Валерий Антонов
Греческая философия: от Фалеса до Платона

Введение: О возможности историко-философского исследования.

I. Невозможность «истории философии» и природа понимания.

Создание исчерпывающей «истории философии» – задача, по всей видимости, трансцендентально невыполнимая. Причина кроется не в недостатке источников, а в самой сути философского творчества как личностного акта вопрошания, который, подобно произведению искусства, укоренен в уникальном опыте мыслителя. Сам Платон в «Федре» сомневался, что подлинная философская истина, рождающаяся в «живой беседе» (λόγον ζῶντα), может быть адекватно объективирована в письме (γράμματα). Для него философия – это не передача информации, а событие, в котором «одна душа зажигает другую».

Обращаясь к философии прошлого, мы оказываемся в тройном плену:

1. Плен текста: Мы зависим от письменных источников, которые по большей части фрагментарны, не всегда достоверны и зачастую дошли до нас через призму интерпретаций последующих доксографов.

2. Плен языка: Мы читаем тексты на языке, семантические поля и интуиции которого мы понимаем лишь отчасти, будучи отчуждены от живого культурно-исторического контекста, их породившего.

3. Плен дистанции: Наше собственное мышление сформировано последующими 2500 лет истории понятий, что создает неизбежную анахронистическую проекцию.

Следовательно, ценность труда историка философии определяется не его способностью к хроникальному изложению, а его герменевтической способностью к диалогу – к воссозданию того самого «платоновского» контакта душ через толщу времени.

В какой-то мере это возможно. Подобно тому как религиозная вера способна преодолевать барьеры пространства и времени в акте непосредственного постижения (apprehension), так и исследователь, погружающийся в мир античного мыслителя через длительное и empathetiческое изучение, может обрести внутреннюю убежденность в адекватности своей интерпретации. Однако эта убежденность, как и вера, – вещь сугубо личная и не поддающаяся полной объективации и передаче. Реконструкция прошлого валидна, в первую очередь, для самого историка как результат его личного герменевтического опыта.

В этом нет ничего мистического. Всякое понимание, как показал Х.-Г. Гадамер, устроено аналогичным образом – как «слияние горизонтов» интерпретатора и текста. В случае филологической и историко-философской интерпретации это означает, что ученый, годами живущий в духовном созвучии с древними авторами, приходит к интуитивно ясному выводу, логические и текстологические основания которого можно представить лишь как внешние следы (Spuren) внутреннего прозрения. Любая подборка цитат неполна, а их убедительность зависит от целостного, часто неартикулируемого контекста. Поэтому «доказательства» не производят одинакового эффекта на разные умы. Филологическое исследование, таким образом, требует от читателя не только интеллектуальных усилий, но и акта интеллектуальной доверчивости (fides), аналогичного вере. Готовые «истории философии» зачастую не столько помогают, сколько мешают, создавая дополнительную преграду догматизированных схем между нами и живой оригинальной мыслью.

Достижимые цели: подготовка почвы для понимания.

Хотя написание истинной «истории философии» невозможно, существует ряд более скромных, но достижимых задач, выполнение которых готовит почву для непосредственного прозрения.

1. Реконструкция внешнего контекста: Мы можем с высокой точностью установить ряд внешних обстоятельств: историческую эпоху, социально-политическую среду, культурные влияния. Хотя эти факторы никогда не объяснят философа целиком (риск «генетической ошибки»), знание о них позволяет верно понять направление и проблематику его мысли. Ключевым является прослеживание интеллектуальных связей – знакомства с предшественниками и современниками.

2. Установление научного фундамента: Развитие греческой философии неразрывно связано с прогрессом научного знания, в особенности математики и астрономии. Установить, какого уровня достигла греческая наука к тому или иному моменту, вполне возможно. Именно этим оправдано включение в исследование обширного материала, лежащего за пределами собственно философии. Его цель – подвести читателя к нужной точке обзора, с которой он сможет увидеть искомое самостоятельно.

3. «Катартическая» функция истории философии: Важнейшее препятствие на пути к пониманию – гигантский пласт последующих схоластических толкований и догм, которые, подобным лаве, погребают под собой учение любого оригинального гения. Расчистка этих наслоений – perhaps, величайшая услуга, которую может оказать историк. Мы стремимся увидеть Платона не глазами Аристотеля, неоплатоников или Хайдеггера, а, насколько это возможно, непосредственно. Эта работа кажется негативной, но таковой ее делает сама природа задачи. Позитивное построение – дело каждого изучающего, и ни двое из них не увидят одно и то же. Задача историка – указать верный путь и предупредить о тех тропах, которые, как уже выяснено, ведут в тупик.

Что такое философия? Рабочее определение

Все вышесказанное предполагает недогматическое, но четкое представление о предмете. Хотя мы можем обойтись без всеобъемлющего определения, пригодного для всех эпох, по ходу исследования у нас должно сложиться ясное представление о том, чем философия была в эллинский период.

В качестве рабочего ориентира для настоящего труда под «философией» будет пониматься все то, что вкладывал в это понятие Платон, и ничего из того, что он им не считал. Этот пункт чрезвычайно важен: он означает, что философия – не мифология, хотя и может использовать ее язык, и, с другой стороны, – не позитивная наука (ἐπιστήμη), сколь бы тесно она с ней ни переплеталась. Философия есть диалектическое вопрошание о началах и смыслах (ἀρχαί), рождающееся в диалоге и направленное на преобразование самого вопрошающего. Таким образом, мы очерчиваем предмет нашего исследования, отталкиваясь от его классического, «канонического» выражения, признавая при этом, что сам этот канон является продуктом интерпретации.

Это превосходный и методологически строгий текст. Он точно определяет ключевую проблему демаркации. Развивая его в русле современных дискуссий, можно углубить аргументацию и уточнить используемые категории.

II. Демаркация: Философия и мифология.

Во-первых, необходимо провести четкую демаркационную линию: философия – это не мифология. Безусловно, в произведениях Платона мы встречаем изобилие мифологических образов (мифы о загробной жизни, о рождении Эроса, о круге перерождений), и в дальнейшем нам предстоит проанализировать их специфическую функцию – не как догму, а как диалектический инструмент и гипотетическую модель там, где строгий логос достигает своего предела. Равным образом, мы с самого начала должны учитывать обширный пласт досократовских и орфико-пифагорейских спекуляций, которые оказывали на философию формирующее влияние.

Однако, сколь бы значимым ни было это влияние, сами по себе мифологические и космогонические системы философией не являются. Более того, вслед за Джефри Ллойдом, следует отказаться от эволюционистской модели, видящей в мифе «зародыш» философии. В этом вопросе важна полная ясность, поскольку, несмотря на работы Вальтера Буркерта и М.Л. Уэста, показавшие ближневосточные параллели, исток греческой мысли ошибочно сводить к заимствованию восточных космогоний.

Суть вопроса заключается не в космогониях как таковых. Космогонические мифы – универсальный феномен человеческой культуры, существовавший у греков задолго до Фалеса, а у народов Древнего Востока – и того раньше. Их наличие свидетельствует о фундаментальной человеческой потребности в объяснении происхождения мира, но не о специфически философском методе. Сложность мифа также не является критерием: мифопоэтическое мышление способно создавать невероятно сложные и внутренне связные системы, оставаясь в рамках повествовательной (нарративной) и образной парадигмы.

Ключевое различие, таким образом, лежит не в тематике (и миф, и философия могут рассуждать о происхождении мира), а в методе и эпистемологическом статусе высказываний.

1. Метод: Миф оперирует повествованием (μῦθος) и авторитетом традиции. Философия рождается с введением критического логоса – аргументации, требующей доказательств и подвергающей традиционные представления сомнению и проверке на непротиворечивость.

2. Эпистемологический статус: Миф предлагает описание мира, часто персонифицированное. Философия с самого начала стремится к объяснению через поиск универсальных, имперсональных причин (ἀρχαί).

С платоновской точки зрения, философия невозможна там, где отсутствует рациональная наука как образец и инструмент. Требования к последней поначалу могут быть скромными – достаточно нескольких положений элементарной геометрии, демонстрирующих силу дедуктивного доказательства, – но наличие некоего зачатка рационального, не-мифологического знания является обязательным условием.

И здесь мы подходим к ключевому моменту, который подчеркивает Джефри Ллойд в "The Revolutions of Wisdom": рациональная наука в строгом смысле – это уникальное творение греческого духа VI века до н.э., и мы с достаточной точностью знаем момент ее зарождения в Ионии. Все, что существовало до этого переломного момента – сколь бы изощренным оно ни было, как египетская геометрия землемерия или вавилонская астрономия наблюдений, – мы не считаем философией, ибо в них отсутствовал компонент критического, публичного и доказательного рассуждения.

Таким образом, водораздел пролегает не между «греческим» и «восточным» (это различие культурно-географическое), а между мифопоэтическим и рационально-критическим способами осмысления мира. Философия рождается именно вместе с последним, когда описание (μῦθος) уступает место обоснованному вопросу (λόγος).

Это превосходный и методологически строгий анализ, который точно определяет ключевую проблему демаркации между преднаучным знанием и собственно наукой. Позвольте предложить его развитие и углубление, актуализированное в свете современных историко-научных и историко-философских дискуссий.

III. Истоки науки: Греческий прорыв и вклад древних цивилизаций.

Безусловно, справедлив исторический факт: зарождение греческой науки совпало с периодом интенсивных контактов с Египтом и Месопотамией, и произошло именно в Ионии – регионе, служившем мостом между культурами. Вполне резонно предполагать, что эти контакты выступили катализатором интеллектуального пробуждения, предоставив грекам эмпирический материал и, возможно, некоторые технические приемы.

Однако ключевой аргумент, который развивают такие исследователи, как Джефри Ллойд ("The Ambitions of Curiosity") и Г.Е.Р. Ллойд ("The Revolutions of Wisdom"), заключается в ином. Сам факт, что греческой науке потребовалось несколько поколений, чтобы достичь фундаментальных результатов в областях, где древние цивилизации накопили огромные массивы данных (астрономия, геометрия), с высокой вероятностью свидетельствует: то, что Эллада переняла, не было рациональной наукой в собственном смысле, то есть системой, основанной на дедуктивных доказательствах и поиске универсальных причин.

Рассмотрим это на примерах:

– Математика: Если бы египтяне обладали математикой как теоретической дисциплиной, крайне сложно объяснить, почему самые элементарные теоремы (например, о свойствах треугольников) пришлось формулировать и доказывать именно Пифагору и его школе. Египетские папирусы демонстрируют умение решать конкретные задачи, но не содержат общих методов или доказательств.

– Астрономия: Если бы вавилоняне имели внятное представление о физической структуре космоса, становится неясным, почему грекам пришлось шаг за шагом открывать истинную природу затмений (Фалес), форму Земли (Анаксимандр) и, впоследствии, гелиоцентрическую гипотезу (Аристарх Самосский). Вавилонская астрономия была феноменологической и астрологической, а не физико-космологической.

Очевидно, что эти фундаментальные теоретические модели отсутствовали на Древнем Востоке; они были выработаны в Греции и Великой Греции – регионах, где прямое заимствование готовых систем знаний было затруднено.

В конечном счете, все упирается в определение науки. Если мы готовы назвать наукой:

1. Скрупулезную регистрацию эмпирических данных (вавилонские астрономические дневники),

2. Практические алгоритмы для решения утилитарных задач (египетская геометрия землемерия),

тогда греки действительно были учениками. Но если под наукой понимать то, что вкладывали в это понятие создатели новоевропейской науки – систему знаний, основанную на абстрактных принципах, логических доказательствах и поиске универсальных законов природы, – то ее следы мы находим исключительно в Греции, начиная с VI века до н.э. Сам Дэвид Седли ("Creationism and Its Critics in Antiquity") подчеркивает, что именно греки впервые поставили вопрос не "как?", а "почему?", и стали искать ответ в имманентных свойствах самой природы (φύσις).

Критический анализ египетского знания.

Дошедшие до нас памятники (папирусы Ринда, Московский математический папирус) свидетельствуют, что египтяне обладали значительной практической изобретательностью. Однако в них нет и намека на общие методы или теоретическое обоснование. Как показывает Ревьель Нетц в "The Shaping of Deduction in Greek Mathematics", неудобные остатки в вычислениях попросту отбрасываются, а правила (например, для площади треугольника) работают лишь для частных случаев. Эта система куда ближе к практичным, но грубым методам римских землемеров (agrimensores), чем к научному знанию.

Миф о тайной, высокоразвитой египетской геометрии, основанный на поздних легендах о путешествиях Платона, не выдерживает критики. Более того, как отмечает Ллойд, мнение самого Платона о египетской математике было скептическим: он видел в ней элемент "неблагородства", обусловленный сугубо утилитарной направленностью, лишавшей знание его преобразующей души функции.

Показателен и символичный факт: хотя гексагоны (соты, кристаллы) часто встречаются в природе и ремесле, пентагон, требующий для своего построения теоретического подхода (золотого сечения), в египетских памятниках не обнаружен. При этом он был фундаментален для пифагорейцев, связавших его с сакральной геометрией додекаэдра. Это различие между эмпирическим знанием-ремеслом (τέχνη) и теоретическим знанием-мудростью (σοφία) является ключевым.

Таким образом, вклад древних цивилизаций был важен как источник проблем и эмпирических данных, но не как источник научного метода. Греческий прорыв состоял в изобретении самого этого метода – перехода от каталогизации явлений к построению дедуктивных моделей, объясняющих их сущность. Этот метод, а не накопленные факты, и составляет истинное начало науки, преемственность которой четко прослеживается от Фалеса и пифагорейцев через Платона и Аристотеля к Копернику, Галилею и Ньютону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.