихе, Молли, – удивленно ответила я, не переставая думать – где взять деньги хотя бы на бричку, или что у них здесь вместо такси.

– Его родители уже полгода как посватались ко мне, да и мы не против были – его отец купец! – похоже, этот статус здесь не так уж и плох, раз выйти замуж за сына купца – такая радость. Это только у меня геморрой в виде повернутой мамаши, что пила кровь отцу, а сейчас это грозит мне.

– Значит, ты его и не знаешь вовсе?

– Ну, знаю как зовут, и знаю, что он старший сын, а значит, жить мы будем вместе с его родителями в хорошем доме, и он переймет дело отца. Это очень выгодный брак! Отец за пять лет набирал для меня приданое – целых триста серебряных, и на эти деньги мой муж смог бы купить дом в хорошей улице вроде твоей, но часть из них пойдет на закуп товара для того, чтобы он сам начал дело, а вторая часть – на приданое для его сестры.

– То есть, твое приданое пойдет на приданое сестры мужа? – моему удивлению не было предела.

– Да, раз ему остается все от отца, он должен позаботиться о брате и сестре. Для брата он купит дом, а сестре даст приданое, когда придет ее время выйти замуж, – щебетала Молли, а я стояла и смотрела на девочку, которая всю свою жизнь будет работать на то, чтобы ее детям остался дом свекра, когда денег у нее сейчас ровно на то, чтобы иметь свой дом сразу. Говорить я ничего не стала, хоть на волю и рвалось негодование – все же лежит на поверхности! И все очень просто, но люди идут каким-то заведомо невыгодным путем.

Я проводила Молли, взяла бумаги с адресами, закрыла двери, и отправилась на улицу. Решила, что женщины, одетые как Молли, должны больше знать окраины, потому что живут там, а не в моем спальном районе для крепких средняков.

Все шарахались от меня даже не вникая в суть вопроса, а я все думала поговорить с Молли о том, что выгоднее отдать дочь за второго сына, так как деньги на дом у нее уже есть, а жениху вместо дома могут вполне отвалить денег на начало бизнеса, и будет жить девка без всяких там золовок и ухода за свекром и свекровью.

– В эту часть города одной лучше не ходить, девочка, – остановил меня неожиданно усатый солдат в мундире, какие я видела на площади. – Там и ограбить могут, и волос лишишься, коли серебра не найдут.

– Как это? – я понимала, что все больше на пути появляется препятствий, но соваться в опасные районы тоже не хотелось – и так проблем навалом.

– Так это. С такими волосами без отца или братьев сюда не ходи, за твои волосы в салоне мадам Болье дадут не меньше сотни серебряных! – подняв палец верх, назидательно сказал солдат, которого я в голове «окрестила» полицейским.

Я смотрела за его спину, где улица заканчивалась, и дорога круто спускалась книзу. Она была уже не мощеная, но хорошо утоптанная. Домов по обе ее стороны не стало, и только сейчас я заметила, что между домами здесь открыты широко, и от этого незаметны, железные ворота, верх которых венчают острые кованные пики.

– А ворота закрывают? – вместо того, чтобы спросить знает ли он хоть один из нужных мне адресов, спросила я.

– Да, после одиннадцати вечера не выйдешь и не войдешь!

– Но почему?

– Чтобы достойные жители спокойно спали в свих домах, дитя мое. Странно, что ты этого не знаешь. Приезжая? – он вдруг внимательно посмотрел на меня, от чего мне стало не по себе, ну, вроде как, вдруг поймет, что я из другого мира и посадит в тюрьму. Хохотнула тихонько своим мыслям и спросила:

– А где говорите этот салон мадам Болье? – раз уж мои волосы могут отрезать и продать, то почему мне не сделать это самой?

– Неужто ты решишь отрезать такую красу? Девка, ты ведь скоро, должно быть, на выданье соберешься? Знаешь какие женихи за тобой в очередь встанут с такой-то головой? Эх… Неужто денег нет? – он смотрел на мою голову с сожалением, чего я искренне не понимала, потому что длинные волосы – одна проблема.

– Ладно, не переживайте, может и передумаю. Так где тот салон?

– По этой улице обратно, через два квартала направо, и смотри с правой стороны – вывеска с прической.

– Спасибо, что не пустили меня туда, кто знает, может и правда, лишилась бы волос, – подмигнула я сердобольному полицейскому и направилась туда, куда он указал. Если моя прическа на его взгляд стоит треть дома и сто килограммов шерсти хорошего качества, значит, она представляет собой не только возможности, но и опасность! А тот факт, что мне предстоит найти эти адреса… Вопросов на эту тему я больше не имела.

Салон был красивым и снаружи, и внутри. За стеклянной витриной стояли головы – манекены с хитрыми прическами, украшенными цветочками и перьями, золотистыми бусами и серебристыми диадемами.

– Дитя, ты точно к нам? – внимательно посмотрела на меня женщина лет сорока, что сидела в кресле сразу при входе.

– Да, я хочу продать волосы, – ответила я, сняв платок, который я подняла с шеи сразу после того, как простилась с полицейским.

Судя по тому, как у нее расширились зрачки, можно было начинать со ста пятидесяти серебряных. Она обошла меня, сама, не спрашивая, вынула из головы шпильки, развалив туго стянутые «кральки» из кос.

– Ты уверена, дитя? А где твоя мать?

– Моя мать меня и отправила к вам, потому что мне не нужны волосы, а нужны деньги, но имейте в виду, дешево я их не продам.

– Пятьдесят серебряных, дитя! Я не стану обижать тебя, и дам сразу высокую цену, – делово отступив от меня, и посмотрев прямо в глаза, завила она, но глаза бегали, как это бывает у людей, что уже придумали куда и за сколько продадут готовый товар, на что потратят выручку и как ее обмоют. Таких я знала хорошо, и хорошо, что они не знали, что «покер-фейс» – лучшее лицо для торгаша.

– До свиданья, я думала мы с вами договоримся, – я накинула платок и поторопилась к выходу, но женщина поймала меня за ладонь и подтащила к себе:

– Восемьдесят…. И то, только из-за вашего редкого цвета. Он нынче в моде, и шиньон из него захотят многие женщины, – паника на ее лице и смирение с тем, что часть ее выручки, а точнее, та сумма, на которую можно отметить покупку, уплывает, дала понять, что я движусь в правильном направлении.

– Сто пятьдесят, и хоть одно ваше нет, или любое условие, я ухожу, и продам даже дешевле, но не вам, – я выдернула свою ладонь из ее, и быстрым шагом вышла на улицу. – Раз, два три, четыре, пять, – считала я под нос секунды, проверяя свои навыки.

– Дитя, вернись, я согласна! – раздалось сзади.

– Деньги вперед, и простите, как вас зовут? – я помнила, что с деньгами прощаться очень сложно, и поэтому всегда нужно менять тему – уходить от цифр и бумажек. После продажи ты должен вселить в покупателя мысль о том, что теперь он обладает сверхнужной фигней.

– Я мадам Болье, – грустно ответила женщина. Я вошла внутрь следом за ней. Она открыла железный ящик в нише, что был завешан шторами, и достала увесистый мешок. На вид, там было не меньше пары кило. – Вот, можешь пересчитать, я закрою салон, – поставив мешок на стол, она двинулась к двери. Я внимательно следила за всеми ее жестами и взглядами, особенно на другую сторону улицы – плавали, знаем, как делаются дела с такими суммами. Получаешь, выходишь, и тут-то тебя и принимают неожиданные воры.

– Идите сюда, мадам, будем вместе считать, – улыбаясь, сказала я.

Она знала цену и потому держала в мешках именно такие суммы. Благо, полицейский, а то таскала бы на себе пол дома, накликала бы еще беды. Замуж мне пока не грозит, только если за их Бога и его Детей. А вот интересно, монашество здесь как объясняется? Я начинала понимать природу того самого сундука с деньгами – отец хотел отдать меня замуж. Мне нужны сейчас адекватные люди, что знали моего папу. Я знала одно – честных искать бессмысленно, и нкто не вернет даже мало-мальского долга, но адекватные могут просто рассказать о нашей семье.

Мы договорились на том, что она оставит мне длину чуть ниже ушей. Я понимала, что с такой прической становлюсь уродиной, но живой и сытой уродиной. Мешок тянул лямку сумки, платок иначе теперь сидел на голове, и торопился свалиться при каждом шаге, но я спешно шагала к дому, и в первую очередь, подойдя к своему дому, пробежала меж домами и поспешила к дровянику.

– Я принесла долг, и хочу оплатить за месяц вперед, – буркнула я в спину старика, что не жалел для меня воды и дров, когда денег на это не было вовсе.

– С тебя два серебряных, дитя. Завтра я сам принесу тебе дров, – улыбнувшись, он принял два кругляка. Значит, дрова и вода не так уж и дороги! Пару месяцев не платили, и за месяц вперед – два серебряных. Ну, на месяц можно забыть хоть о дровах.

Я выглядывала из подворотни минут десять – пятнадцать, и уверившись, что сейчас в поле видимости нет ни одного человека, прошмыгнула в дом.

Деньги я спрятала в ванной под половицей. Которую пришлось выломать. Я взяла три серебряных и снова вышла из дома – нужно купить мяса. Хоть какого-то мяса, и сварить суп. Я так сильно хотела есть, что казалось, как только мой живот наполнится теплом и сытой негой, мозг мгновенно начнет работать. И сахар! Мне нужны были сладости!

Лавка с продуктами была в самом конце улицы – я запомнила ее, когда мы шли к площади. Цены, конечно, кусались, дневной рынок, где торговали крестьяне, конечно же уже был закрыт. Но я не могла ждать утра. Молодой человек, что стоял за прилавком улыбнулся мне самой широкой своей улыбкой:

– Вы за конфетами? – видимо, здесь в лавку девушки заходят исключительно за ними.

– Нет, мне нужен кусок мяса, крупу, сахар и овощи. А еще, молоко и яйца, – я хотела все и сразу, и боялась, что могу что-то забыть.

– Вы могли отправить слуг, мисс, чтобы не носить тяжести, – удивленно спросил он. Только сейчас я заметила за его спиной выставленные бумажные мешочки, а больше всего приковывали мое внимание куски буженины и корейки – они лежали на промасленной бумаге и этот запах копчений щекотал нос, добирался до желудка, заставляя его сжиматься.

– Мне во-он то мясо, я возьму весь кусок, – уверенно заявила я, указав на запеченную буженину, – я наблюдала как он складывает в мою сумку свертки, и начала бояться, что денег мне не хватит, слишком дорогую лавку я выбрала.

– До двух серебряных я могу добавить конфеты и пятьдесят лидов кофе, – словно понимая, о чем я думаю, сказал он и я выдохнув, мотнула головой, мол, согласна. На весах, что были похожи на земные он завешивал кофе – я была права – лиды это граммы. Кофе было раз на пять. Небольшие гири он выставлял правильно – за этим я следила.

Выйдя из лавки, обнаружила, что на город опускаются сумерки, и когда дошла до своего дома, было уже темно. Я молила про себя своего, знакомого и привычного мне Бога, чтобы матушка задержалась в своей церкви.

Дома было темно и тихо. Я выдохнула и пронесла все продукты в кухню. Мясо пахло так сильно, что спрятать этот запах смог бы только пожар. Я сварила кашу, отварила яйца на утро, и спрятала все за шторину в кухне. Варить сейчас суп было нельзя!

В своей комнате я отрезала толстый шмат буженины, уложила на краюшку хрустящего, теплого все еще хлеба, за которым зашла в булочную, где в прошлый раз Морти покупала нам калачи. Каша, кофе с молоком и этот прекрасный бутерброд подарили мне столько радости, что я чуть не заплакала. Подумала о том, что в той жизни я не радовалась так даже своей первой машине. Приятно было сидеть на подоконнике с кружкой, распаковывать одну за другой конфеты и радоваться моменту. Мясо я спрятала там, где нашла клубки в чулане – прямо перед носом мамаши – пусть молится и вдыхает чуть слышные ароматы. Упаковать пришлось во всю бумагу, что была, плюс в несколько тряпок, но в комнате все равно стоял отчетливый запах.

Я зажгла три свечи, стоявшие в чулане и отправилась в ванную – ополоснуться и переодеться в ночнушку. Приятно было находиться в чистой комнате, с полным животом, и для полной картины хотелось помыться. Дверь я как всегда, приперла шваброй.

Проснулась я рано утром от голосов на улице – в окна бил яркий солнечный свет. Как я могла пропустить приход мамаши? Сколько времени? Я подскочила и быстро надела платье и носки. В доме стояла тишина, внизу никого не было, в комнате матери тоже было тихо. Я открыла дверь – она лежала на кровати и чуть слышно дышала.

С одной стороны, мне это все было на руку – заболела, значит не сможет выносить мне мозг, заставлять идти в церковь, да и с домом повременит. Но с другой стороны… Передо мной был живой человек.

Я подошла к ней, аккуратно взяла за руку. Она открыла глаза. И рука, и лоб ее были такими горячими, что казалось, она должна сгореть за пару часов.

– Мама, ты болеешь? – превозмогая свое отвращение к тому, чтобы называть ее мамой, тихо спросила я.

– Я вчера заснула в церкви, и под утро меня нашли там на утренней молитве. Привезли домой.

– А врач? Тебе привозили врача? – то есть, плохо ей стало еще там, и заснула она сидя, но только под утро решили от нее избавиться? Это тот самый капеллан, что прихватил ее денежки? Сейчас я была зла на этих незнакомых мне людей, а не на свою сумасшедшую мамашку.

– Коли Богу угодно, я и так вылечусь, – прошептала с огромным трудом она, и рука ее безвольно упала. Я решила не тянуть время и сбегала до дедушки, что заведовал в домах хозяйством. Он как раз собирался идти к нам с дровами – летом они нужны только для готовки и большой охапки хватало на неделю – готовили раз в день, а подогревали все на небольших щепках вместе с чаем.

Дала ему серебряный и попросила привести врача. Дед аккуратно положил дрова и заторопился низко кланяясь – явно был доволен.

Пока никого не было, я решила раздеть ее, убрать лишнее с постели, надеть свежую рубашку. То, что я принимала за полноту, оказалось странной скруткой из простыни в районе живота. Лаура была тощей, и тощей она была не всегда – так похудеть, чтобы отвисла кожа можно только очень быстро. Значит, отец еще следил за тем, чтобы мы нормально питались, а оставшись одна, она полностью ушла в свою веру.

Я нагрела воды, поменяла под ней постельное, обтерла ее мокрыми полотенцами, и накрыла теплым одеялом. Теперь кровать была похожа на кровать, а не на гнездо.

Когда несла грязное белье, из него вывалился серебряный, возле ванной еще один. Я положила кучу в ванной, и аккуратно принялась перебирать тряпки. В той самой скрутке я и нашла пятьдесят серебряных. Она очень туго завернула их в край простыни, замотала рулетом и привязывала к себе. Сказать, что мне сейчас хотелось пойти и отдубасить ее этой простыней – ничего не сказать. Чего она боялась? Что я потрачу эти деньги? Для чего она их хранила, отдав, судя по весу, не менее тысячи серебряных?

– Мисс Элистер, – раздалось снизу, и я отложив монеты, и накрыв их тряпьем, поспешила вниз. Там стоял чуть полноватый, невысокий джентльмен. Именно так хотелось его назвать: тренч, хоть на улице тепло, шляпа – цилиндр, залихватски подкрученные усы.

– Мистер…. – замялась я, давая понять, что не знаю его имени, хотя, наверно, должна была, потому что он назвал мою фамилию.

– Барт. Эмиль Барт, милая Рузи. Как же ты выросла! Прими мои соболезнования – я поздно узнал о смерти твоего отца, – он искренне как-то погрустнел, снял шляпу, тренч, и искал глазами куда бы их пристроить. Я приняла его вещи и разместила на вешалке. Только потом я поняла – чего он оглядывался – он искал служанку.

– Мистер Барт, мама… она горячая, и, по-моему, бредит, – начала было я, но он улыбнувшись начал подниматься по лестнице:

– А когда она не бредила, милая? Я давно говорил Барнабару, что пора устроить ее в «веселый дом», но он слишком любил свою жену, и надеялся, что она станет прежней, – доктор вдруг замолчал, словно его отрезало, и не поднявшись еще по лестнице оглянулся на меня. Его брови были опущены, только подчеркивая маску недоумения на лице, глаза сужены. Как будто он только сейчас понял, что что-то не так…

– Рузи, а ты? Ты как себя чувствуешь? – он спустился с лестницы ко мне, взял за локоть и отвел в кухню.

– Нормально, мистер Барт, – я не знала, как себя вести. Я понимала, что он заметил отличие, и, скорее всего, это был тот самый близкий семье человек, которого я собиралась искать.

– Ты была сегодня в церкви? – он спросил таким тоном, будто интересовался выпила ли я перед завтраком уксус, как делала это всегда.

– Нет, я давно там не была. Я долго лежала без памяти, а потом лечила ребра – у меня болела вся грудь. Я не собираюсь в церковь, я плохо помню свое прошлое, мистер Барт, память возвращается, но медленно…

– На что вы живете? Отец оставил вам содержание?

– Нет, вернее, он оставил не содержание, а сундук с серебром, – я усмехнулась про себя, потому что звучало это так, словно мы говорили о пиратах, – А моя мать отдала все церкви.

– Так на что же вы живете? – он указал на кашу, молоко и конфеты…

– Я продала свои волосы, доктор, – я сняла платок, и он округлил глаза.

– Я знал, что нужно проверить вас, но не думал, что все так плохо, девочка. Прости меня, я был очень занят похоронами и своим горем – мою семью тоже задела смерть – сын разбился в дороге, – он опустил голову собравшись было заплакать, но глубоко вдохнул и встал. – Идем, посмотрим, что с твоей мамой.

Я знала, что доверять здесь нельзя никому, но этот человек просто не мог оказаться врагом. Я выдохнула и с трудом сдержалась, чтобы не прижаться к нему, не обнять со всей силы.

Глава 8

Доктор Барт быстро осмотрел Лауру, дал ей какое-то питье, благодаря которому она заснула, и велел отправить служанку в аптеку, но потом осекся:

– Рузи, детка, сходи сама, вот по этому листку тебе дадут все, что нужно. А еще… – он порылся в карманах, и вынул один серебряный, – вот, этого достаточно. Прозрачную жидкость пить по ложке три раза в день, а темную – только на ночь. А еще, нужен бульон, только вот, думаю, она не станет его пить.

– Мистер Барт, да, она не станет, и… у меня есть немного денег, спасибо, что вы пришли. Я могу угостить вас чаем и поговорить? – отодвинув его руку с монетой, я посмотрела ему прямо в глаза.

– Да, идем, я должен помочь тебе, девочка. Я обещал твоему отцу, – он сложил свой саквояж, посмотрел внимательно на спящую Лауру и пошел следом за мной на кухню.

– Мистер Барт, я не знаю что мне делать с ней, потому что она, как мне сказала служанка, собирается отдать дом церковникам, а нас… нас обеих заслать в монастырь. Знаете, я не хочу в монастырь, – я опустила глаза, и сейчас действительно почувствовала себя девочкой – беспомощной и нуждающейся в поддержке.

– Я отправлю к вам сиделку, при ней будут лекарства, которые успокаивают, только вот, боюсь, эти люди могут прийти сюда.

– Из церкви?

– Да. И даже солдаты не помогут в этом случае – церковь все делает якобы для блага, и если они уже знают о доме, которым могут завладеть так легко… Они не оставят вас в покое. Я готов оформить опеку на тебя, если заберу твою мать в «веселый» дом.

– Давайте попробуем пока оставить ее дома, хотя бы до того момента, когда она вылечится, – я представляла, чем может оказаться это заведение, тем более время как раз подходящее для того, чтобы лечить людей льдом, током и другими пыточными принадлежностями.

– Через два года тебе не нужна будет опека, вот тогда, думаю, самое время будет исполнить ее мечту – отдать ее в монастырь. Его стены сильно отличаются от больницы, где принимают подобных, но церковь вцепится зубами в такой куш – он обвел глазами стены, давая понять, что говорит он о доме. – Я право удивлен, что ты не на ее стороне, чего и боялся отец.

– Она не сумасшедшая, доктор, она просто очень слабая женщина, и легко идет на поводу. Только вот… и в этом я тоже сомневаюсь – она носила на себе пятьдесят серебряных в то время, когда дома нет ни крошки еды. Она хотела, чтобы я ходила в церковь, и заманивала тем, что там меня накормят.

– Барнабар взял ее в жены из богобоязненной семьи – его мать настояла на этом, но потом и сама пожалела, да только было поздно – твоя бабушка умерла до твоего рождения. Но твой отец делал все, чтобы Лаура изменилась. Когда родилась ты, он сразу нанял кормилицу и служанку. Они-то и приглядывали за тобой.

– Мистер Барт, сколько стоит сиделка? Ну, такая, что будет здесь постоянно?

– Пятнадцать серебряных с полным пансионом. У нас есть женщины, которым просто негде жить. Они постоянно живут в таких семьях. Я подыщу вам самую лучшую, все оформлю, и оформлю недееспособность Лауры. Я готов взять опеку над тобой, только вот… На что вы будете жить? Я смогу помогать лишь немного – готов оплачивать сиделку, а остальное… Прости, дитя, я не так уж и много имею с этой профессии.

– Нет, мистер Барт, я очень рада, что вы станете моим опекуном, а вот заработать… заработать я смогу сама, только мне нужно подробно знать все о делах моего отца. Я знаю, что он занимался шерстью, знаю где он ее покупал, знаю где обрабатывал и куда продавал. Только вот… – я опустила глаза и глубоко вздохнула: – никто не станет работать с девчонкой.

– Ты не сможешь работать, детка, ты права – никто не воспримет тебя серьезно, но ты можешь писать?

– Да, могу, – сразу, не подумав, ответила я.

– Ее подпись ты подделать сможешь легко. Твой отец состоял в гильдии купцов, это наследуется. Он мечтал собрать для тебя хорошее приданое, чтобы купить титул.

– Купить? – у меня перехватило дыхание. Неужели титул можно просто купить?

– Если ты выйдешь замуж за барона, ты станешь баронессой, и тогда, если ты продолжишь дело отца, можно хорошо развернуться.

– То есть, он хотел меня продать?

– Нет, это называется несколько иначе. Много баронств, хозяева которых, кроме титула не имеют ничего, вот им то и переходят деньги. Ты могла бы прожить с мужем три года, а потом разойтись по причине отсутствия детей – обе стороны могут сделать это через три года. Тогда барон остается с деньгами, если, конечно, снова не успеет их спустить на конных бегах или в картежном доме, а женщина остается с титулом. Коли продолжать при этом свое дело, выйти из такого замужества можно богатой особой!

– Так вот куда предназначались эти деньги, – скорее себе, чем доктору прошептала я.

– Да, и это лучший вариант. Потому что титулованные особы могут открыть свою лавку или свой цех, – закончив разговор, мистер Барт встал: – Рузи, я должен идти. Вот моя карточка, и здесь мой адрес. Сегодня вечером я пришлю сиделку, оплата через месяц, за дополнительные деньги она приготовит еду и уберет дом. Завтра я приеду с человеком из канцелярии, он оформит опеку.

– Только вот… мистер Барт… Если вы признаете ее недееспособной, смогу ли я от ее лица вести дела? – в моей голове быстро сложилась картинка из моего мира, где такие люди не имеют права на ведение дел.

– Эх, в этом ты права, – он снова присел, хоть и готов уже был выйти. – Значит, этот вариант нам не подходит.

– А оформлять сделки через чужих людей я не готова, не уверена, что им можно доверять, – сникла я, понимая, что получается какой-то замкнутый круг.

– Значит, мы не станем признавать ее сумасшедшей, а только немощной, и тогда у меня все равно будет опека над тобой. Но в этом случае, у церковников появится доступ к ее документам.

– Значит, она должна все оформить на меня! – выпалила я не подумав, и подняла глаза на доктора.

– А ты права, девочка, пока она в таком состоянии, можно все подписать. Я приведу человека, который с удовольствием окажет мне услугу. Жди меня утром, а сегодня не открывай двери никому кроме сиделки. Ее зовут Клара. Она скажет, что от меня, – он быстро встал, прошел в коридор и сам оделся, не ожидая на этот раз, что тренч ему подадут.

– Я буду вас ждать.

– А за лекарствами отправь Дирка, – он заметил мое недоумение и продолжил: – того человека, что ты отправила за доктором. Он хороший человек, и всегда помогал твоему отцу.

Дирк оказался за дверью – поймал экипаж на соседней улице, усадил его, и принял от него рецепт и серебряный, поклонился, потом обернулся ко мне и улыбнувшись сказал:

– Я сейчас, девочка. Не открывай никому, а если увидишь чужих людей, крикни меня, я всегда на заднем дворе.

– Спасибо, мистер Дирк, – благодарно улыбнулась я и закрыла дверь на все имеющиеся засовы. Моментально захотелось лечь и отдохнуть, словно из меня выжали все силы, но сегодня нужно было сделать очень много. Я достала буженину и отправилась варить суп, который мать должна поесть, а значит, мясо нужно как-то завуалировать.

Получилось что-то похожее на солянку – аромат копченостей заполнил дом и сделал его чуть уютнее. Хотелось думать, что теперь все пойдет на лад.

В комнате матери было тихо. Она все еще спала. Протерла ее лицо влажным полотенцем, осмотрелась, и приняла решение закончить уборку в этом бедламе. Собрала все вещи, что были раскиданы на столе, стульях, на полу и секретере, сняла плотные шторы, от чего моментально в воздух поднялись клубы пыли, открыла окно.

До прихода Клары я отмыла окно и пол, отчистила с прикроватного столика оплывшие свечи, разобрала шкаф, обнаружив там хорошие постельные наборы, полотенца. Заменила в обеих ванных комнатах полотенца, приспособив затертые под половые тряпки, отмыла раковины.

Когда вернулся Дирк с лекарствами, у меня все было готово.

– Мисс Рузи, простите, что долго, пришлось разгружать дрова, – извиняющимся тоном пробурчал он от двери и заводил носом на запах, что шел из кухни.

– Проходите, все хорошо, мама еще спит. Пообедайте со мной, прошу вас, – я провела его в кухню, где он ошалел, но присел за стол, наблюдая, как я наливаю в миску ароматную похлебку.

– Не стоит, мисс, не стоит…

– Стоит, знаете, очень грустно обедать в одиночестве, и я хочу отблагодарить вас за помощь, – я понимала, что его помощь мне еще понадобится, и этот, хоть и не молодой, но сильный, крупный мужчина – единственная моя защита от нехороших людей.

– Барнабар быстро ушел, а начиналось как простуда. Матушка твоя поила его чем-то, а когда я сам мистера Барта привез поздно уже было. Тот чуть не заплакал, хоть и повидал много. Говорит, вылечил бы, коли раньше пришел. Вот сейчас я и виню себя, девочка.

– Не вините, уже ничего не вернешь, а вот ваша помощь мне очень пригодится. Мистер Барт сказал, что мамины церковники не отвяжутся, пока все не получат.

– Не переживай, я их даже к порогу не подпущу. Там, под лестницей, – он указал в сторону коридора, – есть дверь, что ведет во двор, только она у вас заложена ящиками, да заперта. Не знаю, отчего ваша маменька это сделала. Так вот, надо разобрать те ящики. И у тебя ко мне будет прямая дорога. Коли понадобится, ты там и выйдешь. А они во двор без моего ведома и не пройдут – ворота между домами я всегда держу закрытыми.

Мы вместе отправились к лестнице, под которой и вправду, друг на друга были поставлены три сундука. Дирк кое-как снял их, поставил у стены, от чего проход к открывшейся двери стал совсем узеньким. Я решила, что пока не нужно составлять их кучей, потому что и их начинку не плохо проверить.

– Спасибо, мистер Дирк, это просто отлично! – радости моей не было предела. – У меня к вам есть еще одна просьба.

– Говори, деточка, за такой суп я даже не знаю, чем тебе помочь. Очень согрел, да и вкусный – никогда с копченым мясом не едал, да и вообще, с мясом. Уж больно дорого это. Не траться больно, сама ешь, вон, одни веснушки остались. Он посматривал на платок, что покрывал непривычно для глаза маленькую голову, но молчал. Да, с «кральками» я выглядела совсем иначе.

– Мне нужна рамка из брусков. Ну, знаете, как для картины, только большая.

– Сильно большая? – он ковырялся с ключом, что оказался прямо в замочной скважине, пытаясь открыть дверь.

– Вот такой высоты, и две таких ширины, – указала я на дверной проем, боясь назвать метры и сантиметры.

– Сделаем, только зачем это тебе?

– Надо. А еще, нужен молоток и самые большие гвозди.

– Сколько гвоздей?

– Не меньше сотни, – прикинула я, и назвала с запасом.

– Куплю завтра, а рамку к вечеру принесу вместе с молотком. Уж больно изменились вы, мисс Рузи, прямо не узнал бы, коли не выросли вы при мне. Или притворялись так при матушке, а сейчас жизнь так повернулась, что и маску пришлось снять?

– Да, Дирк, пришлось. Кто-то в этом доме должен быть с головой, – улыбнулась я своему новому другу. Он в этот момент открыл дверь, и отправился за маслом, чтобы смазать замок и петли. Я вышла во внутренний дворик, который меня устраивал больше, нежели выход на улицу. Солнце катилось к закату, но все еще грело. Здесь было чисто и аккуратно, словно привычный деревенский двор с вывешенным бельем, поленницей дров и небольшой коморкой, в которой и жил Дирк.

Глава 9

Клара оказалась вполне приятной женщиной лет сорока, и выглядела моложе, нежели моя матушка. Скорее всего, румянец и легкая полнота придавали ей свежести. А еще, то, что она улыбалась, даже тогда, когда не смотрела на меня. Темноволосая, с тугим пучком волос под косынкой завязанной назад узлом. Высокая, какая-то ладная и спокойная. Темные глаза не бегали по стенам и мебели дома, словно ощупывая – есть ли чем поживиться, и это радовало.

После того, как мы вместе напоили мать лекарствами и бульоном, который она глотала не сомневаясь, потому что, когда тебе зажмут нос, рот открывается безо всяких там вопросов, я стала еще больше ей доверять. Было заметно, что она понимает свою работу, и особого пиетета к больному не испытывает – все строго для выздоровления. Все по делу, да, чуть грубовато, но в случае с Лаурой добрых слов мало. Думаю, доктор сам проинструктировал ее, и вопросов ко мне она не имела.

Мы прошли в кухню, которую она осмотрела внимательно. Она не отказалась от моего супа, хоть он и удивил ее своим ароматом еще в тот момент, когда она заливала его в мамашин рот. Потом мы пили чай с белым хлебом и вареньем, что она принесла с собой.

– Мисс Розалин, я готова разобрать чулан, и спать там, если вы не против, – начала она и я чуть не треснула себя по голове – я же не предусмотрела кровать!

– Нет, что вы, мисс Клара, мы придумаем вам кровать в комнате мамы. Завтра я попрошу Дирка, и он перенесет секретер в мою комнату, а на его место прекрасно войдет небольшая кровать. Сегодня вы можете ночевать в моей постели, – заявила я, чем смутила ее настолько, что она поставила кружку:

– Нет, мисс, я ночую на матрасе в ее комнате, а секретер мы сможем перенести вдвоем, если из него все вынуть, думаю, это не составит труда, – твердо ответила она и вернулась к чаю.

– Хорошо, да, матрас есть в чулане, – не смотря на нее, ответила я, понимая, что со своей деликатностью быстро спалюсь.

Поужинав, мы разобрали секретер, большая часть бумаг из которого сейчас лежали под моим матрасом, перенесли его в мою комнату, а на его месте постелили матрас. Я дала Кларе одеяло и постельное белье, и пообещала, что на днях будет кровать, но она сообщила, что может завтра попросить доктора, и тот отправит кровать из лечебницы вместе с ее вещами. Я даже выдохнула – все как-то само начинало решаться. Теперь на мне была кормежка и уборка, я решила, что не стоит пока раскидываться деньгами. Пятнадцать монет в месяц за сиделку, плюс еда, на которой я экономить точно не планировала, дрова и вода, которые привозят во внутренние дворики, и за которые тоже нужно платить, в общем, расходов масса.

Когда Клара улеглась, я осмотрела свою комнату, где теперь было отличное рабочее место. Села на подоконник и стала рассматривать проходящих людей. Кто-то спешил домой после работы – это были люди, что работают в обслуге в нашем районе, красиво одетые женщины прогуливались с мужчинами, проезжающие экипажи везли домой шумные компании мужчин. На минуту мне показалось, что все наладится, все обязательно будет так, как я запланировала, и стараясь не расплескать это ощущение радости и покоя, я легла в постель, напоминая себе, что мать теперь под присмотром, и утром никто не станет ныть под дверью про церковь.

Проснулась я от запахов – пахло кашей, кофе и какой-то выпечкой. Каша и кофе – понятно – ингредиенты были в кухне, а вот выпечка…

Я оделась, повязала платок, побоявшись шокировать своим «карэ» Клару, и торопливо спустилась вниз.

– Матушке получше. Ночью жар спал, но в груди сейчас гудит как кузнечные меха, так что, еще лечить и лечить. Лекарства подала, а потом зажала нос и влила бульон, хоть она и кричала. Сказала, что это суп с головешкой из печи, мол, от угля быстрее кашель отходит, – хихикнула она своей находчивости, продолжая помешивать кофе в кофейнике. – Каша готова, и кофе сейчас спроворю.

– И как ты уговорила ее есть? – улыбнувшись спросила я.

– Мисс, у меня большой опыт, так что, ваша мамаша – еще подарок. Не переживайте.

– Только не расслабляйтесь, она хитрая, – решила предупредить я, присаживаясь за чисто вымытый стол. Да, готовила она хорошо, аккуратная, самостоятельная. Самое то! Главное, чтобы она прожила здесь со мной и матерью эти два года, а там, там мать можно и в монастырь отправить, коли она так хочет.

– Не думай, отдохни да сил наберись. Я и сама справлюсь.

– Я… у меня… не так и много денег, Клара, я потому убираться и готовить сама хотела, – опустив глаза, решила сразу поставить все точки.

– Да я за те же деньги, мисс, день-то ведь – год. Если без дела сидеть – время тянется. Да и сиднем сидеть не хочу. Ой, забыла сказать, – хлопнув себя по бедрам, спохватилась она. – Там, у задней двери, постучали, и служка какую-то халабуду принес, говорит, мисс просила, дак раным-рано пришел, я и не дала ему вас кричать.

– О! я очень ждала эту самую халабуду, Клара, – отставив миску, я побежала в коридор. Там стояла рамка, именно то, что мне было нужно. Рядом лежал молоток и деревянный ящик с гвоздями, как мне и требовалось – размером примерно «на двадцать».

Душа требовала отдыха, хоть немного присесть, выдохнуть и понять, что на первый момент все проблемы решены. Мне не терпелось быстрее решить вопрос с доктором, проводить всех, сходить на рынок, где продукты стоят много дешевле, нежели в лавке, и затащив эту свою «халабуду», как выразилась Клара, в свою комнату, остаток дня и вечер провести тепло и беззаботно.

Доктор, как и обещал, пришел до обеда. С ним было три человека, и все они настроены были вполне даже по-доброму. А особенно меня радовало то, что пришла Морти. Они осмотрели мою мать, потом долго что-то писали, и в результате, попросили мои документы, которые принесла Морти. Женщина внимательно присматривалась ко мне, но я старалась не оставаться с ней долго один на один.

– Рузи, мне кажется, или под твоей косынкой не заплетены волосы? – прищурившись, она спросила прямо в лоб, когда пересеклась со мной на лестнице.

– Морти, прошу, не сейчас. У нас так много дел, и доктор тратит свое время на меня чтобы помочь мне. Я все расскажу потом, – отдернув свою руку, я поспешила к врачам и нотариусу, или как там зовется человек, что оформляет опеку.

Доктор задержался на несколько минут, еще раз осмотрел мать, поговорил с Кларой, и у двери крикнул Дирка, что готов уже был занести кровать для сиделки. Собрал он ее за несколько минут, потом принес два небольших узелка с вещами Клары и поклонившись, попытался выйти, но я успела шепнуть ему слова благодарности за утреннюю находку возле своей двери. Он зарделся и поторопился выйти. А я стояла и долго смотрела, как он удалялся к своему домику во внутреннем дворе.

Морти как квочка, металась по дому, не понимая, как все это могло произойти так быстро, а самое главное – без нее! Я с трудом уговорила ее успокоиться и проводить меня на рынок.

– Морти, возьми, это для Молли и твоего сына, – я протянула ей сверток, в котором были конфеты и что-то похожее на наше песочное печенье – их продавала женщина у входа на рынок.

– Да ты что, это же бешенных денег стоит. Где ты их взяла? А еще, хватит водить меня за нос! Где твои волосы?

– Морти, я продала их, – я немного опустила косынку, и Морти чуть не седла на пол:

– Рузи, милая, что же ты наделала? Как теперь ты пойдешь замуж? Так ходят те, кто дал обет безбрачия! Никто и не посмотрит на тебя! – она шептала, а из глаз ее текли слезы. Я не могла представить, что замужество так много значит для здешних женщин. Или же, мне, просто, еще не встречались адекватные…

– Морти, мистер Барт теперь мой опекун, а с матерью постоянно будет сиделка. Я же хочу продолжить то, что делал мой отец. Пока я не смею тебя просить, потому что мне нечем платить, но потом, думаю, тебя это заинтересует.

– Рузи, девушки и женщины не могут заниматься тем, чем занимаются мужчины…

– Почему, Морти? У нас две ноги, две руки, голова, или не так? Что особенное надо иметь, чтобы покупать шерсть, а потом продавать ее?

– Это страшно, Рузи, ведь никто не станет принимать тебя серьезно!

– А об этом мы поговорим потом, дорогая Морти, я хочу, чтобы сегодня мне не говорили о невозможном, – я не дождалась ее ответа, нырнула в толпу, и растворилась среди рыночной сутолоки. Молоко, курицу, яйца и творог здесь можно было купить куда более дешево, и я, потратив всего два серебряных, с трудом несла сумку. Я понимала, что холодильника нет, и мне придется это есть быстро, но я больше не хотела жить так, как жила две последние недели – с мыслями о куске хлеба. Обед я готовила сама, и даже блины, хоть и сложно было приготовить их на горяченной плите без регулятора жара, я осилила. Этот день не могло испортить ничего.

Рамку мы занесли в мою комнату, где для нее нашлось прекрасное место рядом с окном. Клара с любопытством наблюдала за мной, и мне, как ни странно, это вовсе не мешало – она незаметно для меня помогала.

По всему периметру рамки я забила гвозди. Отмерять расстояние между ними пришлось веревочкой, я завязала, наверно, сотню узелков, прежде чем смогла поделить расстояния между гвоздями на равные.

– Клара, а есть какое-то приспособление, которым можно мерить длину? – я уже было собиралась придумать свою меру длины, но Клара меня порадовала:

– Да, мисс Рузи, есть. Неужели ты не знаешь? У твоей мамы в шкафу есть корзина с рукоделием, там и лежит несколько тетров.

– Будь добра, принеси мне, – я улыбнулась, и про себя чертыхнулась – вот же дура, ведь можно было порыться более тщательно!

Клара принесла мне жесткую тесьму, на которой нитками были вышиты разметки. Цифр не было, но крупные деления были именно по десять мелких. Это не могло не радовать. Да, как вы яхту назовете, так на ней и напишете. Метры, тетры, это все ерунда, главное, чтобы был.

– Мисс, а что это вы задумали? Больно страшное приспособление! – придерживая рамку, когда я намечала место, где буду забивать гвозди, спросила аккуратно Клара.

– Как только будет готово, я все тебе расскажу, а пока… Пусть это будет сюрпризом, – эта женщина нравилась еще и тем, что не лезла в душу, не обижалась, и не пыталась навязать свое общество.

Белоснежные клубки я рассыпала на пол, соединила две, потом три, а следом, добавила четвертую нитку. Чуть скрутила между пальцами – вот, самое то! Сердце начинало биться размеренно, моя жизнь, о которой я та мечтала – могла оказаться вполне себе доступной. Рукам было не привычно, но я хорошо знала, что нужно делать. Сегодня я обошла весь рынок, а потом заглянула в пару лавок с одеялами и разнообразными постельными принадлежностями. Такого этот мир не видел, ну, или, как минимум, эта страна… Да, даже если только этот город.

Глава 10

Для того, чтобы получить эти удивительные пледы, нужны быстрые руки, желание, и несколько часов времени. А секрет в том, что в этом деле вовсе не нужны спицы. Нитки протягиваются через гвозди сначала по горизонтали, потом по вертикали, и, если требуется одеяло поплотнее – по диагонали. После того, как плотность меня устроила, я принялась связывать все места, где нити перекрещиваются. Поздно ночью я завязала последний узелок. Идти на кухню за масляным светильником не хотелось, а свечи догорели. Глаза устали.

Я заснула, как только голова коснулась подушки. Мне снился Игорь, который говорил со мной сидя рядом на кровати – он открывал рот, а из его рта не вылетало ни одного звука. Я не могла двигаться, словно муха, попавшая в мед, а он все говорил и говорил. Единственное, что я смогла разобрать, читая по губам – «Прости».

Я проснулась, словно вынырнула из темной и холодной воды. Глубоко вдохнула, увидела окно, за которым был уже день, и солнце, пробивающееся сквозь туго натянутые между гвоздями нити, и сон ушел.

Аккуратно спустившись в кухню, пошевелила угли в плите, радуясь, что в доме тихо. Клара, скорее всего, уже завтракала и кормила мать – чайник был теплый, и рис с курицей тоже стоял рядом. Мне не терпелось закончить свою работу, и сварив кофе, добавив туда настоящего деревенского молока, я поднялась в комнату очень тихо, стараясь не выказать свое бодрствование.

Как правило, такие пледы делают с помпонами, и это совсем не сложно – просто разрезаешь слой ниток, допустим, тот, что наматывался по вертикали, и, поскольку этот слой уже стянут в местах перекрестий с другим, на одной стороне пледа сами собой образуются прекрасные пушистые помпончики.

Я долго сидела с ножницами, любуясь аккуратной и ровной работой, и решила, что это будет слишком. Плед я решила подарить Молли на свадьбу. Ее мать так много сделала для нас в момент, когда мы были на мели, когда я болела, да и сейчас переживает за эти чертовы волосы.

Я завязала крайние узелки, и разрезав нити по краю, получила очень милые кисточки. Да, руки не умели, но тело девочки было подвижным. Раньше я не смогла бы проделать такую работу за вечер – после стольких наклонов спина бы не разогнулась к утру. Провести столько слоев ниток между верхними и нижними гвоздями – сложный труд, а если учесть, что высота – чуть больше двух метров, то приходилось не только наклоняться, но и тянуться к верхней части рамки.

Раскинув плед на своей кровати, я смотрела на него от окна. Из запасов ниток белого цвета выйдет еще три таких! За дверью вдруг что-то упало, и я по привычке испуганно вскинула глаза на белый квадрат. Успокоила себя тем, что в доме Клара, и решительно открыла дверь.

– Мисс, простите, я разбудила вас? – Клара моментально выпрямилась, и я было подумала уже, что она подсматривала за мной в замочную скважину, но увидев ведро и тряпку в луже воды, мне стало стыдно.

– Нет, Клара, ты меня не разбудила. Я заканчивала вчерашнюю работу, и уже попила кофе. Спасибо, что ты оставила его для меня на плите. Иди, посмотри, что получилось с той халабудой, что мы с трудом подняли по лестнице, – я махнула рукой и отошла от двери, впуская женщину внутрь.

Она осторожно прошла, но ее взгляд не сразу упал на постель, и она смотрела на пустую рамку возле окна. Я указала на кровать, и внимательно следила за ее взглядом.

– Мисс, это что же вы, всего за вечер и за ночь связали? – ее глаза расширялись от удивления и умиления – этого я и ждала. Человек, которому что-то нравится, не может сдержать вот этого самого удивления. Это всегда помогало мне в работе начиная со времен рынка. Всегда видела покупателя, который сто процентов купит. Да еще и время было такое – появлялись вещи, которых мы и не видели вовсе до этого. Сейчас был тот же самый взгляд.

– Нравится? – я присела прямо на плед, погладила его рукой. – Ты не смотри, что здесь дырочки – он очень теплый, – добавила я. По сути, дырочки несли особую цель – со стороны, где квадратики были не по диагонали, создавалось ощущение, что это огромное «вафельное» полотенце.

Выпуклые стенки квадратных сот, перетянутых по углам, делали одеяло нежным, зефирным. Точно такое же, без помпонов, из белой шерсти сейчас лежало где-то далеко, и я надеялась, что им укрывается не Игорь, а Марина или Наташка – у нее загорелись глаза в тот момент, когда я показала плед для Игоря. Я обещала сделать ей такой – же. Не успела.

– Мисс, да это просто колдовство какое-то. Такую красоту, да чтобы так быстро! – она хотела было погладить плед рукой, но вспомнила, что руки так и остались мокрыми, посмотрела по сторонам, потом вопросительно указала на ванную: – можно я у вас руки помою? Уж больно хочется потрогать!

– Конечно, Клара, иди, – я улыбнулась, и решила немного сменить тему беседы: – Скажи, как мама сегодня?

– Начались хрипы в груди, но доктор предупреждал, что так будет. Хорошо, что жар прошел. Она все рвется встать, так что, ночью сегодня мне пришлось подвинуть свою кровать прямо к ее – так я чувствовала, что она пытается встать. Не бойся. Я знаю, как ты с ней намучилась, девочка, – она вышла из ванной тщательно вытирая руки. – Теперь я с тобой, и она не посмеет навредить.

– Спасибо тебе, Клара, – я улыбнулась ей и пригласила присесть рядом. Она подняла край пледа, присела и положила угол на свои колени. Крутила и вертела его, пытаясь понять – как такое возможно так быстро.

– У вас, мисс, золотые руки, – с восторгом заявила она. – Такое, в тех дорогих лавках, где продают постель для богатых, можно продать за двадцать серебряных, не меньше, – заметила она. В моей голове моментально всплыли цифры – отец покупал сто килограмм за десять серебряных. В одеяле было не больше двух кило. И если Клара не ошибается, выгоднее продавать не шерсть, как отец, а изделия!

– Клара, я сегодня должна съездить в несколько мест, – заявила я, понимая, что руки чешутся начать. Да и деньги, знаешь ли, не от сырости заводятся. Запас быстро иссякнет. А судя по моему аппетиту, даже раньше, чем я думаю.

– Неужто вы и правда, мисс, собрались какие-то дела вести? Сама? Я думала вы пошутили, – она бросила рассматривать переплетение нитей и уставилась на меня.

– Да, Клара. Только вот, одеться мне сегодня нужно так, чтобы выглядела я постарше, – озвучила я свои мысли, понимая, что эти платья с передником действительно, больше подходят школьницам.

– Волосы вы продали, а это ведь, самое важное. Сейчас вам в платке только и ходить!

– Ничего. Под платком можно завязать еще один, и будет ощущение, что там масса волос! – ответила я и решила пересмотреть свой гардероб.

– У матушки вашей хорошие платья висят, и не ношенные вовсе. Вам только немного убавить в талии – и в самый раз!

– Точно, ты просто молодец, Клара, что заметила их, а ведь я даже и не вспомнила.

– Видать, отец покупал ей одежду, а она и не носила. Сейчас я принесу пару сюда, вы померите, а я быстро одно ушью – там дел то – на пол часа, – она быстро встала и отправилась из комнаты, по пути чуть не запнулась о ведро.

– Не торопись, Клара, у нас есть время. А пол оставь, я сама помою, – я твердо направилась к тряпке, чем сильно удивила женщину.

Через час у меня было платье – нежного сиреневого цвета с легкой вышивкой на груди. Меня радовало, что одежда здесь достаточно простая, но изящная: юбка, скроенная полусолнцем красиво ложится на бедра, добавляя объема там где нужно, шов на талии скрывает поясок, а закрытый воротник – стоечка и вышивка на груди делает наряд несколько целомудренным.

Да, в том месте, где должна быть грудь, у меня не доставало сантиметров десять. Клара долго обходила меня, раздумывая как решить этот вопрос не убирая выточек, но не придумала ничего, кроме как накинуть на плечи шаль. Вот сейчас-то я жалела, что в этом мире еще не придумали пуш-ап, а он пришелся бы как нельзя кстати.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Слоу-моушн – замедленная съемка.

Вернуться