Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров
Автор-составитель Дария Эссес

Серия «Словотворцы магических миров»

Дизайн переплета Анастасии Чаругиной

Иллюстрация на переплет Алены Борзениной (Tattoo Ramen)

Иллюстрации на стикерпак Александры Еремеевой

© Рау А., Щучкина А., Блэк А., Хантаев Б., Эссес Д., Липницкая Е., Михалева Е., Итиль И., Токарева М., Токарева О., Дехнель О., Альв Р., Гран С., Соломонова С., Кан Э., Макс Ю., Вуд Я

© Борзенина Алена, иллюстрация на переплет, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Вампир из Дэнмора
Дария Эссес

Ненавижу дождь.

Ненавижу дождь в Англии.

Ненавижу дождь в Англии, который делает меня похожим на облезшего кота.

Эти мысли сопровождали будущего герцога Аластора Синклера – обворожительного мужчину в длинном развевающемся пальто и надвинутой на глаза шляпе, – пока он неспешно двигался по сумрачным улицам Лондона.

Лондон он особенно терпеть не мог, потому что вскоре должен был занять место своего больного отца и стать полноправным владельцем герцогства Синклеров. Аластор был вторым по старшинству сыном. Никто не ожидал, что однажды смертельная лихорадка заберет его брата, сделав Аластора законным наследником крупных территорий на западе Англии.

Но ни одна история, как мы знаем, не начинается со слов: «Я живу обычной жизнью, поэтому мне нечего вам рассказать – просто наблюдайте, как я буду веселиться в борделе». Нет, дорогие друзья. Веселиться наш герой в борделе будет, только вот куда это его приведет – вам лучше не знать.

Но я расскажу. Не благодарите.

Оглядевшись по сторонам, Аластор достал из кармана портсигар и закурил. Из проезжавшей мимо кареты высунулись две молодые леди и тут же принялись обмахиваться веерами, сраженные его красотой.

Да, Аластор был тем еще сердцеедом: высокие, словно высеченные из гранита скулы, аристократические черты лица, идеально уложенные серебристые волосы и пронзительный, обезоруживающий взгляд. Больше всего девушкам нравились его глаза, что словно утягивали их на дно океана, – темно-синие, с легким серебряным блеском ближе к зрачкам.

Даже сама королева Виктория на одном из балов отметила, что Аластор разобьет сотни женских сердец.

Но мы отошли от темы. Не судите строго: рассказчица сама была бы не прочь высунуть язык, проносясь на карете мимо такого очаровательного джентльмена.

Он сделал очередную затяжку и выдохнул густой дым, слегка поежившись от пробирающего до костей холода.

Тишину вечернего Лондона нарушил мелодичный женский голос, который показался Аластору отдаленно знакомым.

– Мне кажется или вы тот самый многоуважаемый мистер Синклер, который никогда в жизни не брал в руки сигару? Или всё, что о вас говорят, – ложь?

Повернув голову, он заметил стройный силуэт, который в бликах уличного фонаря словно принадлежал ангелу.

Аластору нельзя было вести себя неподобающе, дабы не порочить честь рода Синклеров, однако он настолько сильно устал, что даже не выбросил сигару – лишь снова затянулся, двинувшись к девушке.

Неземной красоты девушке.

– Могу предложить прогулку на лошадях в обмен на то, что это останется нашим с вами маленьким секретом. – Аластор приподнял уголок губ. – На дворе ночь. Что вы делаете здесь в одиночестве в такой поздний час?

Все знали, что после полуночи Лондон особо опасен. Аластор, как никто другой, убедился в этом, ведь его отец был истребителем вампиров – жутких тварей, на которых испокон веков вел охоту весь род Синклеров. Аластор узнал об их существовании еще в юношестве, о чем жалел по сей день.

Лучше жить в неведении.

Если раньше вампиры не вторгались на территории смертных, обитая за сельскими поселениями в болотистых лесах, то в один момент это изменилось.

– Для некоторых настали темные времена, мистер Синклер, – выдохнула незнакомка, отведя взгляд, и свет фонаря упал на ее изящные шоколадные локоны. – Вам, лондонской аристократии, переживать не о чем, но простой народ уже второй год пытается справиться с жуткой напастью.

И только тогда Аластор увидел, где они стоят. Позади девушки постукивала от порывов ветра деревянная вывеска, на которой значилось одно-единственное слово.

Бордель.

– Вампиры, – понимающе кивнул Аластор, не выдавая никакой реакции на род деятельности этой леди. – Я сожалею, что вам пришлось столкнуться с ними.

После того как королевство заполонила нечисть, многие жители остались без крыши над головой. Аластор с детства знал, что вампиры – жестокие существа, но его знания ограничивались лишь тем, что они занимались обескровливанием жертвы. На деле же оказалось, что вампиры действуют куда изощреннее: пытают людей, сжигают их дома, убивают близких. Они оказались намного опаснее, чем рассказывал Аластору отец. И выглядели как простые смертные.

Ист-Энд стал местом, где появление вампиров замечали чаще всего. Собственно, эти двое сейчас болтали прямо посреди упомянутой части города.

Девушка сделала пару шагов и остановилась напротив Аластора. Он уловил ее запах – лаванда с легкими нотками перца. Необычное сочетание, которое мигом вскружило ему голову.

– А я сожалею, что на ваших плечах лежит такая ответственность. Многие хотели бы оказаться на вашем месте, но я понимаю, насколько это тяготит. – Она протянула руку и, коснувшись холодных пальцев Аластора, забрала у него сигару. – Кажется, мир давит и давит на тебя, а ты медленно задыхаешься под его натиском. Когда тебе хочется почувствовать что-то… освобождающее, забыв на мгновение обо всех проблемах.

Как точно она сейчас описала его чувства.

Аластор наблюдал за тем, как незнакомка подносит его сигару к губам, прикуривает и, прикрыв глаза, делает глубокую затяжку. Это было немыслимо. Некультурно и совершенно неэтично, но отчего-то эта непокорная девушка заставила его сердце забиться быстрее.

На ее полных губах появилась широкая улыбка.

– Однажды я встретила охотника на вампиров, который сказал мне очень важную вещь. – Открыв глаза, она встретилась с Аластором взглядом. – Живи так, будто завтрашнего дня не существует.

Аластор понял: эти слова принадлежали ему.

– Ты? – прохрипел он.

Девушка лишь хмыкнула, отступая в темноту борделя. Она выбросила сигару и поманила за собой Аластора, как сирена манит своим голосом моряков.

И тогда он понял, что сегодняшнюю ночь проживет так, будто завтрашнего дня не существует. Ведь эта девушка – та самая, что он встретил два года назад, когда мир заполонили вампиры.

* * *

Аластор двигался по семейному поместью, пытаясь сдерживать рвущуюся наружу ухмылку. Прошлая ночь отпечаталась в его сознании и появлялась перед глазами в самые неудачные моменты. Например, когда он прижимался губами к ладони герцогини Уильямс – женщине под восемьдесят, которая часто гостила у его матери.

Было немного неловко.

Тряхнув головой, Аластор постарался выбросить мысли о Каре. Так звали ту незнакомку, что стала его навязчивой мыслью на ближайшие несколько месяцев.

Каково было его удивление, когда он понял, что уже встречался с этой строптивой девушкой, стоящей у входа в бордель. Во время вторжения вампиров он спас множество жизней, но навечно запомнил ее – с запахом лаванды и перца. Перед глазами до сих пор мелькало побледневшее, испачканное кровью лицо; прерывистое дыхание на грани смерти; руки, протянутые к нему в мольбе о помощи.

Аластор сразу же почувствовал, что между ними возникла особая связь – однако она разорвалась, когда ему пришлось уехать.

Но сейчас судьба снова свела их вместе. Это был знак.

Спустившись по темной закрученной лестнице, Аластор оказался в подвале, где его уже ждал отец. Раньше Генри Синклер был сильным широкоплечим мужчиной, но возраст взял свое: если до болезни он сносил вампирские головы одну за одной, то сейчас ему едва хватало сил удержать клинок.

Его состояние отразилось на всех охотниках, но в особенности – на его сыне. Ведь именно Аластор вскоре поведет за собой сотни человек, которые охраняют покой мирных жителей и берегут их от нечисти.

– Этой ночью вампиры напали на наше поместье.

Сердце Аластора гулко загрохотало в груди.

– Как такое возможно? – искренне удивился он. – Никто не пострадал? Где мама?

– С ней всё в порядке. Мне нужно кое-что тебе показать, Аластор. Ступай за мной, – приказал Генри и взял приставленную к стене трость.

Аластор двинулся вслед за шаркающим отцом, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он не боялся вампиров – далеко нет. Большую часть времени со времен вторжения Аластор провел на охоте. Он убивал вампиров так, словно это было делом всей его жизни. Что, честно говоря, было недалеко от правды, ведь даже большая часть его спальни была увешана серебряными клинками и списками убитых вампиров. Порой казалось, что Аластор помешан на их уничтожении, как бы сильно ему это ни претило.

Однако раньше вампиры никогда не нападали открыто. Никогда не нападали на охотников.

Войдя в маленькое помещение, подсвеченное газовой лампой, Аластор услышал чей-то хрип. В углу кто-то зашевелился, и тогда, приглядевшись, он различил скрюченную человеческую фигуру.

– Что тебе известно о вампирах из Дэнмора? – спросил отец.

Аластор нахмурился.

– Первородные. Именно от них ведет свою историю вампирский род. Ты говорил, что Дэнмор находится за границей Лондона, но этот лес уничтожили охотники еще до вторжения нечисти, разве не так?

Генри сделал шаг к дрожащей фигуре, и Аластор, прищурившись, разглядел женский силуэт. Он сразу же понял, кому тот принадлежит.

– Видимо, нет, – тяжело вздохнул старший Синклер. – Я думал, что уничтожил их, но оказалось… не всех.

Тогда Аластор понял. У их ног лежал вампир из Дэнмора.

Женщину сковывали серебряные цепи, которые грохотали каждый раз, когда она шевелилась. Засаленные белые волосы свисали по обе стороны осунувшегося лица, но отвращение у Аластора вызвали именно ее глаза – полностью черные, без радужек, как у остальных вампиров из Дэнмора.

– Если убить всех первородных, вампирский род прервется, – произнес отец, достав из-за пояса брюк серебряный кинжал. – Вот почему мы не можем с ними покончить. Я знал, что кто-то успел сбежать. Ты последняя?

Переведя взгляд с одного Синклера на другого, вампирша растянула губы в широкой глумливой усмешке.

– Думаете, что уничтожили нас, охотнички? – Она хрипло засмеялась, сверкнув длинными клыками. – Мы вернулись ради мести! Вы даже не догадываетесь, как близко мы к вам подобрались. Смотрите внимательнее, как вампиры разрушают ваше великое королевство.

– Ты последняя? – прорычал Генри.

– А ты проверь!

Аластор зажмурился, когда его лицо обагрили капли крови. Вампирша заверещала, и по подвалу распространился мерзкий гнилостный запах, который сменился запахом жженой плоти. Женщина дернулась, как только Генри вынул из ее сердца кинжал и вогнал его в шею. Затем в живот. В голову. На каменный пол повалились внутренности, от вида которых Аластору всегда становилось дурно.

– Думаешь, она и правда была последней? – спросил он у отца, когда они поднимались наверх, чтобы смыть кровь.

Однако ответ на этот вопрос они получили той же ночью, когда в Ист-Энде было совершено как минимум десять убийств. Вампиры не исчезли – лишь стали еще яростнее.

Следующие дни выдались для охотников как никогда сложными. В перерывах между вылазками и очередным нападением на семейное поместье Синклеров Аластор посещал светские приемы, присутствия на которых требовал от него отец. Груз давил на будущего герцога, поэтому он решил снова вернуться… к Каре. Он не хотел произносить слово «бордель», ведь оно было чем-то запретным, но его любимая – нет.

Аластор не задумывался над тем, что за время их разлуки она могла сменить уже несколько мужчин. Что-то тянуло его к ней. Что-то не поддающееся объяснению.

С каждым днем Аластор чувствовал себя всё хуже и хуже, списывая это на усталость от охоты. Под его глазами залегли темные круги, колени подгибались, из-за чего он падал на кровать и сразу же засыпал.

В какой-то момент его начали преследовать видения, или галлюцинации, или черт знает что. Он шел по сумрачной улице и видел мертвые тела, которые словно восставали из-под земли. С распахнутыми ртами и проткнутыми сердцами. С руками, которые душили его, и клыками, что впивались в шею и высасывали все жизненные силы. Вместе с кровью.

Он нуждался в передышке. Слишком устал, поэтому начал что-то себе надумывать, верно?

Аластор тяжело вздохнул и увидел знакомую деревянную табличку. Его сердце сжалось от волнения. Поправив пальто, он зачесал волосы назад и натянул на лицо улыбку, хотя ему совсем не хотелось улыбаться.

Она ждала его в той комнате, в которой они всегда встречались. Зашторенные окна, запах ладана, тихая музыка. Аластор расслабился, когда их с Карой тела слились в одно целое и комнату наполнил сладкий звук совместных стонов.

Спустя некоторое время Кара прошептала:

– Давай сбежим?

Аластор приподнял от удивления брови.

– Пожалуйста, дорогой, – надавила она. – Я устала так жить. Устала каждый день возвращаться в это место и делать вид, что всё происходящее… нормально. Устала прятаться от вампиров и бояться смерти. Устала жить без тебя.

– Не могу. – Покачав головой, Аластор переплел их пальцы. – Я нужен своему отцу и всем охотникам. Я не могу просто взять и бросить их, любимая.

В ее глазах блеснули слезы.

– А если на один вечер? Я покажу тебе свой родной дом.

И Аластор сдался.

Остановив карету, они забрались внутрь и отправились в путь. Брусчатка сменилась обычной проселочной дорогой, а на город опустились сумерки. Когда вдалеке показались макушки деревьев, Кара сказала, что они едут в небольшое поселение за Лондоном.

Напротив сиденья висело круглое зеркало, и Аластор ужаснулся, увидев свое отражение. Он выглядел точно мертвец с бледной кожей и впавшими щеками. Но истинный ужас охватил его в тот момент, когда сидящая рядом Кара… выпустила клыки и потянулась к его шее.

Он дернулся, и их взгляды встретились.

А затем зеркало вдребезги разбилось.

Аластор от неожиданности вскрикнул, закрыв лицо ладонями. Но никакие осколки в них не впились, а Кара не напала на него, вогнав клыки в кожу.

– С тобой всё хорошо?

Отскочив на край сиденья, он резко оторвал руки от лица. Кара смотрела на него полным растерянности и страха взглядом. Никаких клыков. Никакой крови. Повернув голову, он увидел, что и зеркало цело.

Что за чертовщина?

Аластор несколько раз моргнул и протер глаза.

Наверное, снова усталость.

Спустя час они наконец приблизились к дому Кары. Лес утопал в едва пробивающемся свете вечернего солнца, где покой нарушал только шелест листвы и их тихие перешептывания. Аластор шагал по протоптанной дорожке, пытаясь разглядеть на горизонте… хоть что-то. Жителей, костры, дома.

Но он не видел ничего. Только слышал.

Поэтому тут же развернулся и вытащил из-за пояса штанов короткий серебряный клинок, отражая молниеносную атаку Кары.

– Я знал! – прорычал он, отскочив на пару шагов. Ноги опять подкосились, но он сохранил равновесие. – Знал, что ты не так проста, какой кажешься.

Кара выпустила клыки и усмехнулась.

– Долго же до тебя доходило, охотник. Твой отец перерезал весь мой род, а меня оставил без матери. Месть настигнет каждого, Аластор. Несмотря на то что я правда начала испытывать к тебе чувства, это не помешает мне убить тебя!

Аластор осознал, что уже видел это место на иллюстрациях в книгах.

Дэнмор.

Вот куда она его привела.

Каким же он был наивным дураком! Думал, что таинственная незнакомка влюблена в него. Думал, что они проживут долгую совместную жизнь. И вот куда привела его наивность. Что скажет отец, когда узнает, что его наследника больше нет в живых? Что скажут охотники, когда узнают, что их будущего лидера живьем сожрала вампирша?

Он знал, что так и будет. Потому что сил отразить атаки Кары у него почти не осталось.

И Аластор бросился на нее первым. Его клинок описывал круги, но никак не находил своей цели: вампирша была слишком быстра. Внезапно она сделала резкий рывок, но Аластор ловко пригнулся и совершил подсечку. Приземлившись на землю, Кара взглянула на него с ярой ненавистью – ее глаза горели огнем.

– Вы никогда нас не понимали. Вампиры не так ужасны, какими вы нас выставляете перед всем королевством! – рявкнула она, поднимаясь на ноги. – Мы ни на кого не нападали, а потом пришли вы и отобрали у нас дом!

И она снова напала на него. Лес наполнился рычанием, треском ломающихся под ногами веток, тяжелым дыханием. Аластор слегка пошатнулся, потому что всё это время она высасывала из него жизненные силы. В моменты, когда они оставались наедине, она пользовалась им, чтобы в конце концов… убить.

Аластор прижал два пальца к шее. Конечно, там были отметины от клыков. И как их никто не заметил?

– Поэтому ты умрешь, Аластор Синклер.

И он на самом деле начал верить в это. Перед глазами всё расплывалось, не осталось сил даже на глубокий вдох. Кара повалила его на спину и с остервенением впилась клыками в шею. Из горла Аластора вырвался крик, который медленно превратился в тихое всхлипывание.

Прикрыв глаза, он в последний раз прошептал:

– Рад был познакомиться с тобой, Кара.

* * *

– Мне кажется или вы тот самый многоуважаемый мистер Синклер, который никогда в жизни не брал в руки сигару? Или все, что о вас говорят, – ложь?

Он распахнул глаза и увидел перед собой сумеречный Лондон. Из проезжавшей мимо кареты высунулись две молодые леди и тут же принялись обмахиваться веерами, сраженные его красотой.

Но смотрел он только на нее. На неземной красоты девушку.

Аластор потер шею ладонью и двинулся в ее сторону.

И почудится же такое.

Вот только ему не почудилось. Как вы знаете, рассказчик истории о вампирах из Дэнмора не Аластор, поэтому готовьтесь винить во всем меня.

Аластор Синклер предупредил своего отца о том, что, по всей видимости, встретил последнего первородного вампира, и успел передать через посыльного, куда они едут. Однако охотники не успели к нужному времени, ведь и Кара была неглупа: их задержали другие вампиры.

Если вы думаете, что нечисть не умеет чувствовать, то вы ошибаетесь. После того как Кара отомстила за Дэнмор и убила Аластора, она вогнала серебряный клинок себе в сердце и умерла в его объятиях, чем прервала весь вампирский род. Но теперь они встретились в другой реальности, и кто знает, вдруг сейчас у них что-то получится?

Вот такая короткая, но печальная история последнего вампира из Дэнмора.

Тайна прошлого
Анна Щучкина

Зима здесь, на севере, – это не календарный отрезок, не просто сезон. Это особое состояние мира и души, когда все замирает, укутавшись в плотное ватное одеяло тишины. Она поглощает звуки, заглушая даже робкий хруст примятого ботинком снега. Бескрайний, седой от инея лес стеной встает до самого горизонта, его контуры расплываются, тонут в мглистой пелене утра. Тени вытягиваются непомерно длинными чернильными полосами даже в куцый полуденный час, когда солнце лишь бледным пятном висит над верхушками деревьев. Каждый корявый обледенелый ствол – древний истукан, молчаливый страж давно минувших событий, память о которых въелась в мерзлую землю. В этом мертвенном покое, среди голых скрюченных ветвей, ощущался не только всепроникающий холод, но и странное гнетущее давление. Лес дышал стылым паром и чего-то ждал.

Джесс поерзала на пассажирском сиденье старого дребезжащего внедорожника и снова приникла к окну, провожая взглядом мелькающие стволы. Всего час назад ею владело лишь любопытство и жгучее желание вырваться из повседневности их с Энди сонного городка. Джесс всегда искала чего-то иного, неизведанного, того, что будоражит кровь. Но с каждым намотанным на колеса километром это легкомысленное возбуждение таяло, испарялось, как дыхание на морозе, уступая место совсем другому чувству – беспричинной тревоге, которая холодком разливалась под кожей. Лес надвигался стеной, нависал над дорогой – зубчатый гребень на фоне свинцового неба. Девственно чистый снег покрывал землю до самого подножия деревьев, и среди этой слепящей белизны черные стволы казались единым заиндевелым, но все еще хищным организмом, который терпеливо поджидал добычу.

– Похоже, несколько дальше, чем я рассчитывал, – глухо пробормотал Энди, мотнув головой.

Он снова покосился на старую карту, которую с трудом извлек из недр куртки. Пожелтевшая бумага ломалась по сгибам, будто видела больше зим, чем они с Джесс, вместе взятые. Голос его донесся словно издалека. Она посмотрела на Энди: напряженные плечи, взгляд, впившийся в дорогу впереди, будто там, за лобовым стеклом, таится ответ на все вопросы.

Этот парень не из тех, кто легко распахивает душу. Вечно себе на уме. В последние недели Энди помешался на одной идее: отправиться сюда. Они оба понимали, что это место не просто отметка на карте, не точка среди заснеженных елей и сосен. Здесь проходила граница – тонкая, почти невидимая линия между прошлым и настоящим, прочерченная прямо у Энди в голове. И он, похоже, решил во что бы то ни стало эту границу пересечь.

– Ты бы перепроверил свои «расчеты», – буркнула Джесс, надеясь, что голос не дрогнет, не выдаст подступающий холодок тревоги. – А то эту карту как будто сто лет назад начертили.

На лице Энди мелькнула тень – не то беспокойства, не то раздражения, – но тут же исчезла, подавленная привычной сдержанностью. Он выдохнул облачко пара и, не отрывая взгляда от дороги, сказал:

– Если бы сомневался хоть на йоту, тебя бы здесь не было. Поверь. Просто… нужно поставить точку. Разобраться. Это важно. Для меня.

Так хотелось вцепиться в рукав Энди, потребовать развернуть машину… чтобы все закончилось. Чтобы они поехали обратно, подальше от леса, от этой лихорадочной одержимости. Но Джесс, как всегда, промолчала. Только снова взглянула на Энди, пытаясь прочесть правду в жесткой линии челюсти или в едва заметной морщинке у уголка рта. Бесполезно. Энди был как запертый сейф.

Но кто, если не Джесс, мог подобрать к нему ключ?

– А ты не помнишь… что именно говорил твой отец, перед тем как исчезнуть?

Энди ощутимо напрягся. Она видела, как побелели костяшки пальцев, стиснувших потертый руль. Голос прозвучал сухо, отрывисто:

– Он был… не в себе. Дерганый какой-то. Все время озирался, словно ждал чего-то. Или кого-то. Знал, что оно где-то рядом. Я тогда мелкий был, не понимал, конечно. А через пару недель он ушел в очередной… – Энди запнулся. – В свой последний поход.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь ровным гулом старого мотора да редким шуршанием ветвей, царапающих боковые стекла.

– Ты не ответил на вопрос, – осторожно произнесла Джесс.

Скрипнув зубами, Энди заговорил снова, тихо, почти шепотом:

– Это место… оно будто не отпускало его. Преследовало. Отец бормотал всякую чушь про «древние силы», про «то, что спит под снегом». Ты бы знала его раньше, Джесс. Он не был сумасшедшим. Крепкий мужик, прагматичный до мозга костей. Странно даже подумать, что он мог вот так просто… заблудиться. Потеряться здесь.

Слово «потеряться» прозвучало коряво, неуместно, как заноза под ногтем. Энди произнес его так, будто сам не верил в этот нелепый бытовой звук. «Пропал» – да, уже ближе к правде, но даже это слово не могло вместить и описать ту вязкую чернильную пустоту, что осталась после исчезновения Джека. Пустоту, которая расползалась и здесь, среди безмолвных заснеженных деревьев.

Джесс уже открыла рот, чтобы сказать что-то ободряющее, пусть и фальшивое, но слова застряли комом в пересохшем горле. Взгляд ее случайно метнулся в сторону, к стене леса, и Джесс замерла. Она что-то увидела. Или это измученный тревогами разум сыграл с ней злую шутку?..

В угольной черноте за окном на мгновение проступил неясный, смазанный силуэт. Нечто очень высокое, с жуткой, неправильной грацией в длинных изогнутых конечностях. Асимметричная фигура, словно слепленная наспех из мрака и теней, едва заметно покачивалась из стороны в сторону, как маятник невидимых часов. Секунда – и наваждение исчезло, оставив после себя лишь рябь на сетчатке и ледяной укол страха в сердце.

Джесс резко обернулась к Энди. Он не заметил. Все его внимание было приковано к дороге, руки намертво вцепились в руль, будто машина в любой момент могла свернуть с пути, увлеченная неведомой силой.

– Вот увидишь, Джесс, – неожиданно тихо проговорил Энди, будто подслушав ее безмолвный крик ужаса. – Я найду эту чертову пещеру. Обязательно найду. И я… я узнаю. Ты ведь понимаешь? Мне это нужно. Я должен.

Она смогла только судорожно кивнуть, чувствуя, как холодеют пальцы. А в глубине сознания прорастало, крепло, вытягиваясь сквозь толщу обыденных мыслей, как упрямый сорняк, то самое ощущение… Лес смотрел. Не просто присутствовал – он наблюдал за ними. И взгляд его проникал под кожу.

* * *

Ложась на землю, снег становился тишиной, густой и вязкой, которая давила на уши. Лишь глухой, неохотный хруст под подошвами ботинок нарушал это звенящее безмолвие. Древние ели и сосны, чернеющие сквозь белые саваны, тянулись чужакам навстречу, простирали к ним ветви, похожие на костлявые пальцы мертвецов. Энди и Джесс уходили все дальше от последнего слабого отблеска цивилизации, от едва слышного гула дорог и почти стершихся следов других людей. С каждым часом шаг становился осторожнее, воздух – плотнее, словно они погружались не просто в лес, а в иную, застывшую реальность. Поляна сменялась поляной, едва заметные тропки исчезали вовсе, уступая место сугробам, чей покой не решался нарушить даже самый отчаянный лесной зверь.

Определить, как далеко они забрались, стало почти невозможно. Навигатор в руке Энди упрямо показывал медленно ползущую точку на схематичной карте, но Джесс чувствовала: время здесь текло иначе, растягивалось, как резина, или вовсе теряло смысл. Никаких часов не существовало, лишь едва уловимая смена оттенков на низком сером небе. Но сам лес, этот сумрачный, враждебный лес будто стоял на страже собственного времени, неумолимо сжимая человека в холодных объятиях.

– Джесс! – Она вздрогнула: голос Энди прозвучал неожиданно резко, слишком громко для этой оглушающей тишины. – Часа три пилим уже. Если не больше. Ты как там, живая еще? Ноги не отвалились?

Джесс не сразу повернула голову. Взгляд скользнул мимо него – туда, где между стволами мельтешили тени и где, как ей упорно казалось, среди мерцающих в полумраке сугробов притаилось нечто, видимое лишь краем глаза. Или невидимое вовсе, но оттого не менее реальное. Она заставила себя стряхнуть наваждение. Поправила лямки рюкзака, под которым от веса палатки и скудных припасов уже ощутимо ныла спина, и выдавила улыбку:

– Живее всех живых. Еще пару часиков – и смогу сама себе берлогу выкопать. Ты, главное, карту не потеряй, а то будем тут до весны куковать.

– Отлично. Мы почти у цели, я чувствую. Видишь просеку? – Энди махнул рукой в сторону участка, где деревья действительно росли реже, словно кто-то проломился сквозь чащу, оставив после себя след из сломанных веток и взрытого снега. – Это оно. На одном из своих рисунков отец пометил именно такой пролом.

Это нисколько не успокоило Джесс. Скорее наоборот. Но она лишь кивнула, не желая вновь подвергать сомнению его фанатичную уверенность – качество, которое в Энди одновременно и восхищало, и пугало ее до чертиков. Отец был для него всем: путеводной звездой, неразрешимой загадкой, почти божеством. И лишь жуткая история, произошедшая здесь, та травма, что сломала Джека, смогла низвергнуть этот образ с пьедестала в глазах сына. С тех пор Энди был словно обречен попасть сюда в поисках ответов. А Джесс пошла за ним, потому что не видела другого пути.

Лес вокруг тем временем неумолимо менялся. Стихли голоса птиц, обычно оживляющие даже самый суровый зимний пейзаж. Лишь иногда доносился слабый, отдаленный хруст – резкий, короткий, будто треснула от мороза толстая ветка. Но каждый раз, когда Джесс слышала этот звук, разум подсказывал: это не просто ветка.

– Ты ведь понимаешь, почему я должен это сделать? – спросил Энди. Он замедлил шаг и обернулся, его взгляд – тяжелый, напряженный, полный чего-то, чему Джесс не могла подобрать названия, – впился в ее лицо. – Если бы ты знала, каким он был… далеким. Вечно. Словно между нами стена стояла, невидимая, но прочная. Нельзя было ни о чем спросить толком, ничем поделиться. Этот лес… он что-то с ним сделал. Забрал у меня отца задолго до того, как он сгинул здесь окончательно.

Джесс молчала с минуту, продолжая механически переставлять ноги по его следам. Снег поддавался с неестественной легкостью. Наконец Джесс заставила себя ответить:

– Да. Понимаю.

Она действительно пыталась. Изо всех сил. Ее собственный отец был полной противоположностью – не недосягаемо далеким, а, наоборот, пугающе близким в своем эгоизме, в совершенно прозрачной слабости. Его правда не пряталась за стенами молчания, она била наотмашь, как пощечина: «Я ухожу. Да, может, вернусь, когда разберусь в себе». Он не вернулся. Для матери это стало началом конца, медленного угасания. Для Джесс – фантомом, призраком, которого она с детским упрямством старалась вычеркнуть из памяти, заперев все связанные с ним вещи и фотографии в пыльном ящике на чердаке.

– Сволочь, – тихонько выдохнула она.

И хотя Джесс едва услышала собственный голос, нечто живое в этом лесу ощутимо вздрогнуло в ответ: где-то там, под сугробами или над верхушками елей. Хруст повторился, на этот раз ближе, и слышен был отчетливее. Она замерла, сердце ухнуло вниз. Лес жил вокруг них – своей жуткой, нечеловеческой жизнью.

А к ночи, когда они, измученные и продрогшие, наконец разбили лагерь на небольшой полянке, окруженной стеной черных стволов, мимолетное видение обрело более четкие очертания. Между деревьями снова маячила высокая, неестественно тонкая и изогнутая фигура, смутный силуэт на фоне темнеющего неба. Стояла там и смотрела.

* * *

Тиски сжимались. Сплетенные снежной паутиной ветви не просто заслоняли небо – они сгущали сам воздух, делая каждый вдох тяжелым, тягучим, будто глоток сонного зелья. Под ногами снег становился предательски мягким, словно земля стремилась поглотить человеческие следы, стереть любое напоминание о вторжении чужаков. Лесная тишина наполнилась напряженным ожиданием, скрытой вибрацией, что дрожала в каждой обледенелой ветке, в каждом сугробе, в каждой тени, застывшей между черными стволами.

Шорохи возникали теперь чаще, резкие, внезапные, будто невидимые лапы осторожно ступали по насту, и обрывались, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и холодок, ползущий по спине. Энди несколько раз оборачивался, ловя краем глаза движение, уверенный, что теперь-то точно увидит – отпечаток следа, сломанную ветку, что угодно. Но позади была лишь нетронутая белая гладь, безмолвная и равнодушная.

А потом зазвучал шепот. Сперва едва различимый, как далекий вздох ветра в верхушках сосен, но чем глубже они забирались в чащу, тем настойчивее он становился. Неясное бормотание, шорохи, будто потертые временем и расстоянием, вдруг начали складываться в отдельные узнаваемые слоги. Джесс замерла первой, вскинув руку в предостерегающем жесте. Медленно повернула голову, напряженно вслушиваясь.

– Оно… оно зовет нас. По именам.

Энди промолчал, но было заметно, как крепко он стиснул челюсти. О да, он слышал. Тихий, вкрадчивый, почти ласковый голос, шепчущий прямо в ухо. Но этот голос не принадлежал ни ветру, ни лесу. Он был до боли знаком.

– Это ветер, Джесс, – произнес Энди как можно увереннее, но предательская дрожь все равно просочилась сквозь слова. – Просто ветер играет в ветвях.

– Ага, ветер, – недоверчиво проворчала Джесс, – который знает, как нас зовут.

Энди снова прислушался к этому шепоту. Голос отца. Он звучал так ясно, так мучительно реально. Разум кричал, что это невозможно, всего лишь галлюцинация, игра больного воображения, но… Отец звал Энди. Просил найти. Умолял. И эта странная тень… Она ведь могла принадлежать Джеку.

И тут, словно вырастая из-под снега, перед ними возник разрушенный лагерь. Остовы палаток обвисшими лохмотьями висели на покосившихся шестах – жуткие памятники тем, кто когда-то пытался найти здесь укрытие и исчез навсегда. Подойдя ближе, Энди и Джесс увидели, что даже эти жалкие остатки были истерзаны. Глубокие борозды, похожие на следы гигантских когтей, испещряли не только ткань палаток, но и стволы ближайших деревьев, словно невиданное чудовище бесчинствовало здесь, вымещая свою злобу.

Джесс застыла: у ее ног валялся полусгнивший, вмерзший в снег рюкзак. На выцветшей бирке померещилось знакомое имя. Джесс отшатнулась, будто от удара током, но промолчала, плотнее закутываясь в куртку.

– Символы, – глухо произнес Энди.

Он стоял чуть поодаль, уставившись на ствол могучей сосны. Там, под толстым слоем инея и отслаивающейся коры, виднелись глубоко врезанные знаки. Что-то похожее на древние петроглифы или их грубую имитацию – запутанные спирали, ломаные линии, угловатые фигуры, чей смысл ускользал, оставляя лишь чувство тревоги и неправильности. Джесс подошла, вгляделась, и ее голос прозвучал резко, как треск ломающейся ветки:

– Энди, нам нужно уходить. Прямо сейчас. Это место… оно неправильное. Оно чужое.

– Еще нет, – холодно отрезал он, поворачиваясь к ней. В его глазах мелькнуло что-то новое – жесткое, почти злое, чего она раньше не замечала. – Мы у цели.

– Ты что, не видишь?! Не чувствуешь? Это ловушка! Лес заманивает нас! Этот шепот, эти знаки…

– Прекрати, Джесс. Какая же ты трусиха!

Его слова хлестнули ее по лицу. Она опустила голову, не в силах выдержать тяжелый обвиняющий взгляд. Энди отвернулся и решительно шагнул дальше, в темнеющую чащу. Ничего не оставалось, как последовать за ним.

Но шепот усилился. Другие голоса присоединились к призраку Джека – тонкие, плачущие, умоляющие. Джесс слышала обрывки фраз, произнесенных голосом ее матери; той, что так и не смогла пережить уход отца, той, чья тень до сих пор лежала на ее жизни. Воспоминания всплывали мутными образами, затягивая в вязкую трясину прошлого. А Энди вел голос отца, обещающий ответы, искупление, конец его многолетним поискам. Страх смешивался с болезненной надеждой, парализуя волю. Тени вокруг вытягивались, становились гуще, сливаясь в причудливые движущиеся фигуры. Оставаться здесь было безумием, но уйти они уже не могли: невидимые путы держали крепче любых веревок.

Идя на зов, не разбирая дороги, Энди и Джесс вышли к пещере. Низкий черный провал в склоне холма, почти скрытый снежным наметом. Воздух у входа казался неподвижным и тяжелым, изнутри несло сыростью, тленом и чем-то еще, противным, сладковато-металлическим. Стены повсюду, насколько хватало света от фонарика Энди, были сплошь покрыты теми же жуткими символами, что и в лагере, но здесь они выглядели гораздо древнее, словно их вырезали столетия назад. Темные линии знаков местами блестели от влаги, и Джесс с ужасом поняла, что это не просто краска или сок деревьев. Это была кровь, смешанная с пеплом и мхом, придававшая рисункам отвратительную, почти человеческую живость. У самого входа валялись обрывки одежды: куски грубой шерстяной ткани, пара перчаток, истлевший ботинок. Словно тех, кто был здесь раньше, застали врасплох.

Энди не колеблясь шагнул внутрь, игнорируя отчаянный сдавленный шепот Джесс. Она видела, как его тянет туда – то ли зов леса, то ли призрачный голос отца, обещающий ответы. Шаг, еще шаг в ледяную тьму пещеры. И тут луч фонаря выхватил из мрака то, от чего кровь застыла в жилах.

Люди. Несколько фигур, замерших в глубине, словно жуткие безмолвные стражи. Их тела, покрытые коркой льда, блестели в свете фонаря. Они стояли и сидели в неестественных вывернутых позах. Искаженные гримасами ужаса лица, широко раскрытые невидящие глаза, рты, распахнутые в агонии. Конечности были переломаны под немыслимыми углами, кости торчали сквозь рваную плоть. А на бледной заиндевевшей коже виднелись страшные следы: глубокие вмятины, раны и полукруглые отпечатки зубов. Нечеловечески больших зубов.

* * *

Тьма наваливалась на лес, ложилась на плечи тяжелой сырой шкурой, которую невозможно было стряхнуть. В этот предзакатный час, когда солнце лишь угадывалось в багровом пятне за частоколом стволов, Джесс и Энди физически ощущали дыхание леса – медленное, глубокое, идущее из бездонной глотки.

Они брели в гнетущем молчании. Энди то и дело нервно оглядывался через плечо, вздрагивал от каждого треска. Словно кто-то невидимый, но настойчивый крался по их следам. Шум мог быть игрой воображения, порождением усталости и страха, но слишком уж подозрительно он совпадал с их собственным ритмом: затихал, стоило им остановиться перевести дух, и возобновлялся, едва они делали следующий шаг. Лес притворялся мертвым, но его тишина была обманчива, полна шорохов и вздохов, которые быстро таяли, растворялись в плотном воздухе, ускользая от слуха.

Наконец терпение Энди иссякло. Он резко остановился посреди тропы, поросшей чахлым обледенелым мхом, и круто развернулся.

– Что за черт?! Кто здесь?

Голос, надтреснутый от напряжения, ударил в неподвижный воздух, раскатился коротким испуганным эхом и тут же захлебнулся, утонул в тишине. Ответа не последовало.

Джесс невольно втянула голову в плечи, обхватила себя руками. Отличный план, Энди. Покричи громче. Может, оно уйдет подальше от таких шумных соседей.

Но эта глупая надежда не оправдалась. Оно следовало за ними по пятам. Вылазка в зимний лес превратилась во вторжение на чужую территорию. Воздух стал еще плотнее, тяжелее, и каждый шаг отдавался в ушах неестественно громко, словно злопамятная земля нехотя принимала их вес.

А потом они услышали его.

– Э-эн-ди-и…

Голос донесся из самой глубины леса, низкий, скрежещущий, искаженный, будто его обладатель говорил сквозь гнилые, сломанные зубы.

Энди замер, голова дернулась вверх. Сердце в груди заколотилось с такой силой, будто решило пробить ребра и вырваться наружу. Он обернулся к Джесс. Ее лицо было белым словно мел. Она тоже слышала. Рот ее был приоткрыт, но вместо крика из него вырвался лишь судорожный вздох. Джесс медленно подняла трясущуюся руку, указывая в сторону, в сплетение черных стволов и извивающихся теней.

Там, в глубине леса, обрела форму тьма. Возник силуэт. Непомерно высокий, ломаный, словно собранный из неправильно сросшихся костей, гнущихся под немыслимыми углами. Фигура застыла лишь на мгновение, но этого хватило. Даже смотреть на нее оказалось трудно: взгляд спотыкался, скользил, разум отчаянно отказывался принимать увиденное, пытался убедить себя, что это лишь игра света и тени, обман зрения. Очертания отдаленно напоминали человеческие, но искажались до невозможности: непомерно длинные конечности, вытянутый череп на тонкой шее – сама природа должна была отторгнуть подобное существо.

Джесс стояла как вкопанная, время для нее остановилось. Вендиго. Слово возникло в мозгу ледяной вспышкой. Легенда, миф, старая страшная сказка северных народов. То, чего не бывает. Но оно стояло там, в нескольких десятках метров от них.

Вопреки самому страшному ожиданию, существо не бросилось на них. Оно просто стояло, неподвижное, как изваяние из застывшего мрака. А затем так же внезапно исчезло, словно растаяло, всосалось обратно в ночной воздух, не оставив после себя ничего, кроме ужаса и тишины. Лес снова опустел. И его пустота пожирала Джесс изнутри.

* * *

У костра страхи не рассеивались – они обретали плоть. Сухие ветки трещали почти весело, жадно пожираемые огнем, но рваный пляшущий свет казался жалким. Его явно было недостаточно, чтобы сдержать напирающую тьму. Ночь протягивала к ним холодные пальцы. Энди машинально поднял толстую сухую ветку, чтобы подбросить в огонь, но руки его так дрожали, что палка переломилась и стукнулась о мерзлую землю.

– Надо уходить сейчас же, – тихо произнесла Джесс. – Пока ему не надоело с нами играть.

– Не выдумывай. Тебе все это просто кажется. – Слова Энди прозвучали фальшиво даже для его собственных ушей. – А если и не кажется… Оно ведь посмотрело на нас и ушло. Хотело бы напасть – уже напало бы. Чего ему ждать? Приглашения на чай у костра?

Джесс натянула капюшон посильнее.

– Ты не понимаешь. Таким тварям не нужна спешка. Оно не просто убивает, Энди. Оно тебя ломает. Знает, как залезть под кожу, в самую душу. Находит твою слабость и кормится ею.

Эта мысль пришла ей в голову внезапно. Такая ясная, отчетливая, будто ее вложили извне. Словно само существо, притаившееся во тьме, транслировало Джесс свое знание, наслаждаясь ее страхом. И пока она искала ту жуткую фигуру взглядом, слуха снова коснулся вкрадчивый шепот.

Энди вздрогнул. Тихие многоголосые звуки закружились в ветвях над головой, сливаясь с ночным посвистом ветра в кронах. Почти неотличимые от естественного шума леса, но пугающе осмысленные, леденящие душу. Манящие. Как призыв, который хотелось расслышать, понять, расшифровать. И каждое неразборчивое слово несло в себе парализующую, отупляющую силу.

– Ты-ы-ы… – прошелестел лес голосом, от которого кровь мгновенно похолодела в жилах; знакомым до боли, но искаженным, испорченным, как заезженная пластинка. – Ты впустил меня, Энди. Ты привел ее сюда.

Энди резко втянул воздух, задохнувшись. Отец. Образ его замерзшего истерзанного тела, который преследовал Энди годами, вспыхнул перед внутренним взором с новой невыносимой ясностью. Лес рисовал эту картину своими скрюченными пальцами. И голос отца теперь звучал иначе – не так, как Энди его помнил, а так, как он звучал здесь, в этом лесу, в последние часы жизни Джека. Обвиняюще. Безнадежно.

* * *

Беспомощность сжимала пересохшее горло Джесс. Шепот окутывал сознание липкой невидимой паутиной, сплетенной из ее собственных страхов. Он не грозил открыто – нет, он играл с Джесс, дразнил ее, выворачивал наизнанку каждую слабость, каждое потаенное сомнение, обращая их в остро заточенные иглы, вонзающиеся под кожу. «Ничтожество. Слабачка. Вся в мать», – твердил проклятый голос, множился, исходил отовсюду и из ниоткуда. Джесс молча сидела, опустив взгляд, сжав кулаки и впившись ногтями в ладони до боли, неспособной заглушить настоящую боль.

Все было без толку. Джесс уже видела его – неотвратимый финал пути. Видела, как их с Энди поглотят древние тени, которые с каждой минутой становились густыми, злыми, почти осязаемыми. Джесс хотела встать, взять горящую ветку и попытаться сжечь этот зимний лес. Но тут поднялся Энди. А потом повернулся и шагнул прочь от спасительного круга костра.

Тени дрогнули от хищного удовольствия. Энди двигался плавно и неестественно, будто марионетка на черных нитях тьмы. Он уходил вглубь, оставляя Джесс одну у догорающих углей.

– Стой! – Голос сорвался, прозвучав едва слышным хрипом, словно она разучилась кричать, словно сам воздух отказывался нести ее мольбу. – Куда ты?! Энди!

Но он не обернулся. Он продолжал идти в непроглядную темноту, ведомый тем самым шепотом, что теперь звучал лишь в его голове, отрезав его от мира. И от Джесс.

Она вскочила на ноги и помчалась за Энди.

Тяжелое невидимое дыхание леса заполняло собой все пространство, и не было от него укрытия, не было спасения. Энди и Джесс очутились у входа в пещеру. Черный зев ее зиял перед ними, точно разверстая пасть чудовища.

Энди побледнел, как сама смерть, заглянувшая ему в глаза. Но в глубине его расширенных зрачков горел странный лихорадочный огонек решимости. Его лицо стало маской – маской страха, скорби и чудовищного озарения, что обрушилось на него, искривив черты. Джесс, застыв рядом, ощущала, как ледяные волны страха прокатываются по телу, сковывая конечности. Она знала: что-то необратимо изменилось. В лесу. В Энди. И в ней самой.

– Я должен, – проронил он. – Это единственный путь.

Джесс вздрогнула. Энди обращался не к ней, а к чему-то незримому, что стояло между ними, к самой тьме, что требовала ответа.

– Мы выберемся, – сказала Джесс, одновременно соглашаясь и возражая, – найдем дорогу. Мы должны уйти вместе! Слышишь? Вместе!

Голос ее дрожал, срываясь на всхлип, а виски сдавило тупой болью от предчувствия неотвратимой беды. Джесс инстинктивно шагнула к Энди, протянула руку, отчаянно пытаясь ухватиться за него, за островок прежнего мира, но он отстранился, почти отшатнулся от нее.

– Джесс… – Никогда прежде он так не произносил ее имя. – Лес… Он не отпустит нас обоих. Он требует. Требует жертвы. Одного из нас.

– Что за чушь?! – вскрикнула она. – Мы все еще можем выбраться! Вместе! Слышишь меня, Энди?

Джесс вцепилась в его предплечья, пытаясь встряхнуть его, вырвать из лап этого морока, заставить очнуться. Но его глаза смотрели мимо нее, в глубину пещеры, и она с ужасом поняла: он уже принял решение. Давно.

Энди медленно перевел на нее взгляд, и в его глазах мелькнула тень прежней нежности, смешанная с бездонной тоской. Затем, словно стряхнув с себя оцепенение, он опустил руки на плечи Джесс.

– Ты не понимаешь. Лес зовет меня, – заговорил Энди мягко, как с несмышленым ребенком. – Все, что произошло… Все это не случайность. Я такой же, как мой отец. Лес меня знает. Он ждал меня еще до того, как я ступил на эту землю.

Джесс напряглась, безотчетно готовясь к бегству, но его слова уже проникли в ее сознание, цепляясь за самые темные уголки мыслей, пробуждая давно похороненные страхи. «Как его отец…» – эхом пронеслось в ее голове, и внезапно все разрозненные фрагменты их кошмара сложились в единую ужасающую картину. Нить судьбы, тянувшаяся сквозь годы, наконец соединила точки их общего ужаса.

– Ты… ты хочешь принести себя в жертву? – прошептала Джесс. – Хочешь остаться здесь? Один? В этой… в этой… могиле?

Энди коротко кивнул. Его руки, обычно такие теплые, теперь казались ледяными, чужими.

– Уходи, Джесс. – Он требовал, а не просил. – Беги отсюда. Спасайся.

Она отчаянно вцепилась в его рукав, ногти впились в грубую ткань, но Энди с усилием разжал ее пальцы. Затем, шагнув в сторону, он уперся ладонями в спину Джесс и толкнул ее прочь. Она едва не упала, запнувшись о корни, но он больше не смотрел на нее. Энди что-то бормотал себе под нос – слова проклятия или молитвы, обращенные к тьме, жадно втягивающей его в свои объятия.

Джесс пыталась бороться, развернуться, удержать его, тянулась сквозь пустоту, но он лишь отмахнулся. Этот взмах его руки стал последним барьером между ее отчаянными мольбами и тем холодным, жутким смирением, с которым он теперь смотрел в глаза судьбе.

– Ты… ты же обещал! Обещал! Энди! Ты не твой отец! – истошно вскрикнула Джесс, стоя на самой границе света и тьмы, ведя войну с собственным телом, которое рвалось обратно, к нему, в пасть пещеры.

Но Энди не ответил. Он уже сделал шаг внутрь, и мрак поглотил его силуэт. Ее крик остался висеть в пустоте, одинокий и беспомощный.

Джесс побежала. Слезы душили, застилая глаза пеленой, а ночной воздух обжигал легкие и резал кожу. Джесс не чувствовала ног, которые несли ее сквозь колючие кусты, спотыкались о камни. Она мчалась прочь, подгоняемая ужасом и эхом его последнего приказа. Там, позади, во тьме пещеры, осталось нечто, чего она не должна была видеть, нечто, теперь навеки принадлежащее лесу.

* * *

Рассвет встретил Джесс на опушке, окрасив небо в нежные, почти пастельные тона. День обещал быть на удивление теплым и ясным, словно сама природа, ставшая свидетелем невыносимой потери, пыталась проявить сочувствие. Джесс пересекла невидимую границу, отделявшую проклятую чащу от остального мира, и ни разу не посмела обернуться. Не смогла. Воспоминание о том, как силуэт Энди растворился в непроглядной тьме пещеры, было слишком свежим. Оглянуться значило бы вновь посмотреть в бездну, поглотившую его.

Когда шатающаяся, израненная Джесс появилась на окраине города, никто не задал ей ни единого вопроса. Никто не поинтересовался ни ее рваной одеждой, ни грязью, въевшейся в кожу, ни диким, затравленным блеском в глазах. Ужас, застывший в ее взгляде, был красноречивее любых слов, универсальным языком, не нуждавшимся в переводе. Люди отводили глаза, молча пропуская Джесс, словно боялись заразиться ее горем, ее безумием. А она и не пыталась ничего объяснить. Ни в тот день, ни спустя неделю-две, когда раны на коже затянулись, оставив лишь тонкие белые шрамы, а раны души продолжали кровоточить в тишине одиночества. Кому о таком рассказать? Кто готов поверить в шепот древнего леса, в жертву, принесенную тьме, в то, что скрывается за уютной, привычной завесой упорядоченного мира? Правда слишком чудовищна, чтобы облекать ее в слова.

Прошел ровно месяц. Месяц тишины, нарушаемой лишь стуком сердца да скрипом половиц в маленьком съемном домике на самой окраине. Поздний вечер окутал комнату мягким светом лампы, растворяя контуры предметов, превращая мир в зыбкое царство теней. Джесс сидела с книгой, пытаясь затеряться в чужой истории, убежать от своей собственной. И именно тогда, в этой густой, почти осязаемой тишине, она услышала его. Сперва тихий, словно случайное дуновение ветра, звук, который можно было бы списать на игру воображения. Но он повторился. И стал чуть громче.

Шепот. Негромкий голос, произносящий ее имя.

Он звучал не в голове Джесс, вовсе нет. Он доносился снаружи. Совсем близко. У самого окна, за тонким стеклом, отделявшим ее хрупкий мирок от ночной тьмы, кто-то тихо звал:

– Джесс…

В этом голосе слышалась бездонная печаль, но вместе с тем странная непреодолимая сила. Та самая, что когда-то принадлежала Энди. Книга выскользнула из ослабевших пальцев Джесс.

Она знала, кто именно ее зовет.

Прошло несколько бесконечно долгих мгновений, прежде чем Джесс смогла заставить себя встать. Шаг. Еще один, шаркающий, неуверенный. Дрожащая рука потянулась к оконной раме. Створка скрипнула, впуская в комнату прохладный ночной воздух. Он пах влажной землей, прелыми листьями и чем-то еще, до боли знакомым. Тем самым зимним лесом.

И голос вновь прошелестел, теперь совсем рядом, окутывая печальной нежностью:

– Пожалуйста… вернись…

Шепот растворился в ночной тени так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь гулкую пустоту. Но он не исчез из души Джесс. Он поселился там, в самых темных ее уголках, отравляя хрупкое подобие покоя, которое она так мучительно пыталась обрести. Зов из тьмы прозвучал, и Джесс чувствовала: это только начало.

Лес не отпускает никого.

Глубокий океан и выжженная земля
Саша Гран

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Шах. Изящный длинный палец, увешанный золотыми кольцами, толкнул фигуру, и та упала с доски. Мягкая улыбка коснулась красных губ, и глубокие синие глаза уставились на пустой стул оппонента.

– Это было… слишком легко.

* * *

Этот голос сводил с ума многих. Стоило лишь ее алым губам открыться, и мужчины падали на колени, тянули к ней свои руки, желая ухватиться хотя бы за край ее платья.

Первой фигурой был рыбак. Стоило ему раскинуть свои сети, и судьба его была решена раз и навсегда.

Он был молод и крепок телом, но до жути глуп и невежественен. Стоило ему увидеть ее впервые, и он потерял голову. Полз за ее хвостом, завороженный ее красотой, не зная, что она – самый настоящий яд.

Он умер, запутавшись в сетях, которые сам же и сплел. Ушел прямиком в холодные глубины на растерзание теням.

Вкусив его крови, она обрела человеческие ноги и смогла ступить на сушу.

Второй фигурой был торговец. Набожный на вид, но тщеславный и жадный. Его руки сами тянулись к диковинкам. Лишь увидав на пустынной дороге девушку небесной красоты, он сразу же захотел заполучить ее в свою коллекцию.

Белая кожа и красные губы заполнили его мысли, и низменные желания одолели мужчину. Спрятав свои коварные замыслы за доброй улыбкой, он остановил повозку и обратился к ней, своими речами заманивая ее в невидимые сети.

Он предлагал ей красивые тряпки и блестящие побрякушки. Русалка молча рассматривала невиданные вещи, но не проявляла какого-либо интереса. Терпение торговца начало медленно таять.

Стоило ему схватить ее за руку и потянуть в свои объятия, как острые клыки впились в его толстую шею. Когти пронзили его глаза, и он заорал, корчась от невероятной боли. Торговец пытался скинуть с себя этого прекрасного монстра, но было поздно: он погиб из-за своей алчности.

Вкусив его крови, она обрела цепкий ум и научилась говорить.

Русалка залезла в повозку торговца, нашла красивые одежды, к которым теперь появился интерес, облачилась в них и заняла его место.

Она прибыла в портовый город и месяц изучала новый мир, чтобы выбрать следующую цель своей «партии».

Третьей фигурой стал священник: старый, дряхлый, но при этом мудрый. Он уже и так лежал на смертном одре, и святой отец пригласил «торговку», чтобы купить подходящие золотые украшения для погребения.

Хитростью русалка проникла в покои умирающего, чтобы выпить его крови. Старик корчился и извивался в агонии; лишившись голоса, он мог лишь хватать воздух и возносить беззвучные молитвы своему богу.

Но эта слепая вера не спасла его от происков дьявола.

Так русалка обрела мудрость и ум, способный строить великие планы.

Вытерев с губ алую кровь, она усмехнулась.

Тени будут довольны.

Когда настанет день великого пира.

* * *

Оторвав взгляд от шахматной доски, она уставилась на море, бушевавшее за окном.

Да. В тот день, когда она пришла в этот мир, тоже был шторм. Что ее пробудило, заставило всплыть со дна океана? В глубинах было темно и холодно, и ее кожа покрывалась мурашками всякий раз, когда она вспоминала то время.

Это леденящее чувство вызывали тени. Множество голодных и страдающих теней, которые и плакали, и кричали, и молили, и вопили, и продолжали вторгаться в ее голову, нашептывая низменные желания.

дай. Дай. ДАй. ДАЙ…

Их голоса, что твердили одно и то же изо дня в день, звучали всё громче и громче в ее голове, отдавались в груди пением самой тьмы.

нам. Нам. НАм. НАМ…

Тени становились всё безумнее и безумнее. Они хватали ее за волосы, за руки, за хвост, словно хотели разорвать на части.

Больше. БоЛьшЕ. БОлЬШе. БОЛЬШЕ…

Холод и крики. Тьма и рыдания. Сколько они длились? Достаточно долго, как ей казалось. Ни закрыть глаза, ни лишиться слуха, ни сбежать, ни зарыдать самой. Лишь лежать на самом дне и слушать эти ужасные стенания, словно то было наказанием за все грехи этого мира.

КрОвИ. КрОВИ. КРОви. КРОВИ!

Русалка открыла глаза. Перед ней вновь была шахматная доска и четыре перевернутых фигуры.

Да. Так и было. Пока однажды сверху, вместе с досками и веревками, в глубины океана не начали опускаться трупы. И тогда русалка почувствовала странный вкус.

Что это было? Она не ведала. Сверху на нее надвигались черные тени, похожие на те, что окружали ее всё это время, но до них она смогла дотронуться.

Стоило красной жидкости коснуться кончика ее языка, как вдруг голоса теней в ее голове затихли. Они тучей набросились на мертвецов, пожирая их и ликуя.

Вкусно! Как же вкусно! Мы так голодны! Больше! БОЛЬШЕ!

Рыдания и стенания превратились в радостные возгласы и счастливые всхлипы. Русалка ошарашенно замерла, в голове наконец-то прояснилось. Так вот в чем было дело.

Несколько дней, пока тени пожирали трупы, всё было спокойно.

Пока еда не кончилась и тени вновь не начали рыдать.

Но теперь она знала, что делать…

Надо накормить их тем, что живет наверху.

* * *

– Святая! Святая!

Дети ликовали и радовались, когда на ступенях храма показалась прекрасная дева в белом платье. Она тепло улыбнулась им и помахала рукой.

Заметив, что она вышла из божьей обители, прохожие словно посходили с ума: они кинулись к ступеням, протягивая к ней свои руки.

– Святая, благословите нас!

– Святая, да хранит вас Бог!

– Бог слышит ваши молитвы, и каждому воздастся по заслугам, – молвила она, и толпа, словно загипнотизированная, кинулась перед ней на колени.

Святой отец за ее спиной довольно кивнул. Его черные одежды оттеняли облачение девушки, и на его фоне она действительно казалась посланницей Бога. Но под этим платьем скрывалась далеко не чистая душа.

Русалка отвернулась от ликующей толпы и усмехнулась.

Стоило ей показать «чудо», созданное ее силой, и люди тут же назвали ее святой, которая ходит под светом Господа. Ну не глупцы ли?

Что такое вообще этот их Бог? На дне океана о таком никогда не слышали.

Конечно же, она знала, что всё не так просто: святой отец использовал ее в своих корыстных целях. Она видела его многозначительные взгляды и прекрасно понимала, какие желания прячутся за этой маской благочестия. Он знал, что она не так проста, но закрывал глаза на это и просто делал вид, что всё в порядке.

Священник наверняка считал себя пауком, в чью паутину по глупости попала прекрасная бабочка. Ее жизнь отныне принадлежала ему, и священник упивался этой властью.

Но им можно было пользоваться. Его смерть ей была ни к чему, а кровь не вызывала интереса. Прогнивший изнутри лицемер. До поры до времени он послужит ее цели без пререканий.

А затем отправится в ад, в который верит и так страшится попасть.

– Святая!

Неожиданно на ступенях появилась маленькая девочка. В дрожащих пальцах она сжимала ромашку. Она, потупив взгляд, протянула ее русалке и улыбнулась.

– Спасибо вам! Благодаря вашей молитве моему братику стало лучше!

Русалка молча уставилась на цветок, а затем улыбнулась.

– Ну что ты. Моей заслуги тут нет. На всё воля Божья.

Своими тонкими пальцами она взяла ромашку и вплела девочке в волосы. Та, светясь от радости, сложила руки в молитве, и русалка оставила ее, отвернувшись.

Глупость. Детская глупость так утомительна. Молитва не спасет. Бог не спасет. То, что брату стало лучше, лишь временно.

Русалка не чувствовала ничего, когда подобные дети улыбались ей. Внутри была пустота, которую могли заполнить лишь крики и стоны умирающих, страдающих, обездоленных.

Святой отец, не заметив ее выражения лица, улыбнулся.

– Как прекрасно. Господь на твоей стороне.

Она усмехнулась себе под нос. Да. И далеко не на вашей.

Ей было всё равно. Ведь целью ее был…

– А, святая!

Она обернулась. Внизу лестницы стоял прекрасный светловолосый юноша с зелеными глазами, который с улыбкой смотрел на нее. Святой отец нахмурился, но быстро взял себя в руки, чтобы не вызвать подозрений. Русалка же довольно улыбнулась.

– Вы снова пришли, ваше высочество наследный принц.

– Я пришел помолиться. Такое чувство, что, когда я прихожу сюда, я снова могу ощутить присутствие мамы. – Он выглядел блаженным. – Да и вы, святая, стали лучом света в моей жизни.

Как наивно. Этот принц был прекрасным человеком, но до жути наивным, как его описывал святой отец.

Слишком добрый для будущего правителя. Слишком слабый и доверчивый, чтобы вить из него веревки.

Четвертой ее фигурой стала королева – истинная верующая, которая каждый день приходила в обитель Бога и молилась. Она тяжело болела, но, когда ей стало лучше после молитвы святой, она буквально обезумела. Королева пожелала, чтобы девушка постоянно находилась рядом с ней. И русалка стала частым гостем во дворце, познакомилась с королевской семьей. А затем придумала грандиозный план, как добиться всего с помощью одной-единственной женщины.

И для этого нужно было претворить в жизнь самую главную ложь.

Русалка спустилась с лестницы и встала перед принцем, рукой элегантно проведя по его щеке.

– Ваше высочество так бледен. Я переживаю о вас.

Принц смутился, но заметно погрустнел.

– Святая, я хочу помолиться. И попросить у вас совета.

– Конечно. – Она пригласила его следовать за ней в храм. Святой отец хмуро наблюдал, как они уходят, но не пошел за ними.

Внутри храма принц оказался окружен темными и мрачными фресками со сценами из Священного Писания, и ворох самых жутких мыслей начал одолевать его.

Девушка, что вела его, среди всей этой нагнетающей обстановки казалась ему лучом света в непроглядной тьме, и он старался держаться к ней ближе, словно хотел схватиться за спасательный трос.

Когда они дошли до алтаря, русалка встала перед ним. Принц опустился на колени и склонил голову.

– Святая, я не знаю, что мне делать. Мой отец… стал другим человеком.

Она молча улыбнулась.

Неудивительно. Ее ключевая жертва, ее «шах» таким и должен быть.

– После того как маму отравили, он стал невероятно мнительным… везде видит предательство. Всех, кто перечит ему, он начал сбрасывать в море… Он… никогда не был таким… Я… я не знаю, что мне делать…

Внутри она ликовала.

– Молитесь Богу за здоровье вашего отца, ваше высочество. Верьте, что всё образуется. Солнце всё еще светит над нами.

Просто. Слишком просто. Люди слабы. Их так легко одурачить – даже без магии и чудес.

Достаточно всего лишь нескольких слов, чтобы человек показал свою внутреннюю тьму и отвернулся от света.

* * *

В тот день была гроза. Мощный ливень накрыл королевство словно купол, желая скрыть происходящее от света Господа. Капли били по стеклу, и яркие молнии освещали темную комнату, в которой русалка тихо пела свои чарующие песни.

Перед ней на диване лежала женщина. Гримаса ужаса омрачила ее лицо, а из рук выпал кубок с вином – подарок соседнего королевства.

– Четыре, – сказала девушка. Королева умерла, зациклившаяся на религии и не видевшая ничего перед своим носом.

Убедившись, что план удался, русалка на мгновение уставилась на живописную сцену, гордясь своей работой, а затем закричала.

После этого начался хаос. Прибывший в покои король увидел мертвую жену и «лишившуюся чувств» святую. Кто оказался убийцей, выяснили сразу: посол, у которого нашли склянку с ядом. Уже через несколько дней его бросили в море.

Король был сломлен: целыми днями он не покидал своих покоев и пил без остановки, проклиная этого самого Бога за случившееся.

Если его жена была истинно верующей, почему ее жизнь не защитил Господь? Почему он просто наблюдал и не вмешивался?

Он рыдал, лежа на полу, когда в покои вошла русалка.

– Ваше величество… – Она встала перед ним на колени. – Как жестока судьба ваша… Королева не заслужила такой участи…

Ее медовый голос пробудил его, и он уставился на прекрасную девушку перед собой.

– Святая… скажи, почему? Почему Бог не спас ее?

Его голос звучал с надрывом и хрипотой, словно он много кричал и рыдал всё это время. Его взгляд выражал лишь скорбь и отчаяние.

– Увы, я не могу ведать, о чем думает Господь, ваше величество… – Русалка печально опустила голову. – Но на всё есть его замысел.

– Пусть он вернет ее мне! Он ведь может, правда?! – Будто обезумев, король вскочил и грубо схватил ее за плечи. – Святая, ему ведь это по силам, правда?!

Она улыбнулась.

– Насчет этого… мне было видение, ваше величество. Но не от Бога.

Она мягко коснулась лица короля, заставляя его смотреть в ее бездонные глаза.

– Бог не спасет ее. Но духи моря могут помочь вам воссоединиться.

– Духи… моря? – переспросил король. – Разве наш Господь не единственный?

– Есть место, куда взгляд Бога не падает. И в том месте живут они. Те, кто может исполнить ваше сокровенное желание. Те, кто помогут вам вновь увидеть вашу жену. – Она притянула его за шею и обняла. – Даже если вы отдадите Богу всё, он не сделает для вас ничего. А вот они… могут помочь вам за равноценную плату. «Наполните море кровью и плотью, и оно подарит вам вашу королеву» – вот что было сказано мне в видении.

– Море… море… – Взгляд короля изменился. – Я должен… наполнить море кровью и плотью…

Вот так. Да. Еще.

Наполни этот мир тем же отчаянием, в котором ты сейчас пребываешь.

Пусть всё утонет в море крови. Пусть горы трупов будут выше башен твоего дворца.

Только так тени будут довольны.

* * *

Сильный ветер обдувал утес, принося с моря крики боли и стенания людей. Гремели выстрелы орудий, словно раскаты грома, которые заглушали шум волн.

Русалка стояла на краю и наблюдала за тем, как подбитые корабли тонут и люди падают в пучины, и пела песни, и ликовала, и радовалась.

Год. Ровно год ей понадобился, чтобы прийти к этому моменту.

Целый год фальши и лжи. Целый год, который понадобился, чтобы начать кровопролитную войну.

Сначала король довольствовался, жертвуя морю своих людей. Но когда этого стало ему мало, он вспомнил, кто был виноват в смерти его жены, и начал первую войну. А дальше – больше: за одной страной последовала вторая, а потом – целый континент.

Сколько уже утонуло кораблей за всё это время? Русалка сбилась со счета. Она лишь знала, что вскоре всё закончится.

Скоро она поставит мат в этой партии.

– Довольна? – послышалось за ее спиной. Русалка обернулась и увидела святого отца. Теперь он смотрел на нее иначе.

– Вполне, – улыбнулась она.

– Дьявол во плоти. – Священник тоже подошел к краю утеса. – Сколько человеческих жизней было унесено всего за год. И для чего? Лишь одному Господу известно.

– Разве ты еще не понял? Бога не существует, – ответила она.

Он посмотрел на нее так, словно знал это и без нее. Просто привык так отвечать.

– Ты не остановишься, пока не убьешь всё живое в этом королевстве? – Он посмотрел на нее с некоторой надеждой в глазах. Но в ответ увидел лишь бездонную пустоту.

Ей было всё равно, сколько будет жертв. Ей вообще было плевать на всё.

– Пустой сосуд для убийств. Вот ты кто, – прошептал он. – У тебя нет души.

– Она мне не нужна, – ответила русалка. – Не хочу быть похожей на вас, слабых людей.

Услышав это, святой отец вздохнул.

– Что ж. Тогда на этом нам пора прощаться. – С этими словами он исчез раз и навсегда.

Он всегда закрывал глаза на всё происходящее. И в этот раз не стал изменять себе.

– Пять, – проговорила русалка и усмехнулась. Святой отец избегал ответственности за свою халатность до самого конца.

В это же время она услышала голос короля:

– Где она?! Море уже погрязло в трупах и крови! Неужели этого еще недостаточно?! – кричал он, гневаясь в своем абсолютном отчаянии.

От того статного мужчины не осталось ничего. Постаревший, бледный, полысевший, обезумевший – сейчас он больше напоминал бедняка с дороги.

«Святая» улыбнулась.

– Она вернулась.

Взгляд короля изменился. В нем вспыхнули огоньки надежды. Он ринулся к краю утеса. Девушка указала на бушующее море, и посреди тонущих кораблей он увидел силуэт своей жены.

– Любовь моя! – Король потянулся к ней и рухнул вниз.

– Шесть, – сказала русалка. Король умер, обезумевший от любви.

Битва окончилась – как и война. И в ней не было победителей.

Всё оказалось разрушено. До основания.

– Почему?.. – За спиной раздался знакомый разбитый голос. – Почему… Как…

Она обернулась и уставилась на принца. Он смотрел на нее в неверии.

– Святая, почему?.. Неужели… это всё из-за тебя?

Она ничего не ответила. Больше не было причин для притворства, поэтому русалка показала себя настоящую – пустая оболочка без души, которой были безразличны человеческие эмоции и страдания.

В попытках найти в ее чертах лица хоть что-то знакомое принц понял, как сильно он заблуждался всё это время.

– Ха… ха-ха. – Он опустил голову. – А какая теперь разница? Всё кончилось.

Он прошел мимо нее и встал на краю утеса. Перед его глазами разворачивалась самая страшная сцена в его жизни. Крах. Падение всего. Полное поражение по всем фронтам, после которого никто не сможет восстать из пепла.

Он слаб. Слишком, чтобы пережить всё это. Он потерял всё, что имел. А всё из-за того, что послушался и ждал чуда.

Когда русалка обернулась, на утесе уже никого не было.

Она вздохнула.

– Мат.

Принц был убит отчаянием и своей слабостью.

В следующее мгновение она рассмеялась в полный голос. Словно последняя цепь, что держала ее, сломалась, и она оказалась свободна.

Ее звонкий голос был громче ветра, громче шума океана, громче всего мира!

Тени! Тени точно довольны! Тени наверняка наелись! Теперь она не будет слышать их стонов и рыданий!

Она замерла, слушая окружающий мир. Желая услышать радостные возгласы.

И тут ее осенило.

– А… всё это время… я не слышала их.

С момента как она покинула глубины, она перестала слышать их стенания, перестала ощущать их прикосновения.

Она уже давно не нуждалась в трупах, чтобы сдерживать тени.

– Тогда… зачем всё это было? – спросила она саму себя.

Зачем все эти жертвы? Зачем все эти трупы?

Изначально в них не было смысла.

Она опустила взгляд и увидела в траве маленькую белую ромашку.

Ей вдруг вспомнились последние слова принца.

– …а какая теперь разница? Всё кончилось.

Без каких-либо мыслей она наступила на цветок, сминая его ногой.

Русалка в последний раз посмотрела на догорающие в море корабли и пошла прочь с утеса.

И больше на этой выжженной земле ее никто не видел.

Мальчик со щегленком
Рия Альв

Вокруг
То ли все рушится, то ли я сам
Внутри ничего не могу построить.
То ли я раб твой без воли,
То ли почти свободен.

Лампабикт. «То ли»

Ты знаешь, чем кончится эта история. Так до печального часто происходит с подобными тебе, слишком доверчивыми, слишком хрупкими. С теми, кому не стоило иметь дел ни с чудесами, ни с чудовищами. Твое чудовище с чудесно ясными глазами, с едва ли не ангельски нежным лицом ломает тебя бережно, год за годом, придавая нужную ему форму, водя за собой, чтобы ты становился безмолвным свидетелем его свершений. Твое чудовище, которое ты, только встретив, принял за чудо, одетое в солнечный свет и золото ранней осени. Твое чудовище в конце концов устает от тебя, от бесконечной тоски твоих взглядов, от бесконечного же напоминания о том, что оно украло тебя у привычного тебе мира. Чудовище опутывает тебя золотой цепью, конец ее уходит в стену комнаты, из которой ты больше не выйдешь.

Чудовище кладет теплые ладони тебе на лицо, заглядывает в глаза, быть может, в последний раз, и смотрит так долго и так задумчиво, что ты – так глупо – начинаешь надеяться, что ему ведомо что-то человеческое, что оно, может, всё еще тебя любит. Если любило когда-то хоть кого-то.

А потом цепь свивается туже. Твое чудовище уходит, а ты остаешься. Один среди четырех стен. У двери комнаты золотая ручка, дотронешься – не обожжешься. Вы с чудовищем теперь одинаковые, оба не можете коснуться железа. Но оба до этой ручки все равно не дотронетесь. Ты – не дотянешься, чудовище – не захочет. Ты проведешь здесь вечность до самого ее конца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.