Светлана Бурдинская
Бестиарий

Часть I. Подростки

Лёвка

Котёнок был похож на город, на улице которого он оказался в луже в конце ноября, в оттепель. Ранее выпавший снег всмятку размесили тяжёлыми сапогами и ботинками. В Сибири это зимний месяц, никто не переобувается, если немного потеплело. Котёнок выглядел как кусок старинного купеческого салопа на меху, когда-то богатого, но истёршегося о время. Сам город был такой: с купеческим бесшабашным размахом домов, которые строили по проектам столичных архитекторов, но со скупыми на ширину улицами. Не пожалеем рубль на пушнину, но сэкономим копеечку на карманах. Весь город был такой, и многие жители его – тоже.

Лёвка шёл из магазина, стараясь почаще залезать в жидкое снежное крошево. Он не хотел выходить из дома, потому что в ноябре жизнь подростка становится совсем невыносимой. Особенно когда нежданное тепло сопровождается отсутствием солнца. Но мама, чтобы социализовать сына, раз в неделю отправляла его в магазин с небольшим заданием. Хлеба купить или молока. Промокшие ноги стыли. В арке, ведущей во двор его дома, в лицо Лёвке подул почти тёплый ветер. Послышался писк. Крыса? На краю лужицы сидел маленький мокрый котёнок, на загривке топорщилась густая чёрная шерсть. Он поднял голову с большими ушами и повелительно пискнул. Лёвка чуть не поскользнулся, когда попытался взять котёнка: оставил в сторону полупарализованную левую ногу, которая почти не сгибалась, и осторожно наклонился. Котёнок сам шагнул в ладонь. Лёвка, с трудом выпрямившись, расстегнул здоровой рукой куртку и запихал котёнка за пазуху. Белая футболка мгновенно промокла и испачкалась. Лёвке это понравилось: найдёныш уже оставил след в его жизни.

В квартире котёнок освоился быстро, будто жил там долго, просто выходил погулять и вернулся. Лёвка первым делом налил ему молока и смотрел, как котёнок его нюхает, трогает лапой, а потом отворачивается, как показалось Лёвке, презрительно. Ладно, решил он, добуду что-нибудь другое, но сначала – помыть. Он знал, что кошачьи не любят воду, кроме тигров, но зверёк сам запрыгнул в таз и замурчал, по воде пошли волны. Котёнок плавал и резвился, шерсть облепила его, и Лёвка увидел нечто необычное. Во-первых, у него были перепонки между пальцами. Во-вторых, на хвосте шерсть была очень короткая и редкая, хотя остальное тело покрывал густой мех. Лёвка пощупал хвост и понял, что он плоский и широкий. Как у… бобра! Он вынул котёнка и завернул его в банное полотенце с головой. Не спешил разворачивать, будто надеялся, что ему почудилось. Но котёнок заворчал, неожиданно мощными лапами он пробил себе путь из махрового кокона, спрыгнул с колен и начался вылизываться.

Лёвка потянулся к телефону. Интернет выдал виверрового кота-рыболова, у которого есть перепонки – для ныряния за рыбой. Но на фото красовались коричнево-серые, пятнистые котяры с небольшими круглыми ушками и тигриной мордой с близко посаженными глазами. Найдёныш был другой. К тому же у виверрового кота хвост обычный – плотная пушистая палка. У сфинксов есть перепонки, но они уж совсем непохожи на обычных кошек, инопланетяне какие-то. Так называемый бобровый хвост встретился у шотландских вислоухих котов. Лёвка листал картинки, поражаясь обилию кошачьих на планете, коротко взглядывая на своего котёнка. И тут ему попалось странное изображение, от которого он подпрыгнул. Бабр. Мифическое животное, которое изображено было на старом гербе сначала Якутска, а потом Иркутской губернии. Баабыр по-якутски – амурский тигр, который в давние времена захаживал на север Сибири. Перепонки и бобровый хвост тигру в XIX веке приделали столичные чиновники из геральдической палаты, не понявшие слово «бабр», когда рисовали новый герб губернии.

– Ты бабр? – растерянно спросил Лёвка котёнка, как будто тот мог понять и ответить.

И тут пришла мама. Котёнок вышел к ней вслед за Лёвкой.

– Ты котёнка подобрал, – догадалась она. – Когда ходил в магазин.

– Да, я купил хлеб. Такой, как ты сказала. И не выронил по дороге. А он в луже сидел, дрожал. Я его уже помыл.

Мама подхватила котёнка с пола таким движение, словно смахнула кляксу. Он устроился у неё на ладони и серьёзно посмотрел маме в глаза. Лёвка ждал, когда мама заметит перепонки и бобровый хвост, она словно и не видела. Лёвка пытался понять, о чём думает мама, но, как обычно, не мог. Вроде бы вот эта лёгкая морщинка у рта у людей означает сомнение. Или гнев? <p hidden> Запомнить это невозможно </p>

– Такая морока с этими котами, Лёвушка!

– Мама, он мне нужен.

– Для чего?

– Чтобы быть счастливым.

– Да? – с сомнением протянула мама.

– К тому же мне нужен объект заботы, чтобы я повышал в себе ответственность, осваивал базовые навыки ухода за живым существом.

– Да, Лёвка, наловчился ты формулировать как психолог. И манипулировать родной матерью – тоже.

– Я с ними вырос.

Мама выплеснула чёрную каплю на пол и вздохнула.

– Для твоего счастья, исключительно для него. Оставляем! Надеюсь, папа не будет против. Он любит кошек.

– Мама, а ты ничего такого не замечаешь в котёнке?

– По-моему, обычный, уличный. Беспородный. Как ты его назовешь?

– Бабр.

– Хм. Странно. Ну ладно, это твой кот. Хоть Васькой, хоть Пикселем назови.

Мама, программист по профессии, вообще-то могла бы придумать более интересное имя для кота. Но всё равно, он – Бабр.

– А Бабр сможет без меня дома остаться, когда я пойду завтра в школу?

– Ну, ты же всего на один урок, это быстро. Думаю, котёнок переживёт твоё отсутствие. Если ты хочешь найти оправдание, чтобы не ходить в школу, считай, твоя затея провалилась.

Один урок в школе вместе с непознаваемыми, одинаковыми людьми, которые номинально назывались одноклассниками, был пустым – обществознанием. Никаких знаний из него Лёвка из него снова не почерпнёт, зато, как считается, ему будет полезно пообщаться со сверстниками. Во плоти, а не в электронной оболочке. Не всё же видеть исключительно родителей, врачей и психолога. Не считать же за людей случайных прохожих и продавщиц в соседнем магазине! Лёвка даже не смотрел на них, это было лишней информацией для мозга. Впрочем, одноклассники проходили примерно по тому же разряду – запомнить и опознать их Лёвка не пытался. Они платили ему примерно тем же, старательно не замечали странного парня. Для Лёвки это было лучше всего, он и представить не мог, что бы делал, если бы кто-то из класса попытался с ним подружиться.

Можно было бы вообще обойтись без походов в школу три раза в неделю, но они были записаны в индивидуальной программе абилитации как обязательные. Всё остальное время Лёвка учился дома, потом сдавал тесты и экзамены, тоже дистанционно, не входя в физическое соприкосновение с учителями.

В школу он ходил одним и тем же путём. Она стояла почти рядом с домом, только надо было его обогнуть с правой стороны, пройти небольшой аллеей, которая упиралась в киоск с мороженым, и перейти малопроезжую дорогу. И Лёвка постоянно цеплялся взглядом за якоря: вот тополь с веткой, похожей на крюк, вот покатая скамейка, вот облезлый бок киоска, выкрашенная в истошно-синий цвет (в глазах начиналась пульсация) калитка в школьный двор. Когда несколько лет назад скамейку сломали, Лёвка отказался идти дальше: там явно бушевало опасное море, чьи шторма могут разбить вдребезги даже такой оплот стабильности, как скамейка. Маме пришлось через сайт писать жалобу в администрацию района – от имени окрестных старушек, лишенных гарантированного Конституцией РФ права на отдых после прогулки на свежем воздухе. На удивление, местные власти отреагировали быстро – скамейку поставили новую, и Лёвка к ней привык за каких-то пару месяцев.

Раньше мама вела Лёвку до самого класса, но потом она всё дальше давала ему пройти одному каждую часть вытверженного наизусть пути. Последним этапом стало сопровождение по подъезду вниз. Но когда стены выкрасили в другой цвет, а Лёвка почти не отреагировал, мама стала отпускать его у одного. Правда, она всегда следила из окна его комнаты, оно выходило на школьный путь, тот просматривался почти весь. Лёвка подходил к аллее и оборачивался, ища глазами маму в окне.

И потому взять тайком с собой бабра в школу оказалось не так уж и трудно. Лёвка просто расстегнул рюкзак, и котёнок сам туда запрыгнул, словно дрессированный. Мама, надевая рюкзак сыну на спину, не почувствовала лишней тяжести. Пока Лёвка неспешно шёл в школу, котёнок сидел тихо, но в вестибюле, который накинулся на Лёвку рёвом и гулом, Бабр заворочался, пустил в ход коготки, слишком тоненькие, чтобы процарапать жесткую ткань рюкзака.

– Тише, сиди смирно, потом я тебя достану, – сказал Лёвка в чужую куртку, оказавшуюся у него перед лицом в раздевалке, чем вызвал смех каких-то малявок, которые крутились поблизости.

Лёвка выглядел странно на фоне сверстников, которым современная мода, продвинутые родители и свободные школьные правила давали волю самовыражения. Подстрижен он был одинаково всю жизнь. Совсем маленького его стригли родители, если удавалось уговорить и хоть как-то зафиксировать, и фотографии тех лет запечатлели весьма забавные прически. Когда, наконец, Лёвка согласился, чтобы пришедшая домой парикмахерша (подружка мамы, которую он знал всю жизнь) подстригла его более-менее профессионально, он определил свой внешний вид на годы вперёд. И с тех пор носил только канадку с индивидуальным уклоном в стиль, который папа называл по-старинному – «сын лавочника», тонкие серые волосы послушно лежали, если зачесать из набок. Сейчас так мальчишек не стригли.

И не одевался никто, как Лёвка. Школьной формой ради редких походов в класс родители не заморочились, сын явно бы отказался её надевать. Он носил из года в год один и тот же фасон джинсов и свитеров, тех же цветов. Аккуратно – и ладно. Школа была в курсе особенностей ученика, и раз уж обучался преимущественно дома, претензий к внешнему виду не выкатывала. Так что выглядел Лёвка как откровенный додик, о чём, разумеется, не догадывался, и что в любом случае не имело бы для него ни малейшего значения.

В классе Лёвка тоже садился за одну и ту же парту, около двери, в первом ряду. Но ему каждый раз подсаживали разных людей, чтобы он осваивался, привыкал, знакомился. Лёвка, конечно, никого не запоминал, кроме одного парня, от которого резко пахло тухлым багом. Запах в целом ассоциировался с ненужными походами в школу, и Лёвка его терпел, раз уж пришёл. Другая особенность одноклассника была в том, что он громко смеялся. Звуковая волна ударяла Лёвке в ухо, вызывала резонанс в организме, приводящий к разбалансировке. Один раз Лёвку даже вырвало в проход, он успел согнуться, чтобы не попало на парту и одежду.

Почему-то парня сажали к нему чаще всего. Вот и на этот раз он сгрёб здоровую Лёвкину руку, крепко пожал, но не успел ничего сказать – начался урок. Лёвка вытянул тетрадку из рюкзака вместе с Бабром, который вцепился в неё. Котёнок отряхнулся, сел посередине парты и начал вылизываться. Лёвка гладил его, испытывая удовольствие от прикосновения к шелковистой, чуть влажной шёрстке. Одноклассник оглушительно заржал, все повернули головы. И пару минут заворожённо смотрели, как дурачок, которого зачем-то навязывают им уж несколько лет, водит рукой по воздуху, уставившись неизвестно на что.

Тимур

Девятый класс дался Тимуру с трудом. Он совсем потерял интерес к учёбе и не скрывал этого. Учителя особо не ярились, им хотелось дотащить Тимура, как и несколько других проблемных подростков, до экзаменов, выдать копеечный аттестат и искренние напутствия во взрослую жизнь. Но Тимур не понимал, что ему делать в ней, чем заниматься.

Отец находился в колонии уже давно, Тимур его почти не помнил. Сидел он далеко на севере, везти туда Тимура на свидание у бабушки, с которой он жил, не было сил и денег. Она сама-то выбиралась к сыну не чаще раза в год. Тимур сам не хотел ехать. Трястись на поезде трое суток, потом ещё на чём-то ехать, чуть ли не на оленях, ждать, тащить тяжёлые сумки с едой, и для чего? Чтобы изнывать от скуки, пока бабушка рыдает перед почти чужим человеком. Матери подросток вообще не знал. Бабушка ничего о ней существенного не рассказывала, только одно – пропала она, когда Тимур был грудным. Ну, пропала и пропала. Тоже неинтересно, как и почему. Шалава какая-нибудь, наверное. Кто ещё свяжется с убийцей.

Отец в колонии не работал, но откуда-то каждый месяц бабушке присылали невеликие деньги на Тимура, наверное, общак платил алименты. Бабка крестилась и шептала: «Господи, ты видишь, не для себя беру, для сироты». Тимур ощущал себя сиротой и одиночкой не без удовольствия. Он извлекал из этого статуса максимум.

Отец вернулся неожиданно, Тимур так и не понял – то ли срок кончился, то ли вышло условно-досрочное освобождение. Бабушка, наверное, знала, потому что заранее постирала отцовы вещи, напекла тазик пирожков, бытовыми хлопотами пытаясь скрыть нечаянную радость и вечную тревогу.

Тимур, придя со школы, остановился на пороге кухни. Отца он узнал, хотя вживую видел ещё в начальной школе.

– Здорово, сын, проходи, – сказал отец.

Когда они обнимались, Тимур понял, что он ростом выше отца. От его волос пахло свежим шампунем, пробивавшийся человеческий запах был незнакомым, очень густым и крепким, но не отвращал, а странно будоражил.

– Не в нашу родову пошёл! – сказал отец. – Вон какой высокий. И плечи широкие. И лицом не наш. Девки бегают?

Отец был очень похож на бабушку: широкое лицо, низкий лоб, крупный нос будто с трудом пробивал себе путь между щёк, веки нависали над глубоко посаженными глазами. Казалось, и бабушка, и отец вечно щурятся. Тимур был красив не только фигурой, но и лицом – с острыми скулами и чётко вылепленными губами, неожиданно густыми и длинными ресницами-веерами, которыми долго умилялись бабушкины подружки, пока подросший Тимур не сказал им несколько грубых словечек. В раннем детстве его смущали эти неуместные ресницы, пару раз он их обстригал, но они вырастали снова, ещё гуще, чем были. Но когда Тимур вошёл в подростковый возраст, он понял, что ресницы – преимущество в разговорах с учительницами и девушками. Даже самая рассерженная невольно таяла, когда он улыбался одними глазами, чуть-чуть их прищуривая.

– Куда бегать? Зачем бегать? – всполошилась бабушка, неся банку с солёными огурцами. – Учиться надо. Учится Тимурка плохо. Наверное, в 10 класс не возьмут. Надо думать, в какое ПТУ его пристраивать. Никуда не хочет, ничем не интересуется. Хорошо, что ты, сынок, сейчас вышел, очень вовремя. Уж возьмись за сына, наставь его по учёбе. У меня сил нет. Мне бы покормить его и обиходить, не до воспитания. Я старая совсем.

– Мать, не прибедняйся! Ты ещё вот как этот огурец, – засмеялся отец, принимая банку. – И с учёбой разберемся. Если Тимур захочет в 10 класс, то его возьмут и не пикнут.

Тимур сел напротив отца.

– Нутром-то ты наш, в меня и деда, – сказал отец. – Я чую.

– Сынок, ты только в свои дела его не втягивай. Пусть учится. Пусть хоть один мужик в нашей семье за решётку не пойдёт.

– Ша, маманя! – засмеялся отец. – Найдём чем заняться. Тимур, после поговорим, мне надо к друзьям наведаться.

Ночевать отец не пришёл. В квартире пахло им, на балконе сушились вещи. Бабушка молилась в два раза дольше обычного.

С отцом стало весело. Хотя он проводил дома немного времени, этого хватало, чтобы расшевелить затхлую атмосферу бабушкиных тревог и тимуровой хмурости.

– Вставай, Тимур, поедем, – разбудил как-то утром отец.

– Куда? Мне в школу.

– К моему знакомому на дачу. Воздухом мне надо подышать, со старым корешом потрещать про наши дела. И тебя ему показать. Очень нужный человек. Авось и тебе пригодится.

Тимур пропускал контрольную по геометрии, но ему было всё равно.

Дача знакомого находилась в такой глуши, что от автотрассы пришлось долго трястись по гравийке, рискуя застрять в глубокой жёлтой от глины луже. Откуда у отца взялась неплохая машина, Тимур не спрашивал. Взялась и взялась. Отец был из тех людей, которые берут то, что им нужно. Ворот у садоводства ожидаемо не оказалось. Несколько домиков были в плачевном состоянии, видимо, давно заброшены. Другие выглядели ненамного лучше: редко какие из бруса, в основном из изгрызенных железнодорожных шпал, насыпнушки. Из ветхих стен сыпался чёрный шлак, словно лилась гнилая кровь. Лишь пару раз мелькнули свежевыкрашенные окна и крылечки, которые стыдились щеголеватости перед ободранными домами-соседями. Да попался новенький забор, чьи сосновые доски сияли начищенной латунью на фоне всеобщей серости и черноты.

Садоводство располагалось на склоне довольно крутого холма, и дом знакомого находился ниже всех, у границы леса. Хозяин не потрудился выставить хоть какой-то заборчик, чтобы отделить свою собственность от природы. Домик был крошечный, состоящий из одной комнаты с печью, условно делившей помещение на кухню и спальню. Покосившейся верандой пользовались как складом рухляди. На чердак из тесных сеней вела крепкая лестница. Хозяин, высокий, согбенный, жилистый, резкий, жил в доме круглый год. Отец звал его по имени-отчеству.

После короткого знакомства Тимура выгнали в условный двор. Мужикам надо было поговорить без лишних ушей. Во дворе Тимуру даже поживиться было нечем – хозяин не жаловал огородничество. Когда-то сформированные грядки почти ушли в землю, как заброшенные могилы. Сходство дополняли первые одуванчики, облепившие бывшие грядки. Тимур уселся на солнце под поленницей. И, видимо, задремал.

– Пошли в лес.

Отец кивнул сонному Тимуру и, не дожидаясь ответа, свернул за домик на тропинку, уходящую в густой хвойный лес. Они пришли на небольшую полянку, залитую травой. Отец остановился и прислушался. В знойном мареве стрекотали кузнечики, свистели птицы.

– Бери. Подержи, почувствуй его.

Отец протянул Тимуру пистолет. Тяжесть была непривычной, пистолет приятно оттянул руку.

– Он настоящий?

– Конечно. Я научу тебя стрелять. Смотри.

Отец забрал пистолет и показал, как надо стоять, как целиться. Потом снова кивнул Тимуру. Держать на весу пистолет было неудобно, но Тимур старался зафиксировать руку так, чтобы мушка находилась ровно по центру между двумя краями целика. Мишенью он выбрал одинокую тонкую березку, стоящую на краю полянки.

– Дыши ровно, через нос. Курок спускай не резко, плавно, будто масло пальцем загребаешь.

Тимур выстрелил. Березка охнула, её ствол ободрала пуля, обнажая из-под белой бересты розоватую плоть. Отдача чуть не повалила Тимура, он выпустил пистолет из руки, оглушенный.

– Вот везёт новичкам, сразу попал.

Довольный отец потрепал его по затылку.

– Только никогда не бросай оружие без нужды. Поднимай, сейчас покажу, что ты сделал неправильно.

Тимур прилаживал пистолет в ладони, стараясь приспособить её как можно выше на рукояти, прижать четыре пальца прямо под пусковой скобой. И в какой-то момент он почувствовал, что слился с оружием, словно оно выросло на нём. Плотный тёплый металл ласкал ладонь, пальцы гладили его. Но держать крепко руку Тимур не смог, поэтому несколько раз промазал и устал.

– Подкачаться надо, – сказал он чуть виновато, – руки натренировать.

– Верно мыслишь. А теперь смотри.

Отец выхватил у Тимура пистолет, подбросил его, поймал и мгновенно отстрелил березке несколько веток.

– Круто, – восхитился Тимур. – Я тоже так буду.

– Будешь, если захочешь.

Когда они уходили с полянки, Тимур оглянулся. Раненая березка исходила зелёной кровью листьев. Недалеко от избушки Тимур отстал от отца, решил посидеть на сваленном бревне в одиночку. Он гладил правую ладонь. Оружие ошеломило его. Это была сила, которую можно подчинить себе, значит, стать совсем неуязвимым.

Кусты зашевелились, из-под нижних веток выглянуло странное лицо. Тимур мельком удивился, как так вообще возможно – человеческого тела нет, а лицо есть. Но не испугался.

– Кто там? Э!

Из-под куста выползло на брюхе диковинное существо размером с кошку. И телом оно напоминало сытого деревенского кота с крепкими лапами, но вот морда, хоть и заросшая со всех сторон длинной шерстью, была почти человеческой. На ней странно смотрелись стоячие уши лепестком. А хвост и вовсе поразил мальчика, он был скорпионий, покрытый хитином, и загибался опасной дугой на спину. Кроваво-ржавый цвет шерсти оттеняли небесно-голубые глаза. Существо подошло к Тимуру и издало мелодичный звук, напоминающий свирель, ткнулось в колени, а когда он протянул руку, чтобы погладить, оно оттянуло хвост назад, чтобы не коснуться мальчика.

– Интересно, что ты за зверь? – задумчиво сказал Тимур. – Видно, что не дикий. Но не кот же. С таким хвостом. Ты кто?

Тимур достал телефон, сфотографировал существо. Но Интернет в такой глуши не водился, и он оставил до города выяснение его природы. О том, чтобы взять такое чудище с собой, и речи не было. Бабушка перепугается по полусмерти, а отец может и пристрелить. Животное осталось стоять у бревна, провожая Тимура ласковым взглядом и мурлыча.

В городе Тимур полез в Интернет и выяснил, что он встретил в лесу мантикору. Это мифическое животное было известно людям с древнегреческих времён. Оно считалось опасным, потому что имело три ряда зубов, могучее тело льва (на этом месте Тимур хмыкнул, потому что его мантикора не дотягивала даже до львёнка), а хвост с жалом был ядовит. Мантикора притягивала к себе людей приятным голосом, а потом убивала и пожирала их. Шансов встретить в российской тайге мантикору был не просто ничтожным, его вообще не существовало, подумал Тимур. Только фото есть в телефоне, а больше – никаких доказательств. Значит, к чёрту мантикору. Нет её.

Зато есть отец и оружие. Тимур чувствовал, будто крошечные, невидимые частички металла проникли через кожу руки и всосались в кровь, меняя её химический состав. Надо научиться стрелять, как отец, лучше, чем отец. Тимур снова залез в Интернет, чтобы найти стрелковые клубы или секции в городе, те, в которые его смогут принять бесплатно. А натренировать руки, плечи и спину можно во дворе самостоятельно, там недавно установили спортивную площадку.

– А мы ещё постреляем? Мне понравилось.

– Конечно. На днях.

Отец пропал так же внезапно, как и появился. Вместо него пришла оперативная группа с обыском. У бабушки резко скакнуло давление, она легла на диван и плакала, пока полицейский не приказал Тимуру принести ей таблетки и воды.

– Бабушка, не позорься, – сказал Тимур презрительно

– Да как же так-то? Я-то думала, что выпустили его, что теперь все нормально будет, – завыла бабушка, но умолкла, когда внук жестко цыкнул.

Она только сейчас увидела, как Тимур похож на деда, её покойного мужа, – не внешне, а повадками, взглядом. И путь внука очертился перед ней очень явственно. Она закрыла глаза, пытаясь хоть на время отгородиться от реальности, в которой для неё больше не осталось надежды.

Сам Тимур с большим удовольствием наблюдал, как производится обыск. Он видел только в фильмах, на деле оказалось другое – долго и муторно. Тимур не думал, что в их крошечной квартирке можно было так долго искать. И так тщательно прятать. Полицейские нашли сверточек с захудалыми золотыми украшениями (дутое кольцо и мелкие серёжки цветочной формы), которые бабушка спрятала много лет назад, когда её сын первый раз пришёл из колонии. Тогда бабушка грешила на него, что нашёл и продал. Но, как оказалась, она сама запамятовала, куда сунула.

– Это моё обручальное кольцо, – пояснила она. – Когда мужа моего в колонии убили – да, убили, я знаю, вовсе не от сердечного приступа помер, я колечко сняла. Да и пальцы распухли к старости. А серёжки мне муж дарил на рождение сына, тоже золотые. Как сына в колонию посадили за убийство, я, значиться, и сняла их, потому что не обеспечила должное воспитание. Не заслужила я золота.

Но полицейские искали, разумеется, не бабкины украшения.

– Вы знаете, где спрятано оружие?

– Оружие? – как бы изумился Тимур. – Не было у отца оружия, я не видел, он не приносил.

– Вы не имеете права с мальчиком разговаривать, он несовершеннолетний, я опекун, я, меня и спрашивайте! – закричала с дивана бабушка, встрепенувшись.

– Спрашиваем мы не мальчика, а именно вас: где оружие?

– Нету.

– Значит, ищем дальше.

Тимуру не дали разглядеть все подробности, перегоняя из помещения в помещение под надзором члена обысковой группы. Силовую поддержку представляли два парня в форме Росгвардии, автоматы они держали профессионально, не выпячивая, но так, чтобы можно было дёрнуть их в любой момент. Тимур слишком близко подошёл и слишком откровенно приглядывался к оружию, что не понравилось парням.

– Три шага назад, – сказал один из них.

Тимур был вынужден отойти к двум соседям, которых привлекли в качестве понятых. Те, размечтавшиеся получить криминальные впечатления, которые можно разнести по всем знакомым, быстро заскучали, но уйти уже было нельзя. Скудная обстановка квартиры рушила сериальные представления о том, как роскошно живут преступники. Обычно бабушка никого не пускала в квартиру, кроме одной подружки юности, перед которой таить было нечего – она всё знала. Общаться любила, но на лавочке во дворе, в клубе ветеранов, на садоводческих выставках, только не дома. Тимур не водил никого в гости. Обыск вывернул наружу жалкое существование одинокой старухи с трудным пацаном. Под насмешливыми, внимательными и равнодушными глазами их одежда превратилась в тряпьё, мебель – в развалюху, даже посуда поворачивалась полицейским сколами и трещинами, а на линолеуме яркий рисунок затёрся до состояния изношенной половой тряпки.

Тимур был оскорблён и наливался яростью – против суетливой бабушки, против ухмыляющихся соседей (вот тому алкашу надо машину поцарапать), против дотошных полицейских. И даже против отца, который снова их бросил, оставив разгребать свои делишки. И, главное, не успел до конца рассказать сыну, как заставить себя не только бояться, но и уважать. Тимуру на самом деле было неизвестно, где пистолет, который он уже считал своим. Может, у его приятеля на глухой даче. Но, разумеется, Тимур о нём никому не рассказал.

Уже в самом конце обыска появилась мантикора, внезапно, стукнув лохматой головой в крепко сжатый кулак. Тимур запустил пальцы в её гриву, она нежно замурлыкала. Её никто, кроме него, не видел. Ещё одна странная тайна, ухмыльнулся Тимур. Обойдутся они с бабушкой без отца, пошёл он! Тимур сам всё сможет. И оружие найти – тоже. Оно было нужно ему, очень.

Настасья

Проклятые коробки с геркулесом как будто издевались. Стоило Настасье их поставить в ряд, так они начинали то выпирать из него, то западать. Заведующая уже делала ей замечание за небрежную выкладку. Больше нарываться было нельзя, иначе оштрафует, и от зарплаты вообще ничего не останется. Конечно, опыта работы в супермаркете у Настасьи не было, но она старалась, как могла. Очень нужны деньги. Идти проситься на аборт в районную поликлинику она не хотела, там её все знали. И хотя для аборта с 15 лет уже не требуется разрешения родителей, матери доложили бы очень быстро. Её реакция будет непредсказуемой: может, пожмет плечами, мол, выкрутилась – и ладно, может, вообще из дома выгонит, раз уж хороший предлог подвернулся.

В частной клинике аборт стоит несколько тысяч. Роман кинул две тысячи, без объяснений, без звонка. Будто подачку. И в другое время Настасья бы эти деньги выкинула, сожгла, отдала первому встречному нищему. Но не сейчас: она ощущала, как искорка в глубине живота разгоралась. И если раньше огнём горел только рот, то теперь и пищевод. Нужны были деньги.

Предварительно Ольге она звонить не стала. Школьная подружка за последние месяцы отдалилась от неё. Летом она ездила отдыхать с родителями, потом – к бабушке, потом оказывалась так занята чем-то, что виделись они – считанные разы. Настасья догадывалась, что Ольга завела роман и не хочет показывать нового парня подруге. Настасья пошла к ней домой вечером, после смены.

– О, привет! – сказала Ольга, увидев её на пороге. – Заходи, покажу тебе фотографии с моря.

Настасья уже видела их в социальных сетях, тратить время на рассматривание и звуковые лайки типа «ого!», «купальник – класс!» и подобное она не могла.

– Я к тебе по делу, – сказала она, отклоняя протянутый смартфон и садясь в кресло.

– Слушаю, – ответила Ольга, повернувшись к ней спиной.

– Займи мне деньги, пожалуйста. Очень надо. Отдам, как получу зарплату. Просто время не терпит.

– Занять не могу.

– Тогда просто дай.

Ольга резко повернулась.

– Я и так отдала тебе всё, что могла, всё школьное время, всё внимание, всех парней. Тебе мало?

– Кто тебя просил отдавать мне парней? Да и остальное, – усмехнулась Настасья. Она ожидала от школьной подружки что-то в этом роде, и ей было всё равно, но сейчас как-то некстати получилось.

– Значит, ты даже этого не ценишь?! Да какая ты мне подруга? Не была ею никогда. Ты даже не интересовалась тем, что я хочу, что мне надо.

Настасья встала и пошла к выходу. Мир менялся – рушился и восставал в другом обличии, почему же Ольга должна оставаться такой же верной, преданной, какой была годами?

– И правда, не подруга, – сказала Настасья напоследок.

Пачка геркулеса кувыркнулась на пол и рассыпалась. Настасья быстро огляделась, вроде никто из коллег не увидел. Из-под стеллажа высунулась серебряная узкая мордочка, длинный язык слизывал овсянку. Настасья пришла в восторг и, присев, осторожно погладила животное по голове. Оно вынырнула целиком. Это была явно лисица, но совершенно необычная. И дело не только в окраске. У неё было девять пушистых хвостов, расходившихся веером. Настасья, как зачарованная, попыталась их потрогать, но лисица так ловко и быстро увернулась, будто мелькнула зарница, и пропала. Девушка подняла коробку и пошла за щёткой с длинной ручкой.

Настасья шуровала под стеллажом, пытаясь достать крупинки овсянки, может, спугнуть лисицу. Заведующая, как назло, заметила её оплошность, значит, придёт проверить, чисто ли. Настасье пришлось сесть на колени и, низко склонившись, заглянуть под стеллаж. Овсянки там не было, в левом дальнем углу что-то мерцало. Пришлось лезть рукой, чуть ли не прижимаясь щекой к полу. Выкатился небольшой белый шарик. Вроде стекло, но в нём сияли синие трехмерные звездочки. Они не были нарисованы, не были как-то вмонтированы, как древние насекомые в янтарь, а росли изнутри шара. Те, что ближе к поверхности, светились ярче, присыпанные мелкой серебряной пылью, звездочки в глубине только расправлялись, это создавало глубину, невероятную в таком маленьком пространстве. Смотреть в шар можно было бесконечно, потому что он ощущался как портал в космос.

Вечером лисица ждала Настасью у рабочего выхода из супермаркета. Она сидела, разложив полукругом девять хвостов на подтаявшем, гнилом льду. Грязь не липла к её шкурке, которая в сумраке отливала перламутром.

– Ты меня ждёшь? Почему? Кто ты вообще?

Лисица подошла к девушке и словно привстала на цыпочках, хвосты обвились вокруг ног Настасьи. Так и они и пошли рядом, обнявшись. Никто из прохожих не обращал внимания на странную парочку. Только малыш, идущий за руку с мамой, закричал: «Собачка, хорошенькая собачка!» «Пусть будет собачка, – подумала Настасья. – Мать меня не замечает. Мы тихонько проскользнём».

Матери дома не оказалось. Где её носит? Опять, наверное, с каким-то мужиком.

Интернет подсказал, что лисица с девятью хвостами – это японская лиса-демон кицунэ, которая прожила тысячу лет. Она умеет вселяться в тела людей, кидаться огненными шарами, бегать по чужим снам, подсматривать их и запутывать, творить сложные иллюзии, которые неотличимы от реальности, искривлять пространство, пожирать мужские сердца, короче, дурачить людей.

– Мы же с тобой похожи! – сказал Настасья лисице, которая улеглась под тёплую батарею. – Я тоже могу кого угодно заморочить и заставить верить во что угодно. И такая же красивая.

Настасья собрала длинные, кудрявые волосы в пучок и покачала им.

– Смотри, кицунэ, у меня тоже есть хвост. Один, правда. И я тоже умею играть с огнём на фаер-шоу.

Настасья вспомнила о необычном шаре и достала его. Шар вспыхнул, кицунэ подбежала и потянулась серебряно-чёрной мордочкой.

– Это твой? – догадалась Настасья. – На, поиграй.

Кицунэ обняла шар передними лапами и подбросила в воздух, он завис над его головой и закрутился, набирая обороты, звезды сливались в искрящийся синий вихрь. Одним из хвостов лисица ловко подхватила его, перекинула другому, потом подхватил третий. Шарик летал между пушистыми серебряными хвостами и наливался светом. Потом он скатился по хребту лисицы прямо в руки девушки.

– Как красиво! Показать бы на нашем шоу, да, боюсь, никто этого не увидит, – сказала Настасья. – Давай я буду у себя держать шар, чтобы он опять куда-нибудь не закатился, не пропал.

Лисица запрыгнула на диван и вальяжно растянулась. Настасья пристроилась рядом, зарылась в пушистую шёрстку, которая остро и вкусно пахла огнём, была горячей и нежной.

Скорее бы аванс. И аборт. А потом Настасья покажет мужским сердцам, чего она стоит. Больше никто не посмеет её обидеть.

Отгул на работе дали с трудом. Настасья хотела пригрозить уволиться – кто вместо неё пойдёт на такую работу с такой оплатой, очереди не наблюдается. Но потом поговорила с заведующей, ласково-грубоватой тетенькой за 40, с которой надо было держать ухо востро. А то она могла одной рукой по спинке погладить, а другой – выговор влепить за пустяк какой-нибудь. Настасья скрепилась и поныла немножко, мол, по женской части проблемы, надо в больницу. И ведь не соврала. А заведующая любила, когда кому-то плохо, вот и снизошла до жалости к молодой и красивой, отпустила.

Кицунэ увязалась за Настасьей в больницу. И пусть. Её никто не заметил. Мать, например, в упор не видела. Кицунэ уже неделю спала с девушкой, раскладывая по ней все девять хвостов. Ощущать на коже мягкий и легкий мех было приятно, словно он закрывал от всего мира. А вот спасти от того, что росло в животе, мог только аборт.

До операционной Настасья дошла сама. Разделась, сунула ноги в бахилы, на голову ей надели целлофановую шапочку. Врачом оказалась молодая женщина, которая толком и не взглянула на пациентку. Зато анестезиолог, высокий и седой мужчина, по-отечески погладил её по голове. «Засыпай, девочка, всё будет хорошо», – сказал он. От этой нежданной ласки, которая не имела ни капли сексуального подтекста, и от острой жалости к себе Настасья заплакала, слёзы покатились по вискам. Яркий свет от операционной лампы уже расплывался, когда она почувствовала, как лисица, запрыгнувшая на операционный стол, слизывает слёзы, щекоча глаза.

До вечера Настасья лежала на больничной кровати, запустив руки в шерсть кицунэ. Та плотно улеглась на её груди, укрыв острую мордочку одним из хвостов, словно вытягивала боль из тела. Звонить Роману Настасья, конечно, не стала. Он бы не приехал за ней. Денег особо не было, но толкаться в маршрутке Настасье не хотелось, она вызвала такси.

Как назло, мать увидела в окно, как дочь выходит из такси.

– Значит, есть у тебя деньги на такси ездить, а на еду нет? Тебе уже 16 лет, кобыла здоровая! Почему я должна тебя содержать? Ты на работе была сегодня? Я заходила в супермаркет, – накинулась она на неё.

– У меня отгул, – еле прошелестела Настасья. – Я в больнице была. Мама, мне очень плохо. Можно, я лягу?

Она хотела прокрасться на диван, благо, в квартире они были одни, и лечь. Анестезия отходила, низ живота тяжело тянуло, хотелось рыдать от бессмысленности и жестокости случившегося и одновременно – от яростного облегчения. Нельзя, нельзя, нельзя приводить в мир нежеланных детей.

– Не уработалась, чтобы брать отгулы. И болеть тебе рано, молодая, – припечатала мать. – Из комнаты не выходи, ко мне сейчас придёт Мужчина.

Мать всегда их так называла – похотливых, вонючих, наглых мужиков, которые приходили с тех пор, как Настасья себя помнила. Раньше она пыталась запомнить их имена, но потом называла всех одинаково – Мужчина. Мать, как ни странно, забавляло, когда Настасья говорила очередному ее любовнику: «Мужчина, вы чай будете пить?» Те реагировали по-разному, кто отшучивался, кто настойчиво предлагал запомнить его имя, кто злился. Мать не вмешивалась. Она давным-давно дала понять Настасье, что дочь – существо, ограниченное по времени пребыванием с ней, а разноликие и разночленные мужчины останутся при ней навсегда.

Настасья урок усваивала тяжело. Она с раннего детства научилась ловить малейшие оттенки настроения и самочувствия матери, чтобы подладиться под неё и угодить. Настасья помнила, как раньше мама порой отзывалась на её робкую ласку, гладила по голове, обнимала. Но отстранялась быстро, а малышка сидела какое-то время неподвижно, чтобы на коже не остыли мамины прикосновения, чтобы не слетели мамины объятья и редкие поцелуи и щёчку. Ведь неизвестно, когда ещё так повезёт. Отца Настасья не знала и не думала о нём никогда, центром её вселенной была мама. И хотя её солнце грело неярко и тепловато, Настасья тянулась к нему травинкой, цветочком, сосущим свет, чтобы не погибнуть.

Когда пришла пора идти в школу, мама решила, что Настасья стала взрослой. Она один раз отвела её на линейку, больше не сопровождала и не встречала. Ни в морозные утра (девочка ходила даже тогда, когда из-за холодов младшим классам разрешали остаться дома, сидела весь день с раздражённой учительницей впроголодь – столовая в те дни не работала), ни тёмными вечерами, когда ученики шли после второй смены пустынными дворами, заполненными призраками неуюта.

Настасья отчаянно завидовала одноклассникам, которые водили и возили родители, даже носили им тяжёлые рюкзаки. Учительница на первых порах интересовалась, почему Настасья ходит одна. И кое-кто в классе посмеивался над растерянностью девочки. И чтобы никто не заподозрил о её чувствах, Настасья решила идти в наступление. Однажды на перемене заявила, что она – уже такая взрослая и самостоятельная, что мама её отпускает одну, а все остальные – сосунки. Девчонки возмущённо зашептались между собой.

– И я один хожу. Мне по барабану, не страшно.

Вперёд вышел самый крупный мальчишка в классе, чуть медлительный, но непробиваемый как для замечаний учителей, так и для насмешек других пацанов. Впрочем, они быстро прекратились, когда он одному обидчику скрутил руки, другому дал в нос.

– Ты очень смелый. Конечно, я говорила не про тебя, а про других, – сказала Настасья и улыбнулась.

Она уже знала силу своей прелести, главной составляющей которой была уверенность в ней. Это было немногое, за что Настасья могла благодарить мать. Та, сама красавица, с пелёнок внушила дочери, что и она такая же. Настасья ощущала себя единорогом: внимание обращают все, но мало кто рискует подойти близко к такой диковинке. И рог не спилить и не замаскировать, он светится всюду. Она, подглядывая за матерью и её мужчинами, научилась повелевать поворотом головы, низводить людей изгибом губ и возносить прищуром. Это действовало на всех, но больше всего, конечно, на мальчишек.

– Я тоже завтра приду один, – заявил рыжий бойкий и вертлявый мальчишка, который отчаянно пытался прибиться к любой тусовке, но Настасья не удостоила его ответом.

Все смотрели на самого сильного мальчика и самую красивую девочку в классе, их значимость вместе не удвоилась, а выросла до небес. И никто больше не хихикал. Так Настасья начала создавать свою компанию, в которой центром была она сама – властная, обожаемая, капризная. Она окунулась в такую плотную атмосферу любви, как будто застряла в цветущем сиреневом кусте. Сначала задыхалась, не веря, что всё это – ей. А когда поверила, произошёл перелом её отношений с матерью.

Всё случилось из-за очередного мужчины, красивого не меньше, чем мама. Мужчина помыкал ею. Это было в новинку, и Настасья никогда раньше не видела, чтобы мама плакала. Удивительным образом, когда она плакала, становилась доброй, искренней, подпускающей к себе, почти такой, какой её всегда хотела видеть дочь. Настасье было обидно на маму, но одновременно она хотела, чтобы та плакала постоянно и не превращалась снова в равнодушную, жестокую красавицу. Мысль напугала Настасья. Неужели она настолько испорчена и эгоистична, что хочет зла родной маме? Надо было срочно что-то делать, заступиться. Прогнать!

Мужчина сидел на диване и делал вид, что смотрит телевизор, врубив его на полную громкость, чтобы не слышать женский плач. Настасья, не решаясь взять у него из рук пульт, выдернула из розетки вилку от телевизора.

– Мужчина, не смейте никогда больше обижать мою маму, я вам запрещаю, – сказала она, когда мужчина поднял на неё недоумевающий взгляд.

– Я не понял, что ты сказала? – протянул он.

– Нельзя обижать мою маму.

В комнату вошла мать, Настасья посмотрела на нее победно, ожидая похвалы, но мать дала ей мощный подзатыльник.

– Это ты не смей вмешиваться в дела взрослых и учить моего Мужчину, что ему делать, – отчеканила она с совершенно сухими щеками и глазами. – Мала пока. Живёшь в моём доме, значит, должна играть по моим правилам. Первое – никогда не подходи к моим Мужчинам, а уж тем более не читай им нотаций. Мы без тебя разберёмся.

Мужчина мотнул рукой, и мать включила телевизор в розетку.

Насте было девять лет. Именно тогда и так начался её одинокий путь через жизнь. Она больше не верила, что может добиться любви матери, и не хотела её, теперь девочка ждала, когда она вырастет и уйдёт из дома. Любви она добирала в совсем другом месте – сначала в школе, потом ещё и в тусовках, самой яркой из которых были фаещики. К 15 лет Настя была окружена обожанием и поклонением, завистью и ненавистью. Она поняла, что людьми, которые одержимы двумя последними чувствами, можно так же легко манипулировать, как и теми, кто смотрел на неё с придыханием. Самым любимым развлечением было обворожить ненавистника или завистника, она действовала легко и дерзко, с таким видом, будто имела на то законное право, никем и никогда не оспариваемое.

И ей нравились некоторые люди: яркие, необычные девчонки (для дружбы) и высокомерные, красивые парни (для любовных отношений). Но стоило Настасье подпустить их поближе к себе, как она ощущала невидимый мощный удар по затылку, и отшатывалась. Нельзя, нельзя, нельзя. Не верю, не верю, не верю. Лучше быть одной в толпе.

А мать, кстати, не огорчилась перемене в дочери. Может, даже вздохнула с облегчением – отвязалась девчонка, наконец-то.

Когда Настасья после 9 класса пошла работать, мать ей сказала, что к 18 годам она должна будет позаботиться о своём жилье и съехать от неё, наконец. Так делают в западных странах, и никто не умер, наоборот, стал самостоятельным. И не висел на шее у родителей.

…Настасья лежала в позе эмбриона. Мать что-то говорила, Настасья смотрела на её шею – длинную, гибкую, без морщин, почти как у молодой, только резкий поворот головы выдавал мятую, мягкую складку, уже чуть заострившуюся. «Не так уж много матери осталось крутить романы, – подумала она. – Скоро постареет. Наверное, характер совсем испортится. Матерью быть очень плохо. Я никогда не буду».

Кицунэ сидела на журнальном столике, пышно свесив все девять хвостов, и лучилась. Мать, сделав шаг, отшатнулась, будто её обожгло что-то. И ушла в свою комнату.

Парфён

Линия выходила тонкая, была струной, натянутой на белой бумаге, казалось, зацепи кончиком карандаша, зазвенит. Парфён попробовал. Звук был едва слышным, но от него пошли волны над письменным столом. Листочки тетради шевельнулись, как от ветра.

Парфён рисовал пейзаж, который никогда не видел. Хотя он много где побывал. Его отец, крупный бизнесмен, на отдыхе для семьи не экономил. Ездили по 2–3 раза в год в разные страны, то покупаться в тёплом море, то поглядеть на старинную архитектуру. Мать, конечно, любила закупаться в Европе, отец уважал азиатскую кухню.

Больше всего Парфёну понравилось на Кубе. Не стандартные песок-пальмы, а расслабленные местные жители, нищие и весёлые. Семья приехала на побережье, чтобы сесть на яхту, где ей предстояло пробыть три дня в мини-круизе. Водитель машины опоздал и приветливо-равнодушно выслушал ругань отца. Мать, забывшая белый купальник, сетовала на то, что два других не будут роскошно смотреться на фоне лазоревого моря. Младший брат Олежка хныкал, ему не хотелось на яхту, где нет других детей, с которыми можно поиграть; ему обещали дельфинов и ловлю диковинных рыб в Атлантическом океане. Парфён молчал.

Пока на яхту грузили сумки, а капитан высвистывал матросов с берега, Парфён рассматривал трёх мальчишек примерно его возраста, они гоняли мяч по песку, смеялись, падали, кувыркались. Их движения были так же естественны, как волны, а смех – как крик чаек. Смуглые пацаны словно возникли в момент сотворения океана и песка из солнца и ветра. Семья Парфёна смотрелась ярким мусором на их фоне.

…Парфён снова тронул тонкую линию на бумаге и прислушался. Кто-то стучал в окно. Такого не могло быть, потому что он сидел в своей комнате на втором этаже особняка, окружённого крепким забором с автоматизированной системой охраны. Снова стукнуло. Окно распахнулось, и в комнату влетело странное создание – с крыльями и головой орла и телом кого-то кошачьего. Золотое. Передние лапы точно были птичьи, мощные, с большими когтями, а задние напоминали львиные. И хвост с кисточкой, как у царя зверей. Создание приземлилось на стол, на листок бумаги и посмотрело в глаза Парфёну, чуть склонив голову, словно разумное. Парфён осторожно протянул руку и погладил по сложенным крыльям. Грифон (как узнал он чуть позже из Интернета) издал странный звук, в котором сквозь хищный птичий клекот пробился львиный рык. Он потянулся к Парфёну и потёрся клювом об его руку.

«Эти мистические существа символизируют власть над небом и землей, силу, бдительность и гордыню», – прочитал Парфён в «Википедии», поглядывая на грифона, по-хозяйски расположившегося на спинке кресла. Они сторожат сокровища, а в их гнездах птенцы сидят на золотых слитках. Впрочем, богатство вообще не интересовало Парфёна, поскольку оно было у него с рождения и не собиралось заканчиваться никогда. У него были две цели: всеми силами сохранить главенство в школе и компании и рисовать. И с тем, и с другим у него наметились огромные проблемы.

Рисовать приходилось тайком, чтобы никто не видел странные и романтичные пейзажи, возникающие под рукой крутого парня. Не взялось с ним рисование.

И Анька его бросила. Как ненужную мелочь из кармана в грязь кинула. И Данька, лучший друг, предал.

Аньку он знал раньше – в детстве их вместе возили в конный клуб, учили верховой езде. Парфён потом отбрыкался, пошёл на единоборства, Анька осталась. Даже какие-то призы брала на городских скачках. Парфён видел фото в соцсетях – в белых бриджах, удлиняющих ноги до какие-то сказочных длиннот, с хлыстиком, с развевающимися льняными волосами (шлем для фотосессии сняла). Иногда они пересекались кое-где. Её отец был министром чего-то скучного. Мать издавала глянцевый журнал, превратив его в рычаг светских разборок и интриг, местом для сплетен и конфликтов. Фото дочери, разумеется, появлялись в журнале регулярно. На коне – в том числе.

Последний год Анька провела в Лондоне, куда её отправили совершенствовать язык, вбиваемый чуть ли не с младенчества. Вернулась совершенной европейкой, что особенно бросалось в глаза на фоне диких азиатских видов и нравов местной светской тусовки. Простота одежды шептала о настоящей роскоши, скрытой от непосвящённых вместе с ярлычками, о высочайшем качестве тканей и лекал можно было догадаться по складкам, благородному тихому шороху. Свободные и раскованные движения, в которых не было ни намёка на манерность и расхлябанность, указывали на вседозволенность богатства и отменного воспитания. Анька вела себя так, будто она принимала своё высокое место в мире как должное, не доказывая никому, не унижая и не принижая никого, но не допуская фамильярности по отношению к себе. Ровная благожелательность ко всем людям подряд сочеталась в ней со свободой вести себя так, как хотелось – непосредственно и чуть отстранённо.

Тогда-то они познакомились снова, по-взрослому, в одной общей тусовке.

– Привет, – сказал Парфён, подходя к ней. – Говорят, ты теперь круто спик инглиш?

– Да, – просто сказала Анька. – Ты же?.. Парфён? Или Максим? Прости, я забыла, давно меня тут не было.

– И то, и другое. Называй меня – как ты хочешь, – привычно сказал Парфён, как говорил многим девушкам при знакомстве.

Слово «детка» застряло у него где-то на подходе к горлу, потому что Анька не была деткой никоим образом. Она смотрела чуть насмешливо, но не обидно, а словно на неразумное, но милое дитё. Парфён понял, что Аньку не возьмёшь демонстрацией крутости, богатства, лихостью, чем-то подобным. А взять надо было. Парфен привык, что у него – всё самое лучшее. Анька стала самой лучшей девушкой города, значит, она будет его девушкой. Только надо придумать, как влюбить её в себя. Влюбился ли сам? Наверное, да. Точно – завёлся.

Хочешь всё узнать о девушке, посмотри её аккаунты в социальных сетях. Причём, не только личные посты, но и посты друзей и её комментарии под ними. Парфён посвятил этому занятию пару часов и понял, что любовь Аньки к лошадям в Англии, которая является родоначальником конного спорта, превратилась в страсть. Там она брала уроки у профи. И побывала зрителем на скачках Royal Ascot, самых знаменитых в мире, которые проходят на ипподроме, основанном королевой Анной в начале XVIII века. На эти скачки собираются сливки с овсяной каши британской аристократии во главе с членами королевской семьи.

Люди с большими деньгами тоже имеют туда доступ. Впрочем, глядя на фото Аньки, одетой по правилам, введённым аж три века назад, никто бы не сказал, что она – простолюдинка, приезжая. Очень простое платье прикрывало колени, плечи и грудь, но так подчеркивало её фигуру, что и голой она бы не выглядела столь соблазнительно и невинно одновременно. На голове – непременная шляпка, представляющаяся собой, по контрасту с платьем, небольшое произведение искусства, сотканное из невесомых кружев и перьев. Льняные волосы крупными завитками казались отдельным украшением. И выражение лица – самое светское. Герцогиня, а не Анька из сибирского захолустья! Со скачек у неё на странице был целый альбом настолько качественных фото, что Парфён понял – работал профессиональный фотограф, наверное, специально наняли, чтобы запечатлел событие.

Вообще фото и видео лошадей в её аккаунтах было больше, чем самой Аньки. Приехав, она чуть ли не первым делом отправилась на местный ипподром. Парфён хотел тоже, но потом понял, что в её глазах будет выглядеть увальнем, потому что к лошади он не приближался несколько лет. Желательно быть для Аньки героем, спасителем, победителем. Рыцарем на коне любой масти и породы, но не буквально.

Парфён так много искал в Интернете о лошадях, что услужливые роботы поисковых систем начали сыпать ему тематические ссылки. Одна из них и натолкнула его на мысль. В одной из местных групп ВКонтакте была опубликована жалостливая история про коня по кличке Морин, что с бурятского переводится просто – конь. Когда-то прекрасный производитель, он вышел из репродуктивного возраста и сильно повредил ногу. Хозяин собрался пустить его на мясо. Сердобольные горожане, которые не имели никакого понятия о содержании лошадей и отношении к животных со стороны профессиональных заводчиков, возмутились. Написали петицию, привлекли СМИ, устроили небольшой, но чувствительный скандальчик. Хозяин предложил им купить Морина и делать с ним что угодно. Цену заломил не очень высокую, примерно равную стоимости мяса в живом весе. Но предупредил, что содержание коня (аренда стойла, уход, корм, ветеринарное обслуживание и т.д.) будет обходиться в звонкую сумму.

Активисты опешили, но решили не сдаваться, а собрать деньги. Дело шло ни шатко, ни валко, потому что народ устал скидываться на очередных беспризорных собак и кошек. А тут – целый конь. И тогда Парфён решил действовать.

– Смотри, я сейчас им быстро организую сбор денег, коня выкупим, и обо мне все соцсети будут писать. И журналисты тоже. Тогда Анька точно клюнет. В Европе очень модны все эти дела – волонтёрство, осознанность, всякая дичь, – делился он планами с Данькой.

– А коня ты куда потом денешь? На двор к себе? Отец знает? Мать, наверное, эту доходягу не потерпит.

– Да пристроим куда-нибудь. Главное – сделать красивый жест, выкупить, спасти от смерти. А если потом помрёт от старости, так это нормально. Не вечный же он, конь.

Отдать просто большие деньги и стать просто жертвователем наряду с теми, кто перечислял по 100–200 рублей, было неэффектно. Требовалось какое-то заметное, громкое действо, которое привлечет внимание. И Парфён решил устроить аукцион – продать футболку с автографом одного известных футболистов России. Нестиранную, между прочим. Хотя потом она уже не пахла, просто выглядела несвежей, но сам факт её удорожал. Ценный объект попал к Парфёну от отца, заядлого болельщика. Тот достал через столичных бизнес-партнёров, которые вкладывали деньги в большой спорт.

Парфён к футболу дышал довольно ровно, но постоянно симулировал бешеный интерес – чтобы угодить суровому отцу. Тот считал любовь к футболу одной из примет настоящего мужика. Отец вообще был единственным человеком в мире, которого Парфён уважал и боялся. И не только из-за того, что ему предстояло когда-нибудь вместо отца встать во главе семейного бизнеса. Отец по-настоящему, с детских лет и по нынешние, был для него кумиром – уверенный, могущественный, жесткий, авторитетный, он был способен и посмеяться с сыном, и разговаривать с ним – как со взрослым. Это, конечно, налагало на Парфёна определённые обязательства (с пелёнок – не ныть, не жаловаться, держать слово и т.д.), но давало чувство будущего равенства.

Тот, кстати, как подарил футболку два года назад, так о ней и не спрашивал больше никогда, мало ли что он кому дарил из домашних. Парфён надеялся, что он продаст её незаметно, отец игнорировал социальные сети и все новости, не касающиеся бизнеса.

Подписчиков у Парфёна было довольно много, а когда он разместил на своей странице объявление об аукционе, тегнув группу, где собирали деньги на коня, оттуда прибежала толпа. Сообщение перепостили десятки раз. Изображение улыбающегося Парфена с ценным лотом в руках разлетелось по Интернету мигом, за пару дней. «Я очень ценю эту футболку не только из-за её редкости, а потому что люблю спорт, – написал он. – И уважаю людей, которые добиваются многого своим трудом, как эти футболисты. Но и животных я тоже люблю. Свободу Морину».

А ссылку на пост Аньке прислал Даня – по его просьбе. И она прочитала, лайкнула и не прокомментировала. Это раззадорило Парфена, но он знал, что всё только начинается. Аукционные ставки начали поступать почти сразу же, причём большинство – от взрослых мужчин, набежавших в ВК не понять откуда. За неделю первоначальная сумма выросла в два раза и превысила стоимость коня. Парфён сообщил об этом в отдельном посте, который наконец-то прокомментировала Анька. «Я присоединяюсь к кампании, – написала она. – На себя беру расходы на перевозку Морина до его нового места жительства. Максим, спасибо тебе! Ты крутой!» Всё-таки она выбрала называть его Максимом, как мало кто. Значит, выделила.

Вырученной за футболку суммы и тех денег, что собрали раньше, хватило на выкуп коня и оплаты всех расходов на его содержание на семь месяцев. Переезд решили провести торжественно, приехало местное ТВ. Анька, организовавшая коневозку, сама подошла к Парфёну и заговорила с ним не просто дружелюбно, как со всеми, но и с некоей теплотой.

Морин и в самом деле оказался доходягой, Парфён даже усомнился, что он годится на мясо, но это было даже на руку – есть надежда, что в ближайшие полгода он благополучно ускачет на небесные пастбища. И не придётся снова возиться со сбором денег и игрой в благородство. Конь сам по себе не интересовал Парфёна нисколько, но он своей костлявой грудью проложил ему путь к Аньке. Они, как главные благотворители, сфотографировались вместе с конём: красивые, богатые, вокруг них, как мухи вокруг коня, роилось благополучие. Толпились люди. Фото потом растащили по социальным сетям, и все, кто его видели, не сомневались, что Анька и Парфён – пара.

– Хорошее мы дело сделали, – сказала Анька, когда Морина перевезли и его осмотрел ветеринар.

Они вместе вышли из конюшни, и оба почувствовали, что не хочется расставаться.

– Поехали куда-нибудь, кофе выпьем? – предложил Парфён. – За здоровья коня. Чтобы копыта его носили и дальше.

В самой пафосной кофейне города они вспоминали общие тренировки, болтали о лошадях, смеялись, потом перешли на учёбу, обсудили планы на жизнь.

– Куда поступать будешь? – спросил Парфён, рассчитывая услышать что-то очень гламурное, может, связанное со спортом.

– В МГИМО на факультет «Многосторонняя дипломатия». Студенты учатся в Москве и Женеве. Языки долблю сейчас. Английский у меня на хорошем уровне, спасибо году в Лондоне. Хотя мне стоило большого труда не растолстеть там и одновременно – не умереть с голоду. Английская кухня такая противная, что поневоле перейдёшь на фаст-фуд. Сейчас взялась за французский, это язык дипломатии. После английского пошёл хорошо.

Анька разговорилась, подстегиваемая внимательным молчанием Парфёна, которое она приняла за неподдельный интерес. На самом деле он почти не слышал, что она говорила, а пытался уловить алгоритм её обаяния, в который вплетались графически совершенный взмах кисти, округлость подбородка, упоительные изгибы ресниц, натуральных, не наращённых. Надо её нарисовать. Много раз. Ню.

Но кое-что он всё-таки услышал. Анька была старше Парфёна на год, переходила в выпускной класс. Значит, у него есть только год, чтобы побыть с самой лучшей девушкой города, пока она не уехала в Москву. А там – посмотрим. Расставаясь, договорились о новой встрече. Через пару недель стало понятно, что они встречаются.

Такого золотого октября Парфён не помнил. На погоду он вообще мало обращал внимания, его жизнь была защищена от её капризов. Он никогда не мок, не мёрз и не страдал от жары, потому что ездил на машине, имел высококачественную одежду и обувь на все сезоны, в трескучие морозы нежился на тёплом море. Жизнь его проходила будто в стерильной, кондиционированной камере с выставленным идеальным уровнем температуры, давления и влажности. Анька вывела Парфёна в мир, где были листопад, холодный ветер с реки, лужи, которые прикольно перепрыгивать, спасённая со скамейки книга, летящий в глаза мусор и побег от внезапного дождя. Конечно, были и дорогие заведения, и тусовки, куда попадают только избранные, но это для Парфёна было обычным. А вот золотой октябрь, перешедший в жемчужно-палевый ноябрь, а потом – в резко-серебристый декабрь, – да. Такое в его жизни происходило впервые. Благодаря Аньке.

Он понимал, что скоро Анька уедет, поступит в МГИМО, потому что умная и богатая, оба эти фактора – гарантия 100%. А он для неё значит не так много, чтобы она отказалась от своей мечты. Это было очевидно с самого начала, и каких-то дополнительных разговоров и разъяснений не требовалось. Но чем дольше они общались, тем болезненней отдавалась будущая разлука в Парфёне.

Дело усугублялось тем, что Анька очень спокойно и умело избегала секса. Обнимашки, поцелуйчики – да, но, когда Парфён пытался продвинуться дальше, она отшучивалась, отверчивалась, находила дело или разговор. Первые месяцы Парфён особо и не настаивал, мало ли каких понятий девушка, но ближе к весне он понял, что дальше терпеть не готов.

Февраль выдался перламутровым, необычайно тёплым. Снег лежал тяжёлыми слитками окисленного серебра, на который цена вот-вот упадёт. Сосульки отражали мир не таким, каким он был, а выворачивали наизнанку мягкой и мятой замшей. Это страшно будоражило Парфена, будто зима дразнила напоследок, показывая внутреннюю сторону бедра, до которой нельзя дотронуться случайно. Сексуальное возбуждение с некоторых пор не оставляло Парфёна почти круглосуточно. Он маялся, томился.

Первый секс у него случился в 13 лет – на Кубе. Он с отцом пошёл в бар, оставив мать и Олежку в отеле – приходить в себя после морской экскурсии. Парфён тоже устал, к тому же обгорел, но пропустить взрослую вылазку с отцом в самом сердце Гаваны он не мог. Парфён пошёл бы и полумёртвым. В баре, куда привёл его отец, не работал кондиционер: заведение было плохонькое, но зато, как сказал отец, аутентичное. Чёрт знает что это значило. Парфен сидел за барной стойкой и чувствовал идущий изнутри жар – от переполнившего его солнца, от коктейля с ромом, который разрешил выпить отец, от музыки, наплывающей на него такими жаркими волнами, хоть с барной табуретки падай.

И, конечно, от вида кубинок. Они все казались ему красавицами и очень похожими друг на друга. Одеты были очень просто: короткие джинсовые шортики с белыми топами на тонких лямках, яркие обтягивающие платья длиной до места, где заканчивается выпуклая попа. Тощих поп не было. Как девушки вертели ими, танцуя сальсу, скользя с такой грацией, словно тело само производило движения, помимо сознания! Наверное, так и было, кубинки танцуют сальсу в утробе матери.

– Ты посиди тут, – сказал отец. – Я скоро приду. Заказывай что хочешь.

– А ты куда? – спросил Парфён, но не получил ответа.

Отец ушёл, а за ним скользнула одна из самых красивых девушек в баре, которая уже некоторое время крутилась вокруг них. Грудь и попа у неё точно были самыми выдающимися. Что ж, можно заказать второй коктейль, решил Парфён. Он протянул руку за стаканом, но его опередила девушка в розовом платье. Она отхлебнула напиток и отдала ему, засмеявшись. Её лицо сверкало в тусклом свете. И она смеялась постоянно: и когда утянула его танцевать (Парфён слабо топтался на месте, пока она вилась вокруг него, непрерывно касаясь разными частями тела), и когда повела за руку куда-то в далёкий угол бара. Он неё шел притягивающий жар. В крошечной комнатке без окна Парфён не видел ни девушку, ни кровать, на которую они упали вместе. Он не понимал, что трогает, всё было одинаково горячим, влажным, откровенным. Как и то, что излилось из него, едва девушка, задрав платье, села на него.

Она смеялась, но необидно, целовала Парфёна, ёрзая по нему. Потом встала и выразительно пощёлкала пальцами. Совершенно растерянный Парфён не сразу понял, что она просила деньги. Он наскрёб по карманам то, что у него было. Девушка приняла деньги со смехом – видимо, их было мало, но она не высказала претензий, вывела его, кое-как оправившегося, обратно в бар и пошла танцевать. Парфён выпил заказанный ранее коктейль, и когда пришёл весёлый, расслабленный отец, он уже был пьян. Наполовину от случившегося в тёмной комнате. «Ну ты и даёшь! Только вышел ненадолго, а ты уже напился. Пошли в отель», – сказал отец. Музыка и жара качали Парфёна на стуле, и он чуть не упал, вставая. Его девушка, его первая женщина, чмокнула в щёку на прощанье. От неё пахло ромом и острым, вкусным потом.

Парфён не признал отцу, что произошло с ним. А отец попросил его не рассказывать подробности их посещения бара матери.

С тех пор секс для Парфена ассоциировался с жарой – пылом, страстью, неистовством, напором, даже агрессией. И чаще всего он находил то, что хотел. Анька же была такой холодной, словно отколовшийся от ледника кусок, плывущий свободно. Парфён надеялся, что это только внешнее, а внутри её пылает. Но ему не удавалось в этом убедиться, что страшно выводило из себя.

– Слушай, а что происходит? – спросил он, когда Анька в очередной раз мягко вынырнула из его объятий, которые на этот раз были особенно откровенными и страстными.

– В каком смысле?

– Почему ты не хочешь со мной секса?

– Я хочу, – с запинкой ответила Анька. – Но только не сейчас, давай позже. Нам же и так хорошо.

Они были в комнате Парфёна, в доме находилась только приходящая работница, а уж она никогда бы не посмела в его присутствии войти к нему. Парфён лежал на своей кровати и с досадой смотрел, как Анька приглаживает растрепанные волосы.

– Ты девственница, что ли? – предположил он.

– Нет. Давай закроем тему. Потом, может.

– А почему тогда? Мы же встречаемся вроде. Я тебя люблю. Я тебе тоже не противен. И?

Парфён решил на этот раз докопаться до конца, поэтому не отставал и начинал злиться. Анька смотрела на него отстранённо.

– Отстань, Максим, – резко сказала она. – Нет – значит, нет. Мне пора домой.

– Тебя отвезут.

– Нет. Такси вызову.

Она потянулась за своим рюкзаком, чтобы взять телефон, но вскочивший Парфён выбил его из её рук, а потом рванул девушку к себе. Анька перестала сопротивляться.

– Если ты сейчас же не отпустишь меня, то мы больше никогда не увидимся, – сдавленно, но жёстко сказала она. – У тебя будут большие проблемы.

Он отпустил.

Светочка

Иришка всегда была в поле зрения, осязания и даже обоняния Светочки. Запах перепревшего чеснока, уже не такой резкий, как при свежем разрезе, а с горчинкой, царапающей нос, объединил их в средней группе детского сада. На Светочке и Иришке в то февральское утро оказались надеты рукотворные обереги против гриппа – пластмассовые оранжевые формочки с дырочками, набитые резаным чесноком. Только на Светочке она была на чёрном шнурке, а на Иришке – синем. Девчонки так разыгрались, что их чесночные обереги переплелись шнурками, притянув две головёшки – золотисто-рыжую и густо-каштановую – друг к другу. Светочка собралась зареветь, чтобы воспитательница пришла на помощь, но Иришка сказала: «А давай так ходить! Будто мы – как одна». Далеко они не ушли, споткнулись, упали, их кое-как расцепили, рассыпав чеснок по садиковскому ковру.

Но Светочка крепче самых ходовых стишков запомнила эту формулу: «Мы – как одна». Быть с кем-то, кто готов принять тебя как часть себя, показалось ей самой большой радостью на свете. В семье ей приходилось нелегко с малолетства. Она была вторым ребёнком, но единственной девочкой со старшим братом-погодкой и двумя младшими близнецами. В них при рождении будто встроили разными полюсами магниты, и братья отталкивались друг от друга, а не притягивались. Близнецы непрерывно дрались, а на прогулке разбегались в разные стороны.

Светочка была почти невидимой с рождения для отца, который гордился тем, что старший ребенок – сын, а дочь, как он говорил по пьяной лавочке, – бабье дело. Нарочно он не обижал Светочку, но относился к ней как существу, которое случайно завелось в доме да так и прижилось. Делать нечего, надо теперь кормить-растить. Рождение младших братьев сделало её невидимой для матери, замотанной бытом и детьми до выцветания глаз. Светочка автоматически сделалась помощницей, её никто не заставлял. Ей просто так хотелось, чтобы мама хотя бы погладила по голове, что она сама бросалась мыть посуду, таскала бельё по штуке из стиральной машинки на балкон для просушки, подметала. Мать, может, и хотела бы приласкать дочку, но у неё были всего две руки и два глаза, на Светочку ресурса не хватало совсем. Той приходилось довольствоваться мимоходной благодарностью матери. Пока пацаны были грудными, она любила во время их кормления заползать на кровать, прислоняться к спине матери и жадно-жадно сосать всем телом её тепло, насыщаться им. Но и тогда мать могла только улыбнуться дочери через плечо.

А лет с шести, когда старший брат пошёл в хоккейную секцию, вызвав взрыв гордости у отца, стал пропадать на тренировке и на законном основании освобождаться от домашних обязанностей, Светочка стала нянькой. Мать доверяла ей посидеть с младшими братьями, когда бегала в магазин – чуть ли не в тапочках, нечёсаная. Однажды она не вернулась через положенные 15 минут. Близнецы разбежались в разные комнаты и орали, хватая всё, до чего дотянутся, и бросая на пол. Светочка побегала между братьями, но уследить за ними было невозможно. Тогда она уронила Сашку, схватила его за ногу и потащила в комнату к Никитке. Брат был тяжёлым, к тому же упирался, извивался и цеплялся за всё по пути. Светочка затащила его в комнату к брату, закрыла дверь и села перед ней, подперев. Останавливать разбушевавшихся пацанов у неё не было сил. Она закрыла глаза и пела про себя песенку, повторяя её много-много раз: «Как положено друзьям, все мы делим пополам».

Мама не приходила. Братья устали, утихли и легли спать среди рукотворного хаоса: один – на диване, другой – в кресле. Она, приоткрыв щёлку, увидела, что оба напрудили в штаны, но будить не стала. Пусть. Светочка выскользнула на кухню – посмотреть на настенные часы. Мамы не было уже два часа.

Она села в коридоре, чтобы видеть одновременно и комнату, и входную дверь, готовая моментально ринуться туда или сюда. Ей казалось, что находится на перекрёстке просторных дорог, по которым вот-вот двинется огромная, страшная жизнь и проедет по ней. Она сидела одиноким воином, заранее обреченным на гибель и почти ждущим её.

Мама пришла ещё через час, очень весёлая и более растрёпанная, чем была. Она обняла Светочку, обдав своим запахом, самым родным, разбудила сыновей, не рассердившись на мокрые пятна на кровати и кресле, даже что-то напевала и улыбалась. Но ужин приготовить к приходу мужа не успела. Светочка, которую срочно отправили с братьями в детскую, слышала, как отец орал:

– Шляешься где-то, не думаешь о семье! Не работаешь, целыми днями валяешься и телевизор смотришь. А я вкалываю, кормлю тебя и твоих детей.

И она впервые услышала, как очень высоко, очень звонко закричала мама:

– Моих детей? Моих! Это наши дети, а занимаюсь ими только я одна! Мне выйти из дома нельзя, с подружкой поговорить! Я чокнусь скоро!

– Ты баба, вот и занимайся хозяйством.

Крик перешёл в визг, потом в стон и плач. Светочка обнимала перепуганных братьев, те жались к ней, отталкивая друг друга ладошками. И Светочка не понимала, то ли её трясут братья, то ли колеблет гул надвигающейся на гусеничном ходу беспощадной жизни.

Хорошо, что была Иришка. Всегда. Как часть тела, сознания, просто часть Светочки. Смешливая, дерзкая, готовая поддержать любую проказу и окунуться в любую фантазию и игру. Только ей можно было рассказать всё-всё, пожаловаться. Они действительно были как одна девочка, и даже воспитательницы не очень их разделяли, называя скороговоркой общим именем – Свира.

Иришку, единственного ребёнка в благополучной, сытой семье, так закормили вниманием, общением, лаской, что она охотно отдавал излишки лучшей подруге. Светочке это было гораздо важнее, чем лакомства и безделушки, которые дарила Иришка. А ещё важнее, это она поняла чуть ли не с первой встречи, что Иришка тоже нуждалась в ней, любила её и заботилась о ней просто так. Светочка знала, что она – полноценная часть «мы», что она на равных с подругой, которая её любит крепко и просто так.

О том, чтобы звать подругу в гости, не было и речи. В отсутствие отца, конечно, можно было привести Иришку, мать бы даже особо не заметила. Но Светочке хотелось, что та её часть, что в подруге, не знала убожества тесной квартирки с ободранной мебелью и пресным запахом беспросветности. Сама Светочка бывала у Иришки в гостях, но там ей становилось не по себе, несмотря на то, что подружкина мама была преувеличенно ласкова с нею. Рецепторы души, натренированные на малейшие проявления тёплых чувств от людей, не принимали эту ласку за настоящую.

Девчонкам хватало детского садика с 8 до 19 часов, общих прогулок в выходные дни, когда Светочка убегала во двор дома, где жила Иришка, и ждала её на разноцветной площадке с настоящей ёлкой посередине. Ей даже выдали электронный ключ от калитки: двор элитного жилого комплекса защищался от посторонних.

В школу они должны были пойти в одну. Когда-то захудалая, окраинная, набитая хулиганами из окрестных двухэтажных деревянных домов, в последнее десятилетие она очень изменилась. Старьё почти все снесли, маргинальные семьи выселили по муниципальной программе в какую-то дыру, а на месте их домов построили современные жилые комплексы. Оттуда и потянулись в школу совсем другие дети. Их родители постарались, чтобы город выделил деньги на ремонт здания, строительство бассейна и стадиона. Каждый класс стремился превзойти соседний по крутости ремонта, который делали на личные средства родителей, по наличию мультимедийной техники. Какие там традиционные сборы на шторы? Мелочь! Теперь в классы ставили специальную эргономичную мебель, подходящую для нужд растущего детского организма, привыкшего ни в чём себе не отказывать.

Немногочисленные бедные семьи, затянутые в водоворот тщеславия, или тонули в откровенном презрении богатых мамаш или старались хоть как-то соответствовать, вызывая презрение. Светочкиных родителей, живущих в одном из двух оставшихся бараков, школьная суета не касалась. Отец и помыслить не мог раскошелиться на школу («я плачу налоги, государство мне должно»), мать не могла выкроить из скудного семейного бюджета лишний рубль.

Записали Светочку в 1 «А» – самый престижный класс – благодаря стараниям матери Иришки, чтобы та училась вместе с лучшей подружкой. А классе собрались сливки сливок, пожилую учительницу, которая с успехом применяла всё лучшее из советского образования и педагогики, отговорили идти на пенсию ради золотых детей.

Но в первый класс Светочка пошла без подруги. Когда Светочка вернулась из деревни, куда её на два месяца ссылали вместе со старшим братом к бабушке, оказалось, что Иришки нет. Просто нет. Светочка убежала в её двор, как только смогла, на второй день, и торчала там несколько часов, высматривая подругу. Звонила по домофону в квартиру, слушая, как эхом отдается дребезжащий звук в груди. Пробралась в подъезд, безуспешно звонила в дверь. Под вечер, когда Светочка пыталась заставить себя пойти домой, случайно встреченная соседка сказала:

– А ты чего здесь ждёшь? Уехали они.

– Куда? Когда вернутся?

– Не знаю, куда. И не вернутся, квартиру продали и уехали. Уже месяц как. Новые жильцы пока не появлялись. А тех не будет больше. Не жди.

Электронный ключ от калитки Светочка выбросила в урну, выйдя со двора. Он был ей больше не нужен. Ей было всё равно, что происходит вокруг. Всё было таким мелким на фоне могучего горя. Иришка уехала. Не рассказала, не попрощалась. Уехала, разорвав «мы» так резко, что Светочка чувствовала боль в левой части своего тела, будто та была ампутирована.

Она села на свою кровать и взяла куколку, которую ей подарила Иришка, красивую, с огромной копной каштановых блестящих волос. Руки и ноги у куклы гнулись, и она могла принимать человеческие позы. Кукла улыбалась пухлыми губами, сияя ямочкой на правой щеке, на левой почему-то не было. Иришка бросила, бросила, бросила её! Светочка, вцепившись в ноги куклы, ударила головой о стену. Она била и била, пока на шум не пришла мама. Светочка обняла её и рыдала так, что на кухонном фартуке осталось мокрое пятно. Мама не отцепила руки, как всегда, торопясь по хозяйственным делам, а прижала к себе.

– Что случилось?

– Иришка уехала, я осталась совсем одна-а-а-а…

– Ничего, дочка, ты найдёшь себе новых друзей в школе, – сказала мама. – У вас, говорят, такой замечательный класс. А учительница – самая-самая лучшая. Не плачь. У тебя будет много-много друзей.

Светочка, обессилев от рыданий, слушала её и представляла толпу людей, которые подходят к ней, чтобы подружиться. Но каждый человек, приблизившись, оборачивался Иришкой, только Иришкой. «Мы – как одна». Она была одной-единственной, с кем Светочка была готова дружить всю жизнь.

Светочка плакала на первой своей школьной линейке, и специально нанятый фотограф, расставляя детей, задвинул её на задний план. На фото оказался только правый глаз и щека, съехавший набок слишком пышный и тяжёлый для её жидких волос бант, опущенный вниз уголок рта. Мама, конечно, поснимала дочь на телефон. Но если бы в тот день проводили конкурс «Самая грустная первоклассница», то Светочка заняла бы сразу три места.

Когда пошли в класс парами, Светочку взяла за руку высокая черноволосая девочка с ослепительно белыми зубами, которые она не уставала демонстрировать в улыбке. Девочка села с ней за одну парту и умудрилась проболтать весь первый урок, рассказывая шёпотом, как ездила с родителями в Марокко. Светочке рассказать было нечего: лето она провела на грядках у бабушки, мыла посуду, бегала за хлебом, загоняла корову. И рассказ девочки она слушала недоверчиво, почти не реагируя. На третий день одноклассница от неё отсела, нашла более весёлую и разговорчивую подружку. Светочка осталась сидеть одна. Впрочем, она постоянно представляла, что рядом – Иришка. Сидит себе, елозит локтями по парте, склонилась, свесив каштановую косу, будто именно её кончиком выводит буквы, посматривает на подругу заботливо и внимательно. Светочка даже не трогала соседний стул, когда выходила из-за парты, чтобы не потревожить подругу. А когда одноклассник Федя, идя мимо, свернул стул небрежно накинутым на плечо рюкзаком, бросилась на него.

– Смотри, куда идёшь! Ей же больно!

– Кому больно? Стулу? – изумился одноклассник.

– Подруге моей!

Дети смотрели на тихоню Светочку, голоса которой почти никто не слышал до сего дня, изумлённо. «Чокнутая, я же говорила», – своим фирменным шёпотом, почти не раскрывая рта, произнесла девочка с сияющими зубами. Девчонки засмеялись. Пацанам было всё равно. Всем, кроме Феди, который увязался за Светочкой после уроков и шёл с ней до самого дома. Сначала болтали про всякую школьную ерунду, под конец Федя спросил:

– А как подругу зовут?

– Иришка.

– А где она?

– Пропала, исчезла.

Только выговорив это, Светочка до конца осознала, что подруги у нее больше нет, и отныне она навсегда останется только «я». Забежав в слезах в квартиру, Светочка нашла изрядно покорёженную куколку и била её, пока пластиковая голова не треснула. Потом забросила на шкаф, в неведомое пыльное пространство, пригодное лишь для тихого отчаянья. Именно это чувствовала Светочка весь первый школьный год. Она была рассеяна на уроках и неизбежно стала отставать, хотя была от природы сообразительной и имела отличную память.

Одноклассники рвались в лучшие ученики, подгоняемые амбициозными родителями. Кто-то из них уже занимался какой-то чудной математикой, развивающей логику, кто-то вполне сносно болтал на английском, хотя в начальной школе её не было. Кто-то свободное время терзал флейту, увлекался модной йогой в гамаке, конструировал роботов и писал первые компьютерные программы.

Все были неимоверно заняты. Светочка – тоже, но только домом – бытом, младшими братьями. На платные кружки, секции и школы у родителей не было денег, да им и мысль такая в голову не могла прийти – платить за развлечения. Из бесплатных были только унылое макраме и баскетбол. Первое напоминало Светочке беспросветные будни, в которых она запуталась по рукам и ногам, а в спорт таких малявок, разумеется, не брали.

К маю, когда горе обросло тонким панцирем и уже не так больно царапалось, Светочка обнаружила, что она осталось одиночкой. Класс сдружился. Хотя в нём образовались отдельные кучки по интересам, дети были на одной социальной волне. И относились друг к другу с тем дружелюбием и спокойствием, которые даёт стабильная и благополучная жизнь. Даже пацан, которого называли хулиганом за кое-какие выходки, впрочем, вполне невинными, выглядел ангелом на фоне настоящих бандитов из 1 «Д» класса. Даже самая отъявленная болтушка показывала чудеса прилежания в подготовке домашних заданий.

Все старались, чтобы угодить родителям, которые уже расписали для своих деток блестящее будущее. Старая учительница вглядывалась в детей, пытаясь предугадать, кто из них рванёт гормонально-протестной бомбой в подростковом возрасте, а кому закручиваемая родителями пружина въестся в душу так, что станет её частью навсегда. Или до первого превосходного психотерапевта уже во взрослом возрасте. Она всё равно любила свой последний класс, свою журавлиную песнь, как говорила.

И странную Светочку, непонятно как попавшую к ней, любила, но больше жалела. Учительница слишком долго жила, чтобы не знать, какая судьба её ждёт. Родителей трогала очень редко, потому что знала – они не помощники ни ей, ни дочери. Она сразу договорилась с председательницей родительского комитета, энергичной и надменной дамой, что Светочку, как ребёнка из малообеспеченной семьи, не будут лишать общих дорогостоящих радостей в виде экскурсий и подарков, просто все будут на неё понемножку скидываться. Председательница скривилась, но остальные родители отнеслись к этому как к благотворительности, а помогать бедным – модно.

Одноклассники Светочку не обижали. Просто не видели. К концу первого учебного года ей казалось, что они могут двинуть рюкзаком не из-за злобы, а просто не заметив. Когда она иногда пыталась принять участие в общем разговоре, её реплики не слышал никто, даже те, кто стояли рядом.

Она представляла, что однажды станет такой прозрачной, что её не увидит у доски учительница, рассердится за отсутствие и поставит двойку. Захочет Светочка взять тетрадь, а та пройдет сквозь пальцы. И одноклассники, торопясь в столовую, пройдут через неё – через кожу, мясо, кости, будут толкать локтями сердце, врываться плечами в лёгкие, пинать коленные чашечки, а ей будет очень больно. Потому что она, хоть и невидимая, но всё-таки живая.

В первый день летних каникул Светочка пододвинула высокую тумбочку к шкафу, сверху установила табуретку и полезла за куклой. Пространство между рядом коробок, похожих на цеха завода по выпуску пыли, и грязно побеленной стеной, на которую не хватило обоев, было похоже на коридор, ведущий в забвение. Светочка всматривалась в белесую, ничем и никем не тронутую пыль. Куклы не было видно. Тогда Светочка подтянулась, подпрыгнула и упала животом на шкаф, поелозила и продвинулась дальше. Кукла лежала в самом конце, нелепо выгнув руки и ноги.

«Ей же больно было так долго лежать», – ахнула Светочка. Уродливая рана тянулась через всю голову куклы и частично задела рот, скорбно перекосив его. Позже, помыв, расчесав и переодев Иришку, Светочка заклеила рану прозрачным скотчем. «Теперь мы – как одна», – прошептала ей девочка.

Теперь Иришка жила в её кровати, ночью разделяла подушку и выслушивала крохотным пластиковым ухом рассказы живой подружки. Днём – между матрасом и стеной, чтобы не нашли близнецы. Бывали целые недели, когда Светочка разговаривала не на бытовые или учебные темы только с одной куклой.

Тимур

Последняя парта была как окоп, если сидеть молча и не высовываться, то ни пуля учительского взгляда не попадёт, ни граната вызова к доске не накроет. Тимура несколько раз пытались пересаживать за другие парты, поближе, но он как-то незаметно снова пробирался в свой окоп. Оттуда был виден весь класс, и Тимур, наблюдая за всеми, узнал массу важной информации – кто в кого тайно влюблён, кто кому должен денег, у кого есть травка, кому ботинки жмут. Он хранил эти сведения не просто так, это было его оружие на случай нападения. И вести разведку было гораздо интереснее, чем все синусы и приставки вместе взятые. Бесполезные они.

Хотя в последние пару лет на Тимура нападали нечасто – класс привык к нему, знал, что если его не трогать, то и проблем не будет. Скорее всего. Хотя все понимали: от него можно ожидать чего угодно. И когда угодно.

Больше всего Тимуру нравилось наблюдать за Степаном, признанным лидером в классе, и за Юлькой – самой красивой, типаж – калифорнийская красотка: блондинка с длинными волосами и ногами, загорелая, худая, но с грудью и задом что надо. Они были не просто парой, а союзниками, королём и королевой. Договариваясь, торгуясь, уступая друг другу, они держали класс в подчинении. И ненависть, и обожание одноклассники к ним испытывали искренние. Только первое прятали, а вторым кичились. Все, кроме Тимура. Ему было любопытно следить за Степаном, подмечая уверенные жесты, выверенные позы, веские слова, смех, приёмчики, которыми тот манипулировал другими. Тимур учился, как надо вести себя командиру и как не надо. А что касается Юльки, то он бы её с удовольствием трахнул, подчинил бы себе, унизил, заставил член сосать, как в порнухе. А что ещё с такой надменной красоткой делать?

Больше учиться Тимуру было не у кого. Он жил с бабушкой, доброй, заполошной старушкой, которая любила внука, но опасалась, поэтому душой не приближалась, да и физически прикасалась редко. Её житейская мудрость, вобравшая добрую часть недоброй истории СССР, была бесполезна для Тимура, потому что касалось совсем другой жизни, устаревшей до изумления. Её любимые пословицы смешили бессмысленностью. Некоторые слова бабушки он вообще не понимал, но не спрашивал, что они означают. Зачем? Тимур был не намерен их употреблять.

Тимура не любили в школе с первого класса. Младенческие дружбы, когда для возникновения симпатии было достаточно совместного прыжка через лужу, распадались годам к 10. Тогда школьники уже начинали понимать, кто чего стоит, с кем можно связываться, а с кем – нет, с кем хочется дружить, а от кого стоит держаться подальше.

К концу начальной школы с Тимуром общался только его детсадовский дружок, потому что он учился в другой школе. Виделись они редко, общих дел почти не имели, просто по привычке иногда встречались. Дружок тоже был одиночкой, но, в отличие от Тимура, очень этим тяготился и использовал любой повод, чтобы прилипнуть к нему. Дружок оказался единственным гостем на дне рождения Тимура, когда тому исполнилось 11 лет. Тимур никого больше и не пригласил, впрочем, бабушке об этом он не соизволил сообщить, а она наготовила много еды. Она держала в мыслях дикое представление, что придёт весь класс, дружные, умытые, улыбчивые и вежливые детки, которых приятно кормить и гладить по голове. В её юности примерно так и было. И даже купила в кондитерской торт, как настаивал внук, а не испекла привычный пирог. Он всегда был чуть не пропечённый, вяз на зубах, Тимур ел его неохотно. Для бабушки покупной торт был вершиной роскоши, подарком для единственного внука.

Тимур и дружок сидели друг напротив друга за накрытым столом, на который бабушка продолжала приносить новые блюда.

– А когда другие гости придут? – спросила она, взглянув на настенные часы.

– Никогда.

– Почему? – изумилась бабушка. – Ты не приглашал, что ли?

– Нет.

– Вот ирод, прости Господи. А я тут два дня пластаюсь, готовлю, – запричитала бабушка. – Кто торт есть будет? У меня диабет, ты же знаешь. Столько денег потратила!

Тимур взял неоткрытую бутылку лимонада за горлышко и бросил её в самый центр стола, где красовался покупной торт с дебильными мультяшными героями. Брызги крема залепили блюда вокруг, превратив разноцветную праздничную еду в бело-розовое месиво. Дружку на макушку шлёпнулся кусок торта и медленно скатился по чёлке, оставляя белёсый след. Тимур смеялся, пока не остался один. Потом он слизал с бутылки крем и открыл её.

Он всегда был меткий и дерзкий. И чем он становился старше, тем чаще позволял себе быть таким. Впрочем, в школе старался держаться.

Настасья

Одноклассники, конечно, сразу отпадали. Мелкие во всех смыслах. И ростом (все – ниже Настасьи), и разумом. У них шутеры на уме, доты, может, кто-то в машинки тайком играет. И разговаривают, и ведут себя – как дети малые, вот только позавчера перестали за косу дёргать. Может, потому что косы теперь нет, усмехнулась Настасья. К густым чёрным кудрям, которые выглядели так, словно их часами укладывали в небрежную причёску, цеплялась только классная руководительница, мол, с распущенными волосами в школе нельзя. Полулысая тётка, зачёсывающая на облезлую макушку свои иллюзии. Но стоило ей повернуться спиной к классу, становилась видна довольно крупная лысина, съезжающая на затылок, будто кто-то провёл по голове ладонью, намазанной клеем, а потом резко дёрнул.

Любой из одноклассников, если не умрёт от страха, пойдёт с Настасьей, куда она захочет. Хоть разум детский, в штанах у большинства кое-что топорщится. Нет, не вариант. Противно.

Мальчишки из старших классов не очень-то и отличались от её ровесников. Только повыше ростом, с пробивающимися усами и бородами, а разумом – точно такие же. Настасья это знала, потому что за ней бегали парни из старшей школы. Да ну их! Не отвяжешься потом.

Кто ещё есть из мужского пола в ближайшем окружении? Учителя – фу, старые, страшные, да и как потом в школу ходить и на них смотреть? Ни на какие секции и кружки Настасья не была записана. Самые крутые (например, современные танцы) – платные. Попросить у матери деньги было немыслимо, кое-как, в обрез, давала на одежду, обувь, канцелярию. То, что требовало девичье сердце, приходилось добывать другими путями. Чаще всего, дарили. Настасья принимала дары с таким видом, что никто не посмел заикнуться об ответной услуге, какой бы она ни была. Все знали, что Настасья такая. Именно то, что она была такая – непохожая на всех, и привлекало к ней людей. Обоего пола.

Настасья выглядела старше своего возраста, у неё появились округлые женские формы, месячные шли с 12 лет. Росла стремительно. Сначала внезапно удлинялись ноги (это было заметно по школьной юбке, ползущей все выше от колен), походка становилась немного покачивающейся (амплитуда колебания груди увеличивалась), что сносило голову тем парням, которые ещё пытались её удержать на плечах. Потом подтягивалась верхняя часть туловища.

Ей хотелось, чтобы её бесправное детство в родном доме поскорее закончилось. Унизительно было во всем зависеть от матери, которой на дочь было настолько откровенно наплевать, что она даже не пыталась скрыть это. Жива и учится? Для матери было вполне достаточно таких знаний о дочери. А что она ест, во что одевается, чем болеет, какие оценки получает – необязательные подробности.

Потеря девственности была одним из шагов во взрослый мир, думала Настасья. Она сможет жить свободно, сама решать, зарабатывать. Найдутся настоящие друзья. И вечная любовь, конечно.

На улице не будешь бросаться на кого попало, хотя половина встречных мужчин, судя по их взглядам, были бы не против. Оставался Стас, новый материн мужчина. Вполне даже симпатичный, хоть и старый – под 40 уже. Он, когда ночевал у них в квартире, смотрел на Настасью нейтрально-приветливо. Но она, с малолетства отлакированная чужими заинтересованными взглядами, видела кое-что – скрытый интерес к её телу. Ловила фокусировку на своей груди, пару раз он, проходя мимо, чуть потёрся об неё, хотя мог бы не затронуть. Матери Стас очень нравился, и Настасья понимала это, в частности, по звукам, которые доносились из её комнаты. Сама девушка спала в зале на диване, и, если к матери приходили мужчины, была обязана встать раньше них (даже когда училась со второй смены), убрать постель. Ибо неприлично трясти своим исподним, как говорила мать.

Стас в последнее время приходил часто. Мать говорила, что, возможно, они съедутся. Она не спрашивала мнения Настасьи, просто размышляла вслух, расхаживая по квартире и прикидывая, где можно разместить вещи нового сожителя. Дочь не могла сказать, что она – против. Предыдущий сожитель был, когда она была маленькая, на многое не обращала внимания. Но теперь постоянное присутствие взрослого чужого мужчины очень бы её напрягало. И мать тоже, Настасья чувствовала, что та начинает ревновать и видеть в ней соперницу.

Можно решить сразу две проблемы – избавиться от девственности с помощью как минимум не противного и знакомого мужчины, а потом – от него самого. Мать, конечно, взбесится, возможно, ударит. Но не в первый раз. Переносимо.

Уже на следующей неделе представился удобный случай: Стас пришёл, когда мать задержали на работе часика на два. Стас уселся на диване перед телевизором с пивом и смотрел что-то спортивное. Настасья сидела на кухне, не решаясь начать действовать. Времени оставалось всё меньше. А вдруг мать вернётся пораньше?

Настасья села рядом со Стасом на диван, он покосился и чуть отодвинулся.

– А почему вы отодвигаетесь? – спросила она.

Стас помолчал, глядя в телевизор, потом поставил бутылку на пол.

– Могу и пододвинуться, – сказал он, не поворачивая головы.

– Давайте лучше я.

Против ожидания коснуться бедром его ноги было не противно. Стас заёрзал. Холодной от банки рукой он провел по спине Настасье вверх, до самой шеи, нырнув под футболку. Тёплая его ладонь поползла по животу, щекоча, накрыла левую грудь и сжала её. Настасья вздрогнула. Непоправимость происходящего вползала в неё.

– Стас, я пошутила, стойте! – заговорила она быстро. – Отпустите. Пожалуйста!

Он надавил на грудь, другой рукой разворачивая девочку и откидывая на диван.

– Ну уже нет, – зашептал Стас. – Сама пришла, сама подсела. Сама, видно, хочешь. Теперь на попятную? Не бойся, я нежно. Тебе понравится.

Настасья, лёжа на спине, прижала руки к груди, чем воспользовался Стас, стащив с неё расхлябанные домашние джинсы вместе с трусиками. И сразу же навалился сверху. Прикосновение чего-то мокрого и мягкого к тому месту, которое не касался никто, вызвало дрожь омерзения. Настасья не могла пошевелиться и крикнуть, рот её был крепко прижат к его плечу. Копошение внизу сменилось напором и болью. Стас не останавливался долго, а когда отвалил, Настасья скатилась на пол и поползла на четвереньках к двери, стараясь не растягивать ноги широко; за ней тянулся кроваво-белёсый след.

– Да ты что, целка что ли? – растерянно сказал Стас. – Почему не сказала? Сколько тебе? Шестнадцать хоть есть? Или нет?

Настасья скребла дверь, пытаясь её открыть, потом свернулась клубком около и закрыла глаза. Одетый Стас перешагнул через неё, прошипев: «Мелкая блядь, только вякни кому!»

Затереть пятно на диване Настасья не успела. Она толком его не видела из-за слёз. Мать застыла на пороге.

– Кто?

– Стас.

– Ты соблазнила моего Мужчину, тварь? Поганая тварь!

– Он сам, я ему говорила, что не надо…

– Не ври! Не ври! Заткнись лучше!

От ударов материной сумки Настасья не отворачивалась, было уже всё равно, жёсткий край оставил глубокую царапину на предплечье. Кровь потекла по руке и закапала на пол. «Убила бы тебя, да сумку жалко», – прошипела мать. Утром Настасья не смогла встать в школу из-за сильных болей. Матери на глаза она старалась не показываться. Стас больше не появлялся. Настасья достигла целей. А к боли она привычная. В душе болело сильнее, чем тело, и не было лекарств.

Лёвка

Однажды Лёвка разучился ходить. Ему было семь лет, а ходил он неплохо с четырёх. Как-то летом он шёл с мамой по парку, куда его выводили ежедневно – дышать воздухом, двигаться, смотреть на мир. Лёвка не смотрел, а ощущал. Парк складывался для него из мелких ярких кусочков, перемежаемых пустотами. Урна, из которой торчал оранжевый пакет из-под чипсов, похожий на смятый цветок. Лёвка подошёл к ней по луже, вовсе не заметив её; вблизи оказалось, что из урны торчит нарисованный глаз, а вокруг – пылающее пламя. Лай невидимой собаки, восходящей в воздух крутой лесенкой, а потом срывающийся с высоты; тревожно – не разбился бы лай. Впрочем, он мохнатый. Пахло чем-то стеклянным и давно не мытым.

Внезапно Лёвка почувствовал, что ногам мокро, остановился и посмотрел на них, чуть склонив голову. Самих ног он не увидел, только половину ступней в сандалиях, торчащих, казалось, из живота. Его поразила мысль: как можно ходить на таких обрубках? Только двинься и упадёшь. Асфальт был в крупных, нечистых порах, как лицо директора школы, к которому недавно ходили, и прикасаться к нему даже ногами Лёвке не хотелось. Он замер. Мама, идущая рядом, тоже остановилась, мгновенно считав панику с его позы.

– Ты что? Пойдём? – спросила она.

– Нет, мама, не могу. Я забыл, как надо ходить. У меня ноги не целые. Я упаду. Не хочу.

Мама подняла голову и посмотрела на небо, с одной стороны окаймлённое бахромой тополей. Она присела на корточки, попросила сына закрыть глаза и начала гладить его ноги, от бёдер до лодыжек, немного пощипывать и постукивать.

– Вот твои ноги. Ты их чувствуешь?

– Да. Они там есть.

– Теперь подумай – надо дать задание для каждой ноги. Начнём с правой. Попробуй. Ну, про себя скажи ей: «Иди»!

Код потёк из головы вниз по телу. Лёвка неуверенно шагнул и переступил на правую ногу, поддерживаемый мамой.

– Как здорово! Работает. Теперь дай задание для левой ноги.

До выхода из парка они добирались полтора часа. Многоцветная гусеница машин на дороге отвлекла внимание Лёвки, и он не заметил, как начал идти как обычно, вовсе не думая о ногах.

Ни о какой учёбе даже в продвинутой гимназии, не говоря уже об обычной школе, речи не шло. Лёвка не смог бы вписаться в самый малочисленный класс с самым милосердным учителем. Визит в соседнюю школу это подтвердил. Мама и папа, идущие с двух сторон, были для сына стенами бесконечного тоннеля, который пробивался перед ним через колышущуюся, громкую субстанцию, составленную из других людей.

Директор просматривал документы, поглядывая на безмятежного Лёвку.

– Извините, но у мальчика такой диагноз, – наконец, сказал директор. – А наша школа не приспособлена для детей с особенностями развития. Мы не можем уделять ему индивидуальное внимание. У нас нет тьюторов. И по штату не предусмотрено.

– У него сохранный интеллект, – быстро ответил папа. – Да ещё какой! Лёва очень умный. Уже читает и считает. Да он уже кодит!

– Кодит? М-м-м-м… Скажи, Лёва, сколько будет дважды два?

Лёвка продолжал погружаться в кресло, в которое его усадили, пока папа не тронул его за плечо и не показал на директора. Тот повторил вопрос. Лёвка молчал, не в силах понять, почему у него спрашивает такую глупость взрослый дядька.

– А один плюс один? – не унимался директор. – Не отвечает. А вы говорите, что умеет считать.

– Лёва, сколько будет 324 умножить на 23? – нашёлся папа.

Цифры пробежали по полу мелкими мышками, причудливо строясь.

– 7452.

Директор открыл на смартфоне калькулятор.

– Верно, – сказал он растерянно. – Наверное, ваш сын – вундеркинд. Тогда ему, с такими способностями и проблемами в общении, точно не место в нашей школе – она ведь обыкновенная. Ему будет тяжело и неинтересно. Первоклассники орут, бегают, толкают. Учитель начинает с азов, не все даже буквы знают. Зачем мучить ребёнка?

– А какое-то комбинированное обучение? Часть – дома, часть – в классе. Вы понимаете, что для ребёнка с расстройством аутистического спектра самый большой дефицит – общение. Ему надо регулярно бывать в обществе, чтобы как-то вливаться в него, постепенно, иначе не будет прогресса в развитии, иначе впоследствии будет трудно найти своё место в жизни, – ответила мама.

– У нас никогда не было ученика с расстройством акустического спектра, – протянул директор.

– Аутистического, – поправил папа.

– А я как сказал?.. Короче, мы не знаем, как учить вашего ребёнка. И как это – заниматься комбинированно. Давайте мы проконсультируемся в департаменте образования, а потом вы мне позвоните, будем что-то решать.

Придя домой, мама с папой решили, что, если обучение будет домашнее, надо записать Лёвку в школу с математическим уклоном. Его принял лицей местного университета, не без нажима сверху, разумеется. Ресурсного класса для детей с аутизмом там тоже не было. И от Лёвки пытались отбрыкаться, потому что гений гением, но возиться с особенным ребёнком, даже лишь эпизодически, особо не хотелось никому. Но папа нашёл ходы-выходы, и Лёвку приняли в лицей, по счастью, находившийся недалеко от дома. На какие-то пустяковые уроки, вроде музыки и рисования, он ходил вместе с классом, остальное – дома.

Первый год в классе Лёвка не понимал, что просьбы учителя открыть тетрадку относятся к нему тоже. Соскучившись, он принимался ходить по классу, вообще не реагируя на замечания и попытки учительницы усадить его на место. Лёвке очень нравились волосы рыжей одноклассницы. Он сразу и не понял, что это волосы, а не солнечные вихри вокруг головы с розовой кожей. Он, собственно, подошёл, чтобы понять, увидеть вблизи. И пощупать, конечно. Вихри были не горячие, просто мягкие и лёгкие. «Уберите от меня этого идиота», – визжала девочка, пока учительница пыталась расцепить пальцы Лёвки, оцепеневшего от внезапного ужаса, когда он понял, что вихри – часть девочки, а не существуют сами по себе.

Скандал был, конечно, но его удалось разрешить цивилизованно. Родители Лёвки извинились перед девочкой и её мамой, но чётко дали всем понять: ничего страшного не произошло, никто никого не убил, не ограбил. Лёвка – не идиот, у него – сохранный интеллект, просто небольшие нарушения в развитии. Ходить он в лицей будет, ибо федеральный закон об образовании в РФ даёт ему такое право.

В итоге посещение Лёвки класса свели к двум-трём разам в неделю. И мама, выполняя роль тьютора, сидела вместе с ним на занятиях, помогая, подсказывая, направляя. В основном Лёвка учился дома под присмотром мамы. Лицейский мир, поначалу вызвавший смутное любопытство, давил его со всех сторон каждый раз. Первый год от порога школы до класса он проходил только в шумоподавляющих наушниках и строго по линии плиточного пола, стараясь не отступать от неё ни на сантиметр.

Он хорошо знал всего три мира. Домашний был отлично обжитым, изученным трёхмерным лабиринтом, прогибавшимся под его нужды. Узор на ламинате вёл к выходу из комнаты, как нить Ариадны. Выключатель в туалете, перенесённый низко, чтобы Лёвка мог легко дотянуться, врубал сверхновую. Она слепила глаза из-за того, что голова Лёвки была всегда чуть развёрнута вверх. Папа иногда сажал Лёвку на плечи, чтобы тот мог посмотреть, что творится в пустыне шкафов под потолком. Там всегда кто-то нестрашный оставлял следы в пыли. И папа держал сына столько, сколько ему было нужно для раздумья об образе жизни нестрашного. Особо волновал вопрос: что он ест. Сам Лёвка ел такой ограниченный набор продуктов, что мама морально уставала готовить одно и то же. Угол коридора, ведущего на кухню, был не 90, а 89%, и Лёвка отстранялся от стены, когда шёл мимо, чтобы не попасть в узкий зазор градуса. Тот мог привезти его не в привычное помещение с кофейными стенами и плетёным абажуром, а в такое место, где геометрия становится, например, географией.

Больничный мир, в котором Лёвка провёл большую часть раннего детства, был, как мозаика, собран из осколков, кусочков, частиц. В доминирующий узор с тысячью оттенков белого вливалось жидкое солнце масла в каше, кровавый лепесток ватки, оброненной кем-то после укола, синие брызги маминых глаз. Мама всегда была рядом с Лёвкой – и дома, и в больнице. И её неизменное присутствие держало его больше, чем гравитация. Он тянулся к ней и начал ходить. Поздно, правда, приволакивая левую полупарализованную ногу, но весьма уверенно. Почти неработающей рукой он обнимал маму, вжимая лишённые воли пальцы в её тело, пытаясь зацепиться, привиться, как хилый черенок на могучем дереве, чтобы стать одним целым – вместе цвети и испускать плоды. Он переливал боль, которую испытывало его тельце от постоянных занятий лечебной гимнастикой, массажей, различных процедур, маме – в ствол.

Третий мир был Интернетом. Он совсем не походил на паутину, сеть. Был огромным пространством, плотно набитым всем на свете, невидимым, пока не обратишь внимание. Тогда искомое воплощалось и оживало, отдавало смысл, форму, цвет, звук, чтобы снова стать пылинкой во вселенной. И там Лёвка перемещался стремительно, брал всё, что нужно, не замечал преград и ни перед чем не отступал. И никто не видел мальчика, скорчившегося за компьютером в специально приспособленном кресле. В Интернете он сам наделял себя той плотью, которой хотел. Вернее, физическое тело было ему не нужно, чтобы творить новые миры и завовывать уже имеющиеся, наслаждаясь ими. Зримым, выпуклым становился мозг – красавец и силач. Лёвка порой не ощущал своё тело, пока боль не напоминала ему о нём. Если бы ему предложили, как в некоторых фэнтези, бросить оболочку плоти и навсегда перейти в Интернет, он бы согласился моментально. Только маму и папу надо будет взять с собой.

В этих трёх мирах Лёвка чувствовал себя уверенно, потому что они вращались вокруг него, обволакивая спасительным шеёлковыми слоями, как перламутр песчинку, чтобы в итоге появилась жемчужина.

Котёнок-бабр стал проводником в новый мир. Реальный.

Тимур

Своего дедушку Тимур никогда не видел, он умер давно, когда его папа был пацаном. Бабушка рассказывала о муже неохотно, словно боялась, что её слова приманят его буйный дух. Она боялась мужа при жизни и после смерти. Маленький Тимур не понимал, почему.

Единственное, что напоминало о дедушке, была чеканка, которую тот привёз после очередной отсидки в колонии. Вроде бы изготовил собственными руками. На медной прямоугольной чеканке была изображена девушка, которая сидела под берёзами и гладила оленёнка. Начищенная девушка сияла, и маленький Тимур воспринимал её целиком – как единый очерк света, неделимым на части. Казалось, оленёнок подошёл к солнцу, и его отблеск лёг на его шёрстку. Когда Тимур подрос, солнце распалось, и он увидел плавные очертания бёдер, тонкие лодыжки и запястья, трогательно выпирающие ключицы и, главное, грудь. Она была большой для такого хрупкого тела и казалась тяжёлой. Тимур забрался на диван и потёр пальцем грудь, выпуклую и гладкую. Вблизи бедра голой девушки были не идеальны, в каких-то выбоинах, но общего впечатления это не портило, наоборот, придавало живой вид. Тимур почувствовал прилив крови к щекам, а потом приятную тяжесть ниже живота. В комнату вошла бабушку. Она уставилась на палец Тимура, скользящий по чеканке.

– А ну брось! – крикнула обычно спокойная бабушка. – Брысь, не трогай чеканку.

Тимур спрыгнул с дивана.

– А чего такого-то?

– Это память о твоём дедушке.

– А что ей будет, если я потрогаю? Сотрётся твоя память?

Бабушка только махнула рукой. А потом потихоньку сняла чеканку и спрятала в чемодан под своей кроватью. Тимур давно знал этот схрон, несколько раз он туда лазил, но ничего интересного не нашёл – старые фотографии со скучными людьми, письма, платки, слежавшиеся слоёным тестом, тетрадки и книжки. Но теперь он стал заглядывать в чемодан часто, как только бабушка уходила. И хотя в тёмной комнате девушка уже не так сияла, соблазнительные формы она не утратила. Тимур гладил их, испытывая острые и приятные ощущения.

Видимо, бабушка догадалась, что Тимур достаёт чеканку, поэтому решилась на трудный разговор.

– Тимур, – сказала он за вечерним чаем. – Хочу тебе рассказать, и чтобы всё, больше не слова. Про дедушку твоего. Он был большой грешник и преступник. Сидел в колонии три раза, там и умер.

– Что он сделал?

– Последний раз его посадили за то, что он убил девушку, – бабушка запнулась. – Сначала снасильничал, а потом задушил.

– Вот эту, на чеканке? – спросил Тимур.

Он представил, как подминает светящуюся девушку с упругими бёдрами и тяжёлой грудью, и сглотнул.

– Нет. Соседскую девчонку, ей было лет 15, что ли. Ох, какое горе. Как дедушку взяли, я продала дом и уехала на другой конец города. Не могла знакомым в глаза смотреть. Мне никто не говорил ничего, просто люди отворачивались. Убийца твой дедушка. И разбойник. И насильник.

Тимур молчал. Его отец тоже сидел за убийство. Бабушка больше всего на свете боялась, что мальчик продолжит криминальную династию. Чеканку она выбросила, по крайней мере, Тимур больше её не нашёл в доме. Светящаяся, гладкая девушка в покорной позе осталась связана с чем-то запретным, страшным, что делало её невыносимо притягательной. Тимур влюбился в Олеську, которую однажды, зайдя в класс, увидел сидящей на подоконнике в такой же позе, как девушка с чеканки. Рыжеватые волосы трепало солнце, создавая вокруг головы ореол. Олеська кому-то кричала в открытое окно, не замечая Тимура, остановившегося на пороге. Ниже живота больно и сладко стукнуло.

Ему хотелось погладить бедро Олеськи, до жжения в ладонях. Они потели, а когда Тимур яростно вытирал их обо что придётся, кожа краснела и саднила. Надо было подобраться к однокласснице поближе. Она ни разу по своей воле не разговаривала с Тимуром и желания такого не испытывала, от него почти все шарахались – кто-то боялся, кто-то брезговал. Подойти оказалось непросто, чтобы не напугать, общих тем для разговоров не было совсем. Не о погоде же говорить.

Как-то Тимур околачивался около раздевалки, поджидая Олеську. Когда она зашла, обдав солнечным вихрем волос, он тихонько последовал за ней на охоту, в самую гущу разноцветного курточного леса, пытаясь замаскироваться. Он старался не задеть шелестящие ветки рукавов, перешагивал через палые листы варежек. Но, видимо, всё-таки чем-то выдал себя, когда подошёл к Олеське почти вплотную. Она резко обернулась, выставив локоть и угодила ему в нос. Сразу закапала кровь. Тимуру было не больно, просто лопнул капилляр, но он увидел, как в близких глазах Олеськи колыхнулась жалость. А это было именно то, на что Тимур всегда ловил бабушку и учительниц, которых трогала судьба сиротки при живом отце и пропавшей матери. Оказывается, и на молодых действует. Тимур тихонько застонал, прижал ладонь к носу и склонился, чтобы выливать на пол набегающую кровь. Вот удача так удача!

– Тимур, прости, пожалуйста, – сказала Олеська, доставая бумажные салфетки. – Я нечаянно, я не слышала, как ты шёл.

Она совала Тимуру салфетки, не переставая извиняться. Он заткнул ноздри, поднял голову и улыбнулся ей. Кровь, попавшая в рот, окрасила зубы, и улыбка получилась зловещей, Тимур понял это по мгновенно изменившемуся взгляду девушки. Сглотнул слюну. Голосу он придал как можно более тёплый тон.

– Да ничего, Олеся, мне не больно. Прости, это я не заметил тебя, вот повернул отсюда и наткнулся случайно. Ты не виновата.

Извиняться Тимуру приходилось часто, и удавалось ему это так же легко, как высморкаться.

– Может, к медсестре? Давай, я тебя отведу.

– Хорошо. Спасибо.

Идти к подслеповатой, заполошной медсестре не было никакой надобности. Но Тимур позволил Олеське довести себя до кабинета.

– Подожди меня, пожалуйста, – сказал он. – Что-то голова кружится.

Медсестра выдала кусок льда, завёрнутый в марлю, и пыталась уложить Тимура на кушетку, но он отказался. Он, будто в тепловизоре, через стену ощущал тёплое, нежное тело Олеськи, оно манило.

Олеська довела Тимура до его дома. По пути она держала его под руку преувеличенно заботливо, подчёркивая, что это только помощь пострадавшему. Но несколько раз им удавалось соприкоснуться бёдрами, и от легчайших ударов телами, смягчённых верхней одеждой, зуд у Тимура пошёл по всей коже.

– Спасибо, Олеся, – сказал он у подъезда. – Прости, что столько тебе хлопот причинил. Тебе, наверное, идти надо? Или нет?

Всё-таки бабушка научила его кое-каким манерам. Вежливость была одним из инструментов влияния на людей, и Тимур им умело пользовался. Олеська отказалась зайти в гости на чай, но Тимур не расстроился, он и не рассчитывал на такую скорую победу. Он спешил в свою комнату. Рукотворная сперма выстрелила и растеклась, как вязкий белый флаг. Но Тимур сдаваться не собирался. Он начал здороваться с Олеськой, пару раз спрашивал ненужную ему информацию по учёбе и делал вид, что ему интересно, чем она занимается. Ерундой какой-то, но можно же не вслушиваться. Девушка отвечала немного недоверчиво, но хотя бы подпускала к себе. Тимур заходил с подветренной стороны, чтобы Олеська не почувствовала запах опасности.

То, что произошло в школе через несколько недель, помогло Тимуру войти в компанию, в которой тусовалась девушка. И до жертвы оставалось только несколько шагов.

Настасья

Ольга ждала Настасью в холле школы, привычно усевшись на низкий подоконник напротив входа. Она почти всегда приходила раньше подруги и, пока та раздевалась, переобувалась, держала её сумку, подхватывала упавшие варежки, заглядывала через её плечо в зеркало. Настасья окунала пальцы в кудри. Коротко стриженная блондинистая голова Ольги казалась блеклой, сероватые глаза – тусклыми.

Они были подругами с детского сада, то есть уже больше десяти лет. Ни одна не помнила, как подружились. Наверное, как все дети, просто начали играть вместе, а потом не остановились. В школе попали в разные классы, но Ольга устроила матери такую истерику, что та добилась перевода к Настасье.

Настасья очень хорошо знала, на чём держалась их дружба. Настасья была пожаром в ночной тайге, к которому не боятся подойти только очень замёрзшие люди. Остальные или бегут, не разбирая дороги, или держатся неподалёку, ловя крохи тепла и света, отступая при особо ярких всполохах. Ольга была из первых. Среднестатистическая мышка, не обладавшая ни особым умом, ни талантами, ни примечательной внешностью, обделённая заботой и вниманием родных. Она подходила ближе всех к огню, терпела подпалины на шёрстке, отворачивалась от искр, глохла от гула и треска, но не отходила в тёмный и опасный мир. Грелась. Настасья была благодарна Ольге, потому что других постоянных подруг не имела. Девчонки, пытавшиеся с ней подружиться поближе, не выдерживали конкуренции, истекали завистью и ревностью. Ольга держалась. Со своей стороны, Настасья щедро делилась с ней всем, что у неё было. Отсвет огня менял очертания мышки, подсвечивал её, увеличивая в размерах и приукрашивая.

Ольга рассматривала припудренный синяк на виске подруги, оставленный жёстким ребром материной сумки, и ахала. Она болтала о всякой ерунде, пересказывала ничтожные классные события, случившиеся во время отсутствия Настасьи. Не спрашивала, что случилось, знала, что Настасья расскажет, когда сама решит. Та молчала; за три дня случившееся забрало над ней полную власть и отняло речь.

Пашка опоздал на алгебру, за что получил от учителя втык, но ласковый. Пашка был таким классическим ботаником, хоть помещай его в главную палату мер и весов РФ – как безупречный образец. Катящегося на круглых пятёрках парня любили и уважали все учителя. Он сел позади Настасьи и прошептал ей в спину: «С возвращением!» Она повела правым плечом. Контрольная, случившаяся некстати, не обескуражила. Настасья знала, что через пятнадцать минут она получит от Пашки листочек с правильным решением. В паре мест нарочно сделает ошибки, чтобы учитель не заподозрил в списывании и поставил три или четыре – в зависимости от настроения. Пашка всегда держался на расстоянии, но не отходил от Настасьи, был в поле зрения. Она могла положиться на него в учебных делах.

Настасья списала половину контрольной, внезапно устала и повернулась к окну, около которого сидела. Белый рваный пакет судорожно болтался на ветке пожилого тополя, не в силах упасть или взлететь, вытягивался, сплющивался, трясся мелко и противно. Пока резкий порыв не бросил его на стекло, прямо перед лицом Настасьи. Она ощутила его липкий, грязный холод. Не скинуть, не смыть. Никогда.

Система линейных уравнений с двумя переменными показалась самой ненужной вещью на свете. Настасья смотрела на листок и не могла вникнуть даже в цифры, не говоря уж о том, зачем ей надо их переписывать. Когда прозвенел звонок, она просто встала и вышла из класса, оставив тетрадь и все вещи. Ольга нашла её в туалете на третьем этаже, самом разбитом из всех, туда ходили только отчаянные или нетерпеливые, а поклонницы аниме там вызывали загадочных японских духов. Настасья сидела на корточках, прислонившись к скользкой кафельной стенке и смотрела перед собой в открытую кабинку, в которой ревел поток бесконечно спускаемой воды.

– Ты чего? – спросила Ольга, складывая на подоконник свою и настасьину сумки.

– Я твою тетрадь сдала на проверку. Ты даже половины не переписала. Он тебе точно двойку влепит. Что случилось-то?

– Ничего страшного, – дежурно ответила Настасья. – Страшного – ничего. Только ужасное.

Наконец, она зарыдала, словно вторя потоку из унитаза, и путанно, сбиваясь, икая, рассказала Ольге про Стаса и кроваво-белёсый след на полу от дивана до двери.

– В полицию заявляла? Что мать?

– Мать сказала, что в полицию не пойдём, что позориться она не будет, что я сама виновата, спровоцировала мужчину, поэтому так мне и надо. И избила. А я ведь правда сама к нему подсела. Я не думала, что будет так противно и больно.

Ольга обнимала подругу, бормоча слова утешения, и слегка улыбалась в давно немытый кафель. Проводя Настасью дома, поспешила обратно в школу, чтобы успеть хотя бы к третьему уроку. Как ни торопилась, нашла минутку попрыгать в классики, нарисованные на асфальте двора. С начальной школы не прыгала, а теперь захотелось.

Настасья спала, просыпаясь лишь тогда, когда мать, пришедшая с работы, сгоняла её с дивана. Тогда она тащилась на кухню мыть посуду, проверяла, полное ли мусорное ведро. Если да, то несла пакет в подъезд и сбрасывала его в лестничный пролёт, не в силах спуститься с пятого этажа и дойти до мусорки. Остальное время до ночи, пока мать не ложилась спать, она сидела в коридоре на тумбе, спрятавшись под пальто. Телефон звонил только первые сутки, пока не закончилась зарядка. Настасья не могла заставить себя взять трубку. Мать с ней не разговаривала, только порыкивала, если дочь попадалась под ноги. Она не замечала, что Настасья не ходит в школу, почти не ест и не моется.

На третий день пришёл Пашка. Вечером, когда мать уходила в гости. Она недоумённо посмотрела на него и пропустила в квартиру, не сказав ни слова. Ещё меньше, чем дочерью, она интересовалась её одноклассниками.

Настасья лежала на диване в мятой футболке. Появлению Пашки не удивилась, хотя он ни разу не приходил к ней. Через давно не крашенный посеревший потолок тянулась трещина, нарушавшая законы геометрии. Потолком стало всё, на что смотрела Настасья.

– Привет! Ты болеешь, что ли? – спросил Пашка, садясь на подтянутый к дивану стул.

– Ну, – неопределённо промычала Настасья.

– Что болит?

– Ммм…

– У тебя двойка по контрольной. Я же тебе дал списать всё правильно! Не успела? Ты куда убежала? Почему не вернулась потом? И в школу почему не ходишь?

– Обними меня.

Пашка наклонился к Настасье, закрыв собой потолок, и ей стало легче. Она обхватила его руками, прижав к себе. Пашка ткнулся в её шею, в то место, где начинался затылок и волосы закрутились в упругие колечки. За годы их знакомства Пашка касался только рук Настасьи, и то – изредка. А теперь нюхал: она пахла немытым ангелом – непросушенными перьями, прилетевшим со снежной вершины ветром и чуть привядшей травой. Пашка тронул губами завиток, потом кожу под ним, скользнул дальше. Он не знал, что умеет вот так целовать: почти одним дыханием. Настасья распустила плечи, разжала кулаки.

Наутро она пришла в школу, как обычно – сверкающая, дерзкая, на вопрошающий взгляд Ольга только хохотнула. Пашка, как обычно, держался на расстоянии обожания, равном 57 см, только все уроки подряд он смотрел на её шею ниже правого уха. Он не верил тому, что произошло накануне. Воспоминания о вчерашней растрёпанной и опухшей Настасье вызывали тёплую и резкую волну, прокатывающуюся по всему телу. Сегодняшняя таких чувств не вызывала. Совершенство нельзя любить; на совершенство можно только любоваться издали. И он любовался с остервенением.

Парфён

Конь Морин умер сам по себе, от старости. Может, его убила рано начавшаяся и какая-то чересчур наглая весна. Она сосала соки, казалось, даже из заборов, те, пытаясь очнуться, рушились под собственной тяжестью. Крыши, на которых солнце лилось без ограничений, стряхивали мокрый снег, он летел тяжёлыми комьями или застывал в сосульки причудливого вида. Парфён ощущал, как наваливается на него весна, ставит ему подножки – он стал запинаться, как хватает за шиворот, заставляя неестественно дёргаться. Ему казалось, весна шмыгает повсюду, он краем сознания улавливал её движения, но не мог застать врасплох, чтобы нарисовать, тем самым пригвоздить весну к бумаге, взять над ней полный контроль. Парфён страшно бесился. Весна была похожа на Аньку, вечно ускользавшую от него. Но теплее, это тоже раздражало.

Конь чуть-чуть не дожил до конца аренды стойла в конюшне. И оплаченную ему порцию корма съесть не успел. Но хозяин конюшни отдавать неистраченные деньги отказался. Нищая общественная организация, которая считалась владелицей Морина, сказала, что не потянет финансово. И снова начался сбор денег в соцсетях – на похороны. Конечно, это только так пышно называлось – похороны. На самом деле ветеринарная служба даже не закапывала тела, а сжигала. Требовалась куча денег. Не хомячок какой-нибудь, а лошадь!

Активисты первым дело обратились к Парфёну, он согласился, но не отправил ни рубля. Ему и раньше было наплевать на коня – живого или мёртвого. А теперь он начал винить коня в том, что, сведя их с Анькой, каким-то образом не удержал их отношения. Они шли на убыль стремительно.

Анька к Парфёну в дом больше не приезжала. И к себе не звала. Они несколько раз встретились на людях. И хотя она по-прежнему считалась его девушкой, Парфён понимал, что скоро они расстанутся. Если он не предпримет что-нибудь. Её холодность с первого дня уязвляла парня, привыкшего, что девушки от него млеют и не отказывают. Но Анька по-прежнему была лучшей девушкой города, значит, она должна быть его. Летом их связь прервётся, как только она уедет в Москву. Надо было дотянуть до лета, не позволять Аньке себя бросить, чтобы не выглядеть лохом. Он и так чувствовал себя лохом – не смог затащить девушку в постель!

Парфён не хотел больше бывать в компаниях, где надо было разговаривать с кем-то, ржать, орать, то есть вести себя так, как обычно. Он начал тяготиться, терять нить стёба, запинаться и становиться объектом пусть и дружеских, но насмешек. Особенно нестерпимо было выслушивать их от Дани, лучшего друга. Парфёну стало казаться, что Даня оттирает его, заслоняет. И наверняка не просто так, хочет занять его место – в классе, компании. Хотя Даня сам был из богатой и влиятельной семьи, как и полагалось представителю золотой молодёжи, наглый и уверенный в себе, он всегда признавал лидерство Парфёна. Менее красивого – по мнению девушек, но харизматичного. А теперь харизма иссякла. Данька, видимо, решил этим воспользоваться.

У берёзы во дворе садовник обломал нижнюю ветку, и через потемневшую рану под напором весны полился сок. Парфён не давал ране затянуться, каждый день расковыривал её и присасывался жадно, обхватывая губами, лизал гладкое, влажное нутро дерева, чувствуя сексуальное возбуждение. Потом шёл к себе в комнату и мастурбировал, почему-то представляя не Аньку, а очередных звёзд кино.

На похороны коня Парфён не поехал, чтобы не изображать скорбь, которой нет. Не думалось совершенно. Осталось только рисовать. Шаржи на друзей выходили чересчур злыми. И очень похожими друг на друга, сливались в одно неприятное лицо – вроде знакомое, но смутно. Ну вот, и рисовать разучился! Грифон, как всегда, сидевший на возвышении, заклекотал.

Парфён с силой перечеркнул рисунки и поморщился от резкого звука. Надо было что-то делать. Сначала понять, где Анька и где Даня. Они были вместе – на фото в социальных сетях, с тех самых похорон коня, трансляцию оттуда вело зоозащитное сообщество. Стояли рядом с печальными лицами, будто дохлый конь был их любимой собакой. Общей! Ну, они же знакомы, оказались в одном месте, вот и встали рядом, а кто-то сфотографировал. Близко друг к другу они стояли, соприкасаясь плечами.

На следующем фото Даня смотрел на Аньку, а пушистая прядь её волос отлетела к его губам. На улице стоят, ветер дует, тепло, девушка без шапки, вот волосы и разлетелись. А не стояли бы впритирку, никого бы прядь не задела. Волосы – это волосы, не целуются же они в кадре при всех, в самом-то деле. Может, потом пойдут с похорон коня поедут вместе куда-нибудь, а уже там будут целоваться. Так Даня и пошёл бы хоронить клячу, по собственному желанию и без лучшего друга. Значит, Анька его попросила. А почему? Одна не хотела там быть. Или нравится он ей? Или сам увязался? Знал же, что Парфён не поедет. Он же говорил Дане, что не поедет. Или не говорил? Как бы вспомнить точно. Как болит голова. Почему скрипит что-то на улице? О чём он думал? А, о Морине. Это всё конь виноват, сам умер, а Парфёну теперь маяться. Почему маяться?

Парфён схватил настольную лампу и изо всех сил треснул ею о край письменного стола. Брызнули осколки. Он колотил лампой, пока от неё не остался только перекрученный штатив. В дверь поскреблись, затем заглянул Олежка.

– Ты чего тут колотишь? – спросил он и округлил глаза, увидев раздолбанную лампу.

– Не исчезнешь, тебя буду.

Надо думать, что делать с Анькой и Даней. И с конём тоже.

От Парфёна наносило безумием. Не богатым, роскошным, вальяжным безумием золотого мальчика, который может себе позволить многое. И не только в материальном плане, а в отношениях с отдельными людьми и обществом в целом. Это безумие благоразумное, если не помножено на большое количество алкоголя и наркотиков, то человеческий облик до конца не теряется. Но даже когда Парфён говорил о самых простых вещах – учёбе, тусовке, от него начинало ощутимо нести потусторонним. Это выражалось в особенном выражении лица, будто изнутри, из тела, смотрело замурованное другое существо. Чей разум не подчиняется человеческой логике и понятиям. Не инопланетянин. Может, демон или бес. Или то, чему нет названия. Есть только ощущение страха. Иногда Парфён странно ставил слова в предложении. Даня смеялся. Он теперь всегда нам ним смеялся, и остальные – тоже.

Ане становилось страшновато. То, что понравилось ей в этом парне – сочетание бесшабашности, острой мужской харизмы и душевной чуткости, выворачивалось наизнанку. Чем-то склизким, скользким, хлипким, грязно-розового цвета с синюшным оттенком по краям, как протухшее мясо. Аня никак не могла уловить момент, чтобы увидеть происходящее, убедиться в его реальности. Мелькало на периферии чувств и сознания, не раскрываясь полностью. Даня не понял, о чём она с ним заговорила на похоронах коня.

Труп как раз выносили из конюшни, чтобы загрузить в специальную перевозку. Впечатлительные девчонки рыдали, прижимая к груди седло и уздечку.

– Неужели ты не чувствуешь запах больного зверя? – спросила Аня.

– Морин уже разлагается, – сказал Даня.

Анька резко повернула к нему голову, и светлая прядь мазнула Даню по губам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.