Игорь Бахтин
И день прошёл, и день грядёт

И день прошёл, и день грядёт

Ветшает человек, проходит человек, но небо и земля – извечно те же.

М. Волошин

«Идиоты! Да они ведь для нас только идиоты, а не для себя и Бога. Дух их своим путём растёт. Может статься, что мы, мудрые, окажемся хуже идиотов».

Святитель Феофан Затворник Вышенский

ЧАСТЬ I

1.

Будто предчувствуя близкий и предсказуемый конец своей короткой жизни, с первого своего дня февраль 2021 года дерзко и отчаянно стартовал крепкими морозами и сумбурными снегопадами, словно вспомнив своё старое славянское имя – лютень. Обречённо скалясь, он упрямо разгонялся, наливаясь холодной силой. Уже на середине дистанции, в Сретенье, когда приход весны был уже совсем близок, он ещё не желал сдаваться и продолжал отчаянно и яростно отстаивать свой колючий и капризный норов.

Официальная встреча зимы с весной в этот раз явно была не в пользу весны. Но, кажется, старик февраль всё же немного подустал, и хотя по-прежнему основательно лютовал, а три дня назад даже обрушил на столицу кошмарный снегопад, он позволил себе передышку: в Москве весь этот день стояла ясная безветренная погода с чистым небом и сонным озябшим солнцем.

Такие прекрасные зимние дни отрада для глаз и сердец людей, уставших от скверных проказ нашей долгой зимы, радостное предвкушение близости весны, тепла и душевного оттаивания.

***

Вокзалы находятся в так называемой зоне отчуждения, это вытекает из правил землепользования и правовых установок. О слове отчуждение словарь говорит: «Отчуждение – состояние, при котором человеку кажется, что он сам, его интересы, потребности, ценности или установки не похожи на интересы, потребности, установки и ценности окружающих». Не происходит ли с людьми на вокзалах нечто подобное? Они отчуждённо молчат, напряжены, суетливы, толпясь у своих вагонов; слышен разноязычный шум, каждый погружён в свои мысли: они о расставании с любимыми, будущих встречах в новых местах, сугубо деловые, горестные и радостные. И лишь когда сталкер-машинист выводит поезд из зоны отчуждения, пассажиры оживают – знакомятся, говорят, откровенничают, рассказывают свои жизненные истории, даже находят свою любовь.

«Невский экспресс» отходил в Санкт-Петербург в середине дня. Под перронным навесом порывами озорничал кусачий и пронизывающий сквозняк. От бетона несло промозглой сыростью и казалось, что на перроне холоднее, чем на открытых пространствах столицы. День был будний, рабочий – понедельник. Ажиотажной давки, которая обычно случается на вокзале по пятницам, сейчас называемой новомодным уикендом, не было. Вдоль перрона растянулась цепь озябших людей, улыбчивые проводницы проверяли документы споро, очереди рассасывалась быстро. У вагона в хвосте состава стояли рядом двое молодых мужчин. Один с наплечной спортивной сумкой, второй – с модным кожаным рюкзаком за спиной с множеством карманов. По всему незнакомые, они не переговаривались. Мужчина с рюкзаком был худощав, высок и строен, но при широких развёрнутых плечах как-то плосок, словно под курткой вдоль плеч у него закреплена жёсткая направляющая, которая резко и строго фиксирует их ширину.

Для зимы он был одет довольно легко и, мягко говоря, скромно. Спортивная куртка, шерстяная чёрная водолазка с воротом под горло, голубые потёртые джинсы и стоптанные кроссовки на тонкой подошве составляли его совсем не зимний гардероб. На голове фасонисто сидел слегка заломленный на правую сторону берет а-ля спецназовец, но не «Военторговский» продукт, а модный, замшевый, с вшитым чёрным кожаным пояском по низу. Он очень шёл к его чистому белому лицу, придавая некую «чегеваристость». Тёмные слегка вьющиеся волосы, подстриженные с затылка под каре, со лба были уложены под берет, шли к его облику и короткая мягкая бородка и реденькие «подростковые» усики. Ему можно было бы дать не больше лет двадцати семи-восьми, но в бородке уже робко поблёскивали седые нити. Девушки и даже дамы с любопытством поглядывали на него, он отвечал им смущённой улыбкой. Стоял он спокойно, с интересом рассматривая людей живыми светлыми глазами.

Его соседа Бог не обидел ни ростом, ни крепким телосложением. Это был короткостриженный, без головного убора, спортивного вида молодой человек с прямой спиной, широкими плечами и крепкой шеей, явно из так называемых нынешних «прокаченных» молодых людей не равнодушных к тренажёрным залам. Хмурое лицо покрывала рыжеватая недельная щетинка, оттопыренные уши покраснели, пряный дух парфюма витал рядом с ним и, кажется, он был не совсем трезв. Несколько раз он бросал быстрые и короткие взгляды на соседа, один раз бегло оббежал его с головы до ног, задержав взгляд на непрезентабельных кроссовках. Недоумение отразилось на покрасневшем от мороза лице, сменившись быстрой усмешкой тонких губ. Хмыкнув, он с равнодушным видом быстро отвернулся.

Утеплился он отлично: на ногах нубуковые ботинки на толстой подошве, на крепком торсе отлично сидела куртка-дублёнка с меховым воротником, под ней белоснежный свитер с воротом под горло. Уже у подножки вагона, у которой молодые люди оказались рядом, он чертыхнулся, досадливо глянув на соседа, надевшего маску. Глаза их встретились, сосед улыбнулся, достал из кармана маску.

– Возьмите. Я догадался на вокзале купить десяток.

Парень раздражённо и резко разорвал упаковку, буркнув: «Спасибо», надел маску. Так случилось, что и в вагоне они оказались рядом: их места были у окна друг перед другом. Закинув сумку на полку, «прокачанный» парень раздражённо сорвал с лица маску, небрежно сунув её в карман. Снимая дублёнку, не глядя на соседа, он раздражённо бросил:

– Пандемия, блин, гиподинамия! Все болячки с женскими именами, чёрт бы их побрал, папашка мой на этих масках стопудово круто успел навариться.

Повесив куртку и присев, он протянул руку соседу.

– Захар.

– Сафрон, – приподнимаясь улыбнулся сосед и крепко пожал руку узкой и тонкокостной ладонью с длинными пальцами. Он не раздевался, только снял рюкзачок и положил рядом с собой – места рядом были свободны.

Захар с минуту смотрел в окно на стремительно убегающий заснеженный город.

– Ты, что ж закаливаешься? Дубняк дикий, а ты в такой худой куртке? – повернулся он к соседу, с болезненным видом потирая висок, грубовато добавив, – Севера с Югами попутал?

– Точно сказано, попутал. Совершенно не предполагал, что может быть так холодно, у нас в Баку в этом году снега практически не было. Конечно, вы правы, нужно было вспомнить о том, что Россия большая и разная, подсуетиться, прикупить что-нибудь потеплее, но у меня всё как-то сумбурно вышло, вот и вышел вояж, как у Одиссея на пути к Итаке. Я, собственно, думать не думал, что могу в Питере оказаться. Две недели отогревался под солнышком Кисловодска, а когда уже собрался возвращаться домой, меня звонком неожиданно позвали в Санкт-Петербург. Билетов на самолёт не было, пришлось до Москвы добираться не скорым поездом, но мне понравилось. Смотрел в окно на просторы России, с людьми говорил, в Москве успел только по Арбату побродить и на Красную Площадь сходить, – охотно объяснил Сафрон.

Захар задумчиво качнул головой.

– Сафрон… никогда не слышал такого имени. Акцент у тебя вроде хачиковского, слова как-то тянешь, ты не русский?

– Русский, Тихомиров Сафрон Игоревич. Это бабушка, она древней историей зачитывалась и всем имена придумала. Своего первого сына, моего отца, Игорем назвала в честь князя Игоря, второго сына, от отчима моего отца, – Филимоном, его все Филом звали, дочь – Даной. Имя Сафрон происходит от греческого имени Софроний. Бабушка собиралась меня Софроном наречь, но в районном ЗАГСе секретарша записала меня Сафроном, не ведая того сама, что придала моему имени вполне русское звучание, ведь имя Сафрон раньше часто употреблялось в России. Так и в паспорт перетекло с её лёгкой руки, – пространно проговорил Сафрон улыбаясь.

– Блин, ну, и круголей же ты накрутил, Кавказ проехал и пол России, – зевнул Захар. – Проще было бы в Египет слетать, погреться. В Питере дела, родственники или просто оттянуться решил? И слушай, давай уже на «ты».

– С радостью, – быстро согласился Сафрон, помолчал и продолжил. – В Кисловодске я по нужде был – здоровье подправлял. Мой школьный друг Самир созвонился с отцом, главврачом санатория, тот пригласил меня. Знаешь, как на Кавказе – друг твоего сына, друг отца. А родственников прямых у меня в России нет, но вот неожиданно обнаружилась одна и в Питере, пригласила, я о ней слышал в семье, но никогда не видел…

– Серьёзно болен? – вяло перебил его Захар и опять зевнул. Он явно был чем-то удручён, а говорил лишь от того, что ничего другого не оставалось, ведь ехать молча четыре часа незавидная перспектива. Но, по всему, ему не очень нравилась словоохотливость и подробность ответов попутчика, а наморщенный лоб, тусклые глаза и рассеянный сонный вид могли говорить о том, что задавая вопросы, он о чём-то всё время думает.

Но его попутчик, кажется, ничего этого не замечал, отвечал ему охотно и радушно.

– Мелочи жизни, так…нервы, – засмеялся он, – это ты верно подметил, что у большинства болезней женские имена, у моей тоже, впрочем, болезнь ли – это вообще? Справочно – не заразная и не смертельная, но распространённая сейчас. Бессонница, быстрые смены настроения, утомляемость, частые депрессии, тахикардия, сон сбивается. В таких случаях полезно поменять обстановку, не помешает и лечение, а я к врачам не ходок, годами не ходил, но вот подпёрло, да и оказия подвернулась.

Он опять засмеялся.

–Думаю, попасть в крепкие объятия психиатров-буквоедов запросто может любой молодой человек нынешнего компьютерного поколения. Они, как пауки, плетут хитроумные сети странными вопросами, под которые подбивают базу заболевания. Мне было смешно, но я честно отвечал на них. Как тебе такие, к примеру, вопросы: сколь долго вы можете терпеть голод? Исчезает ли у вас неожиданно желание продолжать разговор с собеседником? Боже мой, если собеседник хам, кому захочется с ним говорить?! Или: часто ли бывает у вас настроение свернуть горы, но неожиданно возникает апатия, пропадает желание сдвигаться с места? Да это же сплошь и рядом у всех! И вишенкой на торте – самый глубокомысленный вопрос: влияет ли на вас смена сезонов? На кого же она не влияет?! А дальше по списку: часты ли у вас смены настроения, тра-та-та, тра-та-та, ля-ля-ля.

Глаза Захара ожили, губы тронула ироническая усмешка.

– Круто. С такими вопросами врачи в психотерапевне смогут настричь бабла с любого че́ла, как шерсть с овец: депрессуха-то сейчас модна, молодняк экспериментирует и нюхает, и колёса глотает, колется, ну и тёлки по ходу. И как лечили? Сильно обули медики-шкуродралы?

– Нет, разумно, без особого кавказского, х-мм, гостеприимства, – весело начал Сафрон. – Сестричкам на процедурах небольшое денежное поощрение, шоколадки и, естественно, официальная плата за курс. А лечили… лечили на совесть, г-мм, по книжкам, повезло, что в них опечаток не было. Таблетки, капельницы, циркулярный душ, нарзанные и грязевые ванны, терренкур. Вот это классно было! Гуляешь себе часа три по парку, солнце, белочки милые на деревьях, с рук едят, воздух горный – не надышишься, после аппетит ого-го. Городок гористый, местные жители определяют его, как «бугор-яма», Эльбрус в ясную погоду виден, красота. В Кисловодске замечательно! – опять рассмеялся Сафрон. – Отец Самира, Акиф Салманович прописал мне курс лечения, таблетки всякие, мы с ним будем поддерживать связь в сети.

Сафрон продолжил говорить, задумчиво глядя в окно.

– Он очень хороший человек. Мы с его сыном Самиром ровесники, соседи, родились в один год, в одном месяце, жили и живём в одном доме, учились и закончили одну школу. Родились, правда, в смутные времена распада СССР, страха и крови – первая Карабахская война, Сумгаит, войска в Баку, беспредел бандитский, исход населения, не весело было… не хочется вспоминать…

Сафрон скомкался, замолчал, глядя в окно, а Захар в этот раз заинтересованно спросил:

– Знаю, буча тасм была сильная. Гнобили азеры вас тогда?

– У вас так азербайджанцев называют? – повернулся к нему Сафрон. – Как-то это, Захар, нехорошо и некрасиво, прозвища навешивать народам. Нации – не породы лошадей или собак, темнокожих в Америке давно уже нигерами не зовут, за это там схлопотать можно. Избирательное человеколюбие известно из истории к чему…

– Ты прямо мать Тереза, – криво ухмыльнулся Захар, не дав ему договорить, – не видел, как в моём Питере твои земляки борзо себя ведут, да и хачи не лучше.

– Хачи – это армяне, надо понимать, – пытливо на него посмотрел Сафрон.

– Одни других не лучше, – раздражённо отмахнулся Захар.

Сафрон с минуту пристально и молча смотрел на него, вздёрнулся.

– Если бы не соседи азербайджанцы, прятавшие и русских и армян, неизвестно живы бы мы были. Акиф Салманович прятал у себя нашу семью и двух девочек армянок, у которых убили отца. Там тогда царил страх и ужас, никому не желаю жить в такие времена. И кстати, многие русские, уехавшие из Азербайджана в России, вернулись – Мачеха-родина не для всех оказалась матерью. Между прочим, среди коренного бакинского люда до сих пор жива ностальгия по советскому времени, даже поговорка существует: есть такая нация – бакинцы.

– Ладно, ладно, проехали, – заёрзал на скамье Захар, отводя глаза в сторону. – Ну, ты философ, блин, сколько буковок наговорил.

– А те, про которых ты говоришь, не бакинцы, сельский неграмотный народ, торговцы, они … – смущённо начал Сафрон, и не окончив, отвернулся к окну. За ним нескончаемой мутной и тёмной стеной убегали заснеженные леса. Неожиданно он повернулся к Захару, пылко воскликнув:

– Какая же она огромная Россия! Азербайджан можно на машине за день проехать. А я, представь, в России первый раз! Мне так хочется её узнать, русского человека увидеть!

Захар присвистнул.

– Да, ладно! В натуре? Тебе сколько лет-то?

– Старый, – четвёртый десяток размениваю, тридцать три стукнет в этом году.

– Я думал лет двадцать семь, двадцать восемь, хе-хе, хорошо сохранился. Ну, Колумб! Первооткрыватель России, блин, занятный ты мужик. Насмотришься скоро наших российских аборигенов и туземцев, встретишь и с кольцом в носу, и русалок с синими волосами, мальчиков, х-мм, с подведёнными глазками, анархисток в чёрных пальто до пят, солдатских ботинках и в шляпе из бабушкиного комода, «синих» в магазинах в шлёпках на босу ногу, расчленителей, людоедов даже. Им тебя понять трудно будет, ты на каком-то другом русском говоришь, умно больно и гладко, акцент странный. Иди сюда, присядь, – с озорно блеснувшими глазами Захар приглашающе постучал ладонью по скамье.

Сафрон присел рядом с ним, а он, озираясь, вынул из сумки плоскую бутылку коньяка, свинтил крышку, лукаво подмигнув, наклонился.

–За знакомство выпьем, Колумб.

Сафрон испуганно отпрянул.

–Так ведь оштрафуют, высадят.

– Где высадят? В Питере только, поезд идёт без остановок. Глотни, согрейся, штрафы копеечные, – хмыкнул Захар.

Сафрон мотнул головой.

–Не хочется, не обижайся, не буду.

– Как знаешь, а я выпью для тонуса, тоску разогнать. Принуждать не буду, я сам не большой охотник до выпивки, но бывает тормоза отказывают в хорошей компании и с девчонками, – подмигнул Захар и надолго припал к бутылке.

Выпив почти пол бутылки, он сунул её в сумку и достал из кармана телефон.

–Деффчонок-то я люблю, пушистеньких, вот глянь. Вот с этой красой я в Сочи сейчас отвязывался, – придвинулся он к Сафрону с телефоном, – глянь, ничего краса?

Сафрон с интересом посмотрел, молоденькая девушка с прекрасной фигурой в обольстительной позе изогнулась у ажурных кованых перил дугообразного мостика.

– Пушистенькая кошечка, а?

– Довольно мила, – улыбнулся Сафрон.

– Смотри всю мою коллекцию, – сказал Захар и, показав Сафрону ещё несколько снимков девушек, блаженно улыбаясь закинул руки за голову и сладко потянулся.

– Ничего так, да?

Сафрон ответил не сразу, немного помедлив, с хитро блеснувшими глазами.

– В самом деле, г-мм, ничего. Спора нет, но я такую красоту, как бы это поопределённей выразить… они красивы сегодняшней красотой, под копирку, деланой, вот! Настоящая красота женщины не подвластна веяниям моды, это, как аристократизм, который виден в человеке, в его осанке, голосе, манерах, он не исчезает из человека. А эти…такое чувство, что все эти деффчонки собраны из одного набора лего. Только цвета одежды менялись и позы, да и они не сильно различалась, – акцент на попе у всех. Моя бабушка иногда грубо шутила: показно отклячивая попу, девушка уже теряет девственность. Не обижайся, но ты как филателист, что собирает марки одной серии.

Захар оживился, удивлённо посмотрел на него, расхохотался и стукнул по плечу – коньяк, по всему, уже взялся за работу.

– Вау! Да ты, брат, Кашпировский! Слушай, я и сам иногда примерно так же думаю о них. Ловко ты обозначил! Это правда, они все сейчас, в натуре, одной масти, типа, я ж девочка, сразу подавай ей кабак, ухаживание. Держи карман шире, дура! Известное дело: закажет самое дорогое шампанское, жратвы немерено, потом в торговый центр тянуть станет, что б сумочку ей купили тыщ за пятьдесят. Консуматорша на консуматорше, да где ж других-то взять? А тебе какие нравятся?

В этот момент мимо них прошла улыбаясь немолодая проводница в парике и Захар не дал ответить Сафрону. Провожая её взглядом, толкнул локтем в бок, ухмыляясь.

– Памела Андерсон на минималках. Плывёт, баржа! Не первой свежести, а тоже отклячивает, вертит тем, чего бог не дал! Папашка мой таких тёток в париках называл посудомойками из ресторана «Корюшка». Терпеть не могу баб в париках! Чёрт знает что, может быть у них под ним, у меня одна такая была противная.

–На минималках? – рассмеялся Сафрон, – Не слышал такого выражения. Но ты же понимаешь, всем женщинам хочется выглядеть привлекательно, а при нынешней скорости жизни и дефиците времени парик выручает.

– Ну да, парик нахлобучила, подмазалась, джинсы натянула, ноги в кроссовки сунула и поскакала, – хохотнул Захар, откинул голову на сиденье, закрыл глаза, продолжая, – папаня…тот ещё кобель был, ни одной юбки не пропускал. Семью в строгости содержал, совок. Бюджет семьи лично планировал, за каждую копейку отчитываться требовал, мать обижал, а на «мочалок», знаю, не скупился. Облике морале, жлобяра.

–Ты об отце довольно странно говоришь, словно в прошедшем времени и как-то нелестно. Он не живёт с вами или умер? – укоризненно покачал головой Сафрон, удивлённо глядя на него.

–Так чего я из Сочи в Питер-то сорвался-то, не успев даже в отель устроиться?! – дёрнулся тот. – Сеструха позвонила, мол, папашку инсульт хватил, при смерти лежит, пришлось возвращаться. Чёрт! Может уже и лыжи откинет, когда приеду.

– Мне очень жаль, – скомкано пробормотал Сафрон.

– Да погоди ты – жаль! – возбуждённо заговорил Захар, придвинувшись к нему. – – У меня часто башню срывает, когда психану. Вот и в этот раз вкривь и вкось всё пошло. Короче, меня из института отчислять собрались за прогулы и вообще. Отец выволочку устроил: тунеядец, мажор, лентяй, бабник, на мои деньги учишься, ешь, пьёшь одеваешься, гулеванишь, вместо того, чтобы мозги прокачивать, бицепсы накачиваешь, понёс пургу, кричал, слюной брызгался. Грозил, мол, своё немалое хозяйство, что горбом наживал, дочери отдаст, а меня проклянёт. Он последнее время дико Соньку зауважал, забыл, гад, сколько она плакала в детстве от его придирок и жлобства. Ну, Сонька-то – хитрая лиса, с отцом в обнимашки давно поигрывает. Замуж собралась за делового козла из спекулянтов биржевых. Мерзкий тип – купи-продай, я таких терпеть не могу. Липкий, медовый, к папашке с поклонами, изгибается, кисель усатый! Папашка в девяностые старшим мастером пахал на «Электросиле», да бросил цех родной в девяностые, завертелся, заматерел, с бандитами ладил, с выжившими и сейчас нормально общается, лис старый. Поднялся он тогда на сигаретах, пиве, спирте «Роял», окорочках, везде успевал. Да и сейчас с сигаретами левыми завязан помалу, в аптечном бизнесе тормознулся – дело беспроигрышное и прибыльное. Короче, кричал, кричал и докричался – Скорая, врачи, все вокруг его постели вертятся, а я под шумок нырнул в его комнату, а на столе две пачки тысячных… короче, скоммуниздил, ключи от машины прихватил и слинял. Не в добрый час, – с мрачным видом закончил он.

Сафрон оторопело смотрел на него с приоткрытым ртом.

– Рот закрой – муха залетит, – не очень весело хохотнул Захар. – Да, да, нехорошо, нехорошо, знаю, знаю, а дальше вообще триллер…

От неприятных воспоминаний недавних событий он вошёл в раж, стал говорить торопливо, сбивчиво, порой бессвязно, нервно похрустывая пальцами.

–Понесло меня… папаня тачки часто менял, сейчас у него БМВ Гран-Купе, шестьсот лошадей под капотом, почти двенадцать лямов отдал за тачку, из Германии перегоняли, апгрейдированная. В гараже у него чудо стоит – 21-я «Волга» золотого цвета, тоже бабла вбросил в неё, апгрейд сделал, чуть ли не американский Кадиллак шестидесятых из него сотворили питерские умельцы. Выезжал старик на нём с российским флагом раз в год на 9 Мая, патриот, блин. Мастерам, патриот, между прочим, не доплатил, хай устроил, судился. Моя «Октавия», разбитая в ремонте, на такси не люблю ездить. Короче, завёл БМВуху, – пропадать так с музыкой, – и двинул, куда глаза глядят. Нашёл в клубе подругу пушистую и по ночному Питеру поехали рассекать. Дура пушистенькая разнылась – дай красавицей порулить, права мне показывает, два года стажа. Порулила! Педали перепутала, обняла бетонный отбойник, передок в хлам, тачку бросили, оба бухие, ну и в Сочи слиняли…

Захар достал из сумки коньяк, скривившись, сделал глоток, опустил голову на грудь. Сафрон смотрел на него пристально, с недоумением и жалостью, нервно сцепив пальцы.

–Моя бабушка говорила, что у плохого дела, всегда плохой конец, – сказал он тихо.

Захар вскинулся.

–Да ладно тебе! Какая бабушка? И ты туда же – облике морале. Тоска! Тут один жизненный вопрос ножом теперь к горлу приставлен: оставит папашка мне что-нибудь, если помрёт? А как Андрей Платонович выполнит свою угрозу? Сонька-то, глаза завидущие, со своим пройдохой усатым запросто может зехер хитрый придумать, я с ней никогда не ладил…

Тут у него звякнул телефон, он глянул в него, прочитал сообщение, выключил, сказал громко и мрачно, стукнув кулаком по колену:

– Аут! Приехали! Врачи сказали час от силы проживёт, был папаня Андрей Платонович Расхожин, да весь вышел.

Сафрон собрался было сказать ему слова утешения, но тут произошло нечто, неожиданно прервавшее разговор молодых попутчиков. На соседней скамье лицом к ним сидел господин, по виду из нынешних чиновников или каких-нибудь начальствующих типов в тёмно-синем костюме, белой рубашке и галстуке.

Таких господ нетрудно определить по дежурному выражению лица с застывшей маской собственной значимости, а также привязанности к дорогим костюмам непременно синего цвета, на которых эффектно смотрится значок депутата. Непременными аксессуарами таких господ являются дорогие часы, сногсшибательный перстень на безымянном пальце правой руки – сногсшибательный, поскольку золота на него часто истрачено такое количество, что он вполне может использоваться, как убийственный метательный снаряд.

Таких людей скопом можно увидеть в Государственной Думе, на всяких крупных важных сходках, форумах, на прямых линиях Президента, или на его ежегодных посланиях этому синклиту синекостюмных. Когда камера показывает сверху крупный план такого зала, он похож на васильковое поле, местами пробитое разноцветьем женской части таких собраний. Пожилые и безвкусно одетые дамы-лютики с лицами изуродованными скальпелем пластических хирургов-шарлатанов, прикрывающие поредевшие и поседевшие головы невообразимыми шиньонами, париками; стройные спортсменки-чемпионки с кокетливыми причёсками в дорогих нарядах от кутюр; артисты-патриоты с лицами сутенёров, старые коммунистки с ироническими оппозиционными улыбками и прожжённые боевые либералки – борцы за толерантность, весь это цветистый луг как бы должен олицетворять демократическое равенство полов и разнообразие политических взглядов народных избранников.

Занятно, что пожилое васильковое большинство таких форумов патрициев упорно рядится в эти новомодные коротковатые и дорогие пиджачки, которые очень выпукло обрисовывают их изнурённые хорошим питанием брюшки и согбенность стана, а коротковатые брючки на артритных негнущихся ногах, забывших педали велосипедов и зады, просиженные в мягких креслах, только подчёркивают их старость. Впрочем, пример таких значительных собраний вовсе не обязателен. То же самое можно увидеть в любом муниципальном командном органе страны, в паспортном столе или в жилищной конторе. Тренд, однако!

Господин свою значимость и причастность к высоким сферам и верноподданническое усердие особо подчёркивал заколкой в сером галстуке с тремя наклонными полосками в цветах российского триколора. От многолетнего служебного рдения волос на его бугристой голове осталось немного, – на пару трёпок, как говорится; темя и вовсе облысело, а часть оставшихся седоватых волос он зачёсывал на пробор, закрывавший тонзуру, как размётанное ветром сено на автостраде. Горбатый крупный нос клюквой нависал над верхней губой, отчего господин был похож на одряхлевшего сонного орлана после обильной трапезы.

Сафрон иногда вскользь с интересом поглядывал на него. За время их беседы с Захаром он читал толстые газеты, периодически исчезая за ними, когда их развёртывал, пару раз газеты он откладывал и дремал. Но Сафрону казалось, что он напряжённо слушает их беседу. Он даже хотел попросить Захара говорить потише, но, когда тот явно захмелел, не стал этого делать, чтобы не обидеть

При последних словах Захара господин встал и как-то мягко, крадучись, бочком-бочком, по-крабьи, телепортировался к их секции. Почтительно наклонив голову, он шепеляво проговорил, проглатывая букву «Р»:

–Угодников Борис Вениаминович. Неужели, неужели, неужели, ах, боже ж ты мой, Андрей Платонович! Боже мой! Он же был полон сил, две недели назад мы с ним обедали в грузинском ресторане «Мамалыга», о делах говорили, вино пили, боже мой, боже мой…

Всё это он произнёс голосом полным печали и сочувствия, трагически сложив руки на груди крестом. Между тем, не дав друзьям опомниться, так же, крадучись, как кошка, он мягко присел на скамью напротив Захара и Сафрона и продолжил:

–Да, да, да, бог дал, бог и взял, суровая, так сказать, аксиома жизни! Мы с Андреем Платонычем пересекались часто, ещё с тех кошмарных годов, когда я служил депутатом в девяностые и вёл некоторые его дела. Какой человек был отзывчивый, пунктуальный, исполнительный и честный! Господи, какое ужасное слово – «был».

–Это он-то честный и отзывчивый? – зло вперился в господина Захар. – Клянчить приходилось на кино и лимонад. – И чего это вы к нам, как вас там?

Господина не смутила грубость Захара, сладкая улыбка отразилась по его хорошо выбритому лицу.

– Борис Вениаминович Угодников, засвидетельствовать хочу, так сказать, почтение сыну достойного человека, соболезную тяжёлой потере дорогого вам человека. Ныне, м-мм, подвизаюсь на ниве защиты чести и достоинства добрых людей, заслуженный юрист Российской Федерации.

Сафрон еле сдержал смех, от этого древнего «подвизаюсь», а Захар толкнул его локтем в бок.

– Подвиз… чего? Подвисаешь? Хе-хе, прикольно! Заслуженик! Юрист Угодников – подходящее сочетание слов. Часики-то – Омега, не меньше ляма стоят, костюмчик, небось, от Пола Смита. Выгодное дельце-то выходит угождать упакованным клиентам, а?

Сафрон краснел, слушая грубые выходки Захара, но Угодников оставался так же бледен, только некоторая кислость забродила в лице. Пожевав губами, он противно ухмыльнулся.

– Профессия обязывает. Не от «Большевички» же носить костюм в солидном обществе.

– «Большевичка» не обязывает, а галстук с триколором и часы на правой руке, как бы обязывают? – продолжал ёрничать и довольно громко глазастый Захар, заставляя Сафрона тревожно ёрзать на скамье.

Угодников открыл было рот, чтобы что-то вставить, но Захар не дал ему, отмахнулся:

– Слушай, как тебя там, Негодников, Пригодников, Расходников у меня голова разболелась, в натуре, извини, приятель, не до тебя мне сейчас.

Чёрные беличьи глаза юриста повлажнели, электрически пыхнув короткой злобной дугой, но тут же замёдоточили.

–Да, да, да, прекрасно вас понимаю. Понимаю, понимаю, горе. Такая утрата, молодой человек, такая невосполнимая утрата, царствие небесное Андрею Платоновичу.

Он встал. Улыбка стала ещё слаще, выглядел он наэлектролизованным, волосики на темечке приподнялись. Так же, крадучись, он вернулся на своё место и закрылся газетой.

–Захар, прими мои соболезнования. Печально, печально, я очень сочувствую тебе, сказал тихо Сафрон и положил руку Захару на плечо, – держись, дорогой.

– Когда-нибудь это всё равно должно было произойти, жаль, что вот так и не без моей помощи, – угрюмо ответил тот, хрустнул пальцами и показал глазами на Угодникова, закрывшегося газетой. – Извини, не сдержался. Ненавижу это племя. Ссы в глаза, скажут божья роса. Такие типы вокруг моего папаши угрями вились всю жизнь, делишки с ним обтяпывали. Стервятники, услышал, сволочь, подлетел, падалью запахло.

Воцарилась неловкая пауза, Захар молчал, глядя в пол. Ознобно поведя плечами, он вздёрнулся, сглотнув комок в горле, сипло проговорил.

– Короче. Об этом лучше сейчас не думать и не говорить, ничего не исправить уже. Я всё думаю о твоих словах…о лего-деффчонках. Таких сейчас больше, факт, но есть, есть же, есть и другие, ручной работы? Как это в стихах… есть женщины в русских селеньях? На самом деле не все же инстаграмки с губищами и с курдючными задами, в натуре?

«Смерть отца, и в такой тяжёлый момент о девицах, какое жестокосердечие», – эта невольная мысль отразилась на лице Сафрона, с удивлением посмотревшего на Захара.

– Вот, глянь, – развернул к нему телефон Захар.

Сафрон смотрел долго. На снимке стройная молодая женщина в строгом брючном костюме с прекрасными волосами, задумчиво рассматривала какую-то абстрактную картину на стене.

– Ну, Колумб, зацени, эта тоже из лего? – Захар ткнул его кулаком в плечо и развернул телефон к себе, блаженно щурясь.

– Это порода! Красивая, гордая, строгая, умная, с печалью в глазах, – тихо сказал Сафрон, – такие женщины оставляют в сердцах мужчин отпечатки, в них есть какая-то тайна.

– Пробрало, надо же! И опять угадал, – Захар откинулся на спинку сиденья, – оставляют, оставляют отпечатки. Художница, свой салон «Art House» в центре города картины, всякая модная хрень, дизайном занимается, известная личность в Питере. Я случайно туда забрёл, от нечего делать. Там пару каких-то хлыщей толклись вокруг неё. Подошла ко мне, расспрашивала, не желаю ли чего, с какой целью зашёл, Агнессой зовут, чуть старше меня. Ну, а я пургу погнал, мол, собираюсь квартиру новую покрасивше сделать, а сам глаза пялю на неё. Прикинь, растерялся, оробел, как пацан! Она улыбалась, сто пудов просекла мой драйв. Такого со мной давно не было, разве только в школе в десятом классе с Катькой Суховой. Точно ты сказал – отпечаток. Блин, во сне её вижу.

– Как ты меня обрадовал, Захар! Ты совсем не такой, оказывается, как себя выставляешь. Бабушка говорила, что в человеке живут двое. Один показной, живёт как все, боится вылезать из-под коряги общих устоев, второй – всё это видит и ропщет на первого, мучает его, призывает быть самим собой. Иногда, он побеждает первого и это для человека выход. Только, говорила, что иногда этот второй становиться глухим, слепым и немым и мир может погибнуть, если таких станет больше.

Захар глянул на него пытливо.

– Загнул ты, брат. Типа плохой – хороший полицейский? Да во мне не двое – сотня разных че́лов живёт и такой у них спор между собой иногда случается! Устаю с ними бороться. Слушай, Сафрон, ты мне напоминаешь Форреста Гампа, только в фильме он всё мамины наставленья говорил, а ты – бабушкины. Любил бабушку?

– С её смертью, будто часть мира умерла.

Захар посмотрел на него добрым испытующим взглядом, каким ещё на него не смотрел.

– И я свою бабулю тоже очень любил. Я посплю немного, да? Разбудишь.

Он отвалился на спинку сиденья и вскоре заснул с открытым ртом.

Пересаживаясь на своё сиденье, Сафрон машинально взглянул на Угодникова. Тот дремал, но чуть приоткрыл глаза, когда он пересаживался. Сафрон достал телефон и до Питера что-то читал в телефоне. Захара он разбудил на подъезде к городу, тот хотел глотнуть коньяка и уже взял в руки бутылку, но с раздражённым видом закинул её в сумку.

Уже одетый Угодников глянул в окно и сказал весело новоиспечённым товарищам, как старым знакомым:

– В Москве климат плохой – в Питере ещё хуже. Я в первопрестольную приехал двенадцатого февраля. Жуть, как была завалена снегом в столице.

Он увязался за ними, пристроился рядом, семеня короткими ножками. Когда троица вышла на Лиговский проспект и остановилась у торгового центра «Галерея» прощаться, сказал:

–Что-то вас не встречают. Вам куда, джентльмены? Могу подвезти, тачка у меня здесь в подземном паркинге.

– Мне на Крестовский, а тебе куда? – спросил Захар.

– Так нам по пути, мне на Чёрную речку.

– Погоди тогда, я с че́лом попрощаюсь, – повернулся он к рассматривающему с интересом окрестности Сафрону:

– Ну, а ты-то, Колумб, куда?

– Да мне, собственно, сегодня, пожалуй, некуда, пристроюсь где-нибудь. Я уже говорил, что приехал по просьбе какой-то дальней родственницы. Звонил мужчина, сказал, что мой телефон ему дала моя тётя в Баку, а он звонит по поручению некоей Джавад-Заде Клавдии Дмитриевны и просит по возможности, быстрее приехать в Санкт-Петербург по наследственному делу в отношении меня, что дело не терпит отлагательства

Угодников чуть не подпрыгнул, с заблестевшими глазами придушенно произнеся:

– Клавдия Дмитриевна Джавад-Заде?! Как же, как же, знаю, знаю, уважаемая женщина, весовая, так сказать, с советских времён. Тут без обмана, наследства на всех хватит! Три прелестные внучки, зять деловой Иван Панкратович Головчин в кругах принят, знаком, знаком. Рад, рад, за вас, на всякий случай вот вам моя карточка, чего не бывает.

Отработанным движением, непринуждённо и ловко, он всунул в руку Сафрона визитку с гербом.

–Да погоди ты, трещотка, не выпрыгивай из шкурки, – одёрнул его Захар, – кто она тебе эта… Заде?

–Я только догадываться могу. У моей бабушки тоже отчество Дмитриевна, я от сестры слышал, что у бабушки была сводная сестра, она высоко взлетела, но их пути по жизни почему-то разошлись. Они не общались после какой-то размолвки. Звонивший не стал мне объяснять подробности, сказал, что меня ждут. Из Москвы я ему звонил, сообщил в каком поезде еду, – Сафрон вертел в руке карточку юриста, не зная куда её деть.

–Дела, – почесал затылок Захар. – Хоть у кого-то хорошие. Я рад за тебя и прощай. Поговорили и разошлись, как в море корабли, удачи.

–Никогда не говори никогда, давай телефонами обменяемся.

Сафрон позвонил на названный номер, Захар зафиксировал и протянул ему руку,

– Отмечу тебя Колумбом.

– А я тебя Магелланом по лего девчонкам, – рассмеялся Сафрон.

Угодников заюлил перед ним.

–А давайте ко мне, помоетесь, отдохнёте…

Сафрон качнул головой.

– Спасибо. Поброжу по стогнам Северной Венеции, пристроюсь, не маленький. Знаешь, Захар, когда ты прикорнул, я решил просмотреть в инете народные приметы на Сретенье. И нашёл удивительную! Не знаю даже пугаться или радоваться. Такую странную народную примету обнаружил, мол, на Сретенье не желательно уходить в далёкий путь, потому что назад трудно будет вернуться, и вот теперь я будто стою на перекрёстке и мысли разбегаются.

– Питер засасывает – болото, отсюда трудно выскочить, если только суметь себя за волосы вытянуть, как Мюнхгаузен, – Захар хлопнул Сафрона по плечу, – разгадывай русских, брат, тут такие кроссворды встречаются. Пошли что ли, заслуженник.

Захар шёл пружинистым быстрым шагом, Угодников семенил ножками, чтобы не отставать от него, что-то быстро говорил, заглядывая ему в лицо.

Сафрон долго смотрел им вслед, глубоко вдохнув сырой и морозный воздух, глянул на мутное небо, где между рваных облаков подрастала луна, прошептав: «Боже мой, я в городе Достоевского!».

Через полчаса он стоял на Аничковом мосту и с восторгом смотрел на замёрзшую Фонтанку.

2.

На фоне нынешних нуворишей, владельцев особняков на Рублёвке, апартаментов в московских высотках «Золотой мили», домов в Лондоне, Калифорнии и Испании, Иван Панкратович Головчин выглядел посредственным середнячком, но свой кус в мутном потоке российских демократических реформ на её кровавом расцвете, он, как и все перекрасившиеся и приклеившиеся к щедрым государственным кормушкам, не упустил.

Зимой основным местом времяпровождения его семьи служил двухэтажный таунхаус с гаражом на два автомобиля в Коломягах, в прекрасном зелёном районе города напротив чудного пруда, принадлежащий его тёще. Отсюда до Чёрной речки на машине, можно было доехать минут за пятнадцать-двадцать. Позаботился Иван Панкратович и о загородном отдыхе семьи: выстроил кирпичный двухэтажный дом в тихом областном городке Вырица Гатчинского уезда. Прекрасное место для отдыха ещё за несколько лет до Первой Мировой войны облюбовала петербургская знать, ещё тогда заложили там дачный посёлок «Княжеская долина». Сейчас этот посёлок облюбовали зажиточные люди из Питера.

Дом строился долго, но не из-за финансовых трудностей хозяина, а из-за мелочной придирчивости и скаредности его будущего хозяина. Несколько раз бригады строителей менялись. С двумя бригадами он сурово распрощался, не доплатив им положенной платы. Достраивали дом строители с западной Украины. Головчина устроила низкая цена работ славянских гастарбайтеров и их исполнительность. Дом выглядел довольно громоздко и безвкусно: с архитектурными излишествами – двумя боковыми флигелями с башенками, фривольными балкончиками под старину с балясинами, покрытыми мраморной крошкой, и был нещадно критикован острой на язык тёщей и женою за новорусскую безвкусицу. Благо летом балясины оплетал густой плющ, нивелируя барский вкус хозяина.

Окружённый высоким кирпичным забором с видеокамерами дом стоял в кольце многолетних сосен. Огородничеством хозяева не занимались, – наняли смотрителем дома, местного соседа, мастера на все руки. Он стал и садовником, и сторожем, и помощником. Под руководством жены Головчина Тамары Мурадовны он развёл прекрасный цветник, естественно, в доме было всё, что нужно для комфортного житья.

Недалеко был городской пляж на реке Оредеж, а ещё ближе, в шаговой доступности, отрада жены и тёщи Головчина старинная деревянная Церковь Казанской иконы Божьей Матери в стиле шатровых церквей Русского Севера. Во дворе церкви в наше время была выстроена часовенка над мощами преподобного Серафима Вырицкого и его жены схимонахини Серафимы. Жена Головчина Тамара крестилась поздно и соседство с такой Церковью ей очень нравилось. Она ходила на службы, часто со старой матерью, которую возила на инвалидной коляске.

Кроме всего семейство всегда ждал ещё один небольшой деревянный дачный дом под Выборгом, в котором они могли отдохнуть после шоп-туров в Финляндию. Этот дом принадлежал его покойному отцу Головчина, но проживал в нём постоянно его старший брат Игнат, вдовец, согласившийся жить здесь постоянно, квартиру же брата в Питере предприимчивый племянник сдавал. У Головчина была ещё «двушка» в старом доме на Васильевском острове рядом с Церковью Успения Пресвятой Богородицы, а также выкупленные пять комнат в коммуналке у Московского вокзала, Иван Панкратович и их сдавал. Кроме всего на Московском проспекте была трёхкомнатная родовая «сталинка» умерших его престарелых родителей. Так что в некотором смысле недвижимое имущество Головчина выглядело вполне патриотичным.

Деловая хватка у него была крепкая. Он был в доле в фирме, занимающейся оптовой продажей лакокрасочных изделий финской марки «Тиккурила». В своё время оказал существенную помощь знакомым предпринимателям, воспользовавшись своими связями в Выборгской таможне и Смольном, обеспечив им юридическое прикрытие. Фирма расширялась, дела шли прекрасно. Подкупал он по случаю и акции доходных предприятий, в доле с партнёром владел юридической фирмой с широким профилем деятельности и опытными юристами, фирма процветала.

В молодые годы он активно пошаливал. До женитьбы на Тамаре Мурадовне шалун в погонах был недолго женат на артистке Ленинградского балета на льду, их представления он регулярно посещал. Захаживал с цветами и в Кировский театр, но быстро понял, что плоские эстетки товар дорогостоящий и остался фанатом балета на льду. Отвязанных молодых фигуристок ледового балета местные бонвиваны называли «ледовой дружиной», а девушки без комплексов с удовольствием проводили время с интересными молодыми людьми, которых сейчас бы называли мажорами.

Головчин недолго охаживал стройную артистку из Саратова. Её прельстила возможность стать ленинградкой с жилплощадью, да и жених-офицер был хорош собой, правда, скуповат, как позднее оказалось. Но вот беда – коньки она категорически отказалась вешать на гвоздь. Балаганный мир, где её окружали поклонники, галантно ухаживали многие известные в стране люди, титулованные артисты и музыканты, самцы-мародёры с интеллигентным обхождением, деньгами и широкими жестами, она не оставила. Уговоры мужа-ревнивца в капитанских погонах не помогли. Брак не продержался и года: стройная крепость пала под обещания неземной жизни за границей и большой любви одного известного артиста. Дашенька сбежала от мужа к нему, оставив на память о себе коньки на гвозде, а артист вскоре слинял в Израиль, бросив пассию.

На подколки коллег по ведомству Головчин коротко, по-военному, угрюмо отшучивался, скаля лошадиные зубы: «Агент спалился на варьетутке». Отхватить что-то от имущества мужа у варьетутки не вышло, судилась, но что называется, – бодался телёнок с дубом. В конце девяностых, Головчин узнал, что Дарья вышла замуж за немецкого бюргера и уехала с ним в лучший мир и её следы затерялись на просторах многоликой Европы.

Капитан был взбешён, но потерю переживал недолго. Стройные фигурки по-прежнему манили сластолюбца, не забывая ревностно служить Родине, он исправно пошаливал, – вполне хватало плохо питающихся приезжих студенток и неверных жён. Должностное рвение коммуниста Головчина было замечено начальством. Он не раз поощрялся и неожиданно его внеочередно повысили в звании. Вряд ли он мог бы стать майором так быстро, но тут в карьере случилось приятное. Фортуна, известно, дама изменчивая, н Нужно было заменить одного сотрудника в Венгрии и начальство посчитало, что капитан – это не солидно, а парень толковый и надёжный, из генеральской семьи, отец свой – «конторский». Не исключено, конечно, что папа замолвил за сына словечко – «бывших» в этом ведомстве, известно, не бывает.

Новоиспечённый майор недолго пил венгерское вино. Весной 1989-того Венгрия открыла границу с Австрией, следом пала Берлинская стена, соцлагерь и его режимы посыпались, как шаткий ряд костяшек домино. На глазах майора происходило нечто совсем невообразимое! Шпротная Прибалтика стукнула кулаком по столу: а признать секретные протоколы к пакту Молотова-Риббентропа незаконными и недействительными! II-съезд народных депутатов, с подачи предателя и «мотора перестройки» А. Яковлева, испугался грозных прибалтов и принял резолюцию: «Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания».

Зашаталась кроваво держава! В августе 91-вого. когда майор с коллегами из конторы в штатской одежде деловито шнырял у баррикад перед Мариинским дворцом, он остро осознавал, что в песочных часах СССР образовалась дыра. События происходили с калейдоскопической быстротой. Ленинград стал Санкт-Петербургом, любимец либералов Собчак, недолго пробывший в рядах КПСС, набирал вес, член его команды, будущий президент А. Медведев, расклеивал его предвыборные фото на стенах домов, с ним трудился и малоизвестный тогда В.В.Путин. Собчак круто шёл в гору. Пробрался в мэры, разогнал Ленсовет, позже стал председателем правительства Санкт-Петербурга. Сыпались, сыпались костяшки домино истории, – не дожив до семидесяти лет, в кровавых корчах скончался Советский Союз. Прекратил свою деятельность и Съезд народных депутатов. Ельцин стал Президентом, КГБ РСФСР переименовали в Агентство федеральной безопасности, в дальнейшем на свет явилась ФСБ России.

Но пора вернуться к нашему герою. Пертурбации, неразбериха в его кормиле нервировали, перспективы были туманны. Вернувшись из Венгрии с чемоданами шмотья, посуды и электроники, он окунулся в новую быстро меняющуюся нервную, неустойчивую и непредсказуемую стихию. Вот тут-то сработали связи отца: он подсуетился, и единственный сынок был трудоустроен в Балтийскую таможню. О её работе в 90-тые написано много интересного, это было роскошное место для махинаций, которое активно окучивал расплодившийся криминалитет. А когда же оно было не роскошным?! На память сразу приходит незабвенный Павел Иванович Чичиков, пристроившийся в таможню. Правда его поймали за руку и конфисковали нечистые деньги. Можно ещё опуститься в суровые времена Петра Великого, доверившего братьям Соловьёвым руководить Архангельским внешнеторговым портом. В потных руках братьев оказалась экспортная торговля России пшеницей, рожью, льном, смолой, пенькой, пушниной. Братаны организовали схему контрабанды, а скопленные капиталы вывозили в банки Голландии и Англии. Через них уходили за границу и капиталы друга Петра I Меншикова. Бедный же и честный вице-губернатор Архангельска Алексей Курбатов (о, как история любит повторяться!), жаловавшийся на братьев-комбинаторов самому царю, был казнён. У братанов конфисковали имущество, но позже освободили на поруки и даже вернули часть конфиската.

Таможня, её посты – золотое дно для прохиндеев во все времена. В девяностые здесь не только придумывались хитроумные схемы, но нередко бывало, что крепкие парни в спортивных костюмах совершали грубые экспроприации, на манер румынских погранцов, жестоко обошедшихся с Остапом Бендером.

Вообщем, жизнь у Головчина удалась. Женился тридцатилетний красавец майор в 1994 году на двадцати пятилетней яркой, полногубой брюнетке с восточным разрезом обворожительных глаз. Познакомился он с ней на свадьбе друга. Тот женился на преподавательнице ЛГУ, а её подруга Тамара, тоже была преподавателем этого учебного заведения, без пяти минут кандидат литературоведенья. Когда же Головчин узнал, что она дочь одной весьма влиятельной и не бедной женщины, то приложил титанические усилия для покорения южанки.

Плечистый, стройный и голубоглазый красавец смог очаровать девушку, дошло до смотрин в её доме. Послушная и любящая дочь всегда советовалась со своей строгой приёмной матерью, сухонькой старушкой, чьё слово было для неё законом. Смотрины и были устроены Клавдией Дмитриевной, чтобы вынести свой вердикт. Предварительно она навела справки о семье Головчиных и посчитала, что родители жениха люди достойные. Претендент на руку дочери не опростоволосился на смотринах под её пристальными взглядами и хитрыми вопросами: был прекрасно одет, умел пользоваться столовыми приборами, хорошо говорил и острил. Тянуть не стали. Клавдия Дмитриевна постановила: «Завянешь, Тамара, ты у меня домоседка, будешь в девках куковать, просидишь жизнь со своими книжками, а я внуков хочу понянчить».

После пышной свадьбы молодые поселились в трёхкомнатной квартире Клавдии Дмитриевны на Бульваре Профсоюзов. Её покойный муж получил в своё время здесь двухкомнатную, но вскоре купил соседнюю с его квартирой комнату и объединил в одну. Крутую тёщу, резавшую правду-матку в лицо невзирая на лица, Иван Панкратович невзлюбил, побаивался, но жить, увы, пришлось с ней, он лелеял надежду, что старуха недолго проживёт, но тёща в лучший мир не спешила.

Тамара забеременела сразу и уже на следующий год родила дочку Веру. В новом веке, как на конвейере, Иван Панкратович сработал с перерывами ешё двух дочек – Надежду и Любовь, а Тамара любовно погрузилась в их воспитание. Это вполне устраивало Ивана Панкратовича: оставляло время на тайные шалости, с которыми он не в силах был расстаться – шалил, соблюдая строгую конспирацию. Была у него компашка таких же он хитроумных коллег-сластолюбцев, с которыми он поигрывал в картишки, не чуждаясь плотских утех. Не пропала страсть к шалостям у него по мере старения, но он держал себя в форме, молодился, бегал, следил за здоровьем. Приходилось вертеться, как угрю на сковороде. С тёщей у него отношения быстро ухудшались, она ему не верила, не любила, по всему, раскусила. Жена, привязанная к старой матери и дочерям, смирилась со своим положением, по крайней мере, так казалось внешне.

* * *

Когда Сафрон, ощущая себя лилипутом, ошеломлённо задрав голову стоял у Исаакиевского Собора, зазвонил телефон. Машинально приложив его к уху, стоя с задранной головой, он автоматически бросил: «Слушаю», узнав молодой и приятный, с неким заметным услужливым клерковским тоном голос человека, звонившего ему в Кисловодск.

– Сафрон Игоревич? Клавдия Дмитриевна волнуется, вы уже должны быть в Питере.

– Уже давно, брожу по вашему прекрасному городу, извините, как мне вас звать?

–Матвей Сергеевич. Вы можете прямо сейчас приехать? Клавдия Дмитриевна вас с нетерпением ожидает.

–Как-то неудобно, Матвей Сергеевич, ночь уже.

–Только вечер. Зимой у нас ранние вечера и поздние рассветы. Высылаю вам СМС с адресом. Вы где сейчас?

–У Исаакиевского Собора.

–Недалеко, наймите такси. Полюбуетесь нашими мостами, замёрзшей Невой. Ждём, да, у нас видеодомофон, нажмёте кнопку, вам откроют.

Сафрону ничего не оставалось, как поблагодарить звонившего и удивиться его настойчивости.

Таксист оказался неразговорчивым. По пути встречались заторы, но Сафрон так заинтересованно и жадно впитывал проносящиеся за окном завораживающие пейзажи, многочисленные набережные с замёрзшими реками, что забыл о существовании водителя. Он крутил головой, радостно узнавая знакомые ему по фотографиям, рисункам и фильмам, уникальные места Великого города: мост через Неву, названия которого он не помнил, Сфинксов, Стрелку Васильевского острова с Ростральными колоннами, остро ощущая, что фотографии не показывают и малой доли мощи и красоты этих сооружений.

Когда въехали в жилые кварталы со стандартной застройкой, он ещё острее ощутил разницу между частью старого города, отстроенную великими зодчими, и бетонной геометричностью, скученностью жилых домов-новоделов.

Машина остановились в тихом месте у длинного ряда двухэтажных коттеджей одинаковой архитектуры. С правой стороны узкой двухколейной дороги, ниже неё, в ложбине, блеснул под луной замёрзший пруд. Он рассчитался с водителем и тот, наконец, весело рассмеялся.

–Я думал, брат, ты голову себе свернёшь пока ехали. Первый раз в Питере?

–Первый, брат, – рассмеялся и Сафрон, пожимая руку водителю, – красота!

Знакомый голос в домофоне приветствовал его. Он прошёл под сварной арочной конструкцией, покрытой зелёным пластиком к входной двери, которая предупредительно распахнулась. В просторном холле с зеркалом, шкафом-купе во всю стену и туей в керамической кадке его ожидал красивый молодой человек в костюме с прекрасной густой шевелюрой, большими голубыми глазами, придающими лицу детскость. Он протянул Сафрону руку, вяло ответив на рукопожатие.

–Добро пожаловать, вас ждут не дождутся, Сафрон Игоревич. Куртку и рюкзак в шкаф, пожалуйста, – отодвинул он дверь шкафа в сторону.

Когда Сафрон повесил куртку и рюкзачок и повернулся к нему, то заметил, что он с недоумением разглядывает его кроссовки. Сафрон смущённо затоптался, но неловкую паузу разрядил солидного вида мужчина с седоватой гривой волос и холёным лицом, высунувший из двери.

–Зайди-ка, Мотя, ко мне… – начал он, но увидев гостя, вышел в холл, окинул гостя цепким взглядом, как портные клиента, перед тем, как снимать мерки, и протянул руку. Быстро потирая ладони, будто удаляет рукопожатие, он продолжил, разглядывая гостя:

– Хе-хе, наконец-то! – С приездом, Сафрон…Игоревич, будем знакомы, Иван Панкратович Головчин, внештатный, так сказать, хозяин семейства. Официальный, хе-хе, наша дражайшая вечно юная фея, ожидает вас со всей женской дружиной наверху. Дождались-таки исполнения её всемилостивейшего указа. Все вас с горячим нетерпением ожидают, как некое, г-мм, явление. Входите, – приглашающим жестом он указал на дверь, – познакомимся ближе.

Матвей Сергеевич, которого Головчин по-домашнему назвал Мотей, мялся, не сводя с него глаз.

– Мотя, и ты заходи, – махнул ему рукой Иван Панкратович.

В просторной комнате с рабочим столом и компьютером, книжными полками с толстыми томами, по всему справочниками и небольшим овальным столом, он усадил молодых людей на диван, сам же удобно расположился в кресле. Пожёвывая губами, он несколько секунд рассматривал Сафрона, бросив взгляд на Матвея, сказал:

– Ну, с приездом в культурную столицу, Сафрон Игоревич. В Питере впервые?

Сафрон кивнул, невольно анализируя ситуацию. Вначале он решил, что Матвей Сергеевич родственник этого солидного начальственного вида мужчины, но чрезмерно показное и почтительное, совсем не родственное его отношение к этому важному господину, заставило его засомневаться в этом.

Иван Панкратович переглянувшись с Матвеем Сергеевичем, продолжил:

–Так вы из Баку?

Сафрон опять кивнул, чувствовал он себя не совсем уютно почему-то.

– И как Баку, ликует? – усмехнулся Иван Панкратович, – Ваш Президент поднял, наверное, свой рейтинг до небес после победы в быстрой и победоносной войне в Нагорном Карабахе?

Сафрон улыбнулся.

–Да, после победы народ воспрял духом, этого ждали тридцать лет и слава Богу, обошлось без больших жертв.

Головчин хмыкнул.

–Да, Алиеву полегче, чем нашему. Легитимненько, легитимненько, провернул дельце Ильхам Гейдарович, вернув Карабах, признал мир победу. А мы взяли калач, да оказался он горяч, м-да, горяч.

Сафрон прекрасно понял, что Головчин имеет в виду Крым, но не нашёлся, что сказать.

–А вы, молодой человек, так сказать, налегке в наши холодные края? Есть где остановиться? —Головчин пытливо разглядывал гостя. На миг, его взгляд замер на его кроссовках, недоумение отразилось на лице, закончившись короткой усмешкой.

Сафрон это заметил, ему стало смешно. Быстрая дурашливая мысль мелькнула в голове: «В Питере встречают по обуви, а по чему провожают ещё придётся разобраться. Бабушка говорила, не суди человека, пока не прошёл с ним две луны в его мокасинах. Не глупые были люди американские индейцы. И, кстати, опс! Такой же момент есть в «Идиоте» Фёдора Михайловича в первой главе, где краснобай Лебедев потешается над штиблетами князя Мышкина. Это Питер, детка, здесь те же и там же».

–Так внезапно всё случилось. А остановиться… что ж, двадцать первый век, в большом городе всегда можно найти приют, – ответил он.

Головчин удовлетворённо кивнул.

–Аксиома, были б купюры. А на какой ниве трудитесь?

–По профессии преподаватель истории, но сейчас, можно сказать фрилансер.

–Вот как, а есть ещё кого учить-то, я имею в виду, школы-то русские остались, не все уехали?

–Есть, Иван Пакратович, есть и факультеты русскоязычные, филиалы российских ВУЗов, и русских немало.

– А вы язык знаете?

–Азербайджанский, турецкий, разговорный английский.

Головчин повернулся к Матвею Сергеевичу.

–Мотя, у тебя сейчас торгаш, турок этот в деле, как его… хе-хе, Углу, ты нашёл переводчика?

–Ищем, Иван Пакратович.

–Так вот тебе конкретный, хе-хе, драгоман с Востока, носитель, хе-хе, языка, – оскалил крупные зубы Иван Панкратович, показывая рукой на Сафрона, – Сафрон Игоревич, подсобите? Труды оплатим.

–Конечно, конечно, с удовольствием, – улыбнулся Сафрон, отмечая, как ловко щегольнул эрудицией этим «драгоман» Иван Панкратович. Он прекрасно знал, что так в старину называли переводчиков при европейских посольствах в других странах, но слово это давно вышло из употребления. «Образованный и деловой человек нового века. Такие никогда и нигде не упустят своего шанса», —подумалось невольно.

–Вот и чудненько, – Головчин встал, что, наверное, означало конец аудиенции. Встали и Сафрон с Матвеем Сергеевичем.

–Мотя, у меня деловая встреча, я вызвал такси. Гостя проводи наверх, представь, скажи, что одобряю. Тамара знает, что я сегодня допоздна.

Матвей Сергеевич понимающе склонил голову. Новые знакомцы пошли к двери, Головчин остановил их, обратившись к Матвею Сергеевичу с каким-то особым подъездом, речь, видимо, шла о каком-то общем деле:

–Ты приглашён?

На белых щеках Матвея Сергеевича зарделись красные пятна, он стушевался, глухо ответив:

–Удивлён, но приглашён.

–Хорошо, до завтра. Наверх я не буду подниматься. Да, ты папочку на компьютерном столе разбери, а после просвети гостя, где в Питере можно поселиться бюджетно. Да и отвёз бы восточного гостя, что б ни плутал по ночи, шпаны развелось в городе.

Сафрон с Матвеем Сергеевичем вышли из кабинета. Сафрон стало не по себе от общения с Головчиным. Тягостное чувство жило в нём, будто он общался с человеком, перед которым в чём-то провинился, неудобно было и за Матвея Сергеевича. Ему показалось, что он подавлен волей этого человека, а тот вёл себя с ним при посторонних людях довольно фамильярно.

По лестнице, параллельно с которой был установлен пандус, Сафрон и Матвей Сергеевич поднялись на второй этаж.

3

.

Они остановились перед дверью. За ней слышался гомон женских голосов, весёлый смех, звонкие выкрики, Матвей Сергеевич постучал, на стук никто не ответил и он тихо открыл дверь.

В просторной гостиной шла азартная игра в русское лото. В центре стола высилась пухлая кучка бумажных денег разного достоинств. Женская дружина, о которой говорил Головчин, была поглощена игрой, видимо, близок был момент, когда решится судьба банка.

Накал был такой, что женщины не заметили вошедших. И только когда Матвей Сергеевич негромко кашлянул в кулак, шум, как по отмашке дирижёрской палочки оборвался, а игроки с нескрываемым любопытством уставились на гостя.

За столом расположились пять женщин разного возраста. За одной короткой стороной стола восседала в инвалидном кресле короткостриженая, под мальчишку, сухая седая старуха с острыми живыми глазами в тёплом шерстяном халате, в иссохших старческих руках она держала мешочек с бочонками. Напротив неё, на другой стороне стола, сидела красивая статная и ухоженная женщина в летах с пышной причёской и тёмном строгом платье, Сафрон сразу отметил в ней восточную кровь. В двух молодых женщинах ярко сквозило зримое родство и сходство с женщиной в возрасте, третья, юная девушка, явно была слеплена из другого теста.

Яркая брюнетка в очках с карими умными глазами и бледным лицом, по всему, старшая в молодой троице, сидела с накинутым на плечи шерстяным платком, словно зябнет или немного приболела. Хрупкая девушка с длинными русыми волосами, – притягивала взгляд миловидностью лица, нежными карими глазами с пушистыми ресницами, собольими ухоженными бровями над ними и сочными полными губами. Она немного перебарщивала с показательно глубоким декольте модной обтягивающей блузки. У девушки в белой майке с эмблемой клуба «Зенит», была модная молодёжная стрижка. Её густые светлые волосы на затылке мастер сильно укоротил, спереди же оставил более длинные пряди. Одна прядь волос падала на правую сторону лица и она часто и смешно отбрасывала её назад, в её озорных зелёных глазах застряла смешинка. Юность и энергия так и рвалась наружу из этого очаровательного, милого, немного угловатого подростка с тонким подвижным станом, маленькой грудью, ярким детским ртом и ямочками на щеках.

Сафрон мысленно сразу прозвал её птичкой-щебетуньей. Вот она-то и разрядила возникшую паузу. Откинув прядь волос со лба, она звонко расхохоталась, произнеся с ленинской картавинкой:

–Товагищи! Первым делом бегём почту и телеграф, после Зимний! К нам на подмогу прибыл собственной персоной воскресший Че Гевара!

–Цыц, озорница, – незлобиво шикнула на неё старуха, бросая на стол мешок с бочонками, – собери-ка, Любаня, всё со стола, Тамарочка, сядь рядом с Верочкой и Надеждой, пусть гость сядет напротив меня я близко плохо вижу.

Тут только Сафрон сообразил, что вошёл в берете. Краснея, сдёрнул его с головы и затоптался, комкая в руке. Произошло движение, перестановки за столом, собирая со стола карты и бочонки, Люба периодически бросала любопытные взгляды на гостя. Тушуясь, Сафрон прошёл к столу и сел, Матвей Сергеевич стеснительно мялся у двери.

Когда Люба собралась сгрести деньги в центре стола, тоном не допускающим возражений, старуха, как отрубила:

– Стоп, Любаня, деньги, стрекоза, мои. У меня, если вы помните, сеньоры и сеньориты, на последней линии была «квартира». Последний бочонок как раз оказался фартовым.

– Бабушка, – чуть не подпрыгнула Люба, – ты шулер! Ты же не оглашала номер, а быстренько бросила бочонок в мешок!

Компания разразилась смехом, а старуха со смеющимися глазами деланно строгим голосом проворчала:

– Я никогда не вру, милочка, пора запомнить.

–Да, да, да, ты не врёшь, только обманываешь, бабушка. У меня, между прочим, тоже была «квартира» на средней линии, – с детской непосредственностью выкрикнула девушка и стремительно убежала с принадлежностями для игры.

Сафрону нравилась непринуждённая атмосфера в этой красивой женской компании с тёплой семейственностью, царящей за столом. За время, пока происходила эта короткая и весёлая прелюдия к знакомству с новыми людьми, он улыбался, жадно разглядывая лица женщин.

Старуха пронзительно глянув на него, хмыкнула:

–Че Гевара! А ведь похож, похож, вот же озорница.

Про Матвея Сергеевича забыли, он всё ещё стеснительно мялся у двери. Сафрон растеряно посмотрел на него, старуха обернулась.

–Мотя, спасибо тебе за работу, сынок. Выпьешь с нами чайку?

Матвей Сергеевич довольно улыбнулся.

– Спасибо, я внизу буду. Мне Иван Пакратович поручил с документами поработать.

– Хорошо. Иди с Богом, сынок.

От Сафрона не ускользнуло то, что Матвей Сергеевич опять был назван по-родственному Мотей и то, что уходя, вздохнул, или скорее как-то натужно выдохнул, задержав долгий взгляд на девушке с сочными губами, которая раздражённо повела плечами, поймав этот взгляд.

Старуха смотрела на него светлыми, словно выцветшими глазами.

– Меня зовут Клавдия Дмитриевна, я сводная сестра твоей бабушки Тамары. Думаю, что Мотя тебе коротко объяснил, почему я хотела тебя видеть, но об этом не сегодня, позже и подробно. Это моя дочь Тамара Мурадовна, мать моих трёх внучек. Это её старшая дочь Верочка, рядом с ней средняя – Надежда, а болтливая стрекоза Любаша, младшенькая. Ты не голоден?

– Я перекусил в Макдоналдсе, – с удовольствием принимая это ты старухи, сказал Сафрон.

–Мясо мёртвых животных, – фыркнула Люба, не сводя с него озорных глаз.

–Люба …огорчённо качнула головой её мать.

Клавдия Дмитриевна усмехнулась.

–Стрекоза, лишу тебя финансовой опеки.

–Подумаешь? – рассмеялась та. – Это можно пережить.

–Тогда может быть чай или кофе, Сафрон? – спросила Клавдия Дмитриевна.

– Чай, Клавдия Дмитриевна, всегда и с удовольствием.

– И правильно, наш родной бакинский напиток. Тамарочка, – повернулась она к дочери, – завари-ка нам чайничек настоящего азербайджанского, девки наши так и не научились правильно чай заваривать, пьют эту дрянь в пакетиках… да, и стаканы армуды принеси, доченька.

Дочь встала и ушла, поцеловав мать в голову, а Люба сподобилась и здесь вставить:

– Бабушка, как вы пьёте эту горечь? Сёстры тоже гурманы, пьют чай в пакетиках. Это ж пыль с индийских тропинок и химия.

«Бабушка», она произносила так, как часто говорят дети, – проглатывая часть букв, выходило у неё – башка. На это её замечание старшая сестра заметила:

– Какая назидательность, Любаня, а в твоих любимых энергетиках и чипсах, наверное божественная амброзия?

– Ну, хватит о вкусах, – не дала ответить Любе, открывшей было рот, Клавдия Дмитриевна. – Сафрон, сегодня мы поговорим, так сказать, вообще, думаю, ты устал с дороги, а завтра уже побеседуем обстоятельно. Расскажи нам немного о себе.

Сафрон посмотрел на состроившую рожицу Любу, не выдержав, рассмеялся.

– Иван Пакратович назвал ваше сообщество женской дружиной, вы и в самом деле похожи на дружину, кого-то из вас он комплиментарно назвал вечно юной феей и официальной хозяйкой дома. Я догадался, что говорил он о ком-то старшем, уважаемом человеке в вашей великолепной пятёрке, и мне очень приятно, что по-кавказским обычаям ваше собрание возглавляет старейшина.

В этом месте он запнулся, приложил руки к груди и горячо произнёс:

– И мне, правда, удивительно уютно и хорошо в вашей дружине, такое чувство, будто я знаю вас давно, давно и такими, как сейчас, словно уже виделся с вами когда-то. Вы все такие красивые! Честное слово!

Девушки быстро переглянулись. Люба прыснула в кулак, а Клавдия Дмитриевна, пожевав губами, раздражённо бросила:

– Комплиментарно назвал? Ах, ах, успел-таки выговориться, фразёр-саркастёр! Человеку, которого видит первый раз в жизни, успел брякнуть свою очередную глупость. Ты не совсем понял комплимент моего зятя, Сафрон. Ну да ладно… дела семейные. Спасибо за комплименты дружине, но давай всё же о себе.

– Не кажется ли вам, сеньоры и сеньориты, что наш восточный гость, ко всему, дамский угодник? – хмыкнула Люба с усмешкой.

– А ты невоспитанная негодница, прикалываешься на манер своего отца. Дай высказаться гостю, – строго проговорила Клавдия Дмитриевна, – если тебе скучно, иди к себе и поиграй в свои компьютерные игрушки.

В этот раз Люба смутилась и замолчала. Сафрон ласково посмотрел на девушку и продолжил.

–Да рассказывать и нечего, собственно. Мне скоро тридцать три года. Родился и живу в Баку с тётей Даной, отец, мать, дядя и бабушка умерли. Преподавал историю в школе, подрабатываю переводами с русского на азербайджанский, редактирую переводы, иногда меня приглашают играть в оркестры на всякие мероприятия и записи. Ну, что ещё? Живу, как все молодые люди, книги, кино, музыка, общение в сети и с друзьями…

– Выглядишь ты моложе, – вставила Клавдия Дмитриевна, а старшая сестра с интересом спросила:

–И что вы читаете, какую музыку слушаете?

– Невредные книги. В дорогу я взял с собой три книги: Евангелие, «Идиот» любимого Фёдора Михайловича и «Кола Брюньон» Ромена Роллана в великолепном переводе Лозинского, перечитал в третий раз – это высокая поэтика и классный перевод. У нас дома хорошая библиотека, много музыки, джаз, классика. Перечитываю Достоевского, люблю Диккенса, Толстого, Клайва Льюиса, поэзию, читаю и современных авторов…

–Мне тоже нравится перевод Лозинского. Отличный выбор книг для нашего запутавшегося в сетевой паутине века, – Вера повернулась к Любе.

– Про названных гостем писателей промолчу. Жду не дождусь, когда ты «Гарри Поттера» осилишь.

– Скучная книга. Фильм смотрела, этого достаточно, Верочка, – буркнула Люба.

– «Гарри Поттер» не худшая книга последнего времени, я прочёл с удовольствием, – сказал Сафрон.

Вера внимательно глянула на него.

– А слушаете что? Я обожаю классический джаз, Эллу Фицджеральд, Френка Синатру, могу слушать кое-что из лирического рока, но не металл.

– Я рос в музыкальной семье, отец был музыкантом. Дома собирались его коллеги, я рос среди них в их музыке и разговорах. Они были передовыми ребятами, слушали много чего классного и играли. Слушаю джаз, слежу за новыми течениями в нём, люблю битлов – любимая группа, но и новенькое слушаю. Недавно открыл для себя «Аранхуэ́сский концерт» испанского композитора Хоакина Родриго со знаменитым адажио. Запоем слушаю пианиста Чика Кориа – фантастическая музыка! Кстати, Чик Кориа, цыплёнок, как его зовут музыканты, использовал начало этого адажио в качестве вступления к своему знаменитому сочинению «Spain». Да много чего слушаю, обожаю Баха, Стравинского, Моцарта, музыку Балкан, этническую музыку, люблю Джорджа Бенсона, мастодонтов классического джаза. Любимой музыки не меньше, чем любимых книг, слушаю всё новое и стоящее в инете.

– О да, адажио замечательное, – переглянулась с матерью Вера, – мы с мамой недавно слушала концерт, где солировал великолепный Пако Де Лусиа.

– Пако Де Лусия прекрасен! Но отыщите в сети исполнение этого концерта с китаянкой Менг Су – феноменальная гитаристка! – сказал Сафрон, – знаете, когда я слушаю адажио, я иногда думаю, что под такую музыку и умирать было бы не страшно.

В гостиной стало тихо, все смотрели на него, но не выдержала Любаша, откинув упавшую прядь, глянула на бабушку.

–Странно, дорогой гость, что в вашем списке нет нашей российской мега-звезды Бузовой, – с хитрыми глазами сказала Люба, под укоризненном взглядом матери, – она у нас мега популярна.

Сафрон задорно рассмеялся.

– Слушать эту звезду жестокое наказание для ушей. Такого рода женское пение я зову «бузовщиной», а мужское «шнуровщиной», с похабным хитом всех времён и народов «В Питере пить» вашего Шнурова, бесфамильного Шнура в народе. Мой список того, что я не слушаю, гораздо больше списка моих предпочтений. Не хочу никого обидеть, но и ваш питерский БГ-бог – Гребенщиков занимает одно из почётных мест в моём антисписке. Это не мой гуру, особенно сейчас, когда он выдаёт какие-то сатирически-политические частушки с претензией на мудрость. Мне кажется, что и его стихотворный талант сильно преувеличен, он наворован с западных лекал, эстетика сомнительна, а голос…на любителя. И вообще… это музыкальное мошенничество, красование собой любимым. Вот вашего Виктора Цоя люблю. Моя бабушка говорила, что в простоте, часто больше ума и сердца, чем в красивой заумности. Если бы мне предложили сделать выбор между Гребенщиковым, Шнуровым, пардон, Шнуром, вашей звездой Бузовой и, скажем, Леонидом Утёсовым, Владимиром Высоцким, Муслимом Магомаевым или Олегом Митяевым, я бы выбрал вторых.

–Круто! – чуть не подпрыгнула на стуле Люба, – каков критик с Востока, а? «Бузовщина», видите ли, «шнуровщина»!

– Ты прикалываешься, – укоризненно произнесла Вера. – Ты же терпеть этих псевдо звёзд не можешь.

Клавдия Дмитриевна, шикнув на Любу, достала платок и промокнула глаза.

–Бакинцы! – подняла она палец вверх, – Какая там прекрасная и талантливая была у нас молодёжь, какой был интернациональный город! Ну, а сам-то ты, Сафрон, как живёшь в этом новом Баку, доволен жизнью?

–О, я замечательно живу. У меня много друзей, проводим время, как, наверное, его проводит молодёжь всего мира. С друзьями сколотили группу, играем битлов, сочиняем песни, ходим в кино, кафе, чаще в чайхану, там всё как раньше – самовар, колотый сахар, стаканы армуды, летом гуляем по бульвару, ездим на моей машине на пляжи в Пиршаги́ или в Бузовны́…

–В Бу́зовны? – расхохоталась Люба, под осуждающим взглядом старшей сестры, – звезду нашу раскритиковали, а у вас даже пляж в честь неё назвали!

Рассмеялся и Сафрон.

– Бузовны́ – слово с ударением на последнюю букву, это старейший посёлок у моря с замечательным пляжем. Кстати, Люба, вы так любознательны, что я прямо-таки предвижу ваш очередной вопрос, – у меня не «Бентли» и не «Мазерати». На пляжи мы ездим на моей древней отцовской «четвёрке», и никто из моих друзей не высказывает снобистских мажористых охов. В нашей тусовке отношения демократические, мы мечтатели без толстых кошельков и не грустим по этому поводу. Моя бабушка, часто повторяла, что беден не тот, у кого нет денег, а тот, у кого нет мечты.

Люба покраснела так, что ямочки на щеках побелели, а все весело расхохотались. Клавдия Дмитриевна, щёлкнув пальцами, рассмеялась.

–Получи, Любаня! Отбрил, отбрил, стрекозу Сафрон Игоревич. Тонко, тонко! Молодца, земляк!

–Ха-ха. Прям налысо отбрил, – скомкано проворчала Люба.

Старшая сестра, задумчиво глянула на гостя.

– Ваша бабушка была образованным человеком, это слова Сократа.

–Тамарочка, моя Тамарочка, дружила она с книгами, начитана, школу с золотой медалью окончила, не эту вашу с компьютерами и бабой ЕГЕ, теперь ругаемую поганую советскую. Золотая медалистка! Весь её класс ушёл на войну добровольцами. Была… ужасное слово, – тяжело вздохнула Клавдия Дмитриевна, вытирая глаза платком.

Тут, наконец, заговорила средняя сестра. Во всё время беседы она молчала, разглядывала свои ухоженные ногти, иногда рассеянно поглядывая на гостя.

– И девушки есть в вашей компании?

–И не одна. Недавно мы справили весёлую свадьбу. Наш барабанщик Эльдар женился на девушке из нашего круга. Кстати, он азербайджанец, она метиска – мама армянка, отец – грузин.

–Ну, а вы, Сафрон? У вас есть девушка или вы уже женаты? – зарделась Надежда.

Тамара Мурадовна бросила на дочь быстрый укоризненный взгляд, Сафрон внимательно посмотрел на покрасневшую Надежду.

– Я был женат, девушки в современном понимании отношений между полами у меня сейчас нет, но я дружен с девушками нашего круга. Мне ужасно не нравиться нынешнее страшное выражение – «заводить отношения», теперь так часто говорят. Это, как завести собаку, автомобиль, будильник? Извините, как ни крути, такой метод предполагает какой-то план у того, кто собирается с кем-то завести отношения, а в итоге вызвать симпатию, расположение к себе. При этом другая сторона может ничего не знать об этом плане и примет всё за чистую монету. Это нечестная современная игра, в ней обязаны проиграть обе стороны. В определённом смысле это, уж извините за прямоту, похоже на некий вид, совращения. По-моему, есть только один вид, х-мм, заведения настоящих отношений – это одновременный удар молнии в сердца двух людей.

Клавдия Дмитриевна и дочь быстро переглянулись, Надежда смотрела на него, быстро краснея.

–Это ж всю жизнь можно ждать, когда он и она схлопочут удар молнии, он же может быть смертельным, – подмигнула Надежде Люба.

–А вы что ж… начала Надежда, недовольно глянув на сестру, но её перебила Клавдия Дмитриевна:

–Ну, понеслись девки по кочкам. Любимая девичья тема любит, не любит. Летом на ромашках будете гадать, засмущали гостя.

–Не очень-то наш гость смущается, мне кажется он довольно раскован, – не утерпела вставить Люба и вскинула руки вверх, сдерживая смех, – молчу, молчу, бабушка. Согласна, согласна, да, да, я глупая маленькая девчонка.

– Сафрон, – продолжила Клавдия Дмитриевна, покачав головой, – Мы искали вас в Баку, вышли на вашу тётю Дану, она дала ваш телефон, сказала, что вы в Кисловодске в санатории. Лечились? Что-то серьёзное?

–Ничего особенного, перемена мест благотворна. Горный воздух, минеральная вода, процедуры приятные. Я уже давно к врачам не обращался, да и из Баку никуда прежде не выезжал, сейчас отлично себя чувствую.

Вошла Тамара Мурадовна с подносом, на нём чайник, тарелочки с шербетом и пахлавой, вазочка с колотым сахаром и хрустальные стаканы армуды грушевидной формы. Люба кинулась к матери помогать расставить принесённое на стол. На некоторое время все замолчали, пили чай. Люба от чая отказалась, а Сафрон с удовольствием пил горячий и ароматный чай, такой же крепкий, как он привык пить дома. Поёрзав на стуле, Люба не утерпела и спросила у него:

– Вот вы сказали, что мы все красивые. Ну, и какие мы красивые? Может дадите характеристики? У вас это должно хорошо получиться, вы такой остроглазый. Хочется узнать, есть ли у нас шанс попасть на конкурс Мисс Россия или хотя бы на худой конец мисс Тамбова?

Тамара Мурадовна стала поправлять салфетки, пряча улыбку, Вера улыбнулась одними губами, Надежда вытаращила на сестру глаза, а Клавдия Дмитриевна, давя смех, подмигнула внучке:

– Я ль скажи мне всех милее, всех румяней и белее?

–Бабушка! – простонала, вспыхнув, Люба, а Сафрон с совершенно серьёзным видом проговорил:

–Чистая правда, Люба. Моя бабушка говорила: красивую женщину и слепой увидит. Вы все очень красивы и красота у всех разная. Ваша бабушка красива годами, жизненным опытом, мудростью, светится любовью к вам всем. Ваша мама, тот случай, когда видишь перед собой женщину и сразу же представляешь её юной, угадываешь её прекрасный облик. Она красива спокойствием и любовью матери, которая счастлива присутствием рядом с ней своих птенцов. Тамара Мурадовна не сказала ещё и двух слов, но я уверен, что она умна и хорошо говорит. Я вспомнил сейчас слова моей бабушки: «Сидит – как свеча горит, заговорит – что рублём подарит». Вот что я думаю о вашей маме. Через лет десять она станет ещё красивее, но уже другой, новой красотой, а вы, повзрослев, все будете вспоминать её облики прошлых времён, её слова, события с ней связанные. Запоминайте эти быстро ускользающие миги. И ещё… горчинка печали почему-то сквозит в её прекрасных глазах. Берегите маму, сёстры, берегите.

Стояла пронзительная тишина, взгляды всех магнетически были притянуты к раскрасневшемуся Сафрону, Клавдия Дмитриевна, покачивая удовлетворённо головой, вытирала повлажневшие глаза.

Сафрон перевёл взгляд на Веру, помолчал.

–Вера, Надежда, Любовь… надёжное сочетание говорящих имён. Верой Ивановной мне почему-то было бы трудно её называть, поскольку выглядит она очень молодо. Мне кажется, что этот её серьёзный и степенный вид, просто отпечаток жизни, в которой она сейчас живёт, а он, по всему, немного её угнетает. Так бывает, когда человек, к примеру, работает не там, где живёт его сердце или есть несбывшаяся мечта. Вы первенец, Вера, наверное, зацелованная, вам достались сливки любви матери и вы всегда её радовали. Вы всегда и будете с матерью, чтобы не случилось, вы смотрите на мать с такой нежностью! Я заметил, что все ласково зовут вас Верочкой, а это о многом говорит. Не знаю, чем вы занимаетесь, возможно, это какая-то интеллектуальная сфера и вы с ней прекрасно справляетесь, но видимо, недовольны своим выбором, или это вам наскучило, или … (Сафрон скомкался), влюблены, а красота…всё в вас хорошо: восточные глаза, пушистые ресницы, белое лицо, стройность и строгость взгляда. Несмотря на свой серьёзный вид, вы очень молоды сердцем и очень тонки душевно. А имя Вера… по вере вашей вам воздастся на пути к счастью и любви.

Сафрон посмотрел на покрасневшую Надежду.

–Надежда… вы несомненно красавица и подсознательно стараетесь воссоздать образ матери, имитируете взрослость, много времени отдаёте причудам современной моды, уходом за внешностью и зря, вы и без этого прелестны и хороши. Не пришло ещё ваше время спасать уходящую красоту косметикой. Не видел фотографий вашей мамы в молодости, но уверен, что вы её портрет. И вы на самом деле пылкая, мечтательная и влюбчивая. Одним словом, Надежда, живите надеждой и всё сбудется.

Надежда вспыхнула и опустила голову. Целую минуту все сидели в задумчивости. Тамара Мурадовна с Клавдией Дмитриевной перекинулись быстрыми улыбками, а Клавдия Дмитриевна, покачав головой, воскликнула:

–Ай да Сафрон, ай да психолог! А про стрекозу, сынок, что ж и сказать нечего?

–Нечего, представляете! Страшно даже говорить, слов нет описать её красоту словами, а в двух словах тем более, – рассмеялся Сафрон.

Люба, покраснев, демонстративно фыркнула.

–Да я не иронизирую, Люба, – ласково начал он, – ты красива тем, что многого чего ещё не знаешь, что портит красоту и тяготит сердце. И ты живёшь жизнью, которая уже не доступна твоим сёстрам, хотя они и не намного старше тебя, но они уже прошли тот этап жизни, когда небо было всегда голубым, реки синими, сны цветными, деревья круглый год зелёными и цветущими, когда удивляешься запаху стружек, шпал и щебетанию птиц, когда видишь, как бутылочный осколок бережно хранит в себе память о солнечном лучике. Это самый красивый период жизни, потому что он самый быстротечный. Я хотел бы иметь такую сестру, как вы, Люба. Я сестёр таких, как вы все, любил бы и защищал!

Люба с пунцовыми щеками опустила голову, а Сафрон продолжил, торопливо, словно боясь, что его прервут:

– Когда я ехал на электричке из Минвод в Кисловодск напротив меня сидела женщина лет сорока с девочкой лет трёх-четырёх. И каждый раз, когда девочка-почемучка обращалась к матери с каким-либо вопросом, женщина отвечала ей с невообразимо счастливой улыбкой, а мне казалось, при каждом вопросе девочки женщина скидывает года и молодеет. Я очень люблю детей…

Не окончив, он резко прервался, покраснев, нервно потёр лоб. Пристально на него глядевшая Клавдия Дмитриевна промокнула глаза платком.

–Ишь, ты какой! Потешил моё старое сердце, Тамарин внук, а где же ты собираешься сегодня обретаться? У нас, к сожалению, все комнаты заняты женским коллективом.

–Мама, может дать ему ключи от нашей квартиры на площади Труда, пустая же стоит, а Матвей отвезёт его, он же в этом доме живёт? – сказала Тамара Мурадовна.

–А что? Это идея.

–Нет, нет, спасибо большое. Иван Панкратович попросил Матвея Сергеевича найти мне гостиницу и сопровождать меня.

–Ах, какое благородство, настоящий полковник, – усмехнулась Клавдия Дмитриевна, – а как с деньгами у тебя?

–О, у меня ещё много!

Клавдия Дмитриевна рассмеялась.

–Даже много? Замечательно, завтра жду тебя к обеду, Тамарочка приготовит настоящую бакинскую долму.

В это время в комнату вошёл Матвей Сергеевич.

–Я окончил работу. Сафрон Игоревич, мы можем ехать

–Позвони мне после, где наш гость устроился, не бросай его, Мотя, – сказала Клавдия Дмитриевна.

–Мне только что звонил отец, сказал, что сестра и её жених уехали на дачу на три дня, так что можно к нам. Сафрон Игоревич, составьте нам компанию, мы будем рады, – бросив взгляд на Надежду, быстро проговорил Матвей Сергеевич. Сафрон сразу и радостно согласился.

–Вот и прекрасно, – сказала Клавдия Дмитриевна, – до свидания, ребята.

Сафрон с Матвеем Сергеевичем уже повернулись, а Клавдия Дмитриевна неожиданно спросила:

–Сафрон, а ты не догадался семейные фотографии с собой взять?

–Как же, они у меня в рюкзаке внизу. Принести?

–Будь любезен.

Сафрон быстро спустился вниз, схватив рюкзак, вернулся, положил фотоальбом на стол перед Клавдией Дмитриевной, и пятясь, раскланялся с компанией.

Клавдия Дмитриевна, задумчиво поглаживая альбом, с минуту сидела молча, устало вздохнув, тронула дочь за плечо.

– Проводи меня, доченька, в спальню, принеси валокордина и отдыхай. Детки, спокойной ночи, не рассиживайтесь.

Дочь отвезла мать в спальню, после забегала выполнять её поручения, а компания стала прибирать со стола. Они соединили раздвижной стол, но спать не пошли, уселись на диване и включили телевизор на малой громкости. Тамара Мурадовна, закончив дела, расцеловала дочерей и спустилась вниз в свою спальню. Когда она ушла, Вера встала.

–Девочки, пойду покурю на лоджию.

–И мы с тобой, – встали и сёстры.

На лоджии, приподнявшись на цыпочки, пошарив рукой над шкафчиком, Вера достала пачку сигарет и зажигалку, то же самое сделала после неё Надя, достав со шкафа футляр с Айкосом и пачку стиков к нему. Люба досадливо проворчала:

–Девочки, бабушка может унюхать, она не спит ещё.

–Если ты нас не заложишь, бабушкина любимица, – бросила Надя.

–Дура, я не Павлик Морозов – отмахнулась Люба.

–Думаете, она не знает, что мы курим? – выпуская дым в открытое окно, – сказала Вера, – она ещё та нюхачка. За час до встречи с ней я не курю и предусмотрительно жвачкой зажёвываю, но она постоянно бурчит, мол, табаком от тебя несёт. Она меня ещё в восьмом классе выловила, такой разнос мне учинила.

–Это точно, та ещё нюхачка и на алкоголь тоже, – вставила Надя.

– Как вам наш восточный гость, красавицы? – задумчиво глядя в окно, спросила Вера.

–Верочка, по-моему, он ярко выраженный фрик, – пылко заявила Люба, – фрик и хитрый льстец, прям Тартюф какой-то. Вырядился под Че Гевару, сладко льёт, прямо паинька такой умненький с горящими глазами. Говорун, надо же, детей он страшно любит, как Лев Толстой и все у него красивые! Мэтра из себя строит, трепло! И музыкант, и книголюб, и знаток, хоть завтра отправляй его в игру «Что? Где? Когда?». В следующий раз попрошу его сыграть на гитаре, проверю его талант. Вы просекли, что он несколько раз ссылался на самого мудрого человека в его жизни свою бабушку? Не показалось вам, что он немного того… кукукнутый?

Вера усмехнулась.

–Зря ты с ним пыталась конфронтацию устроить. Сейчас злишься, тебя задела его характеристика…

–Да что ты, в самом деле, нужна она мне! Появился из ниоткуда и характеристики раздаёт, психолог, – вскричала, вспыхнув, Люба.

– Сама напросилась. Обиделась, обиделась, – рассмеялась Вера, – нет, девочки, он не кукукнутый. Правильней было бы сказать, что немного не от мира сего, а сей мир, разве так хорош, сестрёнки? А речь, Любаша, у него правильная, мыслей своих он не стесняется, говорит от сердца, хочет чтобы его поняли. У меня несколько студентов похожих на него есть, задаются вопросами, которыми сейчас большинство не задаётся, прекрасные ребята. А по поводу его мудрой бабушки… повезло в жизни тому, у кого с юных лет был мудрый наставник. И, кстати, вам это не напомнило Форреста Га́мпа, который следовал всю жизнь советам своей матери, между прочим, принося на любом месте пользу и удачу людям?

– Он красавчик, а эта седина в бородке, круто, на киноактёра какого-то прям похож. Интересно, что ему мудрая бабушка советовала в отношениях с женщинами? – принуждённо хохотнула Надя.

– Я так и знала, – щёлкнула пальцами Люба, – с хода втюрилась? А как же Мотя?

– А что Мотя? – пожала Надя плечами. – Мотя… Моте я ничего не обещала. Он красивый, но не дерзкий, какой-то послушный, ординарный, да и вообще скучный. В тусняке молчит, анекдота не расскажет, не ржёт, не прикалывается, улыбается, вечно отмалчивается, будто озабочен какой-то идеей…

–Так красавчик этот восточный ездит на отстойных «Жигулях», в стоптанных кроссовках ходит, а всё его состояние, наверное, умещается в рюкзаке, ты же таких не жалуешь, – ядовито вставила Люба.

– Он интересный, девочки, магнитный, а стоптанные кроссы при его виде то, что надо и рюкзачок у него брендовый, – улыбаясь, возразила Надежда.

Вера затушила сигарету.

–Пойдёмте, девчонки, спать. Кстати, имя его с греческого переводиться, как мудрый, благоразумный, здравомыслящий, скромный и он, кажется, соответствует носителю. По мне, он точно soft man, но и возразить, по всему, может и говорит хорошо.

4.

Свой Nissan Qashqai цвета тёмно-красный металлик Матвей приткнул правой стороной вплотную к ограде таунхауза Головчиных. Сафрону пришлось подождать, когда он отъедет. Положив рюкзак на заднее сиденье, он сел рядом с Матвеем, огляделся и восхищённо воскликнул:

–Знатная у вас телега!

Губы Матвея Сергеевича чуть дрогнули в самодовольной усмешке, ничего не сказав, он включил радио. Диктор восторженно, будто сам заработал такие большие деньги, сообщал россиянам о том, что олигарх Потанин побил собственный же рекорд, а его состояние выросло до тридцати миллиардов долларов; что Москву почти всю уже очистили от снега, Роскомнадзор составил на «Радио Свобода» 195 протоколов, на окраине Луганска произошёл взрыв, Германия отказалась говорить о диалоге с США по поводу «Северного потока-2», а вдова Иосифа Кобзона рассказала о тайном ребёнке покойного певца.

Остро чувствуя заметно подавленное настроение Матвея, Сафрон молчал и даже подумал о том, что вероятно тот уже не совсем рад тому, что пригласил его к себе, но после решил, что человек работал весь день до ночи и вполне мог устать.

Он не стал выводить его на разговоры, хотя и очень хотелось поговорить с новым человеком, ровесником. Молча смотрел он на пробегающие по обе стороны ярко освещённых проспектов массивы домов. Срывался снег, в машине было тепло, уютно, витал ощутимый аромат ванили, навигатор приятным женским голосом делал подсказки маршрута. Матвей переключил радио на волну «Эрмитажа», Билли Холидей пела «Summertime». Сафрон расслабился, стал про себя подпевать певице, нежась в уютном кресле. Резво проскочив Чёрную речку, свернули на Песочную набережную. Сафрон с интересом вглядывался в правую сторону Малой Невки с заснеженным строем деревьев, старыми домами с вкраплениями новых современных стильных высоток с зеркальными окнами. Не выдержав, спросил:

– Какой красивый массив на той стороне реки, Матвей Сергеевич?

– Крестовский, остров богатеев. Вы в самом деле никогда не были в Петербурге? – Матвей Сергеевич, смотрел на дорогу, ехал быстро, стрелка спидометра замерла у отметки сто километров в час.

– Представьте, не был и потрясён видами, – Сафрон поймал себя на мысли, что чуть не сказал много раз сегодня слышанное им Мотя, и откинулся головой на подголовник. – Мы ровесники, по всему, а меня, честно говоря, всегда тяготят официальные отношения между молодыми людьми, как-то это неестественно. Может, перейдём на ты?

– Конечно, Сафрон, – не отрывая взгляда от дороги, кивнул Матвей.

– Ты не поверишь, но я и в России впервые. Знаешь, чувствую себя лилипутом, так поражают питерские масштабы с мостами, бесконечными набережными, историческими зданиями, соборами, шедеврами великих скульпторов, – проговорил Сафрон, глядя в окно, – мне даже Москва теперь кажется маленькой, она мне показалась как бы вся сбита в центре, хотя я знаю, что она огромная.

– Приестся, если с годик здесь пожить. У нас говорят – деревенька наша маленькая. Летом здесь поинтересней, хотя и не протолкнуться от туристов, особенно китаёзи утомляют, правда в этом году из-за ковида их мало было, – сказал Матвей, – а шедевров у нас много. Увековечили кошек, собак, коням и птицам памятники поставили, даже дворнику, фонарщику и Остапу Бендеру, всё выделиться хотим, а город разваливается.

– Думаю, это кокетство питерцев насчёт маленькой деревеньки. Нет, конечно, местному жителю годами спешащему на работу по обыденным делам, приедаются виды города. Я очень люблю рассматривать лица старых домов, представлять людей, живших в них в иные времена. Такие дома с биографиями и историей, с особой аурой. У нас в Баку тоже много домов, построенных в царское время, есть даже древняя крепость. Внутри неё живут очень скученно, жители называют это место «внутренний город». Помните фильм «Бриллиантовая рука»? Эпизод с путаной у аптеки, где Никулин «поскользнулся, упал, очнулся, гипс»? Это там снимали, подошёл восточный антураж.

Матвей первый раз за всё время рассмеялся.

– У наших домов, Сафрон, тысячи физиономий и гримас, сплошная история, не всегда красивая. С царскими лицами, с лицами гениев, чекистов и декабристов, известных куртизанок и революционеров – город трёх Революций, кто только в нём не жил.

Они переезжали Тучков мост, Сафрон наклонился к окну, чтобы взглянуть на реку и ахнул:

– Ух, как высоко!

– И глубоко. Надёжное место для самоубийц. У нас, кстати, живёт один такой активист. Постоянно прыгает с Мало-Конюшенного моста в Мойку. Один раз даже с Дворцового моста прыгнул, говорит, бодрит и стресс снимает, мечтает попасть в книгу рекордов Гиннеса, – ухмыльнулся Матвей.

– Хобби, однако, небезопасное.

– Это Питер, детка, кругом вода, – рассмеялся Матвей, – сейчас переедем Васильевский остров, перескочим ещё один мост и ступим на твёрдую почву Благовещенской площади. Хотя прямо под ним когда-то был канал, который засыпали, воды у нас много.

Окрестности притягивали Сафрона новизной, навевали разные ассоциации, связанные с книгами о Петербурге, героями этих книг, он неотрывно смотрел в окно. Но они быстро проехали Васильевский остров, перескочили большой мост с красивыми чугунными решётками с конскими головами. По правую его сторон зимовали суда, вдалеке был виден купол храма. Они переехали площадь и остановились у ворот, за которыми стояла будка охранника. Матвей посигналил, ворота открылись. Осторожно проехав по узкому двору-колодцу, он припарковался в месте, где был указан номер его машины. Сафрон с любопытством озирался, такие дворы сохранились и в Баку, но дома здесь были повыше, а дворы выглядели мрачно.

У большинства водителей есть странная привычка. Припарковав машину, отходя от неё, они обязательно оглядываются, будто хотят убедиться, что их красавица не убежала, стоит там, где её оставили. На миг остановился и обернулся Матвей, а с ним и Сафрон, неожиданно подумав, что такого цвета машину он никогда бы не купил.

Тут нужно бы сделать небольшое отступление, может быть и в ущерб ровному течению повествования, но без него читателю трудно будет понять подводную часть отношений в семье Голубятниковых. Придётся сказать и об одной «закавыке», происшедшей уже с женатым и немолодым отцом Матвея, которая привнесла в его семью скрытое напряжение, витающее незримым фантомом. Скрытое под семью печатями для членов семейства Голубятниковых оно не высвечивалось: семейство жило обычной жизнью, но фантом обосновался здесь навсегда. Начать придётся издалека.

Дед и бабушка Матвея Голубятникова поселилась в этом доме после войны. Деду Матвея – фронтовику, гвардии капитану Андрею Ивановичу Голубятникову дали с женой комнату в трёхкомнатной коммунальной квартире. Соседями были простые хорошие люди – вдовый и одинокий ветеран Пахомыч, воевавший ещё в Гражданскую войну и дворничиха Аглая Семёновна. Её родственники сгинули в блокаду, она выжила. В этой квартире родился отец Матвея Сергей Андреевич Голубятников. Жили трудно, но дружно. Аглая Семёновна и жена Андрея Ивановича ухаживали за немощным соседом, обстирывали, вместе отмечали праздники, дни рождения, когда же в 1956-м родился Сергей, бездетная Аглая Семёновна с удовольствием и нежностью стала надёжной нянькой ребёнка, на которую всецело можно было положиться. Отец Сергея, бывший армейский разведчик, пошёл работать в милицию, мать училась заочно в педучилище и работала воспитательницей в детском саду.

Жизнь понемногу налаживалась, город оживал, приходил в себя после безумной стихии войны. Старик Пахомыч вскоре после рождения Серёжи умер. Голубятниковы и Аглая Семёновна достойно его похоронили, а комнату старика город отдал семье Голубятниковых. Сергей жил обычной жизнью советских людей, хорошо учился, занимался боксом, ходил в радиокружок, ездил, как все советские дети в пионерские лагеря. Отец хотел видеть сына военным. С фронтовых времён у него оставались друзья офицеры, некоторые заняли высокие должности, он с ними переписывался.

Когда Сергей оканчивал школу, отец списался с одним из товарищей по фронтовому братству в Москве и попросил посодействовать в поступлении сына в военное училище. Сергей, наверное, и сам бы поступил: спортсмен, социальное положение правильное, комсомолец, отец фронтовик. Но отца не ослушался, хотя подумывал о гуманитарном образовании. Провожая его на учёбу, отец напутствовал сына: «Пограничная служба, сынок, самое надёжное место, чтобы стать мужчиной».

За время учёбы Сергей крепко сдружился с земляком Третеньевым Глебом. Служить их направили в одну пограничную зону в Азербайджане, но в разные погранотряды. Сергей попал в Астаринский погранотряд на иранской границе, а Глеб в небольшой городок Масаллы́. Они периодически встречались, однажды их отпуска совпали и они три недели весело провели время в родном Ленинграде.

Служба у Сергея выдалась неспокойной, нарушителей границы хватало. В Иран бегали и местные жители талыши, у которых на той стороне были родственники, бегали и оттуда. Ловить случалось и настоящих вооружённых диверсантов, контрабандистов и перебежчиков с обеих сторон. У Глеба же текла скучнейшая служба. Отряд контролировал паспортный режим на транспорте – это была пограничная зона, сюда можно было попасть или по прописке, или со специальным разрешением. Редкие поездки в районный центр Ленкорань на концерты и кино в Гарнизонный Дом Офицеров были для Сергея единственным местом, где он мог видеть женщин. Через год он затосковал.

Вспоминая напутственные слова отца о том, что на границе он станет настоящим мужчиной, Сергей саркастически усмехался: женщин в его жизни ещё не было. Сердце горячо билось в крепком молодом теле, но с желанными и горячими женщинами он пока встречался только во снах. На третий год службы он познакомился в Доме офицеров с местной девушкой Ларой. Правдами и неправдами выторговывал он себе увольнительные в районный центр для встреч с ней. В Олимпийский для СССР год они поженились. В отпуск он поехал с женой, когда она была на восьмом месяце беременности, а перед самым отъездом обратно у неё начались схватки и ночью она родила девочку. Родители упросили сына оставить жену на время у них с тем, чтобы она оклемалась, дочь немного подросла и окрепла, на это соглашалась и Лара.

Сергей вернулся в часть, а через семь месяцев получил от отца письмо, в котором он в привычной для него протокольно милицейской форме, сообщал, что ему доложили бдительные бабушки-соседки о том, что несколько раз видели сноху на прогулках по бульвару с коляской в сопровождении солидного моложавого мужчины, с которым она весело беседует. Отец сообщал, что парочку он выследил, провёл с ухажёром мужицкую политбеседу и тот с извинениями ретировался. Со снохой беседы не вышло, она выплеснула на него ушат гнева в оскорбительном тоне, а вечером пошла в магазин и пропала.

Для Сергея это был удар страшной силы, он истосковался по молодой жене, хотел видеть её и дочь, а покинуть часть сейчас никак не мог. Отец держал его в курсе событий. Вскоре Лара написала его отцу письмо. Сообщала, что полюбила другого человека, о дочери ни слова. Забегая вперёд, скажем о том, что со временем отец по суду добился лишения родительских прав кукушки, позже был оформлен и развод.

Старики воспитывали внучку, но на подходе были неизбежные возрастные болезни, и хотя отцу не хотелось ещё раз злоупотреблять своими связями, он опять обратился к своему другу в Москве. На пике перестройки отца-одиночку с ребёнком на попечении заслуженных престарелых родителей перевели поближе к дому в Выборгский погранотряд.

Отношение Сергея к женщинам к этому времени сильно изменилось, обида сделала его циником. Случались у него недолгие отношения с разными женщинами, но о женитьбе он не думал, стал потихоньку попивать. Дочь своим присутствием (а она была очень похожа на мать), напоминала ему о неверной супруге, относился он к ней с холодком, а Вера росла дерзкой и задиристой, но училась хорошо. С отцом отношения были сложные, девочка будто чувствовала своим женским естеством его отторжение и обиду. И всё-таки Сергей женился на тихой мышке-разведёнке. Была ли здесь любовь? Трудно сказать. Она ему нравилась, но горький опыт семейной жизни, заноза в сердце, заставляли его долго присматриваться. Они прожили не в браке больше двух лет, прежде чем расписаться.

Умная, тонкая и образованная женщина, разглядела в нём надломленность, но и временами прорывающийся из-под спуда каких-то жизненных обид юношеский задор, острый ум и тонкий юмор, да и статен он был и горяч и она не подгоняла события, любила.

Расписались они, когда ему шёл тридцать восьмой год. Он всё ещё капитан, Ольге Николаевне тридцать лет, она врач педиатр. Было бы странно, если бы отношения мачехи и дерзкой падчерицы сложились, но они неожиданно переросли в крепкую дружбу и добрые отношения, тактичная и мягкая Ольга Николаевна принесла в семью перемирие и спокойствие. А в начале девяносто третьего в эру разгульного ельцинизма родился поздний ребёнок Матвей и Сергей Андреевич успокоился – с этой женщиной тыл виделся ему надёжным.

Он продолжал вести переписку с другом и земляком Третеньевым Глебом. В восемьдесят шестом его перевели на тяжёлый участок в Таджикистане, а в восемьдесят седьмом капитан Третеньев в бою с диверсантами был серьёзно ранен в бедро. После госпиталя в Душанбе Глеб долечивался в Ленинграде. Его комиссовали, год он не работал, ходил с тростью, смог устроился в военкомат. В Ленинградском госпитале Сергей друга навещал, помогал его матери. Глеб жил с матерью, ходил в холостяках ещё долго. Уже в новом веке он женился в возрасте сорока шести лет на тридцатилетней женщине, муж которой погиб в первую чеченскую войну. У них родился сын Герман, названый в честь отца Глеба. Недолгим было счастье капитана: нога стала сохнуть, мучили боли, мышцы атрофировались, что-то с сосудами. Воспалительный процесс заставил лечь в больницу, из которой он не вернулся – умер на операционном столе.

Пока Глеб был жив, друзья дружили семьями, благо жили рядом, нужно было просто перейти площадь. Дочь Сергея Андреевича Вера окончила институт иностранных языков факультет испанского языка, осталась работать в университете, вышла замуж, жила с мужем в его квартире, некоторое время работала с ним в Венесуэле, с детьми у них что-то не сошлось, развелись, она вернулась в родительский дом.

Через некоторое время в семье случилось пополнение. Дочь сошлась с кубинцем, с ним они жили на съёмной квартире. Когда Вера родила мальчика, мулат уехал на Кубу, а дочери ничего другого не оставалось, как вернуться с ребёнком в родительский дом. Поскольку папу кучерявого мальчика звали Серхио, записали его Александром Сергеевичем, фамилию дочь вписала свою, девичью. Курчавого ребёнка Сергей Андреевич сразу прозвал «солнцем русской поэзии» и всем сердцем полюбил.

Ольга Николаевна и Сергей Андреевич обожали мальчика. Сейчас мальчику шёл четырнадцатый год, его все любили за весёлый нрав, говорливость и склонность к пылким дебатам с взрослыми. У Веры сейчас был немолодой поклонник, она, в основном проживала у него. Он имел какие-то дела с людьми имеющими недвижимость в Испании, так что, как говориться, деловой человек убил двух зайцев – нашёл и подругу и прекрасного переводчика.

Пришло, однако, время сказать и о самой «закавыке». Сергей Андреевич и его жена после смерти Глеба не оставили его супругу без внимания. К тому времени уже майор Голубятников вышел на пенсию и руководил ЧОПом с профилем охрана банков, этому поспособствовали и протекция отца к тому времени заслуженного полковника милиции на пенсии и послужной список самого Сергея Андреевича. Заработки у него были в то время солидными. Он помогал вдове продуктами, деньгами, помог устроиться на работу в банк, проведывал её и с женой и сам. Вот в одно из этих посещений и случилась эта «закавыка».

Татьяна в этот день была на больничном, Ге́ра в школе. Она накрыла стол, достала коньяк, они, болтали и незаметно выпили всю бутылку. Нет, Сергей Андреевич не делал никаких поползновений, она сама его обняла, стала целовать, говорить горячие слова и он не совладал с собой. Зачем она это сделала, остаётся только гадать: коньяк ли был виноват, почти четыре года жизни женщины без мужчины, порыв ли. Но Сергей Андреевич, ещё при живом Глебе, всегда испытывал симпатию и волнение при встречах с ней с первого дня их знакомства, между ними проскочила трепещущая живая искра.

Он замечал, как она смотрит на него, как здоровается и прощается, как слушает его и смеётся его остротам. Они почти не говорили после этого, он ушёл от неё в ужасных муках стыда и раскаяния, но и с острым чувством, что такого счастья в постели с женщиной он не испытывал никогда. И ещё он был почти уверен, что его тихая, но глазастая и проницательная жена, которая всегда присутствовала на их совместных посиделках у Глеба, с её чутким локатором должна была заметить эти незримые отношения. Он некоторое время избегал встреч с Татьяной, приходил к ней, когда дома был её сын, но его продолжало тянуть к ней. Как-то он зашёл поздравить её с днём рождения и обратил внимание на выступающий арбузиком живот. Хорошо было видно, что время для аборта давно прошло. Спросил, с ужасом ожидая ответа, который напрашивался. Она коротко ответила «Да».

Ушёл в смятении, а о рождении ребёнка ему сказала жена, она увидела Татьяну с коляской на канале. Это было так неожиданно, что она не поверила своим глазам, растерялась, в голове быстро пронеслось резонное: что ж, она молодая женщина, Глеб умер почти пять лет назад. Она была в таком ступоре, что не решилась с Татьяной заговорить. Та в это время остановилась, нагнулась к коляске посмотреть на ребёнка, а она быстро бочком проскочила вперёд.

С волнением она рассказала о встрече мужу. Он выслушал её, побледнел и даже не смог для конспирации показать волнение и изумление, только крякал и ёрзал на стуле. Ничего этого не заметив, жена продолжала, захлёбываясь, говорить о том, как она растерялась, поразилась и не смогла подойти к Татьяне. Неожиданно она спросила: «А ты когда её в последний раз видел?» и, наконец, обратила внимание на то, что веко у мужа подёргивается и он бледен. Он что-то невразумительно ответил вроде, не помню даже, давно уже не видел. Тогда она посмотрела на него долгим пытливым взглядом, видимо сводя воедино неожиданные нити своих ассоциаций и мыслей, и ничего больше не сказав, ушла на кухню.

Мужчина часто не может вспомнить в каком платье была его жена на дне рождения, но женщина всегда запомнит, как она смахнула ниточку с плеча на его пиджаке в день его рождения, и как он при этом широко улыбнулся и нежно поцеловал её. Пытливо вглядевшись в глаза, она может увидеть и то, что мужчина пытается скрыть.

А Сергей Андреевич в тот же день, посланный в супермаркет за покупками, зашёл к Татьяне. Он долго сидел у кровати крохи, вглядываясь в странное сморщенное личико. Татьяна предложила ему кофе, он не отказался, пили молча. Он часто поглядывал на кроватку, где сладко посапывал ребёнок. «Твой, твой, Серёжа, – сказала она, угадав, что он не может подобрать слов, – и он не болен, но у него мозаичный синдром Дауна. «Что ж ты такую муку нам обоим оставила?!» – простонал, обхватив голову руками Сергей, Татьяна погладила его по голове и тихо сказала: «Он же живой был, Серёжа, бился у меня под сердцем».

Сергей Андреевич ушёл от неё в слезах. Странно, но жена эту тему больше не поднимала, но пошла к Татьяне с подарками для ребёнка, отношений не выясняла. Что могла сказать? Просто обняла её, они плакали обнявшись. Она и после часто забегала к Татьяне, помогала ей, нянчилась с ребёнком. Приходил и Сергей Андреевич, подолгу сидел с ребёнком на руках, со странным выражением на лице, в котором смикшировались нежность и горечь. Мальчика назвали Игорем, он ходил с пяти лет в детский сад, говорил медленно, но всё понимал, занимался дома с учителем и логопедом. Когда приходил Сергей Андреевич он первым горячо обнимал его, а ещё горячей его супругу, у которой всегда выступали на глазах слёзы. Никогда они с женой не говорили о сути этой «закавыки».

Когда Сергей Андреевич перешагнул рубеж шестидесяти лет, в ЧОПе его нагло «подсидели» молодые зубастые сотрудники новой саванной формации. Он уволился (отец скончался в этом году), год занимался тем, что обустраивал дачу, ещё полгода бил баклуши, а после устроился охранником на платную стоянку. Не потому, что денег не хватало, а чтобы быть на людях, любил он поговорить.

Ну и, наконец, нужно сказать о том, что дети Сергея Андреевича – дочь Вера, сын Матвей и Саша – «солнце русской поэзии», сын Веры, учились в одной школе, в этой же школе учился сын Татьяны Герман. Он дружил с Сашей, был вхож в семью Голубятниковых и даже мужскую половину семьи стриг, так как работал в мужском салоне стилистом. И Саша ходил в гости к Герману, обожал маленького солнечного мальчика Игоря. В этом же доме когда-то жила семья Клавдии Дмитриевны Джавад-Заде, здесь родились их девочки, они учились в одной школе с детьми Голубятниковых. Старшая дочь Вера окончила школу на два года позже Матвея, именно она походатайствовала перед отцом за Матвея, который после института мыкался на побегушках по разным юридическим конторам. Надежда окончила школу ещё позже, а Люба в прошлом году. Так что все дети и их родители были между собой знакомы. Как все они гуляли по городу, гоняли на самокатах и велосипедах, плясали на школьных дискотеках, сходились во дворе и даже встречались летом на пляже реки Оредеж. Дача Голубятниковых на станции Красницы была всего в пяти километрах от Вырицы, а от станции Красницы до Вырицы был всего один прогон на электричке. Иногда Саша и Герман гоняли в Вырицу в гости к Головчиным на велосипедах.

* * *

Голубятниковы жили на первом этаже. Не успел Матвей нажать на кнопку звонка, как за дверью раздалось поскуливание и поскрёбывание. Дверь открыл мужчина в полосатой пижаме, правой рукой удерживающий за ошейник крупную овчарку, щёки его пылали, глаза весело блестели, по всему, он был изрядно навеселе. Пристально глянув на гостя, он сказал, сочным хрипловатым баском:

–Добро пожаловать в наши гостеприимные пенаты. Я, так сказать, глава большого семейства Голубятниковых, Сергей Андреевич Голубятников.

Протягивая руку гостю, он выпустил ошейник, а пёс мягко подступил к ногам Сафрона, присел, поднял голову, повиливая хвостом, изучающе уставившись на него. Сафрон рассмеялся:

– Извините, Сергей Андреевич, друг человека хочет познакомиться первым, нужно уважить.

– Тихо, тихо, фу, Карацюпа, свои, – приказал псу Сергей Андреевич.

Сафрон тихо опустил руку и ласково потрепал пса за ушами. Тот удивлённо повернул голову к Сергею Андреевичу, будто спрашивая: вы это нахальство видели?

Сафрон представился и протянул руку Сергею Андреевичу. На его, как показалось Сафрону намеренно жёсткое рукопожатие, он ответил не менее крепким.

– Папа, убери, пожалуйста, собаку, дай нам раздеться, – недовольно глянул на отца Матвей.

–Так, так, – отступил с собакой Сергей Андреевич, удовлетворённо потирая руки, – имя у гостя хорошее, исконно русское, рука крепкая, собака хорошего человека признала, Карацюпу не проведёшь. Смывайте, господа, с рук модный микроб и милости просим к столу, а я пока к супруге зайду, она, знаете ли, немного приболела, доложу о госте.

За столом сидели двое парнишек. Один лет четырнадцати, русоволосый, кучерявый, смуглый, со смуглостью хорошего летнего морского загара; второй был постарше, с детским девичьим лицом, худенький, с модной причёской и серьгой в ухе. Когда Сафрон с Матвеем вошли, они дружно привстали и поздоровались. Сафрон представился. Ребята одновременно произнесли свои имена и рассмеялись, глянув друг на друга.

На столе стояли холодные закуски, кетчуп, бутылка Кока-Колы, салаты, две коробки из KFC с куриными крылышками и картошкой, графин с остатками коньяка. Саша пулей метнулся за тарелками и приборами для Матвея и Сафрона. Вскоре появился и Сергей Андреевич. Он переоделся в спортивный костюм, за ним шла овчарка и улеглась у его ног. Сафрон смотрел на него и неожиданная мысль пришла ему в голову: «Уходящая натура прошлого века! Таких лиц уже почти не осталось – они из того советского вчера, из телевизионных передач, из фотографий в том ещё «Огоньке». Такими были друзья отчима моего отца и некоторые пожилые учителя в моей школе».

– Мы сегодня ужинаем современно, – потирая руки, сказал Сергей Андреевич, – юный друг России из Узбекистана по звонку доставил нам на велосипеде эти заморские яства.

Приподняв почти пустой графин, с сожалением в лице он цыкнул зубом:

– Горючее, однако, закончилось, извините. Запасов дома не держим, а в магазинах уже не дадут – комендантский час для пьющих.

– Я сейчас принесу. У меня в рюкзаке бутылка хорошего бакинского коньяка, – суетливо встал Сафрон. Матвей искоса недружелюбно глянул на него, хотел было что-то сказать, но сдержался. Сафрон принёс коньяк, Сергей Андреевич удовлетворённо потёр руки и приказал Саше:

– Сгоняй-ка, солнце русской поэзии, принеси рюмки для Матвея и Сафрона.

Глядя в тарелку, Матвей угрюмо бросил Саше:

– Мне не неси.

– Я тоже не хочу, – сказал Сафрон, – но символически поддержу.

– Ну, за встречу, – Сергей Андреевич разлил коньяк и торопливо выпил, Сафрон чуть пригубил, отставив рюмку, положил себе в тарелку картошки, а Матвей, выпив колы, встал.

– Сафрон, я постелю тебе в моей комнате на диване, Сашка тебя проводит. Я устал, завтра трудный день, – сказал он и ушёл.

Сергей Андреевич проводил взглядом спину сына, налил себе коньяка, буркнув: «Поздороваться трудно, не переломился бы. Нынешние юристы устают, как шахтёры, таская из шкафа в шкаф папки с юридическим шлаком». Выпив коньяк одним глотком, он задумчиво пожевал губами и крякнул.

– Извини, Сафрон, старого дегустатора за прямоту, но этот хороший коньяк, наверное, разлит в честь нерушимой армяно-азербайджанской дружбы. В нём, как и в их дружбе, соединились непримиримые разногласия обычного спирта и ароматических добавок с запахом коньяка.

–Привыкайте, Сафрон, дедушка ужасно любит выдавать глубокомысленные перлы такого рода, – рассмеялся Саша, а с ним и Ге́ра.

Сергей Андреевич усмехнулся и опять потянулся к бутылке.

– Дедушка, не пей больше, пожалуйста, – тронул его за руку Саша.

– Солнце русской поэзии, милейший Александр Сергеевич, даю слово, что это финальная рюмка. Я старый солдат и меру знаю, внучек, слово пограничника.

Он выпил. В этот раз кривясь, зажевал лимоном.

– Сафрон, рассудите нас, пожалуйста, мы тут с дедом спор затеяли по поводу последних протестов после ареста Алексея Навального, – поёрзав на стуле, обратился к Сафрону Саша, – Дед категорично утверждает, что в наше время протесты бессмысленны, что личности не могут сейчас появиться, что их не может быть в годы упадка и деградации. Он считает, что выдающиеся личности появляются только в годы энтузиазма и подъёма стран, а они вряд ли в ближайшее время появятся, так как сейчас время всеобщего помешательства. Дед любит говорить красиво со всякими прибаутками. Нет, говорит, теперь ни писателей, ни философов, ни политиков, не режиссёров, ни людей, которых можно было бы считать лидерами, их заменили дилеры и киллеры, а мы с Ге́рой…

– Нет даже хороших токарей, фрезеровщиков и портных, – не дал ему договорить Сергей Андреевич, обгрызая куриное крылышко крепкими зубами. – Блохеры, юристы, кассиры, комики и доставщики жрачки самые рабочие специальности, ещё, как это… консуматорши, хе-хе, и сутенёры. Кто-то из римских мудрецов говорил, что чем ближе крах империи, тем безумнее её законы – то сейчас и у нас. Каждый новый закон хуже и злонамеренней прежнего. Утверждаю, мы идём к краху, у нас дутые злонамеренные законы, дутые писатели, дутые политики, дутый патриотизм, фальшивая буржуазная мораль, дутые цифры рейтингов, дутая экономика, дутое равенство социальных прав людей, дутое право равенства возможностей, пожалуй, даже деньги дутые, Сашок. Как Ильич говорил? «Никакое право не стоит ни гроша, если это право нельзя реализовать». Точка. Самое благодатное время для рождения тирании или войны, а она, утверждаю, не за горами. Впрочем, это везде так сейчас, во всём мире… всё злонамеренно, некомпетентно, импотентно и вроде для прикола, хиханьки да хахоньки и сиски-масиськи.

Сафрон рассмеялся.

– По поводу злонамеренности один писатель фантаст сказал, что не нужно приписывать злонамеренности, тому, что вполне объясняется глупостью…

– Так это самая взрывоопасный коктейль – смесь глупости и злонамеренности, – перебил его Сергей Андреевич. – Салтыков-Щедрин про это прописал ещё в девятнадцатом веке. Ничего не изменилось, продолжают Волгу замешивать толокном. командуют и плодятся фаршированные глупостями головы, а сказано ведь: несть глупости горшия, яко глупость. И ещё из старости, из летописей русских: выбирали достойнейшего, а выбрали полезнейшего.

Сергей Андреевич многозначительно поднял палец вверх.

– В летописи, Сашок, в летописи, ферштейн? Неглупый был у нас народ.

–Это правда, – рассмеялся Сафрон, – но я не докончил высказывание писателя о глупости, а он заключил, что при этом нельзя исключить и злонамеренности.

– Умно, – довольно качнул головой Сергей Андреевич. – Стоит хоть раз внимательно посмотреть в глаза наших чиновников, депутатов – пустота! Космическая пустота, заполненная глупостью, алчностью и страхом расплаты, чёрт бы их побрал Наполеонов в костюмах от конфитюр, тьфу от кутюр. Ну, право слово, у них в глазах цифры вертятся, как у кота Тома в мультике.

– Дед, разве Навальный похож на этих депутатов? – возразил Саша, – он молодой, борется со всеми этими дутыми вещами. Молодёжь считает его лидером, человеком способным повести за собой. В конце концов, поколение советских пенсионеров вымирает, им не до митингов, дожить бы спокойно, кто-то должен же изменить этот порядок, кто, как не молодые…

– Навальный, – хмыкнул Сергей Андреевич. —Запальный, Провальный, Хлебальный, – Поп Гапон болтливый. Выводит пацанов на митинг под дубинки славных росгвардейцев, а они с удовольствием исправляют сколиозы их хребтов, искривлённые долгим сидением за компьютерами, упаковывают в автозаки, а самые гуманные наши судьи с удовольствием штрафуют мелюзгу, причём расплачиваются за них несчастные родители. Ну, не отличный ли метод пополнять бюджет?! Сытая, хорошо одетая толпа протестантов с телефонами орёт: позор, позор, позор, он нам не царь, обнулёныш… вы, где нибудь видели или слышали, чтобы от криков десяти-двадцати тысяч человек рухнули б стены здания или хотя бы телефонная будка, что б от тысячи телефонных фонариков загорелся автозак? А тут страна от Калининграда до Владивостока, а власть… дутая-то она дутая, но какая никакая власть и церемониться с Навальными и навальнятами, когда у неё подгорает, не станет. Грубовато? Да. Некрасиво? Да, с обычными гебистскими замашками. Погодите, окончательно зажмут всех рублём, дутыми законами, дубинками и кредитами…или в войнушку ввяжутся, по законам жанра, когда дела совсем плохо пойдут. Вот этого Гапона зелёнкой пометили народные мстители, чёрт возьми, да всех его соратников и мазать не нужно, на рожах написано – предатели.

Сергей Андреевич поднял руку. Кому-то с глубокомысленным видом погрозил в воздухе пальцем, усмехнулся:

– Не то чудо из чудес, как мужик на небо влез, а то чудо из чудес, как мужик оттуда слез.

Саша с Герой расхохотались.

–Дед, на протестах не только молодёжь была, мы с Ге́рой видели. И, вообще, тебе совсем не жалко его, как человека? —упрямился Саша.

– По-человечески жалко, тюрьма не дом отдыха. Как-то по-топорному травили, если конечно это правда, что травили. Отпустили к немцам лечиться, чтобы надолго получить головную боль, а самовлюблённый и отважный Робин Гуд подлечился и назад вернулся. Пришлось вылеченного посадить. Выглядит, как плохой мексиканский телесериал. Да и борец этот, по всему, капитализм отменять не собирался, думал строить хороший и честный капитализм. Основа этого словечка-то, хе-хе, капитал, а этот господин в цилиндре и сигарой в крепких зубах давно известен своими хищными повадками.

–Дедушка, ты конспиролог, у тебя в голове одни мировые заговоры. По мне это подло, сажать за смелость, отвагу и правду, – покачал головой Саша.

Сергей Андреевич отмахнулся.

– Через год про него забудут, а его кореша, все эти говоруны из «Дождя», труселя подмочат и слиняют куда подальше от беды. Всем прижмут хвосты, другого выхода у власти нет, чтобы остаться у кормила.

Саша ехидно вставил:

– А поднятый с колен народ дружно проголосует за власть на пеньках и в багажниках?

– Проголосует, вцепившись в тележку с просроченным товаром в супермаркетах, – согласно кивнул Сергей Андреевич, усмехаясь, – сто лет назад Ярослав Гашек прикалывался к выборам в Чехии, обещая после его избрания создать «Партию умеренного прогресса в рамках законности», национализацию дворников и защиту Чехии от землетрясения, хе-хе, в Мексике…

– А каждому отдавшему свой голос за «Партию умеренного прогресса в рамках законности», обещал маленький карманный аквариум, – рассмеялся Сафрон.

Сергей Андреевич посмотрел на него одобрительно прищурившись

– Точно, наши сказочники ещё не то придумают к выборам, мастаки. Формула Иосифа Виссарионыча – «неважно, как проголосовали, важно, как подсчитали», работает. А там (он показал большим пальцем за плечо), давно уже с этим согласились. Ну, а мы…опыт перенимаем – демократия.

– Сейчас, сомневаются, говорил ли он это, – сказал Сафрон, – но формула в самом деле работает.

Саша скептически усмехнулся.

– Сто лет назад даже дома телефоны не у всех были, дед. Национализировать дворников… смешно.

– Среднеазиатских, – лукаво сверкнули глаза Сергея Андреевича.

– А вы, Сафрон, что об этом думаете? – спросил Саша

– Издалека мне трудно об этом судить. Конечно я слежу за российскими новостями, но в России я впервые, мне здесь всё внове, верчу усиленно головой, смотрю, слушаю, – начал Сафрон, с удовольствием глядя на раскрасневшееся лицо мальчика. – Я думаю, что власть вынуждена была зачистить Навального, даже понимая, что этим создаёт себе головную боль, соглашусь и с Сергеем Андреевичем, что зачистят и других. Ожидать, что он повторит путь Нельсона Манделы не приходится, на такие длинные расстояния власть не думает. Здесь и сейчас – вот её принцип, а дальше, так сказать, по ситуации…

Сергей Андреевич опять не дал Сафрону окончить, рассмеялся.

– Мандела! С ним-то белая власть в итоге решила говорить, когда выхода у неё уже не было, сели за один стол, да и то – сколько лет мариновали в тюрьме? Хоть с кем-то из тех наших сытых российских Мандел, что выводят людей на площади, наша власть захотела говорить? Вот так, как с Манделой – за большим столом тет а тет? Посчитала нужным это? Хе-хе, на чужой каравай – рот не разевай.

– Вот так да! И из какой же вы страны, Сафрон, так хорошо по-русски говорите? – спросил Саша.

– Из Азербайджана, из Баку.

– Из Азербайджана? – подскочил на стуле Сергей Андреевич, – за это нужно хлопнуть! Я же в чёртовой вашей Астаре в по́том пропитанной робе и полной выкладке, гонялся за нарушителями советско-иранской границы, а оказалось, что чужую границу охранял.

Он наполнил рюмку, быстро выпил под испепеляющим взглядом Саши и ласково погладил его по плечу.

– Кажется, в коньяке, друзья, произошло примирение враждующих сторон – уже лучше пошёл.

– Это прежний с новым в международный коктейль превратился, – подколол его Саша.

Сергей Андреевич отмахнулся.

– Ах, Астара, Астара, край китайской мимозы, медовой шелковицы, её там тутовником зовут, инжира, самых вкусных помидоров, жирнющей каспийской селёдки зало́м, невыносимого летнего зноя и … и молодости. Эх…

–Там и сейчас есть пропускной пункт в Иран, для местных жителей он свободный, – сказал Сафрон.

– Представляю, какой у тамошних азербайджанских и иранских погранцов прибыльный бизнес на таком доходном переходе. В тех краях и при Союзе-то всё на взятках было, Восток, – махнул рукой Сергей Андреевич.

Сафрон в знак согласия с ним кивнул.

–Это правда.

– И всё же, Сафрон, вы же молодой человек, пользуетесь интернетом, скажите своё мнение, о том, что у нас происходит, – опять заговорил Саша. – Вы же не будете отрицать, что бороться с дутыми законами, коррупцией и за справедливость благородно и смело, интересно послушать не россиянина.

Сафрон ненадолго задумался.

– Противодействие – двигатель изменений, – начал он тихо, – стоячая вода всегда становится болотом. Но к чему изменения приведут, вернее, каким способом они будут происходить обычно людям изначально неведомо. Они вполне могут загнать людей в новое болото, кровавое. Как в Баку в январе-феврале 1990-того года, когда вооружённых боевиков «Народного фронта Азербайджана» стали считать чуть ли не национальными героями. Погромы, убийства, грабежи квартир, страх, террор – вакханалия безвластия. Я маленьким тогда был, мы тогда почти не выходили из квартиры, прятались, слава Богу, что рядом с нами, тогда жили порядочные люди, помогали.

– Тогда же эти ваши народные герои и государственную границу СССР громили и убивали наших солдат, – вставил Сергей Андреевич,

–Да, жертв было много, – кивнул головой Сафрон, – сейчас у нас тоже есть оппозиция и с ней власть не особо церемонится, примерно теми же методами, что и у вас, но может быть с некоторым восточным колоритом. Государства без законов быть не может, в основе его должна быть мораль, а целью поддержка общественного блага. Закон должен решить на чьей он стороне. Когда же он на стороне меньшинства, то большинство, раньше или позже перестанет его соблюдать, а власть будет принуждать к их выполнению, закручивать гайки. Но резьба может сорваться и привести к крови, что происходило в истории многократно.

– И происходит, – поднял палец вверх, внимательно слушавший Сергей Андреевич.

– Да, – кивнул Сафрон, – сильные мира сего, не желают терять власть, а прогресс породил новейшие технические средства, способы и технологии манипулирования сознанием людей для удержания их власти – это модель под названием глобализм. Об этом написано так много, что жизни не хватит прочесть. А всё просто: несколько десятков людей владеют половиной богатств человечества, и этот клуб мерзавцев расстаться с властью не желает. Будущее, описанное многими писателями в антиутопиях, сбывается на наших глазах. Замечательный английский писатель Олдос Хаксли, написавший роман «Дивный новый мир, предположил, что в будущем изобретут препарат, который заставит людей полюбить неволю, отберут все свободы, а люди будут этому рады. Наш гений Фёдор Михайлович Достоевский, ещё раньше Хаксли, в «Бесах», писал об этом. Читали книгу, ребята?

Саша с восхищением в глазах, толкнул Геру в бок.

– Мы с бабушкой и дедушкой смотрели сериал. Как много вы знаете!

– Что ты, Саша! Не нынешним людям чета мудрейший Сократ, говорил: я знаю, что я ничего не знаю. Я учусь.

– Да, но программа бесяры Петюни Верховенского-то, в итоге реализовалась в двадцатом веке, а фильм… (пожал плечами Сергей Андреевич), уже хорошо, что режиссёр не заставил актёров с голыми задницами бегать.

Саша с Герой прыснули, переглянувшись, а Сергей Андреевич, глянув на них, усмехнулся.

– Моя бабушка часто мне говорила: человек властвует над человеком во вред ему, – продолжил Сафрон, – это, конечно не её слова, а из Библии. Став постарше, уже много прочитав, размышляя, я попытался проанализировать эти слова, поискать иные подходы, найти опровержение или оправдание этому высказыванию. Но, смотрите, как ни крути, слово-бакен в этом выражении – «властвует», и оно расставляет всё по местам. А доказательства? Если подумать, это весь исторический путь человечества. Замени слово «во вред» на «во зло» и выйдет: власть – зло, причём выражение смысла не потеряет. Власть заставляет человека делать то, что нужно ей, отбирая у него свободу. Человека ставят в написанные властью рамки закона, заставляют работать не там, где он мог себя проявить, и он идёт туда ради хлеба насущного – человек вновь и вновь даёт над собой властвовать. И под какими бы лозунгами не приходит править новая власть, став ею, она будет властвовать во вред человеку, во зло, в принципе, за редкими исключениями, например, как некоторая эпоха в СССР. А ведь можно пойти дальше, пофантазировать. Кто олицетворение, зла по той же Библии? Дьявол. А ещё дальше? Можно будет сказать, что уже само устремление человека к власти – дьявольское устремление. Правда есть и другое высказывание апостолов, «вся власть от Бога», например. Как так? Почему же благой Бог даёт властвовать злодеям? Даёт ли? Это многие неправильно понимают. Это не повеление безропотно, безоговорочно подчинятся власти. Мудрые старцы поясняют: коли кому-то даётся власть, она даётся Богом, но ответственность этот человек несёт, прежде всего, перед Ним, перед Богом. И тут между первым и вторым утверждением создаётся дуга высокого напряжения. Согласимся, что, всякая власть от Бога, но властвуют-то не инопланетяне, не посланцы небес, а обычные человеки, с полным набором человеческих качеств, не будем их перечислять, не все они хороши. Примирить этот диссонанс, как бы должно то самое чувство ответственности перед Богом, но много ли мы видим этой ответственности у власть предержащих? Очень редко. Да и ответственные люди быстро становятся изгоями, попав во властный синклит круговой поруки, их или соблазнят или ошельмуют и безжалостно выкинут. Навальный, конечно, создал себе привлекательный имидж борца с коррупцией, но можем ли мы быть уверенны, что, придя к власти, он оправдает ожидания его сторонников? Я не уверен. А нравится или не нравится всего лишь ощущения человека. Хотя, поскольку «вначале было слово», то возможно его деятельность имеет какой-то смысл в долгой перспективе. А ответ мой: безответственность – беда нашего века и она поразила весь мир. Не могу не согласиться, Саша, с твоим дедушкой.

– Какой вы интересный человек, как хорошо говорите! – воскликнул Саша, толкая Ге́ру локтем в бок и зааплодировав. – Так вы верующий? Прям, прям, прям, такой верующий?

– Я ещё только ищу дорогу, – улыбнулся Сафрон, – читаю, слушаю, вглядываюсь, думаю, но верю во Всевышнего и провидение, в высшую божественную силу, в то, что оно направленно к благу творения вообще, ведает судьбами людей и всего мира.

Возникла небольшая пауза, Сергей Андреевич выбивал пальцами по столу дробь, Сафрон задумчиво трепал бородку, Саша с Герой смотрели на него. Сергей Андреевич, вздохнув, сказал:

– Насчёт ответственности, вернее, безответственности я с тобой, Сафрон, безоговорочно соглашусь. А вот насчёт веры…если уж брать твои теоремы, то и Церковь тоже власть и даже, как бы должна иметь большую власть, чем, скажем, какой-нибудь человечишка, Президент или министр – душами, как бы заведует. Да только, что-то не слышал я от этого министерства по душам осуждения власти, когда та нарушает любые божеские законы. А она ведь нарушает? Нарушает, понятно служат-то там не ангелы с архангелами, а опять же человеки, а значит ничто человеческое им не чуждо. Сам-то я христианин так себе, не силён в толкованиях, хотя и крестился по настоянию супруги и даже венчался с ней несколько лет назад. Молюсь я в себе молча, за здравие близких, за упокой душ родных и друзей, но на службах не могу до конца выстоять, к обрядам не подхожу, курю, да и вот это ещё… (он постучал костяшкой пальца по пустой рюмке), короче, – грешник. Осознаю, но, как русский и военный обязан устав соблюдать. А вера, что это? Тот же устав нашего народа, с ним мы врага крушили во все времена. Радивый ты или нерадивый солдат – устав один, ты же присягу давал. Крещение – это и есть присяга Богу. Так что устав этот Богов, хотя и нарушаю, но не предам, поскольку, так сказать и Богу присягал. Если завтра нужно будет, пойду делать то, что хорошо умею с народом на защиту страны, – Сергеевич взялся за бутылку, глянул лукаво на Сашу, рассмеялся и отодвинул её от себя.

Сафрон живо воскликнул:

– А знаете, Сергей Андреевич, вы сейчас прям в глубь веков заглянули. Ранние христиане использовали в церковных таинствах латинское слово sacramento, что по своему смыслу равно слову присяга, за которым спрятана и суть – сакральность.

– Сашка, видишь какой у тебя дед? – Сергей Андреевич щёлкнул пальцами. – Сакраментальный, в глубь веков заглядывает дед у тебя, Сашок. Вера не приходит со сменой власти, с разрешением веровать, что стало с верой в коммунизм, видим. Бабушки наши дворовые, комсомолочки бывшие, праведницы советские, комсомольские билеты попрятали, в косыночки обрядились в храмы ходят, а рассядутся на скамейке, и давай осуждать: пупок девка оголила, дети бесятся на площадке, мамаши дуры в телефоны уставились, срамоту смотрят, Петрович жену молодую привёл не успели чернила на свидетельстве о смерти жены высохнуть. А после в храм идут, а на исповеди про мелочи эти забывают попу рассказать, но каются: ой, батюшка, не утерпела, – мясо в пост ела. О выполнении властью Божеских установлений, Сафрон, у меня тоже есть кое-какие мысли. Подозреваю, что власть, что теперь захаживает в наши храмы, ходит туда для прикрытия своих задниц, они давно перешли в другую веру и грехов своих не только не видят, а уверены, что именно Бог их выбрал и место им достойное определил. Они избранные, а их успех подтверждение того, что они избранные, и всё, чтобы они не сделали, решения их Бога не может изменить, мол, от народа…от этих бездарных нищебродов, грешников, Бог ещё при их рождении отказался.

– Как-то ты, дед, хитро себя обелил – бабушки плохие, а я хороший, хоть на службы не хожу, но лучше их, – расхохотавшись, подковырнул деда Саша, – да и лукавишь ты. Был я с тобой недавно в храме, еле оттянул от иконы Николы Морского. Ты полчаса стоял с опущенной головой, что-то шептал да шептал.

Сергей Андреевич усмешливо глянул на Сашу, проговорив:

– Поговорить с хорошим человеком Николаем не грех, – он опять занялся крылышком.

– Вы хотите сказать, что власть, как бы приняла что-то вроде постулатов протестантизма? – спросил Сафрон.

–Типа того. Только их не Господь Бог сделал избранными, а танки в октябре 1993-го.

Сафрон поглядел на ребят.

– А дедушка-то ваш, ребята, ого-го-го, какой интересный человек и диссидент ещё тот.

Ребята весело переглянулись, а Сергей Андреевич тяжело поднялся, оглядел компанию.

– Пора баинки. Товарищ майор сегодня со смены. Охранял, хе-хе, границу, банки, теперь стережёт чужие машины. Сутки через трое – роскошная работа! Две тысячи смена, телевизор и всегда есть с кем поговорить. Что ж дома-то рассиживаться? Пенсия пенсией… завтра, Сашок, годовщина смерти моей мамочки, с утра поедем с супругой проведаем, повод хороший в храм зайти, да сорокоуст заказать поминальный.

– Дед, я с вами, – сказал Саша.

– А школа? – остановился Сергей Андреевич.

– Так дистанционка же, я успеваю.

– Годиться, – Сергей Андреевич покачиваясь пошёл, но остановился и повернулся к Сафрону.

– Ты нас не забывай, приходи, будем рады. Мы с тобой ещё поговорим, хочу тебя об Азербайджане расспросить, что там за жизнь теперь.

У двери спальни он остановился, похлопал себя по животу и рассмеялся.

–Я сегодня подумал, что лучший, дешёвый, к тому же пишут прибыльный способ похудеть в наше время, с месячишко, другой побегать разносчиком в этой самой… как её «Яндекс еде». Ладно, спокойной ночи…коллеги, хе-хе…

Сафрон остался с ребятами.

–У вас либеральные отношения с дедушкой, время позднее, а спать вас не гонят. Первый час ночи, друг твой живёт в этом же доме? – спросил он у Саши.

– Недалеко, через площадь перейти, он маме отзвонился, что у нас заночует. Ему на работу утром, к десяти, – пояснил Саша.

Ге́ра за всё время застольной беседы не проронил ни слова, если не считать того, что вместе с Сашей представился. Сафрону очень хотелось его услышать, почему-то думалось, что и голос у этого хрупкого, миловидного парнишки ненамного старше Саши, должен быть звонким и детским.

–Понятно, – улыбнулся он, – Саша ещё учится в школе, а ты уже работаешь, Ге́ра?

Парень засмущался, голос у него был мягкий и тихий, он чуть запинался.

– В мужском барбершопе.

– Ого! То есть, в ваше заведение женщинам вход заказан, феминистки ногти кусают. Барбершоп – красиво и загадочно звучит. Кстати, в Азербайджане парикмахерские назывались барберхана. Мы в детстве шутили, когда ходили в эти заведения, мол, хана

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.