Niktorina Milevskay
Сосед который слишком горяч

Ночь вторжения

Тишина была не просто отсутствием звука. Для Софии она была материальной, почти осязаемой субстанцией. Ее можно было лепить, наполнять ею пространство, как дорогими духами, и наслаждаться ее чистой, холодной гармонией. В двадцать три часа пятницы эта гармония достигала своего апогея.

Приглушенный свет бра падал на страницу книги ровным золотистым кругом. Пар от чашки с мятным чаем вился в воздухе причудливыми кольцами, растворяясь в идеальной, выверенной до миллиметра тишине ее квартиры-студии. Все было на своих местах: диванные подушки взбиты и разложены под правильным углом, кухонный фартур блестел, отдавая встроенным светом, а планнер на завтрашний день лежал рядом с карандашом, готовый к новым свершениям. Это был ее храм. Ее крепость. Единственное место в этом непредсказуемом и шумном мире, где она имела стопроцентный контроль.

София сделала глоток чая, ощущая, как тепло разливается по телу, и погрузилась в повествование. Слова на странице складывались в четкие, логичные образы, не нарушая внутреннего равновесия.

Идиллию разорвали в клочья.

Сначала это был глухой, проникающий удар баса. Он не просто был слышен. Его можно было почувствовать кожей – низкочастотная вибрация, прошедшая сквозь стену, пол, ножки дивана и вонзившаяся прямо в ее копчик. За ним последовал оглушительный аккорд гитары, грохот ударных и хриплый мужской вокал, выкрикивающий что-то неразборчивое и агрессивное.

София вздрогнула так, что чай расплескался на идеально отглаженную блузку. Капля, горячая и коричневая, легла прямо над сердцем, словно клеймо этого внезапного вторжения.

«Нет», – прошептала она, застыв.

Но хаос за стеной не собирался ограничиваться одним лишь звуковым нападением. К музыке присоединились голоса – несколько мужских и женских, громкий смех, который больше походил на визг, топот ног, звон разбитого стекла. Казалось, за этой тонкой, некогда такой надежной перегородкой, происходило не шумное веселье, а полноценный погром.

Она зажмурилась, пытаясь вернуться в книгу, вцепившись в нее пальцами так, что костяшки побелели. «Игнорировать. Просто игнорировать. Они уйдут. Они устанут». Это была ее мантра. Ее щит.

Но щит трещал по швам. Каждый новый взрыв смеха, каждый новый удар барабанов был похож на молоток, бьющий по натянутым струнам ее нервной системы. Она попыталась дышать глубже, как советовала ее приложение-медитация, но вместо умиротворения в легкие врывался лишь отголоски чужого веселья, смешанные с запахом пыли, поднятой со стены от вибрации.

Это было физическое насилие. Хаос, грубый и бесцеремонный, вломился в ее упорядоченную вселенную и принялся крушить все на своем пути. Ее покой, ее концентрация, ее священный вечерний ритуал – все было растоптано грязными ботинками какого-то неведомого варвара.

Гнев поднимался по ней горячей волной, смывая первоначальный шок и отчаяние. Он подступал к горлу горьким комом, заставлял сердце биться часто-часто, как у загнанной птицы. Она встала и начала метаться по комнате, не в силах усидеть на месте. Ее взгляд упал на стену, источник всех бед. Она представила себе, что там творится. Горы мусора, лужи алкоголя, полуголые, незнакомые ей люди, которые валялись на ее – нет, на его! – диване, ставили стаканы без подставок на ее – на его! – полированный стол.

А он. Сосед. Хозяин этого безумия.

Ее воображение, подогретое яростью, тут же нарисовало портрет: мужчина лет тридцати, огромный, медведеподобный, с отвисшей челюстью и маленькими, тупыми глазами. Одетый в грязную майку, с банкой дешевого пива в волосатой лапе. Ходячая катастрофа. Олицетворение всего, что она презирала в этом мире – неорганизованности, бескультурья, безответственного прожигания жизни.

«Уважаемая управляющая компания…» – начала она мысленно, и слова понеслись сами, отточенные и ядовитые. – «Сообщаю Вам о регулярном нарушении общественного порядка и тишины жильцом квартиры… В ночное время систематически проводятся шумные мероприятия, препятствующие отдыху… Прошу принять меры…»

Она представляла, как это письмо, напечатанное на идеально белом листе ее принтера, ляжет на стол какому-нибудь важному чину. Как ее соседа-варвара оштрафуют. Как он, наконец, поймет, что нельзя вот так просто врываться в жизнь других людей и крушить ее своим топорным присутствием.

Но сейчас, в этот самый момент, никакая жалоба не могла остановить адский грохот. Музыка не стихала, смех становился только громче. София подошла к стене и прижала к ней ладонь. Штукатурка была теплой от жизни, кипевшей по ту сторону, и от ее собственного разгоряченного тела.

Бессилие снова накатило на нее, смешавшись с яростью. Она схватила с кровати подушку, прижала ее к уху, свернулась калачиком под одеялом. Это было детское, беспомощное движение. Но другого выхода не было.

Глухой бас пробивался даже сквозь перьевую преграду, отдаваясь внутри черепа назойливым, монотонным стуком. В ушах стоял звон от внезапной тишины, которую она сама себе создала, но сквозь него все равно прорывались приглушенные крики и смех.

Она лежала с широко открытыми глазами, вглядываясь в темноту, которую нарушали отблески уличного фонаря за окном. В груди клокотала ненависть. Не к конкретному человеку – она его даже не видела – а к тому хаосу, который он собой олицетворял.

«Хорошо, – прошептала она в подушку, и слова звучали как клятва. – Хорошо. Война так война».

И когда она, наконец, провалилась в беспокойный, прерывистый сон, ее последней осознанной мыслью было то, что завтра она купит самые лучшие, самые дорогие беруши в городе. И напишет не одну, а целых три жалобы. В разные инстанции.

Лицо врага

Ровно в 8:01 утра София, держа в одной руке чашку кофе с собой, а в другой – кожаную папку с планами на день, вышла из квартиры. Воздух в коридоре все еще пахнет пылью после вчерашней ночной бури, смешанной с едва уловимым запахом сигаретного дыма. Она поморщилась. Еще одно напоминание о варваре за стеной.

Война, объявленная ею вчера в подушку, требовала тактики и хладнокровия. Первым пунктом в новом, внеплановом списке «Борьба с соседом» значилось: «Установить визуальный контакт для последующей идентификации в жалобах». Нужно было знать врага в лицо.

Она нажала кнопку лифта, отряхивая невидимую пылинку с рукава своего бежевого тренча. План был прост: добраться до офиса, утонуть в рутине, а вечером, вернувшись, составить максимально детализированное и разгромное письмо в УК. Мысль об этом действовала успокаивающе, как лекарство.

Двери лифта с тихим шелестом разъехались, открыв пустую, блестящую кабину. София сделала шаг внутрь, повернулась к панели и уже протянула руку, чтобы нажать «1», когда снаружи донесся быстрый, тяжелый топот.

– Эй, погодите! – прокричал мужской голос, глухой и немного хриплый.

Сердце Софии предательски екнуло, предвосхищая то, что она уже поняла. Она замерла, надеясь, что двери захлопнутся быстрее, но сенсоры сработали безупречно, отъезжая обратно с назойливой вежливостью.

И он появился в проеме.

Он был высоким, на голову выше ее, и его плечи почти заполнили собой все пространство двери. София инстинктивно отступила на шаг, прижимая папку к груди, как щит.

Ее мозг, настроенный на режим идентификации угрозы, начал сканировать объект с бешеной скоростью.

Внешний вид: на нем были потертые, испачканные чем-то темным джинсы и простая серая футболка с закатанными рукавами, на которой красовалось смутно знакомое лого какой-то рок-группы и разводы, похожие на машинное масло. Волосы, темно-каштановые и слегка вьющиеся, были растрепаны так художественно, будто над ними трудился целый стилист, стремящийся достичь эффекта «только что встал с постели после бурной ночи». Лицо… Лицо не вписывалось ни в одну из приготовленных ею категорий.

Оно не было грубым или тупым. Скошенный подбородок, покрытый темной щетиной, прямой нос и широкий лоб. Но главное – глаза. Карие, почти янтарные, с густыми ресницами, которые бы ей позавидовала любая девушка. И в них не было ни капли утренней сонливости. Они были настороженными, пронзительными, и в их глубине плескалась удивительная, живая энергия. Взорвавший ее тишину демон обладал лицом падшего ангела.

И этот ангел смотрел прямо на нее, и в уголках его глаз залегли смешинки.

– Спасибо, что подождали, – сказал он, и его голос вблизи оказался еще более густым и бархатистым, чем крик в коридоре. Он шагнул в кабину, и пространство лифта мгновенно сжалось, наполнившись его присутствием. Пахло он не сигаретами, как она ожидала, а бензином, кожей и чем-то пряным, мужским – дешевым одеколоном или дорогим мылом, она не могла определить.

Двери закрылись. Лифт плавно тронулся вниз.

София стояла, выпрямив спину, глядя в металлическую дверь, на которой отражалась его фигура. Он прислонился к противоположной стенке, скрестив руки на широкой груди. Она невольно отметила мощные предплечья, покрытые темным волосом и узором татуировок. На правой руке – какие-то геометрические орнаменты, переплетающиеся с крыльями, на левой – надпись на латыни, которую она не успела прочесть. Руки человека, который работал ими, а не клацал по клавиатуре.

– Новенькая? – прервал он тишину. – Я вас раньше не видел.

– Я живу здесь уже год, – ответила она, делая ударение на «год», чтобы дать понять весь масштаб его невнимательности.София медленно, с холодным достоинством, повернула к нему голову.

– Серьезно? – он удивленно поднял брови, и тогда она разглядела шрам. Тонкая, белая линия, рассекавшая левую бровь и уходившая чуть вверх, к виску. Небольшая, но говорящая. История, написанная на его лице. История, в которой явно были кулаки, битое стекло или ножи. Ее пальцы непроизвольно сжали папку крепче.

– В квартире 7Б? – спросил он, и в его глазах вспыхнуло понимание. А затем – та самая обаятельная, наглая ухмылка, которую она уже успела мысленно приписать ему. – А, так это вы моя соседка. Приятно познакомиться. Я Дамир.

Он не предложил руку для рукопожатия, за что она была ему безмолвно благодарна. Вместо этого он просто кивнул, и его ухмылка стала еще шире.

– Взаимно, – буркнула София, глядя куда-то в область его подбородка.

– Тихий вы какой-то сосед, – продолжил он, и в его тоне явно сквозила насмешка. – Я аж иногда прислушиваюсь, все ли у вас в порядке. Ни музыки, ни вечеринок. Скучно.

В ее висках застучала кровь. Скучно. Это он, чья квартира прошлой ночью превратилась в филиал рок-клуба, смеет говорить ей о скуке?

– Я ценю тишину, – сказала она, вежливо, но с ледяной сталью в голосе. – Это признак цивилизованного сосуществования.

– Цивилизованного? Ну, если вы про тишину, как в библиотеке, то мне кажется, это больше похоже на кладбище. Живые люди шумят. Дышат. Слушают музыку. Падают со стульев от смеха, – он бросил на нее быстрый, оценивающий взгляд. – Вы вообще когда-нибудь падали со стула от смеха, соседка?Он фыркнул, словно она сказала что-то забавное.

– София, – отрезала она, не в силах больше терпеть это «соседка». – Меня зовут София. И нет. Я считаю, что мебель предназначена для другого.

– Жаль, – он покачал головой, изображая легкую грусть. – Многое теряете. А как насчет музыки? Что вы слушаете, кроме звука собственного дыхания? Классику? Джаз? Эмбиент?

Он произнес последнее слово с преувеличенной серьезностью, и она поняла, что он смеется над ней. Прямо здесь, в лифте.

– Мой музыкальный вкус не имеет отношения к нашим соседским отношениям, – парировала она, чувствуя, как жар поднимается к ее щекам. – Которые, я надеюсь, будут ограничиваться кивком при случайной встрече.

– Оу, – он притворно огорчился, прижимая руку к сердцу. – То есть никаких совместных чаепитий? А я уже представлял, как вы меня учите, в какой кружке какой чай нужно пить. У вас же там, наверное, все по полочкам разложено? Буквально.

Его взгляд скользнул по ее безупречному тренчу, по идеально уложенным волосам, собранным в низкий пучок, по строгой папке в ее руках. Он видел. Он видел ее всю, снаружи, и его вердикт был ясен: скучная, занудная, правильная.

София почувствовала острое, почти физическое желание выйти. Лифт двигался мучительно медленно.

– У меня есть работа, – сказала она, глядя на табло с цифрами. «3… 2…»

– Ага, ясно, – кивнул он. – Бежать в свою упорядоченную жизнь. Понял. Ну, не скучайте там без меня.

Она не ответила. Наконец, с мягким звонком, лифт достиг первого этажа. Двери открылись, впуская свежий воздух из холла.

София вышла первой, не оглядываясь, и направилась к выходу. Ее каблуки отбивали четкий, сердитый ритм по мраморному полу.

– До скорого, София! – донесся сзади его голос, слишком громкий для утренней тишины фойе. – Услышимся!

Она сжала зубы. «Услышимся». Это была не просьба и не пожелание. Это было обещание. Или угроза.

Выбравшись на улицу, она сделала глубокий вдох, пытаясь очистить легкие от его запаха – смеси бензина, дерзости и чистой, неразбавленной мужской энергии. Она шла по тротуару, но видела не его, а его лицо. Пронзительные глаза, смотрящие на нее с любопытством и насмешкой. Шрам на брови. Уверенную ухмылку. Сильные, татуированные руки, которые, вероятно, умели ломать и крушить, но вчера ночью, судя по звукам, еще и неплохо играли на гитаре.

Он был хуже, чем она представляла. Хуже, потому что он не был безликим чудовищем. Он был живым, притягательным, сложным. И поэтому – еще более опасным.

Ее план «Беруши и жалоба» внезапно показался детским и наивным. Этот человек не из тех, кого остановит бумажка из УК. С ним нужна была другая тактика. Более изощренная. Более жестокая.

София достала телефон и открыла заметки. Пункт «Установить визуальный контакт» был выполнен. Она удалила его и вместо этого набрала новый, с холодной яростью выстукивая буквы:

«Найти его слабые места. Узнать, где работает. Ударить туда».

Враг обрел лицо, имя и голос. И теперь война из абстрактной стала личной.

Жалоба №1

Офисное кресло с тихим шуршанием принимало ее вес, словно возвращая на привычную, предсказуемую орбиту. Сквозь панорамное стекло открывался вид на просыпающийся город – упорядоченный, деловой, лишенный хаоса ночных кошмаров. Здесь, на двадцатом этаже, в стерильном воздухе, пахнущем кофе и лазерной печатью, Дамир с его шумом и татуировками казался призраком из другого, дикого измерения.

Но призрак был навязчив.

В течение всего утра София ловила себя на том, что вздрагивает от слишком громкого смеха коллег или от случайного хлопка дверцы кулера. Каждый резкий звук заставлял ее сердце на мгновение замирать, прежде чем разум успевал идентифицировать источник. Она чувствовала себя идиоткой. Ее нервы, всегда такие крепкие и послушные, теперь походили на оголенные провода, и виной тому был один-единственный человек.

Обеденный перерыв она провела за компьютером, не прикасаясь к салату в пластиковом контейнере. Вместо этого она открыла чистый документ и уставилась на ослепительную белизну экрана. Курсор мигал, словно подгоняя ее.

«Уважаемая управляющая компания «Эталон-Сервис»…»

Начало было простое, официальное. Дальше нужно было лишь изложить факты. Но пальцы застыли над клавиатурой. Внутри нее разгорался маленький, но жаркий внутренний спор.

Голос Разума (ее собственный, спокойный и логичный): «Это необходимо. Ты имеешь право на отдых в своей собственной квартире. Закон о тишине существует не просто так. Это не стукачество, это защита своих гражданских прав».

Голос Страха (новый, противно ехидный, почему-то с хрипотцой Дамира): «А что, принцесса, бумажкой решила проблему решить? Думаешь, он получит твое письмо, хлопнет себя по лбу и скажет: «Ой, а ведь соседка права, буду с этого дня тише воды, ниже травы»? Он будет смеяться. Он посмотрит на эту бумажку, на эти казенные фразы, и он будет смеяться тебе в лицо».

София с силой ткнула пальцем в клавишу, выводя следующую фразу:

«Сообщаю Вам о регулярном нарушении режима тишины и покоя в ночное время жильцом квартиры № 7А…»

Совесть, та тихая, неприятная мушка, зажужжала где-то на задворках сознания. Она представила его лицо, когда придет уведомление о штрафе. Не ту ухмылку из лифта, а другое – уставшее, может быть, раздраженное. Вспомнила обрывки ночного спора, его голос, полный боли. А что, если у него действительно проблемы? Что если эти шумные вечеринки – всего лишь способ заглушить что-то?

Голос Разума (уже менее уверенно): «Его личные проблемы не дают ему права нарушать твой покой. Ты не его психотерапевт. Ты – его соседка, которой мешают спать».

Голос Страха (ехидный): «Он назвал тебя по имени. «До скорого, София». Ты для него теперь не просто «соседка». Ты – София. Та, что пишет жалобы. И он придет выяснять, почему».

Она сжала виски пальцами. Это было абсурдно. Она, София Орлова, старший аналитик, женщина, которая могла одним взглядом заставить трепетать стажеров, сидела и тряслась от мысли о возможной встрече с собственным соседом. Это унизительно.

Желание вернуть себе контроль, свое священное право на тишину, перевесило. Оно было сильнее призрачных угрызений совести и иррационального страха. Она вдохнула и принялась печатать быстро, почти яростно, выплескивая на экран всю накопившуюся ярость, придав ей форму сухих, официальных фраз.

«…В ночь с пятницы на субботу, примерно с 23:00 до 03:00 часов, в указанной квартире на постоянной основе проводилась шумная вечеринка с использованием усилителей звука, что сопровождалось громкими криками, нецензурной бранью, топотом и звуками бьющегося стекла. Указанные действия препятствовали отдыху и сну…»

Она не писала, что слышала отчаянный спор. Не упоминала гитару. Это было слишком лично. Она описывала только факты, звуковое загрязнение, нарушение санитарных норм. Она требовала принять меры, провести разъяснительную беседу и привлечь к административной ответственности.

Прочитав написанное, она почувствовала странное опустошение. Словно выпустила ядовитую стрелу, но не видела цели. Распечатав письмо на идеально белом листе, она подписала его своим четким, красивым почерком. «С уважением, София Орлова, кв. 7Б».

Конверт стал финальным аккордом. Безвозвратным. Бросив его в почтовый ящик УК в своем же подъезде, она ощутила не облегчение, а тяжелый камень в желудке. Теперь оставалось только ждать.

Вечер следующего дня выдался на удивление тихим. Слишком тихим. Вернувшись с работы, София первым делом замерла в прихожей, прислушиваясь. Ни музыки, ни смеха. Лишь гул холодильника и отдаленный гудок машины с улицы. Ее план сработал? Неужели все было так просто?

Она решила проверить почту. Спускаясь по лестнице (лифта она теперь избегала), она мысленно составляла список дел на вечер: принять ванну, досмотреть сериал, лечь спать ровно в одиннадцать.

Именно в тот момент, когда она поворачивала ключ в своем почтовом ящике, дверь со стороны 7А скрипнула и открылась.

Сердце ушло в пятки. Она застыла, не в силах пошевелиться, с глупым конвертом с рекламой скидок в руке.

Дамир вышел в коридор. Он был в тех же рабочих джинсах, но футболка была чистой, темно-синей. Волосы были слегка влажными, будто он только что вышел из душа. Он пах не бензином, а свежестью и тем же пряным одеколоном.

Их взгляды встретились. Он заметил ее первым, и его глаза сузились. Не со злостью, а с… интересом? Он медленно направился к своему ящику, который, по иронии судьбы, находился прямо рядом с ее.

София пыталась делать вид, что занята, лихорадочно перебирая кипу макулатуры в своем ящике, чувствуя, как жар заливает ее щеки. Она была как школьница, пойманная на списывании.

– Интересное кино сегодня разворачивается.Он открыл свой ящик, достал пару газет и деловым тоном произнес, глядя куда-то перед собой:

Она не ответила, надеясь, что он просто констатирует факт.

– В управляющей компании, – уточнил он, медленно поворачиваясь к ней. Его взгляд был тяжелым, изучающим. – Там, говорят, на меня жалуются. Шум, мол, устраиваю. Антисоциальный элемент.

София почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала, что жалобы не анонимны, но не ожидала, что информация дойдет до него так быстро. Она пыталась что-то сказать, издать какой-нибудь нейтральный звук, но горло пересохло.

Дамир сделал шаг в ее сторону, сократив дистанцию до минимума. Он не вторгался в ее личное пространство, но его присутствие ощущалось физически – большим, теплым, подавляющим.

– Как вы думаете, София? – спросил он, и его голос стал тише, интимнее. В его глазах плясали чертики. – Кто это мог быть? Может, старушка с третьего этажа, которую я якобы ночью разбудил? Или тот парень с пятого, которому моя машина у подъезда не нравится?

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось ее кожи. София замерла, как кролик перед удавом.

– Надеюсь, не вы, принцесса, – выдохнул он, и в этих словах не было вопроса. Это было утверждение. Обвинение. – А то я уже начал думать, что мы как-то по-соседски договориться можем. Без вот этого всего.

Он легким движением пальца указал на нее, потом на себя, а затем метафорически разорвал невидимую связь между ними.

Она чувствовала себя абсолютно, до мозга костей, пойманной. Прозрачной. Ее идеально составленная жалоба, ее попытка вести войну на расстоянии, с помощью официальных бумаг – все это рассыпалось в прах перед его прямым, наглым взглядом. Он видел ее насквозь. Видел ее страх, ее неуверенность, ее мелкую месть.

– Я не в курсе, о чем вы, – выдавила она, и ее голос прозвучал слабо и фальшиво.Она нашла в себе силы поднять подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– Конечно, не в курсе. Вы же только вчера вечером слушали, как я там буянил, верно? Должно быть, очень мешало. Прошу прощения.Дамир усмехнулся – коротко, беззвучно.

Его «прошу прощения» было настолько фальшивым, настолько язвительным, что в ней вскипела ярость. Он не извинялся. Он издевался.

– Да, мешало, – прошипела она, внезапно обретая дар речи. Глаза ее вспыхнули. – Если вам нужно устраивать концерты в три часа ночи, покупайте себе дом в поле. А не поселяйтесь в многоквартирном доме, где живут нормальные люди.

Ее слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Она ждала ответной вспышки, грубости.

– Понял. Нормальные люди. Ясно.Но Дамир лишь внимательно посмотрел на нее, его ухмылка потухла. Он кивнул, больше себе, чем ей.

– Не буду вам больше мешать. Доброй ночи, нормальная соседка.Он отступил на шаг, и в его позе вдруг появилась усталость, которую она уже видела мельком в лифте.

Он развернулся и ушел в свою квартиру, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком.

София осталась стоять одна в тихом коридоре, сжимая в руках смятый рекламный листок. Победа не ощущалась победой. Она чувствовала себя мелкой, гадкой и чертовски одинокой. И хуже всего было то, что в его глазах в последний момент она прочитала не злость, а… разочарование.

Она выиграла этот раунд, но почва под ее ногами стала зыбкой и ненадежной. Война только начиналась, и она уже совершила свою первую, возможно, роковую ошибку.

Осада тишины

Тишина обрушилась на ее мир внезапно, как обвал в шахте. Не та, желанная, наполненная смыслом тишина библиотеки или уединенного парка, а гнетущая, звенящая пустота.

Первые два дня София ощущала лишь головокружение от успеха. Ее жалоба сработала. Официальная бумага, холодный, бездушный язык бюрократии оказались сильнее дикого хаоса. Она могла спокойно читать вечерами, не вздрагивая от каждого хлопка. Она спала всю ночь, не просыпаясь от грохота басов или взрывов смеха. Ее крепость была отбита, порядок восстановлен.

Она пила утренний кофе, растягивая удовольствие, и мысленно хвалила себя за стойкость. Вот так и надо, – думала она, с наслаждением окунаясь в тишину, которая на третий день начала меняться.

К вечеру четверга она впервые за долгое время услышала, как тикают настенные часы. Ровный, методичный звук, который она сама же и выбрала за его ненавязчивость, теперь казался назойливым, почти агрессивным. Он отмерял секунды пустоты.

Она попыталась включить джаз, но мягкие саксофонные пассажи не заполнили пространство, а лишь подчеркнули его безжизненность. Выключив музыку, она села на диван и замерла, непроизвольно затаив дыхание.

Ее слух, обостренный неделями постоянной обороны, теперь, лишенный явной угрозы, начал искать врага в тишине. Она прислушивалась. Не было ни музыки, ни голосов. Но были другие звуки. Глухой скрип, который мог быть шагом. Едва уловый стук – может быть, поставленной на стол чашки. Шорох, похожий на перебирание бумаг.

Они были такими тихими, приглушенными, что она не могла быть уверена, не плод ли это ее воображения. Но чем больше она вслушивалась, тем отчетливее становились эти фантомные шумы. Ее мозг, настроенный на отслеживание Дамира, теперь выискивал малейшие признаки его присутствия за стеной.

Она ловила себя на том, что замирает с чашкой в руке посне кухни, пытаясь уловить смысл в бессвязных звуковых осколках. Раньше его присутствие было громким, навязчивым, очевидным. Теперь оно стало тихим, скрытным, почти призрачным. И это пугало ее гораздо больше.

На пятый день тишины она поняла, что ждет. Ждет, когда снова раздастся грохот, музыка, смех. Ее нервы, привыкшие к регулярным атакам, теперь находились в состоянии постоянной готовности к бою, который не начинался. Это было похоже на синдром отмены. Ее тело требовало адреналина, который вырабатывался при каждом взрыве шума.

Однажды ночью ей показалось, что она слышит негромкие, ритмичные шаги. Не топот, а именно одинокое хождение из угла в угол. Медленное, усталое. Она прижала ухо к прохладной поверхности стены, затаив дыхание. Шаги стихли. Но в воображении она ясно видела его – Дамира, бродящего по своей пустой квартире так же, как она сейчас бродила по своей. Эта картина – он, большой и шумный, вдруг уменьшенный до одинокой, беспокойной тени за стеной – вызвала в ней странное, щемящее чувство, которое она отказалась признать жалостью.

Она пыталась вернуться к своим ритуалам. Готовила сложные ужины по рецептам из своих идеально систематизированных кулинарных книг. Раскладывала пасьянс. Но ее внимание постоянно уплывало к стене. Она начала чаще смотреть в глазок, когда слышала шаги в коридоре, надеясь – нет, не надеясь, просто… фиксируя – увидеть его. Но коридор был пуст.

Ее собственная квартира, ее оплот спокойствия, начала казаться ей ловушкой. Тишина стала давить, становясь все тяжелее и невыносимее. Раньше ее мир был четко поделен на «ее тишину» и «его шум». Теперь границы стерлись. Тишина стала общей, и в этой общей тишине он присутствовал даже более ощутимо, чем прежде. Она чувствовала его одиночество, его молчание, и это молчание было оглушительным.

Как-то раз, проходя мимо стены, она на мгновение задержала ладонь на штукатурке. Она была прохладной и безжизненной. Но ей снова почудился тот далекий, приглушенный скрип. Она отдернула руку, как от огня.

Что с ней происходило? Она добилась своего. Он не шумел. Он оставил ее в покое. Это была победа. Но почему тогда она чувствовала себя так, будто проиграла? Будто он не подчинился ее правилам, а просто сменил тактику, и новая тактика – тактика полного, подавляющего игнорирования – оказалась куда более эффективной.

Война закончилась. Но на смену ей пришла осада. Осада тишиной. И София с ужасом понимала, что стены ее крепости, которые так надежно защищали ее от внешнего шума, теперь работают как усилитель, превращая тихое, одинокое эхо чужой жизни в самый громкий звук из всех, что она когда-либо слышала.

Сквозь стену

Эта ночь была такой же тихой, как и предыдущие. Слишком тихой. София ворочалась в постели, не в силах заглушить внутренний гул, нараставший в ее собственной голове. Она провалилась в беспокойный, поверхностный сон, где призрачные тени молча двигались за тонкой, как бумага, стеной.

Ее разбудил не грохот и не музыка. Ее вырвало из объятий дремы резкое, гортанное слово, пробившееся сквозь бетон и гипсокартон как пуля. Потом еще одно. Голос.

Она мгновенно села на кровати, сердце колотясь где-то в горле. Полная луна заливала комнату холодным, серебристым светом, отбрасывая длинные, искаженные тени. Было три часа семнадцать минут.

Сначала она подумала, что это снова вечеринка. Но нет. Не было слышно ни смеха, ни приглушенного бита. Только голоса. Два мужских голоса. Один – незнакомый, резкий и требовательный. Второй… Второй был Дамиром.

Но это был не тот Дамир, которого она знала. Не тот, что насмехался над ней в лифте с наглой ухмылкой. Этот голос был другим – низким, сдавленным, налитым такой яростью, что от него стыла кровь.

София замерла, не в силах пошевелиться, вся превратившись в слух.

«…хватит этого цирка!» – донесся незнакомый голос. – «Ты что, думаешь, все само рассосется?»

«А что ты хочешь от меня услышать?» – ответил Дамир, и его слова были похожи на рычание раненого зверя. – «Что я буду пахать как лошадь до конца своих дней, чтобы оплачивать его долги? Его ошибки?»

София невольно прижала ладонь к стене. Холодная штукатурка будто жгла кожу. Она не хотела подслушивать. Это было низко, недостойно. Но ее парализовало. Парализовало raw emotion, которая сочилась сквозь стену, ядовитая и настоящая.

«Был!» – парировал Дамир, и в этом слове был такой взрыв боли и гнева, что у Софии перехватило дыхание. – «Он перестал им быть, когда… когда он… Я не могу это забыть, слышишь? Не могу!»«Он твой отец!» – крикнул незнакомый голос.

Его голос сорвался на высокой ноте, став отчаянным, почти мальчишеским. В нем была уязвимость, которая резанула Софию острее, чем любая насмешка. Она слышала, как он тяжело дышит, словваля после драки.

«Никто не просит забыть, – голос второго мужчины стал чуть тише, но не потерял жесткости. – Но надо исполнять свои обязательства. Люди не будут ждать вечно».

«Пусть не ждут!» – взорвался Дамир. – «Знаешь что? Иди к ним и передай… передай, что я ничего им не должен. Ни-че-го!»

Раздался оглушительный удар – словно кто-то со всей силы хлопнул ладонью по столу или стене. София вздрогнула, едва не вскрикнув.

«Вот так ты решил? Прекрасно, – незнакомец говорил уже с ледяным спокойствием. – Тогда разбирайся с последствиями сам. Я больше не посредник. Ты для всех снова станешь тем самым Дамиром… тем парнем с темным прошлым, который…»

Дальнейшие слова слились в неразборчивый гул. София слышала только интонацию – ядовитую, обвиняющую.

Она сидела, обхватив колени, и не могла оторваться от стены. Ее сердце бешено колотилось, но теперь это был не страх, а что-то другое. Щемящее, тяжелое любопытство. И тревога. Глухая, тоскливая тревога, которую она не могла объяснить.

«Темное прошлое». «Долги». «Отец».

Обрывки фраз складывались в мрачный, неясный пазл. Тот самый, о существовании которого она догадывалась, глядя на его шрам и татуировки. Но слышать это – совсем другое дело. Это было не абстрактное «плохое прошлое», а конкретные, живые, кровоточащие проблемы. Проблемы, которые заставляли этого большого, сильного человека кричать от бессилия в три часа ночи.

Она представляла его лицо. Не ухмыляющееся, а искаженное болью. Глаза, в которых плясали чертики насмешки, теперь, наверное, были полны мрака. Его руки, которые она мысленно представляла себе сжимающими кулаки в ярости.

Тихо, как мышь, она слезла с кровати и подошла к стене вплотную, прислонившись к ней лбом. Спор стих. Теперь было слышно только приглушенные шаги – тяжелые, неровные. Он ходил. Один. В той самой гнетущей тишине, которая сводила ее с ума последние дни.

И в этой тишине она уловила новый звук. Короткий, резкий, похожий на удар. Потом еще один. Словно кто-то с силой швырнул на пол какой-то небольшой, но твердый предмет. И потом – протяжный, сдавленный стон, полный такого отчаяния, что у нее по щекам сами потекли слезы. Она их даже не ощутила, пока соленые капли не упали ей на губы.

Она отпрянула от стены, испуганная собственной реакцией. Что с ней было? Почему ее трогало горе этого человека? Он был варваром. Хамом. Источником всех ее бед за последний месяц. Она должна была радоваться, что он наконец-то получил по заслугам. Злорадствовать.

Но она не могла.

Вместо ярости или облегчения в ней клубилось щемящее, незнакомое чувство. Любопытство, смешанное с тревогой и… состраданием? Нет, не то. Пониманием? Тоже нет. Это было чувство общности. Одиночества, разделенного тонкой стеной. Он там был один со своим горем. А она здесь – одна со своей тишиной.

Она больше не слышала ни звуков, ни шагов. Только звенящую тишину, которая теперь была наполнена новым, тревожным смыслом. Она легла обратно в кровать и уставилась в потолок, на котором лунный свет рисовал причудливые узоры.

Ее война с Дамиром, такая простая и понятная, внезапно усложнилась. Он перестал быть просто «соседом-хулиганом». Он стал человеком. Со своими демонами, своей болью, своими тайнами.

И самое страшное было в том, что эта его, настоящая, уязвимая сторона, пугала и притягивала ее гораздо сильнее, чем его наглая ухмылка. Теперь, зная, что скрывается за этой ухмылкой, она уже не могла просто ненавидеть его. И это осознание было самым тревожным из всего, что она услышала этой ночью.

Чашка кофе в три часа ночи

Тишина, наступившая после ссоры, была густой и тяжёлой, как смола. Она не приносила облегчения, а лишь усугубляла ощущение беды. София лежала, уставившись в потолок, и в ушах у неё всё ещё стояло эхо того сдавленного стона – звука, в котором было столько отчаяния, что его невозможно было просто забыть.

Прошёл час. Абсолютная тишина за стеной стала пугающей. Что, если он что-то с собой сделал? Мысль, дикая и иррациональная, впилась в сознание острым крюком. Нет, он не из таких. Он боец, он скандалист… Но ведь и бойцы иногда ломаются. Она слышала, как ломается он.

Внезапный, безумный порыв поднял её с постели. Она не думала, не анализировала. Она просто действовала, пока мозг отчаянно сигналил о безумии происходящего.

Что ты делаешь? Он тебя вышвырнет! Он будет смеяться! Это унизительно!

Но ноги сами понесли её на кухню. Руки сами взяли электрочайник, наполнили его водой, нажали кнопку. Гулкое жужжание заполнило тишину её квартиры. Пока вода грелась, она металась, как тигр в клетке. Это была ошибка. Колоссальная.

Но она уже не могла остановиться.

Она достала две высокие стеклянные чашки – не свои изысканные фарфоровые, а простые, прочные. Насыпала в них растворимый кофе. Руки дрожали, и коричневые гранулы рассыпались по столешнице. Она смахнула их ладонью, раздражённая собственной нервозностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.