Консоламентум
Следы на камнях
Александр Гудков

© Александр Гудков, 2025

ISBN 978-5-0068-1846-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Данная книга является художественным произведением, не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет и не пропагандирует их. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

От автора:

Говорят, с возрастом лобные доли мозга окончательно формируются. Видимо, этот процесс и породил во мне нестерпимое желание не просто поглощать знания, но и возвращать их миру – в полном соответствии с высоким званием Homo Sapiens Sapiens. Так на свет появился этот роман – сплав личного и заимствованного опыта. Называйте это творческим зудом, потребностью души или простым исполнением природного закона.

P.S. Случайному критику, забредшему на эти страницы, оставляю право на самый суровый приговор.

Основы семиотики:

1. Структура знака. Любой знак состоит из двух неразрывно связанных компонентов:

· Обозначающее – материальная, воспринимаемая форма знака (звук, графика, изображение).

· Обозначаемое – понятие или смысл, который это форма передаёт.

2. Типология знаков (по Чарльзу Пирсу). Выделяют три основных типа знаков:

· Иконические знаки – основаны на сходстве с объектом (портрет, фотография, схема).

· Индексные (индексальные) знаки – связаны с объектом причинно-следственной или смежной связью (дым как индекс огня, симптом как индекс болезни).

· Символические знаки – связь между знаком и объектом условна и устанавливается общественным соглашением (слова естественного языка, математические символы, гербы).

3. Процесс семиозиса – это цепь интерпретации знака, включающая три компонента:

· Знак (репрезентамен).

· Объект – денотат, на который указывает знак.

· Интерпретанта – смысл, возникающий в сознании интерпретатора в результате восприятия знака.

4. Коды – это системы конвенциональных правил, регулирующие использование и сочетание знаков, а также обеспечивающие их узнаваемость и интерпретацию (например, языковые, культурные, визуальные коды).

Пролог

«Магия – это нечто, что мы не можем объяснить, но чувствуем, что оно существует.»

– Карл Юнг

Германия, Мюнхен, вторник 1 апреля 1919 года

В подвале старого дома на Тирштрассе собралась респектабельная публика. Укрытое от посторонних глаз помещение было наполнено атмосферой тайны и тревожного ожидания. Стены комнаты украшали древнегерманские руны, а в центре стоял алтарь, затянутый черной тканью с вышитой серебряной свастикой. На нем лежали свечи, кинжал с рунической гравировкой и старый кожаный фолиант – «Armanen-Orden», сборник оккультных текстов Гвидо фон Листа. Все было подготовлено в строгом соответствии с уставом Тевтонского ордена Вальватер Святого Грааля.

Среди присутствующих находились известные члены общества «Туле»: Дитрих Эккарт, поэт и журналист, его духовный наставник; Рудольф фон Зеботтендорф, основатель ложи; и молодой идеолог Альфред Розенберг, чьи глаза пылали фанатичным огнем. Они собрались для ритуала, который, по их убеждению, должен был открыть доступ к древним арийским силам и укрепить связь с «истинными хозяевами мира».

Один из присутствующих, допущенный на собрание, казался здесь случайным гостем. Прислонившись к колонне у входа, он с видом отстраненной скуки разглядывал собравшихся, отмечая про себя аристократических особ. Прямо у алтаря, вытянувшись в струнку, стоял барон Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц – отпрыск древнего силезского рода, ведущего историю с XII века. Рядом с ним – не менее важный барон Франц Карл фон Тойхерт. Оба с подобострастием внимали принцу Густаву Францу, на руку которого опиралась графиня Хайла фон Вестарп, исполнявшая обязанности секретаря общества.

Человек у входа был уже немолод: виски тронула седина, а морщины у глаз и губ говорили о большом жизненном опыте. Его выцветшие голубые глаза смотрели на окружающих остро и колко. Было ясно, что подобные собрания вызывают у него лишь раздражение. Он пытался не думать о том, что придется потратить на это зрелище целый час своего драгоценного времени. Его вызвал сам магистр общества, а тот отрывал его от оперативной работы лишь в исключительных случаях. Значит, предстояло нечто важное. Оставалось лишь ждать, пока эта аристократическая компания наиграется в свои ритуалы.

Церемония началась с зажжения свечей, расставленных в форме руны «Зиг» (Победа). Дитрих Эккарт, облаченный в черную мантию с серебряными символами, воздел руки и низким, торжественным голосом начал читать заклинание на древнегерманском:

– Durch die Macht der alten Götter, durch die Weisheit unserer Ahnen, öffnet sich das Tor zur Wahrheit… («Силою древних богов, мудростью наших предков, врата к истине открываются…»)

Его голос, наполняя комнату вибрациями,, словно оживлял тени на стенах. Члены общества, взявшись за руки, образовали круг вокруг алтаря, повторяя слова заклинания. Рудольф фон Зеботтендорф с кинжалом в руке подошел к алтарю и провел лезвием над пламенем свечи:

– Blut und Eisen, Geist und Macht, vereint euch im Namen der ewigen Ordnung! («Кровь и железо, дух и сила, объединяйтесь во имя вечного порядка!»)

Альфред Розенберг тем временем зачитывал отрывок из книги фон Листа:

– Die Runen sind die Schlüssel zur Macht der Ahnen. Wer sie beherrscht, beherrscht die Welt. («Руны – ключи к силе предков. Тот, кто овладеет ими, овладеет миром.»)

Атмосфера в подвале сгустилась; казалось, сама тьма обрела плоть. Тени зашевелились, принимая очертания древних воинов и мифических существ. Собравшиеся чувствовали, как сознание расширяется, будто они стоят на пороге иного мира.

Эккарт вновь воздел руки, нараспев провозглашая:

– Im Namen des ewigen Thule, im Namen der wahren Herren der Welt, öffnet sich das Tor! («Во имя вечного Туле, во имя истинных хозяев мира, врата открываются!»)

В тот же миг свечи погасли, и комната погрузилась в абсолютную тьму. Когда свет вернулся, все ощутили незримую перемену. Они верили, что ритуал удался и отныне находятся под защитой древних сил.

– Die Runen sind nicht nur Zeichen, sie sind die Sprache der Götter. Wer sie versteht, der versteht die Welt, – снова произнес Розенберг. («Руны – не просто символы, это язык богов. Тот, кто понимает их, понимает мир.»)

Фон Зеботтендорф с кинжалом в руке повторил:

– Blut ist der Schlüssel. Blut öffnet die Tore zur Macht. («Кровь – это ключ. Кровь открывает врата к силе.»)

Он сделал легкий надрез на ладони и капнул кровью в чашу с вином, которую затем передал Эккарту. Тот провозгласил:

– Im Namen Thules, im Namen der wahren Herren der Welt. («Во имя Туле, во имя истинных хозяев мира.»)

Это было жертвоприношение, необходимое, чтобы пробудить силы, описанные в древних текстах. Кровь служила связующим звеном между миром людей и миром богов.

Человек у колонны, хотя и не разделял мистических настроений собравшихся, чувствовал некое родство с этими – пусть и заблуждающимися, но искренними – людьми. Аристократия тяготилась утратой былого влияния, лишением родовых владений, ускользающей точкой опоры. Он понимал, что его политические взгляды тесно переплетены с влиянием этих людей. Последователи «Туле» были одержимы расовой теорией и борьбой с евреями и коммунистами. Издаваемая под эгидой общества газета «Münchener Beobachter» служила рупором их идей.

Члены общества по очереди пили из чаши, повторяя слова клятвы. Ритуал, полный мистических экзерсисов, подошел к концу. Участники стали расходиться, молчаливые и пребывающие в благостном осознании величия своих арийских корней. Почти никто не заметил тень за колонной – человек не желал быть узнанным.

Когда последний из присутствующих покинул помещение, фон Зеботтендорф и Эккарт остались одни.

– Генрих, закройте дверь и подойдите к нам, – распорядился магистр.

Человек вышел из тени, задвинул засов и приблизился к ожидавшим его мужчинам.

– Добрый вечер, господа! – тихо произнес он, салютуя поднятой правой рукой.

– Добрый! – благосклонно кивнул Рудольф, довольный этим жестом.

– Наше общество растет, но враги не дремлют. Коммунисты в Баварии набирают силу. Их лидеры – Левине, Левин, Аксельрод – угроза, которую необходимо устранить. Мы должны совершить подвиг! Изгнать «красную чуму»! – начал Дитрих.

– Фрайкоры готовы к перевороту. Несколькими бригадами выйдем на Мариенплатц – они и опомниться не успеют! – поддержал его магистр.

– Господа, вы знаете, мои таланты лежат в иной плоскости, нежели военные действия. Я предпочитаю камерные операции, – осторожно начал Генрих.

– Главное – эффект! – гремел магистр. – Слышите, Генрих? Эффект! Чтобы неполноценные боялись даже помыслить о борьбе с нами! Но я вызвал вас не для этого. Корни красной заразы тянутся далеко за пределы Германии. Наши агенты сообщают о росте коммунистических настроений во Франции, Испании, даже Швеции! Особенно во Франции, этой клоаке разврата и вольнодумства. Художники, поэты, актеры – все они отравляют умы обывателей.

– У вас есть конкретная цель, магистр? – проявил интерес Генрих.

– Вам предстоит создать ячейку в Париже. Легенда – профессор, имя и дисциплину придумаете сами. Ваши задачи:

Во-первых, некий художник Деверо. Его последняя картина, изображающая остров Туле, должна быть уничтожена. Проследите, чтобы не осталось и следа от его работ.

Во-вторых, артефакт, находящийся в лавке антиквара-иудея Исаака Леви. Эта вещь обладает силой, способной склонить политический баланс в нашу пользу. Доставьте ее в Мюнхен.

В-третьих, кабаре «Черный кот». В его подвале хранятся документы, компрометирующие наше общество. Устройте там пожар. Все должно выглядеть как несчастный случай, но ни один листок не должен уцелеть. Любых свидетелей – устранять.

В-четвертых, поэт Моро. Слишком много он знает и слишком громко говорит. Его смерть должна стать публичным предупреждением для всех. Пусть его окружение поймет: разглашение наших тайн карается смертью.

И чтобы обеспечить успех нашему движению… вот «мюнхенский список». Левине, Левин, Аксельрод. Начните с них. Пусть все увидят, что ждет тех, кто встает у нас на пути.

Дитрих Эккарт торжественно поднял руку:

– За Туле! За новую Германию!

Часть первая – Знак

Глава 1. Журналист из Парижа (вместо посвящения)

«Любовь – это нечто большее, чем просто чувство. Это тайна, которая требует разгадки, и каждый раз, когда ты думаешь, что понял её, она ускользает, как тень на закате».

– Умберто Эко, «Имя розы»

Франция, окрестности Люберона, май 1922 года.

Величаво разливался закат над холмистой долиной, поливая медью колышущиеся луга. Мерные вздохи ветра превращали этот живой ковер в волнующееся драгоценное озеро.

Рассекая волны диких цветов и трав, приобретших единоцветие, плыла тонкая женская фигурка.

Девушка была удивительно хороша собой: стройная, невысокая, с волосами, повторяющими цвет окружающего пейзажа. Белая кожа, окрашенная закатом, отливала жжёной охрой. Казалось, сама богиня Иштар спустилась на Землю провести смотр своим владениям! Такое совпадение времени, света, природных явлений и человека, вполне могло бы сойти за фантазию художника-импрессиониста.

Смеющиеся золотисто-карие глаза изумительно гармонировали с этой природной оптической престидижитацией. Четко очерченная, небольшая грудь, скорее девичья, нежели женская, дополняла образ ожившей статуи, предназначенной для свершения древних культов. Богиня любви и плодородия.

Едва касаясь руками гребней мерно колышущихся растений, она смотрела на заходящее солнце, не щурясь, как будто была с ним одним целым. Вдыхая вечерний аромат долины – пряный, медовый, – грудь девушки вздымалась в такт бегущим волнам.

Вдалеке, едва различимо, синей лентой раскинулась роща. Девушка уверенно направилась в её сторону. Ещё полчаса – и она увидит крышу знакомого коттеджа, спрятанного под сенью свежей весенней листвы.

Дом. Уже без малого два года, подчиняясь прихотливой механике небесных сфер, они находили друг друга в этих стенах – то на миг, то на целые луны, – словно их свидания были вписаны в вечный гороскоп мироздания таинственной рукой астролога-демиурга, чьи расчеты включали не только движение планет, но и метафизический трепет человеческих желаний, зашифрованный в хитросплетениях звездной пыли.

Багряный прямоугольник света угасающего вечернего неба лёг на деревянный пол одиноко стоящего дома, выпорхнув из-за отворённой двери. Лёгкая тень проскользнула в чрево коттеджа.

Сильные руки подхватили девушку как пушинку, заставив её тело слегка вздрогнуть. Знакомый запах древесины с примесью табака защекотал тонкие ноздри – Алессер. Сердце забилось учащённо. Мрак помещения скрыл от молодого человека румянец, внезапно окрасивший белую кожу красавицы.

В углу медленно разгорался камин. Слегка сырой воздух дома, смешиваясь с запахом горящей осины, дурманил, пьянил. Стол был практически пуст, что позволяло хрусталю фужеров играть своими гранями симфонию света – отблесков огня камина, усиленную цветом рубинового вина. Деревенская еда не многообразна, но то, что нужно для утоления голода после долгой прогулки, было: сыр, хлеб, холодный цыплёнок, пожаренный ещё в обед, какая-то зелень…

Он ждал. Наверное, приехал ещё накануне. Пыли не было, кровать слегка помята, но не разобрана – спал не раздеваясь, поверх покрывала. По комнате витал лёгкий шлейф табака – курил ночью у камина. При ней он себе этого позволить не мог. Значит, накануне.

Между ними царило молчание, но не то косное, тягостное, какое бывает между чужими людьми, а насыщенное, как старый мускат в их бокалах, – молчание, в котором растворялись невысказанные мысли, подобно тому как дубовая терпкость тает в долгом декантировании.

Его взгляд, прямой и неотрывный, словно взор инквизитора, изучающего еретика перед аутодафе, не столько наблюдал, сколько «извлекал» – вытягивал из неё признания, которых она никогда не произносила. Возможно, в этом и заключался главный его гедонизм: не в пище, не в вине, а в этом почти тактильном проникновении сквозь зрачки прямо в лабиринты памяти, где ещё хранились обрывки её прежней стыдливости.

Когда-то, в те первые недели, когда каждый жест между ними ещё был обставлен церемониальными оговорками, – такой взгляд заставлял её пальцы судорожно сжимать салфетку, будто это был единственный якорь в внезапно разверзнувшемся океане смущения. Но постепенно, как средневековый пилигрим, привыкающий к тяготам пути, она научилась не просто выносить это пронзительное созерцание, но и обнаружила в нём странную прелесть. В нём угадывалось противоречие, достойное схоластического диспута: жадность адепта, требующего откровения, и в то же время – потерянность ребёнка, который, зачарованно глядя на фреску, забывает, где кончается изображение и начинается реальность.

– Ешь, давай, – усмехнулась она, жестом приглашая разделить с ней трапезу, – я всё одна не осилю!

– Я написал ещё одну главу, – осторожно начал Алессер, – интересно?

На столе догорали свечи, а между тарелками лежала рукопись. Всегда рукопись.

Он поднял взгляд. Эти глаза – серые, почти голубые, – всегда смотрели сквозь. Как будто её тело было зеркалом, за которым начинался мир Льюиса Кэрролла.

– Я дописал главу о Бернаре, – он провёл пальцем по краю бокала, – он всегда верил, что мир можно рассчитать. Но забыл, что любовь – это не формула. Это погрешность.

Она подошла, наступив на страницу. Чернила отпечатались на её ступне татуировкой.

– Ты не ошибся, Жан недолюбливает погрешности. Выбрасывает данные, которые не вписывались в его теорию заговоров.

– Потому его теория так и останется незавершённой, как уравнение с потерянной переменной, – уголки его губ дрогнули, намекая на первую за вечер улыбку. – Он так и не узнает, что истина строится на погрешностях.

– Ты сам ему расскажешь, когда вернёмся в Марсель? Я, пожалуй, тогда оставлю вас двоих – слушать споры ночь напролёт… это без меня.

– Ну, читать ему придётся немало, у меня текста уже на новый том Элифаса хватит!

– Тогда оставим чтения на потом, – ответила Кира, вставая со стула, – каждый раз это лишает равновесия.

Девушка ловко обогнула стул, слегка задев подолом платья лежавшие на отодвинутой табуретке босые ступни его ног, ловко вскочила к нему на колени, заставив мышцы мужчины напрячься.

– Кошка…

Она потянулась, держась руками за его напрягшуюся шею, и издала звук, и правда напоминающий кошачье урчание.

Их дыхание сплелось медленной семантикой желания. Алхимия жидкостей упругих тел превращалась в физиологический практикум. Их руки вели топографический диалог – объёмную картографию страсти…

Было слышно лишь мерное покачивание маятника старых часов в углу да треск поленьев в камине.

Звёзды за городом светили ярко, образуя знакомые со школьной скамьи созвездия. Сидя на поленнице, плечом к плечу, закутавшись в плед, они слушали пение цикад, сулящих жаркий день. Горизонт уже прочертил чёрное пространство между небом и землёй бледной полосой, предвещавшей восход.

– Пойдём в дом? – предложил он.

– Ты хочешь спать? – удивилась она.

– Я хочу проснуться с тобой…

Девушка встряхнула головой, сгоняя дремоту. Волосы волной упали на плечи. Она потянулась и взяла его протянутую руку. Он снова пристально смотрел на неё…

– Давай проснёмся позже…

***

Застывший в кресле напротив кровати, как алхимик перед тиглем, рождающим золото, он наблюдал. Тлеющие угли камина – единственный источник света в комнате, погружённой в ночную тишину, – играли в её волосах, превращая их в расплавленный янтарь, в переливы тёмного шёлка, вытканного из самого света. Каждый завиток, каждая прядь становились частью тайного шифра, который он безуспешно пытался разгадать с самой первой встречи, – шифра, где под слоями обыденности скрывалась истина, доступная лишь посвящённым.

Она спала – не просто сомкнув веки в усталом забытьи, а погрузившись в бездну сна, в ту глубину, где время теряет линейность, а тени воспоминаний сплетаются с пророчествами будущего. Тело её, освобождённое от тирании сознания, стало лёгким, как опавший лист, уносимый тёплым ветром над усыпанными лавандой холмами Прованса.

Сон Киры был погружением в Лабиринт Леви. Её дыхание вышивало рунические паттерны «Ансуз» и «Перт» в воздухе, мерцавшие, как грани «Ключа» в бликах нервных всполохов. Полуоткрытые губы шептали знаки: сплетённые «Райдо» и «Лагуз», солнечный меридиан Дарема. Казалось, «Астральный Лабиринт» проецировал свою карту на её кожу.

Внезапно её тело напряглось. Из глубин сна вырвался шёпот: «Камень… Голубь… Муно Эгу…» Алессер почувствовал ледяной ветер Монсегюра. «Через шесть, семь, восемь лет…» – День Голубя был близок. Он, чистя линзы купленного в Тулузе теодолита, наблюдал, как семиотик перед шифром: вздох, дрожь века, тени на шее становились значимыми в тексте сна. Предупреждение? Указание на «узел»? Его пальцы потянулись за листом бумаги – зафиксировать знаки. Её сон был индексом силы книги, иконой Лабиринта, символом пророчества.

В тихом потрескивании углей ему слышался ропот толпы, скандировавшей непонятные ему лозунги. Тень «Хагалаз» легла на её лоб. Они знали. Они шли. Покой Бонньё был зеркалом надвигающейся бури. Их отношения – ключевая переменная в формуле управления сущим. Единственный верный код старинного шифра, который не взломать. Её сон – текст на языке земли и страха. Он – интерпретант. Истина Лабиринта – в их связи. Она дрожала перед ним, беззащитная и бесконечно важная.

***

Бескрайнее небо царило над холмами, одетыми в переливчатый наряд. Серебристо-зелёные волны молодой лаванды прошиты первыми, ещё разреженными островками цветения. Их аромат, пока лёгкий и терпковатый, смешивался с пыльным дыханием нагретой земли, запахом диких трав и горьковатой свежестью сосен на склонах. Каждый стебель тянулся к солнцу, неся на себе короткие колоски бутонов, лишь местами приоткрывающие сиреневые искорки. Каждая капля утренней росы на узких листьях – словно обещание грядущего изобилия. Природа здесь не спешила, бережно собирая силы для июньского чуда, и в этой неторопливой подготовке под бездонным небом таилась своя, трепетная красота начала.

Островком уюта и покоя среди этого яркого безумия был дом. Его стены, выбеленные солнцем, хранили тепло прожитых лет, а крыша, покрытая черепицей, слегка поросшей мхом, будто шептала истории о тех, кто когда-то здесь жил. Он был окружён ивами; их серебристые листья переливались на солнце, создавая причудливую игру света и тени. Ветви деревьев, казалось, обнимали дом, защищая его от суеты внешнего мира.

В этом месте время словно останавливалось. Часы тикали тише, а минуты растягивались, как карамель на солнце. Здесь реальность и мечта переплетались, создавая новую, почти волшебную действительность. Дом был наполнен тишиной, но не пустой, а живой: шелестом листьев, пением птиц и далёким звоном церковного колокола. Каждый вдох здесь был как глоток свежести, каждый взгляд – как открытие нового мира, где всё было возможно. Архитектура, сочетавшая элементы традиционного деревенского стиля с влияниями ар-нуво, была оснащена системой водоснабжения. Трубы тянулись вдоль плинтуса, уходя через отверстие в стене в комнату с медной ванной.

Сама ванна была глубокой, но в длину не превышала полутора метров, так что разместиться вдвоём в ней не представлялось возможным. Быстро приведя себя в порядок и подшучивая друг над другом, они собрались и выбрались во двор.

Солнце было в зените. Тени ив, охранявших их убежище своими кронами, едва прикрывали собственные корни, узловато выступающие на поверхность красноватой почвы. На небе не было ни облачка. Июнь ещё не наступил, но лето в долине было уже в самом разгаре. Молотили своими маленькими молоточками кузнечики в кустах травы, перелетали с цветка на цветок пчёлы. Долина жужжала, стрекотала и шептала налетавшим изредка ветерком.

Люберон, Бонньё, воскресенье 28 мая 1922 года.

До деревни идти было недолго, каких-нибудь пятнадцать минут – ровно столько, сколько требовалось, чтобы прочитать «Отче наш» апостольским числом или вспомнить все грехи со времени последней исповеди. Их путь лежал через каменный мостик, построенный, если верить выбитой на парапете дате, в год, когда Наполеон отправился в Египет за тайнами пирамид. Мост перекинут через холодный ручей, начинавшийся в роще, которая служила ориентиром по направлению к их дому. Ручей так и назывался – «Холодный», хотя местные старики шептались, что прежде он носил имя «Ручей Забытых Клятв». Вода в нём журчала тихо, будто шептала древние секреты, а вокруг, в тени деревьев, воздух был напоён свежестью и ароматом влажной земли, смешанным с едва уловимым запахом серы – возможно, от близлежащих минеральных источников, а возможно, это было игрой воображения.

Бонньё встретила их каменными домами, словно вырастающими из самого холма, как грибы после дождя. Узкие улочки, вымощенные булыжником, петляли между старыми зданиями, покрытыми рыжей черепицей, цвет которой напоминал о закатах времен трубадуров. Фасады, украшенные ставнями в пастельных тонах – голубыми, как глаза Мадонны на фресках Джотто и розовыми, как щёки флорентийских портретов Боттичелли, увиты плющом и цветущими бугенвиллиями. Каждое строение казалось частью пейзажа, а каждый камень – страницей истории, причем истории не линейной, а циклической, где прошлое постоянно возвращается, переодевшись в современные одежды.

Они прошли мимо старинных фонтанов, где когда-то собирались местные жители не только для того, чтобы набрать воды, но и обменяться новостями, которые в этих местах часто оказывались древнее самих фонтанов. Вышли на площадь, которая была небольшой, но уютной, словно созданной для того, чтобы здесь останавливалось время или, по крайней мере, замедляло свой бег до скорости прогулки старика с тростью.

Старая церковь «Église Haute», возвышавшаяся над деревней, её массивные каменные стены и строгие романские линии напоминали о временах, когда она служила не только местом молитвы, но и крепостью, крепостью не столько от земных врагов, сколько от врагов невидимых, тех, что приходят во снах и говорят на забытых языках. Они поднялись по ступеням, выщербленным за века ногами паломников и грешников, и перед ними открылась панорама долины. Виноградники, оливковые рощи и поля лаванды расстилались до самого горизонта, а вдали синели холмы, покрытые лесами, в которых, по преданию, ещё можно было встретить потомков тех самых друидов, что противостояли римлянам. Солнце пылало ярче театральных софитов, заливая долину золотом, и казалось, будто земля дышит – медленно и глубоко, как спящий алхимик перед открытием великой тайны.

– Красота, которая заставляет забыть о времени, – прошептала она, глядя на пейзаж, в голосе её звучала ностальгия по чему-то, что она никогда не знала, но что, казалось, наполняла ее целиком.

Он кивнул, чувствуя, как история этого места проникает в душу, как вино в старый пергамент. Бонньё была не просто деревней – она была воплощением вечности, где прошлое и настоящее сливались воедино, как две нити в пряже, сотканной на станке времён.

***

Трактир «Le Fournil» встретил их, как всегда радушно. Терпкое дыхание дрожжевого брожения окутывало трактир, словно незримая пелена, пропитывая стены и своды вековым знанием ферментации. На полках, как древние фолианты в монастырской библиотеке, выстроились багеты, чьи золотистые корочки хранили тайны ферментации, известные только мастеру-пекарю, чьи руки напоминали потрескавшуюся глину старых горшков, испещрённые шрамами от ожогов – возможно, не только от печи, но и от прикосновения к чему-то, что обычным людям лучше не трогать.

Длинная деревянная столешница, начинавшаяся у самого входа, казалось, была вырезана из того же дерева, что и Ноев ковчег. За ней стоял ряд стульев, настолько разных, что казалось, будто их собрали со всей округи, а может и не только с округи. Один, с резной спинкой в виде дракона, явно происходил из какого-нибудь нормандского замка; другой, простой и грубый, мог стоять в хижине рыбака; третий, с бархатной обивкой, словно сошёл с картины Вермеера. Хозяин заведения, любитель старины, не просто собирал их – он создавал своеобразный музей, где каждый экспонат хранил память о руках, которые к нему прикасались.

Из кухни доносился аромат тушёных овощей и жареного мяса – целая симфония запахов, в которой угадывались прованские травы, наверняка собранные в определённую фазу луны, и вино, выдержанное в бочках из особого дуба, растущего только на северных склонах местных холмов.

– Доброго дня! – приветствовал хозяин, и в его голосе звучали все сорок лет, что он провёл в этой долине. – Ну и жара сегодня! Перекусить или по рюмочке?

– Доброго дня, – ответили они в унисон.

– Сегодня действительно душно. Есть ли сидр? – Утирая ладонью испарину со лба, поинтересовался Алессер.

– Вчера вечером Анри привёз партию прошлогоднего розлива, – сказал хозяин, и в его глазах мелькнуло что-то, когда он произнёс имя винодела, – но если вы хотите чего-то особенного, у меня есть бутылочка яблочного напитка, который делали по рецепту, найденному в архивах аббатства Сенанк. Говорят, этот рецепт восходит к временам, когда монахи ещё помнили язык птиц.

Они заказали сидр и антрекоты. Облюбовав столик в углу, они сели подальше от окна, туда, где солнечный свет смешивался с полумраком. Сидр освежил, сняв ощущение сухости в горле. Мясо дымилось на тарелках, наполняя помещение густым ароматом.

Он слегка коснулся её коленей под столом.

– «Ле Фурниль» – так алхимики Средневековья называли тигель, где смешивались элементы, рождая философский камень, – пошутил Алессер.

– А печь – алхимический горн, где базовые элементы преобразуются в золото, – в унисон ему улыбнулась Кира.

– Как дела в Париже? – осторожно начал Алессер.

– Последнее задание Бернара… – тень грусти пробежала по лицу Киры, – его знакомый библиотекарь помог. Я раньше многое не понимала. Ты знал, что Блаженный Августин девять лет был манихеем? А потом преследовал их. Мне почему-то все время кажется, что эти старые истории все время повторяются: сначала Савл гнал христиан, затем стал апостолом Вселенской церкви. Симон Волхв хотел купить у Петра дар Духа Святого – был осужден как еретик. А католичество (основанное на Камне сем) преследовавшее не одно столетие еретиков всех мастей за симонию – продавало индульгенции, возвело главу в сан непогрешимости, монополизировало право на истину.

– Ладно, ладно! – Алессер рассмеялся. – Я только хотел узнать, как дела в магазине, у Ренара, давно не видела Пьера?

– Ренар с Пьером – заложники своей «религии». Магазин… Заходил один тип, наверное, полицейский… но я не уверена, – водя вилкой по тарелке, задумчиво ответила Кира.

– Ничего, здесь нас не потревожат. Деревня тихая, здесь каждый сейчас думает только о том, чтобы просто прокормить семью.

– Что ты нашёл? Что нового в романе?

– В романе… Европа после войны – сплошные вопросы без ответов. Люди, потерявшие всё, вдруг решили, что, может, магия и астрология – это и есть ответ. Ну, или хотя бы способ отвлечься. А Прованс? О, это идеальное место для таких экспериментов. Лавандовые поля, древние руины, замки, где, по слухам, алхимики варили зелья, а ведьмы танцевали под луной. И вот тут-то появились они – «Золотая Заря». Граф Луи де Монтобан, который тратит своё состояние на поиски древних артефактов, как будто это коллекционные марки.

– Лихо! – глаза у Киры заблестели. – А дальше?

– Они собираются в старом замке графа, зажигают свечи, читают заклинания на латыни (или на том, что они считают латынью), и всё это под аккомпанемент вина и местных сыров. Их ритуалы выглядят как смесь научной конференции и театрального представления. Но они искренне верят, что могут прикоснуться к древним знаниям, которые изменят мир. Ну, или хотя бы сделают их богаче.

– Помнишь, в мой магазин, на улице Муффтар, заходил этот тип… Он интересовался некой историей, связанной с тобой и происшествиями на Монмартре. Спрашивал, не связан ли ты с каббалой или что-то в этом роде.

Алессер удивлённо поднял брови.

– Я сказала, что не видела тебя уже давно. Подумала – полицейский… Ладно, продолжай.

– Я тут, случайно, подслушал ваш разговор, – вмешался хозяин заведения, – журналист один крутился здесь, пару недель назад. Он тут выспрашивал нечто похожее… Вы не его друзья?

– Мы разное обсуждаем… – напряглась Кира, – Вы о чём?

– Ну, про огни нашего графа… Этот тоже всё выспрашивал: где, когда, кто…

– Нет, мы его не знаем, – пара переглянулась. – Он остановился здесь, в деревне?

– Не могу сказать ничего определённого – с тех пор его никто не видел. Просто позволил себе предположить, что вы из одного круга. Мой друг Анри – тот самый винодел – рассказывал, как этот всезнайка приходил к нему с допросами: кому поставляете бочки, что знаете о замке?.. – трактирщик нервно сжал кружку, оставив на дереве влажные отпечатки пальцев. – Посему, если вам доведётся бродить у подножия Монтобана и узреть в сумерках мерцающие огни – не уподобляйтесь героям готических романов. У нас здесь обосновался австриец Отто Ран, именующий себя историком. Человек этот, – он понизил голос, – состоит в переписке с графом де Монтобаном и, как поговаривают, делит постель с нашим старостой. А эти господа… – он многозначительно обвёл взглядом закопчённые стены, – питают особую неприязнь к праздному любопытству. Вам бы не хотелось, чтобы ваш досуг приобрёл… неожиданный исторический колорит?

– А о каком замке вы говорите? – удивилась Кира. – Мы много где были, здесь повсюду полно развалин. Кроме груды камней, оставшихся от замка де Сада в Лакосте, мы больше ничего поблизости не находили.

– Вы же сами говорили про нашего графа, – трактирщик почувствовал, что над ним насмехаются, – про замок Монтобан! – он ткнул пальцем через левое плечо, по направлению к вершине холма, на склоне которого ярким пятном расползлась деревня.

– Никогда не видел там и намёка на какое-то строение… – как бы про себя сказал Алессер.

– Вот и не надо его видеть! Я же уже вам всё сказал, – было похоже, что гости совсем впали в его немилость.

Ели молча, растягивая мгновения, как последние капли сидра в бокалах. Когда бутылка опустела, кивок Алессера хозяину заведения стал их единственным диалогом. Откинувшись на спинки стульев, они растворились в послеобеденной истоме – он втягивал запах её духов, смешанный с терпкостью яблок; она следила, как капли пота скользят по его шее к воротнику. Их пальцы сплелись сами собой, будто повинуясь закону тяготения, а взгляды, встретившись, замерли. В этом молчании слышалось больше, чем в сотне слов: треск цикад в высокой траве, биение сердец, шелест невысказанных мыслей.

– Хочешь прогуляться? – спросил он.

Оставив на столе купюру, они вышли на площадь, не разжимая рук.

Резкий переход из прохладного полумрака на ослепительное солнце ударил по глазам, словно вспышка магния. Свет, жёсткий и безжалостный, опалил кожу, заставив её слегка дрогнуть, будто под прикосновением невидимого пламени.

Церковный колокол охнул дважды – медные удары, тяжёлые и властные, покатились над деревней, отражаясь от черепичных крыш и растворяясь в зное.

Со второго этажа самого «крепко сбитого» дома – того, чьи стены, казалось, вросли в землю за века, – на балкон вышел староста. Полный, с лицом, одутловатым от привычки к доброму вину и долгим послеобеденным снам, он лениво обвёл взглядом площадь. Его глаза, маленькие и блестящие, как изюминки в тесте, скользнули из-под тяжёлых век: на мгновение задержались на очертаниях стройных ног девушки, оценили упругость её шага, затем перешли к широкой спине её спутника, в которой читалась скрытая сила. Потом – равнодушно, почти скучающе – староста отвернулся и растворился в тени комнаты, словно марионетка, которую дёрнули за нитку и тут же отпустили. На улице было пустынно. Лишь изредка доносились обрывки разговоров из садов, а где-то вдалеке звякнул велосипедный звонок. Провинциальная идиллия.

Они направились вдоль живой изгороди из жимолости и сирени к берегу Холодного ручья. Под навесом весенней листвы они прилегли на траву. Поля, ещё вечером казавшиеся медной гравюрой, теперь были пурпурными, с золотистыми переливами, а над холмами на горизонте нависли лиловые громады, грозящие ливнем.

Он, зажав в зубах травинку, начал щекотать её бедро, медленно опускаясь к икре и ступне. Девушка вздрогнула и вопросительно посмотрела на него.

– Душно, – пробормотал он. – Похоже, будет гроза. Вон какая туча! – Он указал на горизонт.

– Так ты точно не знал о замке. Оказывается, он у нас всегда был под носом!

– Я думаю, что стоит проверить. Но не сегодня. Он на вершине – туда только пешком.

– Может, есть дорога? Если трактирщик не врал, а он, по-моему, не врал – очень уж он разнервничался.

– Если там и есть дорога, местные её нам вряд ли покажут. И действительно, чего это он так разнервничался?

Дождь налетел внезапно, словно разъярённый зверь, накрыл деревню стеной воды и превратил ручей в мутный поток. Полуденный зной сменился резким холодом.

Поскальзываясь на мокрой траве, они вскочили и побежали к ближайшему амбару, тёмным силуэтом возвышавшемуся над скошенным участком степи. Фермер уже приготовил подводу – огромную деревянную телегу, заваленную свежим сеном.

Добежав до амбара, они нырнули под навес и поспешно скинули промокшую до нитки одежду, укрывшись в стогу сена.

***

От земли поднимался пар; птицы галдели, отдавая дань снова появившемуся солнцу, радуясь теплу и жизни.

Надев ещё влажную одежду, они направились на другой конец деревни, прямиком к винному погребу Анри.

Алессер перенёс Киру на плече через вздувшийся ручей, едва не поскользнувшись на мокрых камнях. Старая мощёная дорога блестела под косыми лучами, петляя между лужами, словно змея, сбрасывающая чешую после ливня. Ванильный запах кустов гортензии – холодноватый, прозрачный, растворяющийся сразу после дождя. Капли воды, падающие с веток деревьев, накрывающих тракт, ледяными мурашками падали на шеи и плечи.

Звонили к мессе. Шпиль церкви вонзался в закат, как раскалённый клинок. Алый свет лизал каменных горгулий – те казались живыми, готовыми сорваться вниз, чтобы подобрать крошки их разговоров. Гравий хрустел под ногами, словно кости древней мостовой. Церковный шпиль манил их, как игла компаса. Два поворота – направо, где кусты шиповника цепляли платье Киры; налево, в тень, пахнущую гнилыми яблоками – и они вышли на каменную тропу, гладкую от столетий. По площади важно шли, одетые к службе, селяне. Пройдя мимо них и обогнув каменную ограду деревенского кладбища, парочка вышла на улицу позади церкви, не разжимая рук. Там было тихо. Пройдя между домами, увитыми плющом и отгороженными розовыми палисадниками, они наконец добрались до длинного строения с вывеской, на которой была нарисована виноградная лоза, выцветшая от времени.

В холле дома винодела им компанию составили только ряд дубовых бочонков «Cassis AOC – Reserve Privée», важно подпиравших противоположную стену. Хозяина видно не было. Поздоровавшись с пустотой, они принялись искать Анри. Дойдя до конца прилавка, заканчивающегося небольшой конторкой с установленным на ней рычажным кассовым аппаратом, они увидели винтовую лестницу с коваными перилами.

Анри – сухощавый, загорелый человек в клетчатой рубахе с закатанными до локтя рукавами, полотняных штанах на подтяжках и серой кепке – разливал по бутылкам красную жидкость из большой бочки.

Вообще было непонятно, как эта махина оказалась здесь. Возникало ощущение, что дом был построен уже после того, как здесь оказалась она; наверное, сам дом был построен вокруг неё и для неё.

Винодел, скорее всего, слышал звуки шагов на лестнице, гулким эхом отражавшимся от каменного потолка погреба. Поэтому ничуть не удивился пришедшим, даже не прервал дегустацию из поднесённого ко рту стакана.

– Добрый вечер, Анри.

– Добрый… – ответил хозяин. – Как там наверху? Ещё бушует?

– Всё закончилось, – ответила Кира.

– Мы сегодня пробовали ваш чудесный напиток в «Пекарне», – добавил Алессер.

– Пейте на здоровье, новое вино будет только через три месяца, – усмехнулся Анри. – Не хотите ли красного? Выдерживал шесть лет, – указал он на бочку, – Думаю, для этого сорта – лучший срок!

– Слышали, что сюда на днях заходил один не местный… – Алессер провёл пальцем по пыльной бочке.

– Тут часто заползают разные, как слизни после дождя… – уклончиво ответил Анри. – Был какой-то шустрик, всё про нашего старосту выспрашивал, про какого-то профессора, местной знатью интересовался…

– И? Что вы ему рассказали? – напрямую поторопилась с вопросом Кира.

– А вы что, из полиции? Хорошеньких теперь привлекают… – «масляно» глянул на неё Анри. – Я ничего не знаю, моё дело – виноградник. Прошу меня извинить, занят я.

***

Когда дверь погреба захлопнулась, Кира прижала бутылки к груди, как трофеи. Они шли молча, но в этом молчании была музыка: скрип сверчков, шелест её юбки о крапиву, их синхронные шаги – будто кто-то невидимый отсчитывал ритм. Вечер был напоён ароматами влажной земли и цветущих растений. Небо, очистившееся после грозы, стало глубоким и прозрачным, а на востоке уже загорались первые звёзды. Лужи на дороге уже начали подсыхать, оставляя после себя тёмные пятна на камнях. Сладкий шлейф запаха цветущей жимолости смешивался с терпким ароматом влажной травы. Где-то вдалеке слышалось пение, а из садов доносился лёгкий звон колокольчиков, подвешенных на ветках деревьев, чтобы отпугивать птиц.

Дом встретил их тишиной и теплом. Камин уже потух, но в комнате ещё сохранился уютный полумрак. Алессер зажёг лампу, и мягкий свет озарил комнату, выхватывая из темноты знакомые очертания мебели и книг, разложенных на столе.

– Интересно? – Он протянул ей несколько исписанных листов бумаги. – Прочти.

Кира села в кресло у камина, развернула листы и начала читать. Алессер наблюдал за её лицом, стараясь уловить каждую эмоцию. Сначала её брови слегка приподнялись от удивления, затем губы сложились в лёгкую улыбку, но вскоре выражение её лица стало серьёзным, почти тревожным.

– Алессер, – наконец произнесла она, отрываясь от текста. – Ты уверен, что это просто роман? – Кира беспокойно перебирала страницы. – Вот! «Глава IX. Там, где сходятся тени.

Истинный Лабиринт не имеет стен, ибо выстроен из времени и человеческого выбора. Семь его врат отлиты из одного металла: первое – Вода, растворяющая память; второе – Огонь, испепеляющий ложь; третье – Воздух, уносящий имена; четвёртое – Земля, поглощающая следы. Но три последних врата суть Тень, Зеркало и Молчание – и лишь тот, кто познал себя как ключ, отыщет их в собственном сердце. В центре же Лабиринта лежит не сокровище, но Чаша, наполненная звёздным светом. Пей из неё – и станешь пустым сосудом для истины.

Так говорил мне Голос в снах, где я бродил меж руин Монсегюра, а на стенах мерцали руны, написанные пламенем…»

Он молчал, глядя на неё. В её глазах читалось беспокойство, и он понимал, почему.

Кира перелистывала лист за листом:

– Стилизация под Леви: алхимические элементы как метафоры духовного пути, таинственный «Голос», отсылки к катарам и рунам. Напоминает «Ключ к Астральному Лабиринту». Я не понимаю, как прошлое, настоящее и будущее переплетаются в твоём романе. Что реально, что выдумано. «Глава XII. Ариадна. Руна пути „Райдо“ – не стрела и не дорога, но само движение. Тот, кто ищет её в земных тропах, подобен слепцу, тыкающему палкой в звёздную карту. В древних текстах сказано: „Она ведёт сквозь тьму, но требует платы – всех твоих имён“. Я понял это, лишь когда нашёл плиту на Линдисфарне: вода смыла буквы, но знак остался. Так и душа, стёртая временем, оставляет лишь символ – да и тот растворяется в приливе. Кира взяла эту руну с собой. Теперь, когда я закрываю глаза, вижу, как она светится у неё в груди, словно маяк в тумане…»

– Милый, это, конечно, романтично и приятно. Наверное, лучший комплимент, который я от тебя получала… И снова свойственный для Леви приём: соединение мистического толкования символа с личным откровением. Руна как живая сущность, требующая жертвы. Напоминает рассуждения о Таро в «Догме и ритуале высшей магии».

– Что именно тебя смущает? – спросил он, стараясь говорить серьёзно.

– Твой текст скорее напоминает трактат Элифаса… – ответила Кира, перечитывая строки. – Это меня пугает: « Видел я башню на утёсе, а в ней – Камень, прозрачный как лёд, но горящий изнутри синим пламенем. Вокруг него ходили тени в белых одеждах, шепчущие: «FLAMMIS» – и с каждым словом пламя в Камне вспыхивало ярче. Затем явился Голубь, но не белый, а цвета пепла. Он клюнул Камень – и тот раскололся, а из трещины хлынул свет, затопивший весь мир. Проснулся я со вкусом железа на языке и знаком Одал, начертанным сажей на стене. Но к утру знак исчез, будто впитался в камень… Кира говорит, что это Монсегюр. Но почему тогда во сне я слышал немецкую речь?»

Вздохнув, он сел напротив неё:

– Ты же знаешь, – признался он, отводя взгляд. – это… похоже на то, как приходят сны. Те самые. Слова просто льются на бумагу сами собой… Но это же роман, Кира! Я просто пишу… Я не могу это контролировать, и не могу объяснить, откуда берутся именно эти образы.

Кира смотрела на него, пытаясь понять. Её взгляд был полон вопросов, но она не произнесла ни одного из них вслух. Вместо этого она протянула ему пачку обратно.

– Прочти это ещё раз, – сказала она. – Может, ты сам поймёшь, что это значит: «Сырой холод склепа въедался в кости глубже, чем морозный ветер. Я стоял перед саркофагом в аркосолии Клавдия. Пепельный мрамор светился мертвенной белизной, леденя не только тело, но и взгляд. В памяти вспыхнули слова „Хроник Пермских“: „Прах Первого Наставника сокрыт под сердцем Волчицы“. Здесь покоился Симон – сердце древнего Гнозиса, камень преткновения для самого апостола Петра. И тогда – как удар: „…дам ему белый камень…“ (Откр. 2:17). Calculus candidus. Белый камень Откровения. Мой взгляд скользнул вниз, к массивной глыбе у основания стены. Не реликварий… скорее – пьедестал, основание. Всплыли образы: павликиане, несущие свои щиты-иконы; катары, сгорающие в пламени Монсегюра; слова самого Симона, будто доносящиеся сквозь века: „Не в храмах Бог, а в камне сердца“. – Ubi est Gradale? – прошептал я, ища ответ в камне. Пальцы скользнули по шершавой поверхности порфира, нащупывая выбитые буквы. HIC IACET VERITAS QUAM PETRUS DAMNAVIT. „Здесь лежит Истина, которую осудил Петр“. Воздух перехватило. Грааль… Это была не чаша. Не сосуд. Это был саркофаг. Фундамент самой веры, спрятанный в основании. Я посмотрел под ноги. Каменные плиты пола внезапно ощутились как ледяная гладь озера. Мы стояли на Нём. На отвергнутом Камне, ставшем краеугольным. На самом Граале.»

Бонньё, суббота 3 июня 1922 года, утро.

Жандарм ожесточённо чесал затылок, глядя на лежавший в засохшей бурой луже, дурно пахнущий труп. Солнце припекало, несмотря на ранний час. То ли вчерашние катаклизмы природы, то ли не в меру выпитое накануне, в честь праздника Святой Троицы, мешало местному блюстителю закона сконцентрироваться на дальнейших действиях.

Вспоминая, что им читал по криминалистике квартальный шеф-маршал, мсье Жакуй будто проговаривал правила проведения первичного осмотра предполагаемого места преступления, бормоча себе под нос:

– Следственное действие, состоящее в обследовании места происшествия и предметов… ммм, в целях обнаружения следов преступления и последующего закрепления полученных данных в материалах дела… А-гхм… Вместе с рядом других протоколов образует самостоятельный вид доказательств…

Анри, сидевший рядом на ступеньках у входа в свою лавочку, курил, стеклянными глазами смотря на происходящее…

С противоположной стороны стояли две домохозяйки, одетые по последней моде двадцатилетней давности, строили свои версии произошедшего, периодически давая ценные советы мсье Жакую.

– Придётся докладывать в комиссариат, – бурчал Жакуй, – пускай присылают инспектора.

Старательно прикрепив белую ленту по периметру этой мизансцены, он попросил Анри сбегать к нему домой и позвонить в комендатуру кантона.

Простоять на этой жаре придётся ещё не меньше двух часов: пока почешется комендант, пока найдут инспектора (он-то, наверное, ещё в постели!) … Одутловатое лицо мсье Жакуя недовольно сморщилось.

Весть о случившемся быстро разнеслась по деревне. Теперь лицо жандарма стало выражать скорее обеспокоенность – половина местного населения уже гудела на узкой улочке, толкалась, пытаясь протиснуться к месту трагедии. Громкие окрики стража порядка имели мало значения для этой изголодавшейся по событиям публики.

– Кто это?! Такой молодой…

– Да, просто стукнулся головой, когда падал – алкаш…

– Ага, стукнулся! Лежит ничком, а разбит затылок! Вон и стекло… Стукнули!

***

Заунывно заскрипела ручная сирена, прикреплённая к капоту чёрного полицейского фургона, который, подпрыгивая на ухабах, протиснулся между домами. Полиция прибыла из Марселя меньше чем за два часа – видимо, гнали на всех парах, несмотря на разбитые просёлки. Впрочем, для инспектора это было обычным делом: если в деревне находят труп с проломленным черепом, значит, скоро понадобится и парижский телеграф…

Из машины выскочил жилистый человек в тёмных очках. Быстрым, немного нервным движением он вытащил из внутреннего кармана распахнутого чёрного пиджака удостоверение и, не останавливаясь, раскрыл его.

– Инспектор д’О, – представился он мсье Жакую. – Вы обнаружили тело?

– Жандарм Жакуй! – отрапортовал тот. – Так точно, я обнаружил, точнее… Мне рассказал об этом Анри – владелец этого погреба. – Показал пальцем Жакуй на стоявшего в проёме энотеки владельца. – Я действовал по инструкции! – Вытирая платком шею и лицо, бубнил он.

Инспектор, записав что-то в появившийся у него в руках блокнот, «сфотографировал» взглядом мертвеца и направился прямиком в прохладную тень входа энотеки, по пути дав рекомендацию жандарму распустить толпу.

– Вас зовут Анри? – посмотрел инспектор поверх очков.

– Анри Дюмон. Я владелец этого заведения.

– Вы позвонили коменданту?

– Я пошел к мсье Жакую… У нас маленькая деревня – все друг друга знают. Я пошел к нему домой.

– Вы обнаружили тело… когда? – Держал ручку наготове инспектор.

– В шесть утра… Я открывал свое заведение. А тут он… Лежит… Ну, я и побежал к Жакую…

– Вы знали убитого?

– Нет, видел один раз. Он заходил ко мне недели две назад… Задавал кучу вопросов про деревню, про местных. Наверное, журналист.

– Вопросы? Поконкретней.

– Да не помню я! Что-то про графа нашего, про огни в горах… Чушь какая-то. Потом, про него еще парочка спрашивала, девка – видная… – начал было болтать винодел.

– Кто такие? – одёрнул его инспектор.

– Туристы. Второй год здесь околачиваются, то приезжают, то уезжают. Так ничего… Дом они снимают неподалеку, у полей…

– Когда Вы закрывали свою лавку, ничего не видели? Кстати, во сколько Вы обычно закрываетесь?

– Обычно в семь, вчера припозднился – купажировал вино в подвале. Закрылся в девять.

– Никого не видели, когда закрывались?

– Нет. Я живу здесь же, на втором этаже. На улице было темно, я просто закрыл дверь, поднялся по лестнице к себе.

Инспектор осмотрелся и прошёл обратно ко входу.

– Отправьте срочную телеграмму в Париж, – сказал он помощнику.

Тот, сидя на пассажирском сиденье «Ситроена», открыв дверцу и свесив одну ногу на землю, рассеянно записывал в блокнот показания местных – противоречивые и больше напоминающие незамысловатые фантазии.

– Монмартр, рю Клиньянкур 12—14… комиссару Рено. Это срочно, Филипп! – закончил инспектор д’О.

***

Утро в коттедже началось поздно, как всегда.

Солнце, уже поднявшееся к зениту, заливало комнату ослепительным светом, но плотные ставни превращали его в золотистую вуаль. За окном волнами колыхались бесконечные лавандовые поля, теряющиеся в дымке горизонта. Аромат цветов, густой и пьянящий, просачивался сквозь щели старых рам, смешиваясь с прохладой каменных стен.

Девушка стояла у стола, обнажённая, как античная нимфа. Она пила молоко прямо из глиняного кувшина, и белые капли, словно жемчужины, скатывались по её шее, задерживались в ямочке между ключиц, затем исчезали в тени между маленьких, упругих грудей. Солнечный луч, пробившийся сквозь ставни, скользил по её телу, очерчивая влажный след на животе.

Пара блестящих глаз наблюдала с кровати за этим священнодействием. Алессер, полулёжа на смятых простынях, подпирал голову рукой и смотрел, как солнечные блики играют на её мокрых губах, как капли молока медленно скатываются по её телу – живая картина, достойная кисти Ренуара. Он наслаждался спектаклем, в котором был единственным зрителем, а угол подушки – его личной ложей в этом утреннем театре.

День действительно обещал быть знойным. Через открытое окно врывался ветер – не освежающий, а тяжёлый, пахнущий нагретой лавандой и пылью просёлочных дорог. Он обжигал кожу, напоминая, что за стенами коттеджа уже разгорается настоящее провансальское лето.

– Давай возьмём машину? – Алессер развалился в кресле, закинув ноги на стол. – В деревне есть «Ситроен». Фиолетовый, как эти поля, – кивнул он в окно. – Почти новый.

Девушка провела тыльной стороной ладони по губам, смахивая молочные усы:

– Куда ехать?

– К термам. Там, за холмами. – Он встал, и свет очертил его торс, подчеркнув тень между рёбер. – Озеро, кипарисы… Вода как парное молоко.

Она повернулась к окну. За стеклом растекалась расплавленным золотом долина, и ветер гнал по ней серебристые блики.

– Ты сходи, – сказала она, проводя пальцем по подоконнику, где лежали засохшие соцветия. – А я останусь – хочу залезть в ванну…

Позавтракав – ломтём сыра, горстью олив, допив остатки молока – он накинул рубашку, лёгкие штаны, надел теннисные туфли и бегом направился в деревню на поиски автомобиля.

***

Деревня бурлила. Всюду сновали группки людей, громко шушукаясь и оживлённо жестикулируя.

– Нет, ну вы представляете?! Инспектор считает – убийство!

– Цыгане… конечно, цыгане… кто ещё?

– Вот вечны вы так. Может, просто с собутыльником не поделил что.

– Нет, это какой-то журналист из Парижа!

Прослушав очередной полилог, Алессер почувствовал прохладу в ногах, низ живота предательски напрягся, шею начало сводить. Автоматически он свернул налево от «площади», в сторону энотеки Анри.

Там тоже было многолюдно, но тихо. Санитары на носилках засовывали большой чёрный мешок в карету скорой помощи. На гравии дорожки, ещё огороженной белой лентой, виднелись бурые пятна. Рядом с каретой стоял невысокий сухощавый мужчина. В растерянности он рассматривал толпу, по очереди задерживая взгляд на лице каждого присутствующего. Не желая участвовать в этой дуэли, наш герой медленно отошёл за выступ стены ближайшего дома, в тень растущей здесь смоковницы.

Пот стекал обильно, белая ещё утром рубашка потемнела, казалось, что на неё только что вылили таз воды. Мысли жалящим роем залетели в голову. Так же медленно мужчина, не выходя из тени, повернул за угол и, ускоряясь, пошёл в сторону фермы, где планировал арендовать мотор.

Идти нужно было минут двадцать. Бежать он уже не мог: ноги были как из ваты. Встречаемые группы людей на него внимания не обращали – он хоть и был не местным, всё же за пару лет его лицо уже примелькалось. Кого-то он знал по имени, с кем-то просто здоровался… В общем, интереса он у местной публики уже давно не вызывал.

«Ситроен» блестел железными боками на солнце, словно готовый к бою преторианец, – новая модель Type B2, пурпурно-белой расцветки, была почти новой, трёх лет от роду, одна из первых, сошедших с парижского конвейера в Жавеле. Андре Ситроен был одним из первых производителей, внедривших конвейерное производство в Европе, что позволило выпускать автомобили в больших количествах и по доступным ценам. Алессер провёл пальцем по капоту, чувствуя кожей мелкую вибрацию ещё не остывшего мотора. Три года – для машины возраст младенческий, но местный сыровар, владелец этого чуда, использовал её лишь по особым случаям: дважды в год – на ярмарку в Арле, да раз в месяц – к любовнице в Авиньон.

– Двойная стоимость бензина, – усмехнулся Алессер, перебирая в кармане монеты. Дешёво, учитывая, что за такую машину в Марселе с него бы содрали тройную цену.

***

Волосы ещё были влажные. Расчёсанные на пробор, они приятно охлаждали плечи, спину и грудь. Лучи солнца, прорываясь через плотный белый тюль на окнах, горячими щипцами хватали за руки, ноги, раскаляли тело. Кира всё время вертелась, чтобы не покидать опасную зону из-за зеркала, находившегося рядом с окном. Нанеся лёгкий макияж, надев свободное льняное платье, защитившись широкополой белой шляпой и сандалии, она опасливо выглянула во двор.

Привыкнув к яркому свету, девушка скользнула под сень ив, окружающих дом.

Запах трав накрывал с головой плотным ватным одеялом. Стрёкот насекомых как оркестр отбивал свой особый ритм лета. Ни облачка, ни птицы, ни человека на всю бескрайнюю ойкумену фиолетово-зелёной вселенной, накрытой лазурным куполом!

Резкий лязг тормозов выбросил её из состояния медитации. Созданная автомобилем воздушная волна окатила девушку клубами горячей дорожной пыли. Из открытого окна мелькнула кисть, характерным движением манящая занять место рядом с водителем.

– Может, снова в ванну?! – съязвила она.

– Не сейчас, – хмуро ответил Алессер.

– Что с тобой? – удивилась Кира.

– Садись, поговорим по пути…

Кира, нахмурившись, скользнула на пассажирское сиденье, хлопнув дверью. Машина рванула с места, оставляя за собой облако пыли и тревожную тишину вместо стрекота насекомых. Алессер молчал, крепко сжимая руль.

Прованс, Гланум, суббота 3 июня 1922 года.

Аметистовые поля сменились ровным ковром изумрудных лугов, окаймлённых оливковыми рощами. По краям извилистой дороги, словно статные часовые, выстроились кипарисы.

Алессер и Кира приехали в Гланум, когда солнце, собиралось перебраться за холмы, окрашивало небо в золотые и розовые тона. Дорога из Бонньё заняла у них чуть больше часа, но казалось, что они попали в другой мир. Арендованный Ситроен, медленно катил по узкой грунтовой дороге, ведущей к древним руинам. Кира, сидя рядом, молча смотрела в окно, её мысли были далеко, но в её глазах читалось облегчение – они были в безопасности, хотя бы на время.

Гланум встретил их тишиной. Руины терм, полускрытые зарослями оливковых деревьев и диких трав, казались призраками прошлого. Камни, из которых были сложены стены, всё ещё хранили тепло дня, но пространство уже начинало наполняться вечерней прохладой. Алессер остановил машину в тени большого кипариса, и они вышли, оглядываясь по сторонам.

– Здесь красиво, – тихо сказала Кира, её голос звучал почти шёпотом, как будто она боялась нарушить покой этого места.

– Да, – согласился Алессер, – и здесь нас никто не найдёт.

Они нашли небольшое укрытие среди руин терм, где сохранились остатки стен и арок. Место было защищено от ветра и скрыто от посторонних глаз.

Озеро поблескивало сквозь заросли самшита, но желание искупаться осталось где-то в утренних настроениях:

– Ты говоришь, что его убили? Разбили голову?

– Да, именно так говорили в толпе. Журналист из Парижа! И инспектор там… очень знакомое лицо.

– Ты говоришь, его убили разбив бутылку о голову?! Но… – Ужаснулась Кира.

– Брось! Это же просто совпадение. Такое бывает… Это было давно, ничего не известно. А газетам подавай беллетристику. Просто кажется, что все эти происшествия похожи одно на другое… – попытался смягчить диалог и успокоить любимую Алессер.

– Стоило уезжать из Парижа? – съязвила Кира.

– Посмотри вокруг! – рассмеялся, скрывая напряжение в голосе, Алессер.

Кира кивнула, но её взгляд был рассеянным. Она смотрела на руины, на камни, которые когда-то были частью величественного здания.

– Ты думаешь, они знали, что их термы станут руинами? – спросила она, указывая на остатки стен.

– Наверное, нет, – ответил Алессер. – Римляне строили их так, будто думали, что они будут стоять вечно.

Свернувшись калачиком, на заднем диване Ситроена, Кира спросила:

– О чём ты дальше напишешь? – спросила она.

– О нас, – ответил Алессер, не отрывая взгляда от её глаз. – О том, как мы нашли это место, как оно стало нашим убежищем.

Кира улыбнулась:

– Ты всегда находишь вдохновение, даже в таких ситуациях.

– Это помогает мне не сойти с ума, – признался он.

– Спасибо, что привёз меня сюда, – тихо сказала Кира.

– Спасибо, что поехала со мной, – ответил Алессер, перелезая, через спинку переднего сидения, к любимой.

Автомобиль, притаившийся в тени разрушенного нимфея, превратился в камеру-обскуру, где свет и тень рисовали подвижные фрески на бледной коже двух пленников страсти. Кира, освободившаяся от льняных оков платья, напоминала теперь античную танцовщицу с помпейской фрески – её изгибы повторяли линии полуразрушенных колонн, ставших статистами для их дуэта.

Алессер обнаружил, что его пальцы движутся по её спине, как археолог по клинописной табличке – расшифровывая неведомый доселе язык, где каждая родинка была знаком, а мурашки – пунктиром забытого послания. Её дыхание слилось с шёпотом оливковых ветвей, создавая странный контрапункт, достойный фортепианных прелюдий Сен-Санса – тех самых, где каждая нота висит в воздухе, как капля масла на древней амфоре.

Когда она откинула голову, последний луч заката скользнул по её шее, повторив траекторию золотого стиля на чернофигурной вазе – той, что хранится в запасниках Лувра и изображает Диониса, склоняющегося к спящей Ариадне. В этот момент весь Гланум превратился в гигантский театр с декорациями. Кипарисы замерли, как хор в античной мелодраме. Развалины терм образовали продуманную мизансцену. Даже сверчок в траве соблюдал паузу, словно ожидая реплики.

Их соединение напоминало процесс реставрации фрески – медленное, бережное раскрытие слоёв, где каждый прикосновение могло как разрушить, так и явить миру забытую красоту. В финальный момент Кира закусила губу, и эта гримаса странным образом повторила выражение лица менады с барельефа из Арля – той самой, что хранила тайну двухтысячелетней давности.

После они лежали, словно две фигуры на метопе – застывшие в вечном движении, разделённые трещиной времени, но всё равно составляющие единое целое. Запах нагретого солнцем камня смешался с ароматом её волос, создавая странный букет – половина Прованс, половина что-то неуловимо личное.

– Мы как эти мозаики, – прошептала Кира, проводя пальцем по его груди, – Сложены из тысяч кусочков, и никто, кроме нас, не знает истинного рисунка.

Алессер молчал. Он думал о том, что каждая близость – это палимпсест, где новые впечатления ложатся поверх старых, не стирая их полностью, а лишь делая чуть менее различимыми. Где-то в темноте запел соловей, и его трель стала последним мазком на этой странной картине – живой, дышащей и такой же хрупкой, как римское стекло, пережившее двадцать веков.

– Замок, – сказал он вдруг, голос звучал глухо в вечерней прохладе. – Монтобан. Он где-то возле деревни, совсем близко. Трактирщик указывал на вершину Бонньё.

Кира приподнялась на локте. В её глазах вспыхнул огонёк азарта, смешанный с остатками страха. – Ты хочешь… сейчас?

– Нам все равно возвращаться… – Он сел, обхватив колени руками. – Эта смерть… Мартель… Она слишком похожа на ту, в Фонтенбло два года назад. Как будто кто-то отправил послание. Или… – он замолчал, не решаясь договорить.

– Или ты каким-то образом предвидел? – закончила за него Кира. – Или замок, и граф, и этот профессор Ран… Может быть они связаны с Фальком? Может, там есть что-то, что объясняет… это совпадение? Или связь?

– Или там есть ответ, почему журналист, интересовавшийся тем же самым, теперь мертв, – добавил Алессер мрачно. – Трактирщик предупреждал не соваться. Но после сегодняшнего… Нам нужно знать. Хотя бы просто увидеть его. Убедиться, что он реален.

Мотор завелся с одного нажатия на кнопку стартера. Резко повернул руль, и машина снова выехала на узкую грунтовую дорогу, ведущую обратно к дому.

Дорога петляла меж заросших склонов, становилась всё уже и круче. Виноградники и лавандовые поля сменились густым кустарником и низкорослыми дубами. Воздух стал холоднее, пахнуть хвоей и влажным камнем.

– Ты уверен, что это туда? – прошептала Кира, вглядываясь в серый полумрак. – Ничего не видно.

– Должны быть близко. Трактирщик говорил – над деревней, на склоне…

Внезапно дорога вывела на небольшую, заросшую травой площадку. Алессер заглушил мотор. Тишина обрушилась, звенящая и плотная. Они вышли.

Перед ними, на самом гребне холма, вырисовывался силуэт. Не груда камней, как в Лакосте, а нечто монументальное и мрачное, утопающее в буйной зелени столетнего плюща. Замок Монтобан. Он казался не столько построенным, сколько выросшим из самой скалы, его башни и стены сливались с очертаниями холма. Окна, темные провалы в каменной плоти, смотрели слепо. Ни огонька, ни признака жизни. Гнетущее ощущение покинутости и вечности висело в воздухе.

– Господи… – выдохнула Кира. – Он есть. И он… жуткий.

– Заброшенный? – Алессер сделал несколько шагов вперед, стараясь разглядеть детали в нарастающем свете. – Выглядит так. Но трактирщик говорил про огни… Профессор Ран…

Они осторожно приблизились к массивным, почерневшим от времени воротам. Медная табличка с девизом «LUX ASTRA NOBIS DUCES» была покрыта патиной, но буквы читались четко. Сами ворота, окованные железом, казались наглухо запертыми на века. Заросшая тропинка вдоль стены также не показывала следов недавнего присутствия человека.

– Ничего, – разочарованно прошептал Алессер. – Как будто здесь и правда сто лет никто не был. Может, трактирщик просто…

Он не договорил. Кира, обходившая замок с другой стороны, где земля была более влажной и мягкой, внезапно замерла. Она присела, вглядываясь в грунт у края дорожки, ведущей к задним, менее внушительным воротам.

– Алессер! Смотри!

Он подбежал. В грязи, еще не высохшей после вчерашнего ливня, отпечатались четкие, свежие следы автомобильных шин. Они вели от замка вниз, по направлению к другой, скрытой в кустах дороге, которая, судя по всему, шла в обход деревни. Следы были четкими, не размытыми дождем, им не могло быть больше суток. Внезапно замок уже не казался просто заброшенной руиной. Плющ на стенах выглядел уже не декором, а камуфляжем, а каждый оконный проем – наблюдателем. Все приобрело зловещий оттенок. Здесь бывали. Совсем недавно. И уехали на машине, чьи следы вели в неизвестность, возможно, к месту убийства.

– Нам пора. Сейчас же, – сказал Алессер, хватая Киру за руку. – Здесь живут. И если они вернутся… или если кто-то видел нашу машину…

Они бросились обратно к Ситроену. Прекрасный пурпурный цвет машины теперь казался им кричаще заметным. Замок Монтобан, молчаливый и мрачный, провожал их своими слепыми окнами-глазницами. Они нашли его. И то, что они увидели – не развеяло страхи, а лишь подтвердило худшие подозрения и добавило новую, материальную улику: свежие следы шин, ведущие от ворот тайны прямо в жерло реальной опасности.

– Нам пока не стоит появляться в деревне, – сказал он. – Не сейчас. Если инспектор д’О начнёт задавать вопросы, мы окажемся в центре внимания. А это последнее, что нам нужно.

Кира кивнула, хотя её интуиция не предвещала спокойствия. Дорога плыла за стеклом, будто недописанный рассказ, а в такт гулу мотора стучало одно: «неотвратимость» – слово, которое в её лексиконе давно заменило «страх». Они ехали в молчании, только шум двигателя и шуршание редких камушков под колёсами нарушали тишину.

Вечер на юге, как и всегда, свалился на мир внезапными сумерками звездной прохлады…

Фары осветили гравийную дорожку, захватив в поле видимости массивную деревянную дверь, с бронзовым кольцом и стрелками дверных петель.

В доме было тихо. Алессер развёл огонь в камине. В буфете стояла бутылка вина из погреба Анри, было получено молчаливое согласие на сигарету, ночь начиналась медленно.

Глава 2. Сегодня – новое вчера

«Прошлое никогда не умирает. Оно даже не проходит».

– Уильям Фолкнер

Стук в дверь разбудил их. Резкий, настойчивый, он прозвучал как выстрел в ночной тишине. Алессер вскочил с кровати, его лицо стало напряжённым. Он мгновенно пришёл в себя, его глаза метнулись к окну, затем к двери. Кира, ещё не до конца проснувшись, приподнялась на локте, её волосы были растрёпаны, а глаза полны тревоги.

– Кто это? – прошептала она, стараясь не повышать голос.

– Не знаю, – ответил он, уже натягивая брюки и рубашку. – Останься здесь. Не выходи, пока я не вернусь.

Он вышел во двор, и Кира услышала голоса. Они говорили на французском с южным акцентом. Она не могла разобрать слов, но тон был резким, требовательным. Её сердце забилось быстрее. Она прислушалась, стараясь уловить хоть что-то, что могло бы объяснить ситуацию. Шаги Алессера, его голос, спокойный, но напряжённый, смешивались с чужими репликами. Что происходит? Кто эти люди? И как они нашли их здесь?

Через несколько минут Алессер вернулся. Его лицо было бледным, глаза блестели в полумраке комнаты. Он быстро закрыл за собой дверь и повернулся к Кире.

– Нам нужно уехать, – сказал он тихо, но полным решимости голосом. – Сейчас.

– Почему? Что случилось? – Кира встала с кровати, её голос дрожал, но она старалась держать себя в руках.

– Вот, – он положил на стол вечерний номер «Le Petit Provençal». – Обрати внимание:

«Убийство в Бонньё: журналист найден мёртвым»

«Сегодня утром в Бонньё был обнаружен мёртвый мужчина. По предварительным данным, жертвой оказался Жан-Люк Мартель, журналист парижского издания «La Parisienne». Тело было найдено в узком переулке возле винного погреба. По словам инспектора полиции Эммануэля д’О, ведущего расследование, смерть наступила в результате удара тупым предметом в затылок, предположительно стеклянной бутылкой.

– Мы пока не можем назвать точные причины убийства, – заявил инспектор д’О. – Известно только, что убитый был связан с коммунистической ячейкой.

По словам местных жителей, убитый интересовался местными достопримечательностями и отдельными гражданами из Люберона. Некоторые утверждают, что видели, как журналист садился в чёрный автомобиль марки «Форд» за несколько часов до убийства.

Полиция просит всех, кто может предоставить информацию о подозреваемых, связаться с участком. На данный момент мотивы преступления остаются неясными, но инспектор д’О не исключает, что убийство могло быть связано с профессиональной деятельностью жертвы и его политическими взглядами. Жан-Люк Мартель был известен своими расследованиями деятельности тайных обществ и политических интриг, что могло сделать его мишенью для тех, кто хотел бы скрыть правду».

– Журналист из «La Parisienne»… чёрный «Форд», убит ударом бутылки в затылок… – ничего не напоминает?! – сдавленным голосом продолжил Алессер.

– Мартель… Тот полицейский, который заходил… Он не полицейский?!

– В Марсель мы не вернёмся. Бернара больше нет! – резко ответил он, уже начиная собирать вещи. – Собирай всё, что можешь.

Словно Хронос, потерявший терпение, – часы на камине отсчитывали секунды с неестественной чёткостью, будто кто-то невидимый подкрутил их механизм. Алессер взглянул на циферблат – стрелки внезапно прыгнули вперёд, украв пять минут, о существовании которых он мог поклясться лишь мгновение назад. Кира бросала вещи в чемодан Алессера, и каждый предмет падал в странном замедленном ритме, тогда как тени за окном неслись с безумной скоростью. Лунный свет, ещё недавно лежавший неподвижной плитой на полу, теперь пульсировал, как свет фонаря в мчащемся поезде.

Они двигались сквозь сгущающийся временной сироп – жесты становились тяжёлыми, слова растягивались, а мир вокруг ускорялся с неумолимой жестокостью. Запах лавра, зацветшего в этом году аномально поздно, смешался с запахом пота – терпкий аромат спешки, который пропитывал кожу, как приторный яд в загустевшей амальгаме времени.

Сквозь глухую пелену ночи внезапно прокричал петух, нарушив тишину за три часа до первых проблесков зари. Тем более поразительно было слабое свечение, нимбом окружившее вершину холма Бонньё.

1920 год

Европа зализывала раны. Пейзажи хранили следы катаклизма: воронки от снарядов затягивались ржавой водой, колокольни покосившихся церквей напоминали сломанные кости. Версальский договор, чернила которого еще не высохли, опутал континент тяжелыми цепями репараций и обид. Германия задыхалась под их гнетом. В мюнхенских пивных, где воздух был густ от дрожжевого пара и невысказанной злобы, слышался хриплый голос: «Они украли солнце с нашего неба! Но мы выкуем его из стали!» Его слова падали в темноту, как искры.

Париж напоминал женщину, пытающуюся сохранить достоинство после удара. В кабаре «Чёрный кот» лилось шампанское, но в бокалах, среди отражений огней, мелькали тени спекулянтов, скупавших за бесценок честь и будущее. На рю-де-Риволи, вместо победных маршей, бродили призраки войны: мальчики без ног, продававшие спички, девушки с глазами холодными и пустыми, как зимняя Сена.

На Востоке, за пепелищем бывшей Российской империи, бушевала Гражданская война. Россия металась в лихорадке. Из кремлёвских окон, где прежде мерцал свет царских свечей, теперь лился багровый отсвет пожаров и расправ. Лондонские финансисты с тревожным любопытством вглядывались в это зарево – будущее было туманно и пугающе.

В Италии, где мрамор древних форумов крошился, бывший учитель собирал отряды в черных рубашках. «Рим был колыбелью!» – гремел он с балкона. «Мы сделаем ее кузницей новой силы!» Их марш отдавался по булыжникам не как военный парад, а как мерный удар молота.

Год, когда мир, истекая кровью, пытался собрать головоломку из обломков империй. В карманах выцветших шинелей хранились медальоны с фотографиями павших во Фландрии, смятые листовки с обещаниями утопий, щепотка перца – эхо газовых атак. Отчаяние прорастало сквозь щели покалеченных вокзалов и пустых площадей. Версальский договор висел в кабинетах, как дорогая, но бесполезная реликвия в доме банкрота; за каждым пунктом таилась незаживающая рана.

Америка, почти не тронутая войной, набирала силу. В Чикаго небоскребы рвали облака. Уолл-стрит, закуривая сигары, играл судьбами континентов, уверенный: «Наш черед править». Они не слышали, как где-то далеко, на плантациях и нефтяных вышках, копился гнев.

На Ближнем Востоке британские и французские чиновники чертили на картах новые границы, разрезая племена и земли, как режут тушу в мясном ряду. Слова «мандаты», «цивилизация» были у них на устах, пока они попирали ногами ковры разграбленных дворцов. В пустыне уже точили клинки о ветер. «Их цивилизация – зыбучие пески», – усмехались бедуины.

Мы жили в зыбком промежутке – между рухнувшим прошлым и неясным будущим. В берлинских и парижских кафе спорили о Марксе и Ницше студенты с лихорадочным блеском в глазах: «Мы построим мир из стекла и стали!» А в подворотнях уже шелестели деньги на оружие, и демобилизованные солдаты слушали тех, кто учил делать дубину из боли.

Год, когда человечество, в лихорадке политических страстей, разбило градусник. Ртуть рассыпалась по полу истории. Мы до сих пор собираем ее голыми руками.

Алессер

Детство Алессера Деланжа было тесно связано с Марселем – городом, который стал для него не просто местом рождения, а целой вселенной, полной красок, звуков и запахов. Он рос в старом квартале, где дома, выкрашенные в охристые и терракотовые тона, тесно прижимались друг к другу, а узкие улочки извивались, как змеи, уводя в неизвестность. Его дом стоял на маленькой площади, где каждое утро собирался рынок. Здесь пахло свежим хлебом, морем и специями, а голоса торговцев сливались в единый гул, который Алессер слышал даже сквозь закрытые окна.

Родители его принадлежали к той породе людей, чья мудрость напоминала старинный фонарь – неприметный днём, но по вечерам заливающий стены тайными узорами. Отец, Жан Деланж, преподавал историю в местной школе. Он был человеком с тихим голосом и спокойным взглядом, но когда он рассказывал о древних греках, основавших Марсель, или о великих мореплавателях, его глаза загорались. Он часто брал Алессера с собой на прогулки по городу, показывая ему старые церкви, руины древних построек и рассказывая истории, которые казались мальчику волшебными. Мать Алессера – Элен – была швеёй. Её руки всегда были заняты работой, но она находила время, чтобы научить сына ценить красоту в мелочах: в узоре на ткани, в игре света на стенах дома, в улыбке прохожего.

Алессер рос тихим, задумчивым ребёнком. Он любил читать, особенно книги, которые приносил ему отец. Его воображение разыгрывалось, и он представлял себя героем этих историй: то рыцарем, спасающим принцессу, то путешественником, открывающим новые земли. Но больше всего ему нравилось придумывать свои собственные истории. Он записывал их в тетрадь, которую подарила ему мать, и эти записи становились его убежищем от мира.

У него было немного друзей, но те, что были, стали для него почти семьёй. Среди них особенно выделялся Пьер Гарсен, с которым они вместе исследовали окрестности Старого порта. Дружба с Пьером напоминала союз огня и воды. Сын рыбака, пахнущий солью и смолой, носился по волнорезам, будто чайка, подхваченная штормом. Алессер же наблюдал за ним с берега, как энтомолог за бабочкой, которую боится спугнуть сетью. Их мечты о путешествиях сплетались в причудливый гибрид: корабль с парусами из шёлка, где компасной стрелкой служило отточенное перо, а вместо якоря – увесистый фолиант.

Как и у большинства людей того времени, жизнь Алессера не была безоблачной. Война, прокатившаяся по Франции рыжебрюхим зверем с когтями из колючей проволоки, оставила на марсельских улицах свои следы. Город, некогда звонкий, как поднос с лимонными корками на рынке Ла-Канебьер, теперь дребезжал пустыми витринами; его порт, прежде шелестевший парусами, будто веером кокетливой маркизы, обнажил рёбра полузатопленных барж. Даже воздух пропитался осадком, похожим на табачный дым, въевшийся в кружевные занавески, – той особой горечью, что возникает, когда пули, пробивая историю, застревают в мякоти сегодняшнего дня. Алессер видел, как люди теряли близких, как надежды рушились, как город, некогда полный жизни, становился всё более мрачным.

Не грохотом копыт, а тихим кашлем за тонкими стенами, с лихорадочным бредом в промозглых комнатах, явился Бледный Всадник. Его имя шептали на рынках и в трамваях, прятали за словом «грипп». Смерть родителей от «испанки» Алессер пережил, будто внезапное исчезновение двух красок из палитры – мир не стал чёрно-белым, но утратил глубину, став плоским, как театральная декорация. Типография, где он устроился помощником, стала его новым домом. Там, среди шума печатных станков и запаха краски, он продолжал писать, заполняя страницы своими мыслями и фантазиями.

Именно в эти трудные годы юноша твердо решил сделать карьеру в Париже. Он слышал рассказы о столице, о её богемной жизни, о кафе на Монпарнасе, где собирались художники и писатели. Он мечтал о том, что однажды его истории увидят свет, что его слова смогут вдохновить кого-то, как вдохновляли его книги, прочитанные в детстве.

Желание перебраться в Париж не было внезапным озарением – оно формировалось в нём с той же неторопливой неизбежностью, с какой средневековые переписчики создавали манускрипты. Каждая прочитанная книга, каждый услышанный рассказ становились чернильными слоями на пергаменте его сознания, пока текст этой мечты не проступил со всей очевидностью.

В детской на улице Сен-Лоран, где солнечные лучи, словно прилежные переплётчики, золотили корешки забытых на подоконнике книг, хранились его главные сокровища. Там, меж флакончиков сушёной полыни и сломанных перьевых ручек, лежал потрёпанный «Собор» Гюго – его страницы источали аромат, знакомый лишь карманам старых библиоманов: горьковатый флёр нюхательного табака, смешанный с затхлой нежностью пожелтевших телеграмм. Рядом, придавленный бронзовой пепельницей в виде химеры, покоился бодлеровский сборник: оранжевые пятна на полях извивались готическим курсивом отцовских пометок, словно чёрные лозы, оплетающие витражное окно. А под кроватью, куда закатился альбом гравюр, парижские бульвары, подобно манекенщицам Поля Пуаре, затянутые в шелка последних корсетов уходящей эпохи, выгибались в модернистском изгибе, зафиксированном рукой литографа с педантичностью аптекарских весов… Эти артефакты создавали в его сознании образ «Града Небесного», где надгробия Пер-Лашез хранили истории усопших поэтов, стены кафе «Le Procope» впитывали споры энциклопедистов, а мостовые Монмартра сохраняли следы босых ног Модильяни.

Отец, Жан Деланж, человек с чернильными пятнами на пальцах, часто говорил: «Париж – это библиотека под открытым небом, где каждый камень – страница истории». Эти слова становились семенами, прораставшими в сознании мальчика странными узорами – как маргиналии на полях средневековых рукописей.

В марсельском порту, где запах рыбы смешивался с ароматом кофе, Алессер ловил обрывки разговоров:

– «На Рю де Риволи…»

– «В Люксембургском саду…»

– «У фонтана Медичи…»

Эти топонимы превращались в мантры, звучавшие в его сознании с настойчивостью церковного благовеста. Даже школьный учитель географии, мсье Леруа, говоря о столице, менял интонацию – его голос приобретал торжественность, с какой читают псалмы.

После смерти родителей город стал напоминать Алессеру разорванный экземпляр любимой книги, фреску, повреждённую сыростью…

Типография, где он работал, с её ритмичным стуком прессов и запахом свежей краски, стала временным убежищем – подобно скрипторию, где средневековые монахи находили спасение от мирской суеты. Но даже здесь, среди стопок бумаги, он чувствовал себя переписчиком чужих текстов, а не автором собственной судьбы.

Море, поймавшее солнечные лучи, казалось ему страницей церковного антифонария – сияющей, но лишённой возможности перелистнуться. И тогда слова отца: «Мир требует действий» – прозвучали в его памяти с новой силой, как колокол, возвещающий начало богослужения. Они стали молитвенными формулами, которые он повторял про себя, стоя в очереди за хлебом или бродя по узким улочкам возле собора Нотр-Дам-де-ла-Гард.

Марсель стал для него опустевшим храмом – алтарь на месте, иконы на стенах, но благодать ушла. Тот вечер на берегу стал для него моментом причастия – но не хлебом и вином, а солёным ветром и багряным закатом. Море, отражающее последние лучи, казалось ему теперь не зеркалом, а раскрытым Евангелием, где вместо слов – лишь безмолвный призыв.

И тогда фраза отца превратилась из простого совета в евангельское: «Ecce ego mitto vos sicut oves in medio luporum» («Вот, Я посылаю вас, словно овец посреди волков»).

Париж ждал его – не как город огней, а как новый храм, где ему предстояло не молиться, но самому стать частью литургии.

Франция, Париж, январь 1920 год.

Город пытался забыть о войне. Улицы, некогда заполненные ликующими толпами, теперь дышали напряжённой тишиной, прерываемой лишь редкими всплесками жизни. Война повсюду оставила свои следы: на фасадах зданий всё ещё виднелись отверстия от пуль и осколков, а в глазах прохожих читалась усталость и тревога.

Бульвары, некогда сиявшие огнями и наполненные смехом, теперь казались потускневшими. Кафе и рестораны по-прежнему были полны людей, но их разговоры стали тише, а смех – сдержаннее. На улице Риволи, где когда-то прогуливались дамы в роскошных платьях и кавалеры в цилиндрах, теперь можно было увидеть калек с пустыми рукавами и потухшим взглядом. Они продавали дешёвые сувениры или просто сидели на углах, глядя в никуда.

Монмартр, сердце богемной жизни, всё ещё притягивал художников и поэтов, но их творения стали мрачнее. Вместо ярких пейзажей и весёлых сценок на холстах теперь преобладали тёмные тона и абстрактные формы. В кабаре «Мулен Руж» по-прежнему звучала музыка, а танцовщицы, сверкая нарядами, кружились в вихре танца, словно пытаясь заглушить тяготы послевоенной жизни.

В июле состоялась конференция, на которой обсуждались условия Версальского договора. Город заполнили дипломаты, журналисты и политики, но за их улыбками и рукопожатиями скрывались напряжённые переговоры и невысказанные угрозы. Париж стал ареной, где решались судьбы целых народов, в то время как обычные жители чувствовали себя лишь зрителями в этой игре. На Сене, отражавшей огни города, по-прежнему можно было увидеть влюблённые пары, которые, несмотря ни на что, находили моменты счастья. Дети играли в парках, и их смех звучал как напоминание о том, что жизнь продолжается.

Но свет не существует без тьмы. В переулках и подворотнях встречались те, кто потерял всё: ветераны, вдовы, сироты. Их голоса были тихи, но они напоминали, что война оставила глубокие раны, которые будут заживать ещё долго.

Париж 1920 года был городом контрастов: между светом и тьмой, надеждой и отчаянием, прошлым и будущим. Это был город, пытавшийся найти себя в новом мире, и каждый его житель, от аристократа до простого рабочего, чувствовал это напряжение. Но Париж оставался Парижем – городом, который даже в самые тёмные времена умел находить радости. И свет, пусть слабый, но упрямый, продолжал гореть, обещая, что однажды тьма отступит.

Кира

Рю Муффтар была одной из тех улочек Латинского квартала, которые словно застряли во времени. Узкая, вымощенная брусчаткой, она извивалась между старыми домами с фасадами, покрытыми трещинами и следами былой роскоши. Над окнами второго этажа нависали кованые балконы, украшенные цветочными ящиками, из которых свешивались плети плюща и герани. Утренний свет, пробиваясь сквозь плотные шторы облаков, играл на стенах зданий, отражаясь от одного окна к другому.

На углу улицы, там, где она делала небольшой изгиб, стоял антикварный магазин Владимира Афанасьева, русского эмигранта. Его вывеска, выкрашенная в тёмно-зелёный цвет с золотыми буквами, гласила: «Антиквариат и редкие книги». Витрина магазина была заставлена старинными предметами: бронзовыми часами с позолотой, фарфоровыми статуэтками, потёртыми кожаными переплётами книг. За стеклом, слегка запылённым, можно было разглядеть старую карту мира, на которой ещё не было границ, известных сегодня, и зеркало в резной раме, отражающее прохожих, словно приглашая их заглянуть внутрь.

***

Владимир решил остаться в Париже сразу после посещения Всемирной выставки 1900 года, которая стала для него поворотным моментом. Это грандиозное событие, проходившее в столице Франции, поразило его своим масштабом и духом современности. Выставка, посвящённая достижениям науки, искусства и промышленности, собрала лучшие умы и творения со всего мира. Для Владимира, человека, ценившего красоту и знания, это было подобно открытию новой вселенной. Он был не просто образованным человеком, но и хранителем редких книг и антиквариата, которые собирал его отец, а до него – дед. Их семья владела небольшой, но знаменитой в определённых кругах библиотекой в Петербурге. Семья, прочитав полные энтузиазма письма Владимира, решила расширить своё дело и, поддержав потомка довольно крупной суммой денег, доверила ему открыть антикварную лавку.

Мари-Луиз де Шатель была художницей из старинного аристократического рода, который, как это часто случалось в прогрессивный век машин и мануфактур, растерял свои имения за прошедшие сто лет. Она жила в маленькой мастерской на Монмартре, где писала картины, полные света и меланхолии. Её работы привлекали внимание своей необычной манерой – она использовала тёплые, почти сияющие тона, даже когда изображала самые мрачные сцены.

Их встреча произошла в кафе «Le Dôme», где собирались художники, писатели и другие представители богемы. Владимир, ещё не привыкший к парижской жизни, сидел за столиком с книгой в руках. Русский акцент привлёк внимание Мари-Луиз, сидевшей за соседним столиком с подругой.

– Вы русский? – спросила она, повернувшись к нему. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась лёгкая ирония.

– Да, – ответил Владимир, слегка смутившись. – А вы… художник?

– Как вы догадались? – рассмеялась она, указывая на пятна краски на своём платье.

Они разговорились. Мари-Луиз была очарована его рассказами о России, о книгах, которые он собирал, о тайнах, которые, как он считал, скрывались в старых рукописях. Владимир, в свою очередь, был поражён её талантом и тем, как она видела мир.

– Вы знаете, – сказала она однажды, когда они гуляли по набережной Сены, – я всегда чувствовала, что за каждой вещью, за каждым человеком скрывается что-то большее. Как будто всё вокруг – это только оболочка.

– Вы говорите как мистик, – улыбнулся Владимир.

– А вы? – спросила она, глядя на него своими яркими глазами.

– Я? – он задумался. – Я просто храню то, что другие забыли.

Их стремительно развивавшиеся отношения становились всё крепче. Мари-Луиз знакомила Владимира с особенностями местной жизни, а он, в свою очередь, открывал ей мир литературы и истории. Они часто проводили вечера в его антикварном магазине на Рю Муффтар, где она рисовала, а он рассказывал ей о книгах, которые привёз из России.

Их любовь была яркой, но недолгой. Мари-Луиз умерла, когда Кира была ещё маленькой, оставив после себя только картины и благородную фамилию – un nom de famille noble. Владимир больше не женился. Он посвятил себя дочери и магазину, который стал для него не только делом, но и связью с прошлым, с тем, что он потерял и что пытался сохранить.

– Ты похожа на неё, – говорил он Кире, когда она подросла. – У тебя такие же глаза. И такая же любовь к тайнам.

***

Дверь в магазин была тяжёлой, деревянной, с медной ручкой в форме львиной головы. Когда её открывали, раздавался мягкий звон колокольчика, висевшего над входом. Между стеллажами стояли витрины с антикварными безделушками: серебряными подсвечниками, старинными чернильницами, миниатюрными портретами в рамках. В магазине пахло старыми книгами, воском и древесиной. Полки до самого потолка были забиты книгами в кожаных переплётах, их корешки, потёртые временем, переливались золотым тиснением.

Улица Муффтар жила своей жизнью. По утрам мимо магазина проходили торговцы с тележками, наполненными свежими булками и фруктами. Днём здесь можно было встретить студентов, спешащих на лекции, и пожилых дам, прогуливающихся с собачками. Вечером, когда фонари зажигали свои тусклые огни, улица погружалась в тишину, прерываемую лишь эхом шагов редких прохожих.

Но магазин Владимира Афанасьева оставался островком спокойствия среди этого городского шума. Он был местом, где время текло медленнее, где каждый предмет, каждая книга рассказывала свою историю. И Кира, стоя за прилавком, чувствовала, что она – часть этой истории, часть чего-то большего.

Отец погиб в шестнадцатом году под Верденом, защищая новую родину…

Магазин стал её единственным наследием. Она продолжала управлять им, но это было нелегко. Клиенты, которые когда-то приходили к её отцу, теперь смотрели на неё с сомнением. Они видели в ней лишь молодую девушку, настоящего «пятнадцатилетнего капитана», которая, по их мнению, не могла понять ценности вещей, которые продавала. Но они ошибались. Кира знала каждую книгу, каждую картину, каждый предмет в магазине. Она знала их историю и их ценность.

В своих владениях она чувствовала себя в безопасности, среди вещей, хранивших память о прошлом.

Как и все в юности, мы склонны к патетике и максимализму, мним, что познали весь мир от макушки до пят. Изведав, как нам кажется, все изнанки жизни, мы с гордостью думаем, что знаем всё лучше других. При этом так легко верим в сказки! Но оставим это… Начало эпохи индустриализации – продукта научной мысли – по неизведанным причинам стало также расцветом эзотерических обществ, привлекавших в свою среду немало образованных людей.

***

Алессер Деланж вышел из поезда на вокзале Гар-де-Лион, чувствуя, как его охватывает странное смешение волнения и тревоги. Париж. Город, ожидавший прихода весны, город, о котором он столько мечтал, теперь раскинулся перед ним во всей своей шумной, дымной, послевоенной красоте. В воздухе витал запах угля, свежей выпечки и чего-то неуловимого, что можно было назвать духом свободы. Он стоял на перроне, держа в одной руке потрёпанный чемодан, а в другой – старую пишущую машинку «Underwood», которую ему подарил хозяин типографии в Марселе.

Тот день, когда он получил машинку, был одним из самых важных в его жизни. После смерти родителей Алессер устроился помощником в небольшую типографию. Он разгружал бумагу, чинил печатные станки и иногда помогал с вёрсткой. Хозяин, Жан Бернар (его обычно все звали «мсье Бернар» или просто – «Бернар»), заметил, как юноша засиживается по вечерам, что-то записывая в потрёпанную тетрадь.

– Ты пишешь? – как-то спросил Бернар, заглядывая через плечо Алессера.

– Да, – смущённо ответил тот. – Рассказы.

– Покажи.

Бернар прочитал несколько страниц, потом молча ушёл. На следующий день он вернулся с машинкой.

– Это тебе, – сказал он. – Пиши. Только не забудь про нас, когда станешь знаменитым.

Алессер не стал знаменитым, но машинка стала его верным спутником. Он писал на ней свои первые рассказы, которые отправлял в газеты и журналы. Большинство из них возвращались с вежливыми отказами, но однажды он получил письмо от редактора «La Lumière».

«Ваши рассказы не лишены таланта, – писал редактор. – Если будете в Париже, зайдите в редакцию. Возможно, мы найдём, чем вас занять».

Это письмо стало для Алессера билетом в новую жизнь. Он продал немногое, что у него было, запер родительский дом на ключ, купил билет на поезд и отправился в Париж.

***

Редакция «La Lumière» располагалась на Монмартре, в старом здании с коваными балконами и вывеской, которая слегка скрипела на ветру. Алессер поднялся по узкой лестнице на второй этаж, где его встретил шум голосов и запах свежей типографской краски.

– Алессер Деланж? – раздался голос из глубины комнаты.

К нему подошёл мужчина лет сорока пяти с седыми висками и проницательным взглядом. Это был мсье Леблан, главный редактор.

– Да, это я, – ответил Алессер, слегка нервничая.

– Добро пожаловать, – улыбнулся Леблан. – Мы читали ваши рассказы. Они… необычны. Но нам нравится. Вы сможете писать для нас?

– Конечно, – уверенно ответил Алессер. – Я уже начал новую историю.

– Отлично. Начнём с малого. Пишите, как привыкли. Мы дадим вам свободу, но помните – читатели хотят загадок, интриг и неожиданных развязок.

Алессер кивнул. Он чувствовал, что это его шанс. Шанс стать тем, кем он всегда мечтал быть – писателем.

Рю Муффтар, Латинский квартал, вторник 9 марта 1920 года, 9 часов утра.

Через пару месяцев после того, как Алессер с головой окунулся в работу, он решил, наконец, изучить достопримечательности Парижа. Начать фланировать – как говорили сами парижане – он решил от Сорбонны, старейшего университета Европы. Здесь чувствовался пульс знаний и идей. Он заглянул в университетский двор, а затем направился к Пантеону, где покоятся величайшие умы Франции: Вольтер, Руссо, Гюго, Золя. Для писателя это место было словно храмом вдохновения. Алессер стоял под его куполом, думая о том, как его собственные слова могут однажды оставить след в истории.

Дальнейший маршрут пролегал по улице Муффтар, одной из самых старых улиц Парижа. Здесь царила оживлённая атмосфера: маленькие кафе, книжные лавки и рынки, где местные жители покупали свежие продукты. Он заглянул в одно из кафе, заказал рюмку белого божоле, разбавленного пополам водой, и с интересом наблюдал за жизнью вокруг. Возможно, он надеялся услышать здесь разговоры, которые станут началом его нового рассказа.

Рассматривая дома напротив, он обратил внимание на небольшой антикварный магазин с вывеской «Антиквариат и редкие книги». Витрина привлекла его мягким блеском кожаных переплётов изданий, выставленных за стеклом. Он перешел дорогу и зашёл внутрь.

– Здравствуйте, – раздался мягкий женский голос. Алессер обернулся. Перед ним стояла девушка с тёмно-рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, и глазами цвета тёмного янтаря.

– Здравствуйте, – ответил он, слегка смутившись. – У вас замечательный магазин.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Я Кира. Мой отец основал эту лавку, а теперь она моя.

– Алессер Деланж, – представился он. – Я… писатель. Недавно устроился в «La Lumière», на Монмартре.

– Писатель? – её глаза загорелись интересом. – Что вы пишете?

– Детективы, – ответил он. – Пока только начинаю.

– Детективы? – она задумалась. – И что это за истории?

– Видите ли, я всегда был человеком, который ищет нечто большее, чем просто поверхностные истины. Когда я начал писать, то понял, что загадки, которые я создаю, – это не просто головоломки для развлечения публики. Они – отражение тех тайн, что окружают нас в реальной жизни. И вот сейчас, когда мир только начинает приходить в себя после войны, когда наука и техника стремительно развиваются, а люди всё больше теряют связь с духовным, я чувствую, что должен вплести в свои истории нечто большее.

Меня вдохновляют идеи оккультистов, потому что они говорят о том, что за видимой реальностью скрывается нечто гораздо более глубокое. Теософия, например, учит, что все религии и философии – это лишь разные пути к одной истине. И я думаю: а что, если мои детективы – это тоже путь? Путь к тому, чтобы читатель задумался о том, что за каждым преступлением, за каждым поступком стоит не только логика, но и нечто необъяснимое, мистическое.

– Алхимия? Она для меня – метафора, – продолжал Алессер. – Преступник, который пытается скрыть свои следы, – это ведь тоже алхимик, только он работает не с металлами, а с реальностью. И мой герой, детектив, – это тот, кто пытается разгадать его формулу, превратить хаос в порядок. Мифология, символизм, астральные планы – всё это добавляет слои к моим историям. Ведь преступление – это не просто факт, это целая вселенная мотивов, страхов, желаний. И, конечно, магия. Не в смысле волшебных палочек и заклинаний, а в смысле силы слова, силы мысли. Когда я пишу, я чувствую, что создаю не просто текст, а некий ритуал. Каждая глава – это шаг к разгадке, каждая фраза – это заклинание, которое должно увлечь читателя, заставить его почувствовать, что он не просто наблюдает за историей, а участвует в ней.

Кира смотрела на Алессера глазами, полными неподдельного интереса. Её пальцы – тонкие и бледные – машинально завивали прядь рыжих волос. Она молча слушала.

– В общем, все эти идеи – они как кусочки мозаики. Я беру их, смешиваю, и получается не просто детектив, а нечто большее. История, которая заставляет задуматься, которая оставляет послевкусие тайны. Потому что, в конце концов, разве не в этом смысл литературы – открывать двери в неизведанное?

Завязалась беседа. Кира хлопотала в магазине, рассказывала о книгах, которые собирал её отец, о редких изданиях и тайнах, скрывавшихся за их страницами. Алессер смотрел, как грациозно она двигается между полками, прилавком и витринами, слушал, заворожённый её голосом и тем, как её глаза светились, когда она говорила о любимых произведениях.

– Вы знаете, – сказала она вдруг, – мне кажется, что за каждой вещью, за каждым человеком скрывается что-то большее. Как будто всё вокруг – это только оболочка.

– Вы говорите как мистик, – улыбнулся Алессер.

– Так всегда говорила моя мать… А вы? – спросила она, убирая филателистический альбом в одну из витрин.

– Я? – он задумался. – Я просто пишу о том, что другие забыли.

Кира удивлённо подняла глаза и внимательней посмотрела на молодого мужчину…

– Знаете, – она как будто очнулась, – у нас есть несколько старинных книг о мистике и загадках. Может, они вас вдохновят.

Задумавшись на мгновение, ещё раз взглянула на посетителя и, подведя его к одной из полок, достала книгу в потёртом переплёте, с двумя серебряными пряжками-замками на лицевой стороне, стягивающих фолиант семью кожаными ремнями, пять из которых уходили вглубь корешка, деля «нутро» на шесть неравных частей.

– Это «La Clé du Labyrinthe Astral» Элифаса Леви, единственное издание. Может быть, она окажется вам полезной – мой отец её берег.

– Вы уверены? Она, наверное, очень дорогая!

– Я вам доверяю, – улыбнулась она. – Думаю, ценность не в редкости, а в том, чтобы книга нашла своего читателя. От этой книги у меня мурашки по коже! Используйте её для своих рассказов, потом вернёте.

Алессер взял книгу в руки. Она была тяжёлой, словно хранила в себе не только знания, но и сам дух прошлого.

– Спасибо, – сказал он. – Вы, кажется, знаете толк в книгах.

– Книги – это моя страсть, – призналась Кира. – Каждая из них – как отдельный мир.

– Я понимаю, – кивнул Алессер. – Когда я пишу, я чувствую себя творцом новых вселенных.

Разговор плавно перешёл к общим темам: говорили о себе, о Париже, о жизни. Алессер чувствовал, что между ними возникла какая-то невидимая связь, словно они знали друг друга давно.

– Вы часто бываете здесь? – спросил он перед тем, как уйти.

– Я почти всегда здесь, – улыбнулась Кира. – Заходите, если захотите поговорить о книгах… или просто так.

– Обязательно, – пообещал он.

***

День был пасмурный, но запахи весны и новое знакомство с прелестной владелицей антикварного салона не оставляли погоде шансов испортить настроение. Алессер шёл по направлению к своему дому на рю Мартир, где снял комнату в мансарде. Крепко держа в руках книгу, которую дала ему Кира, он не замечал ничего вокруг: белая кожа с россыпью веснушек, да ещё в марте! Волосы цвета меди, золотые глаза! Он никогда не видел подобной красоты в Марселе. Нет, он умел ценить очарование родной земли – смуглое, черноволосое, наследие средиземноморской пассионарности.

Но, как часто бывает, привычное не так волнует воображение, как невиданное доселе. Привычное – как старый том, страницы которого знакомы до каждой пометки на полях. Оно уютно, как тёплый плед в холодный вечер, согревающий воспоминаниями. Оно не требует усилий, чтобы понять, не вызывает тревоги, потому что уже стало частью тебя. Но именно поэтому оно редко заставляет сердце биться чаще, редко вызывает тот трепет, что рождается от встречи с неизведанным.

Незнакомое же – как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи после долгого дождя. Оно ослепляет, манит, обещает открытия. Это может быть незнакомый город, где каждый переулок таит в себе истории, или неожиданная мелодия, которая заставляет остановиться и прислушаться. Новое – это всегда вызов, возможность увидеть мир под другим углом, почувствовать себя живым. Оно будоражит воображение, потому что ещё не обросло ассоциациями, не стало частью рутины. Оно – как чистый холст, на котором можно нарисовать что угодно.

Он улыбнулся, вспоминая глаза Киры – два луча света в темноте пасмурного дня. И он понял, что обязательно вернётся в этот магазин. И совсем не ради книг.

Глава 3. Фальк

«Когда боги умирают, их место занимают демоны. Это попытка создать новых богов, но эти боги будут требовать жертв.»

– Стивен Кинг «Колдун и кристалл»

В туманных легендах древности остров Туле был краем света, местом, где боги оставили свои тайны. Но в 1918 году это имя стало символом чего-то более тёмного и загадочного. Общество «Туле», основанное в Мюнхене, было не просто клубом мистиков и мечтателей. Это был плавильный котёл, где оккультизм, национализм и политика сплелись в единую паутину, готовую изменить ход истории.

Члены «Туле» – аристократы, военные, интеллектуалы – верили в существование древней арийской расы, наделённой божественной силой. Они искали её следы в мифах, рунах и даже в современных событиях. Их ритуалы, наполненные древними символами (включая свастику, тогда ещё воспринимавшуюся как мистический знак) и обращением к древним богам, были попыткой пробудить эту силу. Но за мистической аурой скрывалась тёмная реальность: антисемитизм, расизм и мечты о «чистой» империи.

Рудольф фон Зеботтендорф, эксцентричный аристократ и оккультист, стал основателем общества. Он верил, что через мистику можно достичь власти над миром. Под его руководством «Туле» поддерживало националистические движения, включая Немецкую рабочую партию. Идеология расового превосходства, которой было суждено превратить Европу в поле битвы, находилась в остром противостоянии с идеологией Коммунистического Интернационала (Коминтерна).

Но «Туле» была не только политической силой. Их собрания напоминали театральные мистерии: свечи, заклинания, древние тексты. Они верили, что через оккультные практики смогут вернуть Германии былое величие. Однако за этой мистикой скрывалась жестокость.

В 1919 году по приказу общества была убита куртизанка Зофия Штадельхофер в отместку за то, что та донесла революционным властям Баварской Советской республики о тайном штабе общества в отеле «Четыре времени года». Наёмники, связанные с «Туле», действовали безжалостно, и это убийство, к сожалению, не стало единственным…

Генрих Фальк, человек с холодным умом и железной волей, стал одной из ключевых фигур в подпольных кругах Германии после Первой мировой войны. Его история – это не просто история дворянина, потерявшего всё, но и история человека, который сумел превратить своё поражение в оружие. Его замок, некогда символ могущества семьи Фальков, был конфискован, а земли перераспределены в рамках репараций. Однако Генрих не предавался ностальгии по утраченному. Вместо этого он увидел в хаосе послевоенной Германии возможность для создания нового порядка – порядка, который он сам бы контролировал.

Фальк не был типичным лендлордом старой закалки. Он не стремился восстановить монархию или вернуть себе прежние привилегии. Его взгляд был устремлён в будущее. Он понимал, что мир изменился и старые методы больше не работают. Поэтому он обратился к теневым организациям, которые начали формироваться в Германии после Версальского договора. Эти группы, часто состоявшие из бывших военных, промышленников и политиков, стремились восстановить мощь Германии, но не через открытую конфронтацию, а через подпольную деятельность, шпионаж и экономическое влияние.

Сотрудничество с организацией фон Зеботтендорфа открыло для него новые возможности. Его происхождение давало ему доступ к определённым кругам, а его аналитический ум позволял видеть связи и возможности, которые другие упускали. Он стал одним из стратегов, разрабатывающих планы по восстановлению немецкого влияния в Европе. Его предложения были тщательно продуманы: использовать экономические рычаги, чтобы ослабить соседние страны, и одновременно поддерживать националистические движения, которые могли бы дестабилизировать их изнутри.

Одним из ключевых элементов его стратегии была работа с промышленными магнатами. Фальк понимал, что без мощной экономической базы никакие политические или военные амбиции не могут быть реализованы. Он налаживал связи с представителями крупного капитала, убеждая их в необходимости тайного финансирования военных разработок и подготовки кадров. Эта деятельность позволяла Германии обходить ограничения, наложенные Версальским договором, и постепенно восстанавливать свой военный потенциал.

Фальк не ограничивался только экономикой и политикой. Он также активно участвовал в создании сети агентов за границей. Эти агенты собирали информацию, саботировали действия враждебных правительств и распространяли пропаганду, направленную на ослабление морального духа потенциальных противников. Фальк курировал несколько таких операций, демонстрируя способность мыслить на несколько шагов вперёд. Оккультные ритуалы «Туле», вероятно, были для него лишь инструментом влияния на одержимых мистикой соратников; его собственная вера была в холодный расчёт и реальную силу.

Однако за всей этой расчётливостью скрывалась личная мотивация. Фальк не просто хотел восстановить Германию – он хотел перекроить Европу так, чтобы она стала отражением его собственных амбиций. Он мечтал о мире, где Германия доминировала бы не только в военном и экономическом плане, но и в культурном. Он видел себя архитектором новой империи, где его семья снова заняла бы своё место среди элиты.

Агенты, которых вербовал Фальк по всей Европе, занимали самые разные посты на особо значимых, по мнению их руководителя, предприятиях. Особое внимание Генрих уделял узлам связи и прессе – «свободной прессе». Ведь самый простой способ манипуляции умами – это «правдивая и трогательная статейка» в каком-нибудь уважаемом издании.

Монмартр, Пля дю Тертр, вторник 6 апреля 1920 года.

Алессер со всех ног бежал в редакцию. Было пять часов утра. Он летел словно ветер, а во внутреннем кармане его пальто лежал небольшой бумажный сверток. Первый рассказ был готов! Нужно было срочно передать его редактору, чтобы тот успел отправить текст в печать вечернего выпуска «La Lumière».

– Деланж, где тебя черти носят? – грозно уставился на Алессера его патрон. – Еще пять минут, и верстка для вечерней газеты будет завершена! Ты написал?

– Да, патрон. Причем полностью, поэтому и опоздал… Почувствовал, что не смогу оторваться от стула, пока все не закончу.

– Я очень, слышишь, Деланж, ОЧЕНЬ надеюсь, что мне его читать не надо. Сразу беги к Тьери в верстку! О чем, кстати, рассказ?

– Под самым носом у полиции орудует тайное общество! «Таинственное похищение» – вот название. На Монмартре похитили известного художника… Все очень запутанно, патрон. Но сюжет держит в напряжении всю дорогу, и финал – сам не ожидал от себя такого!

– Ладно, вечером прочту… Но, смотри мне! Если что – это будет твой последний рассказ в Париже. Да что там, во Франции!!!

Алессер уже не слышал последних угроз мсье Леблана, летевших ему вслед: он убегал на подвальный этаж верстки.

***

На часах было 10:00. В известном богемном районе Парижа жил и работал художник-символист Люсьен Деверо. Его творчество было уникальным: он создавал полотна, наполненные мистическими образами, древними символами и рунами, которые вызывали как восхищение, так и тревогу у зрителей. Деверо был известен своей склонностью к эзотерике и интересом к древним культурам, что отражалось в его работах. Его картины часто интерпретировались как попытка передать скрытые знания или тайные послания.

Этим утром соседи Деверо заметили, что его мастерская, обычно открытая для посетителей, была закрыта. Когда они вошли внутрь, то обнаружили, что помещение полностью разгромлено: холсты были порваны, краски разбросаны, а мебель перевернута. На одной из стен красной краской была нарисована свастика – символ, который в то время уже начал ассоциироваться с оккультными и националистическими группами, включая «Туле». Самого художника нигде не было.

Рабочий день в комиссариате восемнадцатого округа начался с тревожного звонка.

Мадам Клермон, соседка художника Люсьена Деверо, стояла у двери его мастерской, дрожащими руками сжимая платок. Дверь была приоткрыта, но внутри царила тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра, гулявшего среди разбросанных холстов и разбитых бутылок с краской. Она не решалась войти.

– Полиция! – крикнула она, едва услышав шаги на лестнице. – Скорее!

Первым на место прибыл инспектор Поль Рено, высокий мужчина с проницательным взглядом и вечной сигаретой в углу рта. За ним следовали два полицейских – молодой Жерар Дюбуа, только начавший службу, и седовласый ветеран Анри Моро, чьё лицо было изрезано морщинами, как карта Парижа.

– Что случилось, мадам? – спросил инспектор, подходя к ней.

– Деверо… Его нет. Мастерская… – она махнула рукой в сторону двери. – Всё разгромлено.

Рено кивнул и, не говоря ни слова, вошёл внутрь. Его взгляд сразу же упал на хаос, царивший в комнате. Холсты были порваны, краски разлиты по полу, а мебель перевернута. На стене, прямо над пустой рамкой, красной краской был нарисован странный символ. Он мог сойти за перевернутую букву «Y», но сильно стилизованную под какой-то античный алфавит. Инспектор снял шляпу и провёл рукой по волосам.

– Чёрт возьми, – пробормотал он. – Жерар, осмотрите комнату. Анри, опросите соседей.

Молодой полицейский кивнул и начал осторожно перебирать обломки, в то время как Моро вышел на улицу. Рено подошёл к стене с символом. Краска ещё не высохла. Кто-то был здесь совсем недавно.

– Инспектор, – позвал Жерар, поднимая с пола обрывок бумаги. – Посмотрите.

Рено взял бумагу. На ней были нарисованы странные символы, напоминающие руны. Он нахмурился.

– Деверо… – прошептал он. – Что ты задумал?

Рено обернулся к Жерару.

– Запиши показания мадам. И найдите всё, что может быть «ценным» в этом бардаке.

Молодой полицейский кивнул. Рено подошёл к окну. За стеклом виднелись крыши Монмартра, окутанные утренним туманом. Он закурил сигарету и задумался. Деверо исчез. Его картины испорчены. А на стене остался символ, который, как он знал, был связан с чем-то тёмным и опасным.

– Жерар, – сказал он, оборачиваясь к молодому полицейскому. – Мы начинаем расследование. И будьте готовы ко всему.

Жерар отсалютовал инспектору и вышел на улицу. Утренний туман начинал рассеиваться, но тень, которую оставило исчезновение Деверо, только сгущалась.

Редакция газеты «La Lumière» на Монмартре, четверг, 8 апреля 1920 года.

– Алессер, – сказал Леблан, хитро щуря глаза, – может, мне тебя перевести в отдел сенсаций?

Патрон был явно возбужден. Алессер опешил – он только что зашел в редакцию…

***

Утро было прекрасным. Проснувшись в шесть часов под впечатлением от первого вышедшего номера газеты с его рассказом, он тщательно собирался на улицу Муффтар. Чисто выбритый, он надел свежую рубашку цвета зимнего покрова Альп. Выходной костюм-тройка, чёрный, забранный им накануне вечером из чистки с площади Клиши, сидел на нём идеально. В распахнутых настежь створках окна стайка птиц, растревоженная дворником, стремилась вытащить солнечный диск из-за крыши дворца на набережной д’Орсе.

Он сидел в своей комнате под самой крышей, в мансарде. Из окна дома номер 60 по улице Мартир открывался чудесный романтический вид – творения барона Османа, великолепные бульвары, оттенявшие ряды многоэтажных домов зарождающейся весенней зеленью и ставшие ювелирной оправой самых известных архитектурных шедевров Парижа.

Он ждал, когда колокола на базилике Сакре-Кёр позовут к утренней мессе.

В девять он должен был быть на противоположном берегу Сены. Ему необходимо было увидеть Киру. Можно было выпить по чашке шоколада рядом с её магазином, показать газету, рассказать о планах… Увидеть её!

Алессер, слегка нервничая, подошёл к двери антикварного магазина на Рю Муффтар. Он поправил галстук, взял в руки вечерний номер газеты со своим рассказом и, глубоко вздохнув, открыл дверь. Колокольчик над входом мягко зазвенел.

– Доброе утро! – раздался знакомый голос Киры. Она стояла за прилавком, перебирая старые книги. Её длинные распущенные волосы взвились ярким пламенем, когда она повернулась к вошедшему, а светло-карие глаза заиграли, словно янтарные светлячки.

– Кира! – вместо приветствия почти выдохнул Алессер; у него перехватило дыхание.

Она накинула пальто, собрала волосы под платок, и они вышли из магазина в кафе напротив.

– Я… я принёс тебе кое-что, – сказал он, когда две чашки, медный чайничек с дымящимся шоколадом, фарфоровый молочник и пара круассанов были аккуратно расставлены на столике между ними.

– О, это газета? – она перегнулась через стол, и её взгляд упал на заголовок. – Твой рассказ?

– Да, – он протянул ей газету. – Это мой первый опубликованный рассказ. И я хотел, чтобы ты первая его увидела.

Кира взяла газету, её пальцы слегка дрожали. Она быстро пробежала глазами по тексту, а затем подняла взгляд на Алессера.

– Это прекрасно, Алессер. Ты действительно талантлив. Надеюсь, та книга, что я дала, хоть немного помогла?

– Она вдохновила… – он покраснел. – Но твоя похвала для меня значит куда больше. Я… я хотел бы пригласить тебя сегодня вечером. Может быть, прогуляемся в районе Сен-Жермен? Там подают бургундское фондю; возьмём бутылочку красного – отметим мой дебют!

Кира задумалась на мгновение, затем улыбнулась.

– Это звучит заманчиво. Но только если ты пообещаешь рассказать мне о себе.

– Обещаю, – ответил Алессер, и его глаза загорелись. – Я расскажу тебе всё. И, возможно, ты поделишься своими секретами. Хочу знать о тебе больше, чем о твоём магазине.

– Договорились. Тогда здесь, в семь?

– В семь, – кивнул Алессер. – Я буду ждать.

Улица сразу подхватила его учащённый пульс: утро, полное надежд, обещало вечер, который, как он верил, станет началом чего-то нового.

***

– Ну, что скажешь? Не хочешь стать новым сыщиком нашей газеты? – подмигнул Леблан Алессеру. – Ловко это у тебя получилось с рассказом. Признавайся, – патрон снизил голос до доверительного шепота – как это ты узнал о похищении? У нас уже с утра прокурил мой кабинет этот Рено – полицейская ищейка: спрашивал про автора рассказа в вечернем издании, про тебя, между прочим.

Алессер молчал, не зная, что сказать.

– Рено? Полиция? Похищение?…

– Рено, полиция, похищение, – передразнил его Леблан. – Как ты узнал? Ладно, адрес твой я продиктовал инспектору, он наверняка с тобой захочет переговорить… А пока знай: я плачу деньги за сенсации! Можешь называть это рассказами. Но сегодня утром скупили весь непроданный вечером тираж! Похоже, нам придется сверстать свежий номер с повтором твоего рассказа. – Глаза патрона сияли! – Мой мальчик, я жду от тебя новой сенсации!

Алессер вышел из здания газеты ошарашенный. Ничего не было понятно из монолога Леблана. Но нехороший холодок все же пробежал от затылка к низу спины ледяной змейкой. Ноги сами понесли его к площади дю Тертр.

Из «La Crémaillère» уже тянулись запахи тушёной утки и гротена. Не зная, куда идти дальше, он решил пообедать и обдумать услышанное.

Столик, за который присел Алессер в кафе, находился у окна, с видом на купола и колокольню Сакре-Кёр.

Механически насаживая очередной кусок мяса на вилку и отправляя его в рот, он думал о далеком от еды. Он пытался осмыслить слова Леблана: полиция, похищение, инспектор Рено… Как его рассказ, который он сам сочинил, мог быть связан с реальными событиями? Он чувствовал себя уставшим и потерянным.

– Мсье Деланж? – раздался чей-то голос над его ухом.

Алессер вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял высокий мужчина в длинном пальто и шляпе, с проницательным взглядом и сигаретой в углу рта.

– Инспектор Рено, – представился мужчина, не дожидаясь ответа. – Могу я присоединиться?

Алессер кивнул, не в силах произнести ни слова. Рено сел напротив него, снял шляпу и положил её на соседний стул.

– Ваш рассказ, мсье Деланж, – начал он, выдыхая струйку дыма, – весьма… интересен. Особенно если учесть, что его опубликовали до того, как мы нашли мастерскую Деверо.

– Я… я не понимаю, – пробормотал Алессер. – Это просто вымысел. Я ничего не знал о похищении.

Рено внимательно посмотрел на него, затем достал из кармана газету и положил её на стол.

– «Таинственное похищение», – прочитал он заголовок. – Художник, похищенный тайным обществом, свастика на стене… Вы действительно не знали о Деверо?

– Нет, – твёрдо ответил Алессер. – Я просто писал рассказ. Всё, что в нём описано, – это плод моего воображения.

Инспектор задумался, затем кивнул.

– Возможно, – сказал он. – Но совпадения слишком уж точные. Вы не могли бы рассказать, что вдохновило вас на этот сюжет?

Алессер замялся. Он не мог рассказать о книге, которую дала ему Кира, о странных символах, которые он увидел в ней. Это было слишком личное.

– Инспектор, вы католик? – осторожно начал он.

Рено внимательно посмотрел на него, затем кивнул.

– Я тоже. Открою вам небольшой секрет: видите ли, я заметил, прочитав немалое количество книг, что все сюжеты, используемые в литературе, за последние две тысячи лет берут свое начало в священных писаниях. В Библии всего двенадцать сюжетных линий. Скажите, какова вероятность того, что из тысяч преступлений я случайно описал одно из них заранее? Уверяю вас, похожие похищения происходят по разу на дню в разных уголках Европы. Так случилось, что я написал об одном из них…

– Хорошо, мсье Деланж. Но если вспомните что-то, что может быть полезным для нашего расследования, пожалуйста, свяжитесь со мной. – Он достал визитку и положил её на стол. – Это мой номер телефона. Надеюсь, вы часто бываете в конторе? Там точно есть аппарат.

Алессер взял визитку и сунул её в карман.

– Конечно, инспектор, – сказал он. – Я сделаю всё, что смогу.

Рено кивнул, надел шляпу и вышел из кафе. Алессер остался сидеть за столом, чувствуя, как его сердце бьётся всё быстрее. Он понимал, что попал в какую-то игру, правила которой ему были неизвестны. И теперь ему предстояло выяснить, кто же на самом деле стоит за всем этим.

Сен-Жермен-де-Пре, четверг 8 апреля 1920 года, 9 часов вечера.

Кафе «Les Fondus de la Raclette» славилось среди любителей обжаривать сырое мясо в кипящем масле, нанизанное на металлические спицы, до той степени готовности, которая удовлетворяла личному вкусу жарящего. Это было не столько простое желание вкусно поесть, сколько стремление провести своеобразный кулинарный ритуал, избавленный от таких последствий, как мытье посуды и чистка медного горшка от остатков масла.

Помимо внушительной горы свежего мяса, на столе появилась раклетница, блюдо с молодым картофелем и корнишонами. Запивать этот пир, против всех кулинарных правил, они решили белым савойским.

Алессер и Кира неторопливо ужинали, окружённые густым запахом расплавленного сыра и жареного мяса. Свеча на столе догорала, её пламя колебалось, отбрасывая тени на их лица. Париж погружался в ночь. Оба были счастливы находиться так близко друг от друга. Он уже вкратце пересказал произошедшее с ним за день, пока они шли к месту вечернего свидания. Он крепко держал ее руку в своей, будто боялся, что она вдруг исчезнет. Кира слушала его молча, не перебивая. Для него это все было не вправду, как дурной сон. Его мысли больше занимала она – Кира. Так близко, рядом, и так долго он еще с ней не был…

– Твой рассказ, – начала Кира, её голос был тихим, но твёрдым. – Он не просто вымысел, не так ли? Ты знаешь что-то, чего не говоришь.

Алессер нахмурился, его пальцы нервно постукивали по краю бокала.

– Я просто его писал, – ответил он. – Но совпадения… Они слишком точные. Свастика, похищение художника…

– Совпадений не бывает, – отрезала Кира. – Ты сам это знаешь. Ты писатель, ты понимаешь, как устроены истории. Они всегда связаны, даже если мы не видим связей.

– Ты думаешь, что я наткнулся на что-то большее? – спросил Алессер, его голос звучал сдержанно, но в нём чувствовалось напряжение.

– Возможно, – сказала Кира, её глаза сузились. – Ты читал книгу, которую я дала тебе. Там были символы, намёки на тайные общества. Ты использовал их в своём рассказе. А теперь эти символы появляются в реальности. Как ты это объяснишь?

Алессер молчал, его мысли метались, как пойманная в ловушку птица. Он вспомнил страницы книги, которые читал, символы, казавшиеся ему тогда просто игрой воображения. Теперь они обретали новый смысл.

– Ты думаешь, что кто-то следит за мной? – наконец спросил он.

– Не за тобой, – поправила его Кира. – За тем, что ты знаешь. Или за тем, что ты можешь узнать. Тайные общества, Алессер, они не любят, когда их секреты становятся достоянием публики.

– Но я ничего не знаю! – воскликнул он, и его голос дрожал. – Я просто писал рассказ!

– Ты использовал символы, – холодно сказала Кира. – И кто-то заметил это. Ты стал частью игры, в которой правила тебе неизвестны.

Алессер почувствовал, как холод пробежал по его спине. Он посмотрел на Киру, её лицо было серьёзным, почти суровым.

– Что же мне делать? – спросил он, и его голос звучал почти как шёпот.

Кира взглянула на него. Её ответ был неожиданным:

– Вопрос риторический. Как часто мы, погружаясь в лабиринты собственных мыслей, задаём себе вопросы, на которые не ожидаем ответа? Вопросы, которые висят в воздухе, как неразгаданные загадки, как тени, скользящие по стенам нашего сознания. Они не требуют ответа, потому что сам вопрос – уже ответ. Или, может быть, потому что ответа просто нет. Или он настолько очевиден, что его не нужно произносить вслух. Вопросы, которые мы задаём себе, продолжают блуждать в поисках смысла. Вопросы, которые остаются без ответа, потому что иногда сам вопрос – это и есть путь.

– Значит, ответ – «действовать»? – переспросил Алессер, глядя на неё. – Писать дальше? А что, если всё повторится?

Кира на мгновение задумалась, затем улыбнулась:

– Начни с книги, – сказала Кира. – Вернись к ней. Ищи связи, ищи намёки. И помни: каждая деталь имеет значение. Ничто не случайно.

***

«Людвиг, как Вы допустили, чтобы агенты Вашей группы так прокололись! В то время, когда наши отважные фрайкоры бьются плечом к плечу с этой красной чумой, Вы допускаете, чтобы какая-то паршивая газетенка разоблачала наши планы, мешала нашей борьбе?!…»

Телеграмма от барона была, как всегда, напыщенной.

«…и я хотел бы узнать, откуда у них информация о нашей системе оповещения? Я очень сомневаюсь, чтобы у них был доступ к моей личной библиотеке! Мы ещё не успели очистить наши добрые имена, допустив прошлогоднюю казнь наших соратников, как Вы снова допускаете такие промахи?!»

Генрих Фальк, сидя в своём кабинете, затянутом дымом сигар и тяжёлыми шторами, читал донесение от своего агента в редакции «La Lumière». Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень раздражения.

Рассказ Алессера Деланжа, опубликованный в газете, слишком точно совпадал с реальными событиями, организованными по его – Фалька – приказу. Это было не просто совпадение – это была угроза. Полиция уже начала расследование, и если они свяжут все нити, то Фальк окажется в опасности.

Он откинулся в кресле, медленно выпуская дым сигары. Его ум работал быстро, как всегда. Этот Деланж был неизвестным писателем, наверняка мечтателем, но он мог стать проблемой.

Он решил действовать тонко. Прямое давление могло вызвать подозрения, а Фальк предпочитал, чтобы его жертвы сами шли в его сети. Времени на особую подготовку не было.

В здании издательства «La Lumière» в подвальном помещении зазвонил телефон.

– Виктор Тьери у аппарата, – произнёс верстальщик, вытирая пот со лба. – Какого лешего, кто-то ещё её хочет? Уже всё сверстано и готово отправиться к наборщикам в типографию… – Кто говорит? Что вы хотели?

– Виктор? Это Вайс… – мне нужны от Вас пояснения! Вы, наверное, уже догадываетесь о чём?! – голос звонившего не предвещал ничего хорошего.

У Тьери простая испарина превратилась в лёгкие струйки, неприятно защекотавшие его бока.

– Да, я понимаю…

– Мне нужны все данные о нём: с кем он встречается, где живёт. Всё, немедленно!

Латинский квартал, Рю Муффтар, понедельник, 12 апреля 1920 года, полдень.

Кира стояла за прилавком, она записывала в каталог предметы серебряного сервиза, когда дверь магазина открылась. Внутри появился мужчина в строгом костюме, его взгляд был холодным и оценивающим. Он оглядел помещение, словно изучая каждую деталь, прежде чем подойти к ней.

– О, чудесный молочник семнадцатого века! Какая редкость! – с видом знатока произнёс посетитель. – Да, у Вас практически полный сервиз!

– Бонжур, мсье, Вы разбираетесь в серебряном литье? – уважительно спросила Кира.

Человек театрально приподнял цилиндр и слегка поклонился.

– Насколько я могу судить – работа Клода Баллена. Этому остатку роскоши место в музее, Вы согласны?

– Я думала об этом, – ответила Кира.

– Как я Вас понимаю! – заулыбался гость. – Я бы, на Вашем месте, даже убрал его подальше от чужих глаз… Всё-таки «королевский мастер».

– Вам что-то угодно? У меня есть и другие замечательные экземпляры, разных мануфактур…

– О, меня больше интересует букинистика и кодикология… – Посетитель взмахнул рукой. – Я смотрю, у Вас приличное собрание сочинений! – указал он на шкафы книг в глубине помещения. – Меня интересуют: нумерология, оккультизм, каббалистика. Я, знаете ли, пишу труд – сейчас очень в моде всё, ээ… мистическое. Если у Вас найдутся интересные экземпляры Ицхака Лурии, Кордоверо, Виталя?…

От Киры не ускользнуло, как эксцентричный посетитель произнёс последнее слово «Виталя». Его шипящее «В» куда-то пропало, и имя известного средневекового каббалиста тот произнёс на чистом французском, без всякого акцента.

– Мсье?…

– О, прошу меня извинить, – ещё больше усиливая акцент, произнёс посетитель, поклонившись снова. – Меня зовут Людвиг Вайс! Я – профессор теологии Мюнхенского университета, вот моя визитка. Я сейчас, временно, читаю курс лекций в Сорбонне…

– Очень приятно, профессор! Моя фамилия де Шатель. Я владелица этого магазина. Мне, если позволите, нужно время – свериться с картотекой. Но, по-моему, то, что Вас интересует, можно приобрести сейчас у многих букинистов…

– О, ищу нечто редкое, может быть, что-то не столь древнее… Но редкое – символы, знаки, цифры. Вы меня понимаете? Я готов заплатить за редкую вещь!

– Ну… на ум мне приходит одна книга, но она сейчас у одного моего друга, действительно редкое издание – середина прошлого века, автор Элифас Леви.

– Что ж, у меня достаточно средств. И как долго он будет её хранить? – глаза профессора блеснули.

– Он писатель, использует её для вдохновения – пишет рассказы для «La Lumière».

– Я бы с удовольствием приобрел её, даже не глядя, – забеспокоился профессор. – Сейчас так трудно найти что-то необычное… не тривиальное!

– Хорошо, зайдите на следующей неделе. Думаю, что мой друг наверняка уже успеет прочесть её.

– Auf Wiedersehen, мадемуазель де Шатель… – произнёс он, слегка наклонив голову. Надел цилиндр и вышел, звякнув колокольчиком входной двери.

Кира оторопела: откуда этот незнакомец узнал фамилию её отца? Она посмотрела на визитку, но на ней значился лишь адрес кафедры университета Людвига и Максимилиана. Она выбежала на улицу, но посетитель уже растворился в шумной толчее улицы.

Глава 4. Инспектор Рено

«Война – это путь обмана.»

– Сунь-Цзы, «Искусство войны»

Поль Рено вырос в квартале, где кирпичные фасады домов, пропитанные копотью заводских труб, казались вечными, как сама судьба. Улицы здесь воняли сталью и потом, а жизнь отмерялась фабричными гудками: первый – на рассвете, последний – когда колокол церкви Сен-Лу уже час как оглушал ночную тишину. Его отец, Рено-старший, тридцать лет штамповал детали для паровозов. Ладони мужчины напоминали прожжённую кожу старых ремней, а шрамы на костяшках складывались в причудливый узор – будто карта маршрутов, которые он собирал, но так и не проехал. «Либо станок, либо жандармерия», – бубнили в кабаках, сплёвывая в опилки.

Война определила судьбу Поля за него. Верден оставил в нём осколок под ключицей и хриплый шёпот товарищей, заживо погребённых под обвалами. Сомма научила различать вкус страха – горький, как дым фосфорных снарядов. А операция Нивеля… она выжгла из него всё, кроме ледяного рационализма. Он вернулся в Париж, где полиция всегда нуждалась в бравых парнях – крепких, непритязательных, готовых к рутине. Зарплаты были скромными, но на жизнь хватало. А ещё служба открывала иные возможности для тех, кто, как Поль, умел держать руку на пульсе.

Он начал с патрулей на Монмартре. Война научила его читать улицы лучше карт: дрожь рук у старьёвщика, торгующего краденым, нервный блеск глаз дезертиров в дешёвых кабаках. Его упорство и бескомпромиссность, отточенные в окопах, быстро выделили его среди сослуживцев. К 1920 году Поль стал инспектором – не благодаря интригам, а вопреки. Он избегал приёмов у начальства, презирал панибратство – сохраняя дистанцию, которая позволяла видеть яснее других. Коллеги уважали его за отсутствие патетики; карьеристы не любили, но боялись.

Закон он не идеализировал – бюрократия, грязные компромиссы, бумаги, пахнущие чернилами и ложью. Но ценил власть принимать решения. Это было лучше, чем стоять у конвейера, как отец, мечтая о чём-то большем. Порядок, понял он, держится не на справедливости, а на тех, кто готов закрывать глаза на мелкие нарушения, чтобы предотвратить большие. Он не стал циником, но и иллюзий не питал: его мир был нейтральной полосой, где мораль растворялась в серой зоне между «задержать» и «пристрелить».

Мундир он носил как доспехи, закон перекраивал под себя, как когда-то окопный нож. Адреналин искал в ночных облавах на спекулянтов, в дуэлях взглядов с матёрыми бандитами. Его методы вызывали ропот – слишком часто стрелял первым, вёл допросы с сигаретой в окровавленных пальцах. Но в городе, где ветераны тряслись от контузии в подворотнях, а банды дезертиров делили власть с политиками, нужны были такие, как Рено. Он был тем грубым швом, который скреплял разорванную ткань этого города.

Карьеристом его не назвали бы – продвижение стало побочным эффектом таланта выживать. Начальство ценило результаты; оперативники – то, что он не лез в их дела, пока они не лезли в его. Он был своим, но чужим: слишком много войны оставалось в его глазах. Закон, как старый пистолет системы Лебель, порой давал осечку, но всё ещё убивал. А Поль Рено знал, что жив, лишь пока держит руку на спусковом крюке.

Его размышления прервал стук в дверь. В кабинет вошёл его помощник, молодой сержант с взъерошенными волосами и взволнованным выражением лица.

– Инспектор, – сказал он, – мы получили новое сообщение. Ещё одно убийство. На этот раз в районе Монмартра.

– Адрес? – спросил он, вставая.

– Рю Норвен, восьмой дом, антиквар…

Утренние улицы Парижа, пятница 14 мая 1920 года.

Разносчики газет, сгибаясь под тяжестью стопок свежих номеров, выкрикивали заголовки, перекрывая шум улиц и звон трамваев. Их голоса разносились по бульварам, смешиваясь с ароматом свежеиспечённого хлеба и угольным запахом дыма из труб:

– Сенсация! Новый рассказ Алессера Деланжа в газете «La Lumière»! Убийство антиквара – кто стоит за этим? (Исправлено: двоеточие после «труб»)

– Читайте «Кровавое утро»! Алессер Деланж раскрывает тайны заговорщиков!

– Кто убил антиквара? Новый шедевр от Алессера Деланжа – только в «La Lumière»!

– Захватывающий детектив от Алессера Деланжа! Тайные общества, заговоры и убийства!

Мальчишки-газетчики, ловко перебегая через мостовую, совали свежие номера в руки прохожим:

– Месье, мадам, купите «La Lumière»! Новый рассказ Алессера Деланжа – лучшее чтение для вечера! (Исправлено: убраны лишние кавычки в начале реплик)

– Только сегодня – скидка на газету с рассказом Алессера! Не упустите!

На углу улицы Риволи старый разносчик с лицом, изборождённым морщинами, выкрикивал особенно громко, привлекая внимание толпы: (Исправлено: убрана лишняя запятая после «разносчик», исправлено «выкрикивает» на «выкрикивал» для согласования времен)

– Алессер Деланж снова в деле! «Кровавое утро» – история, которая заставит вас задуматься! Читайте только в «La Lumière»!

***

Полицейский отчёт

Комиссариат: 18-й округ, Париж

Номер дела: 1920—456

Дата и время происшествия: 14 мая 1920 года, 08:30

Место происшествия: ул. Норвен, д. 8, 18-й округ, Париж

Составитель отчёта: Инспектор полиции Поль Рено

Описание инцидента:

14 мая 1920 года в 08:30 в комиссариат 18-го округа поступило сообщение от соседа, господина Луи Сетан, о подозрительных звуках и криках, доносящихся из антикварной лавки Исаака Леви. На место происшествия прибыли инспектор Рено, сержант Жерар Дюбуа и врач-эксперт доктор Эмиль Лефевр в 08:55.

При осмотре лавки обнаружено тело владельца, Исаака Леви, 68 лет, с признаками насильственной смерти. На шее жертвы обнаружены следы от острого предмета, предположительно ножа. На полу рядом с телом кровью нарисован символ в виде руны с двумя пересекающимися линиями, образующими ромб в её верхней части.

Описание места происшествия:

Антикварная лавка расположена на первом этаже трёхэтажного дома. Входная дверь выломана, витрина разбита. Внутри лавки обнаружен беспорядок: полки опрокинуты, книги разбросаны, стеклянные витрины с предметами разбиты. На столе рядом с телом найдена открытая книга с изображением символа, аналогичного нарисованному на полу.

В подвале лавки обнаружена потайная комната. Внутри найден пустой сундук с гербом, на котором изображён тот же символ. В сундуке обнаружен обрывок документа, предположительно, на немецком языке. (Исправлено: убрана лишняя запятая перед «на немецком языке»)

Свидетели:

1. Сосед, Луи Сетан, 45 лет, сообщил, что слышал громкие крики и звуки борьбы около 08:00.

2. Владелец соседнего магазина, мадам Кладетт Данглар, 60 лет, утверждает, что видела мужчину в чёрном пальто, покидавшего здание около 08:10. (Исправлено: «покидающего» на «покидавшего» для согласования)

Предварительные выводы:

На основании осмотра места происшествия и опроса свидетелей можно предположить, что убийство связано с поиском определённого предмета, имеющего ценность. Символ, нарисованный на полу, требует анализа для установления его значения и возможной связи с другими делами.

Дальнейшие действия:

3. Провести анализ символа, найденного на месте преступления.

4. Найти и допросить мужчину в чёрном пальто, замеченного мадам Данглар.

5. Проверить связи Исаака Леви с местными антикварными кругами и возможными клиентами.

6. Изучить документы, найденные в лавке Леви, включая обрывок на немецком языке.

Заключение:

Убийство Исаака Леви требует дальнейшего расследования.

Отчет экспертизы главной улики прилагаю.

Инспектор Поль Рено. 14 мая 1920 года, 20 часов 10 минут.

Отчет проводил эксперт Рудольф Захер

1. Рунический символ

На месте преступления обнаружен символ, который может быть стилизованной версией древней руны. Рассмотрены следующие варианты:

· Руна Одал. Символизирует наследство, собственность и родственные связи. Форма символа напоминает букву греческого алфавита «Ω» с дополнительными элементами, что может указывать на поиск преступниками предмета, связанного с наследством или правами собственности. (Исправлено: после «Одал» точка вместо пробела)

· Руна Альгиз. Символизирует защиту и связь с высшими силами. Перевёрнутая форма руны может означать утрату защиты или наличие угрозы.

Если символ действительно связан с рунами, это может свидетельствовать о заинтересованности преступников в древних традициях, оккультизме или их принадлежности к группам, использующим подобную символику, например, обществу «Туле».

2. Герб или геральдический символ

Символ может быть частью герба или фамильного знака. Исторически такие символы использовались для обозначения принадлежности к определённому роду или организации. Рассмотрены следующие варианты:

· Германские родовые знаки: В средневековой Германии подобные символы использовались для маркировки собственности или обозначения принадлежности к знатному роду.

· Масонские символы: Некоторые элементы символа напоминают масонские знаки, которые обычно связаны с духовными или философскими идеями.

Если символ является гербом, это может указывать на поиск преступниками предмета, связанного с конкретной семьёй или организацией.

Пояснения:

Общество «Туле» (Thule-Gesellschaft), основанное несколько лет назад, активно использует древние символы и руны в своей идеологии. Они стремятся возродить «арийское наследие» и часто обращаются к древнегерманской мифологии.

Если символ связан с Туле, это может означать следующее:

· Идентификационный знак: Символ мог использоваться как опознавательный знак членов общества или как указание на их цели.

· Связь с артефактом: Туле интересовались древними артефактами, которые, как они считали, могли дать им власть или подтвердить их претензии на историческое наследие.

· Политический подтекст: Символ мог быть частью пропаганды, направленной на объединение сторонников под знаменем «арийской культуры».

3. Символ как шифр или код

Символ может быть частью шифра или кода, используемого преступниками для обозначения своих целей или действий. Рассмотрены следующие варианты:

· Криминальный знак: Исторически преступные группировки использовали символы для обозначения своих операций или территорий.

· Оккультный код: Если преступники были связаны с оккультными кругами, символ мог быть частью их ритуалов или коммуникации. (Исправлено: после двоеточия добавлено «Если»)

Связь с обществом Туле:

· Идеологическая подоплёка: Преступники могли быть членами или сторонниками Туле, которые искали предмет, связанный с их идеологией.

· Политический заговор: Убийство могло быть частью более крупного плана, направленного на получение власти или влияния.

· Оккультный интерес: Туле интересовались оккультизмом, и символ мог быть частью их ритуалов или поисков «древних знаний».

Вывод

Символ, обнаруженный на месте преступления, может иметь несколько интерпретаций:

1. Рунический знак: Указывает на связь с древними традициями или оккультизмом.

2. Геральдический символ: Может быть связан с конкретной семьёй или организацией.

3. Символ общества Туле: Указывает на идеологическую, политическую или оккультную подоплёку преступления.

4. Шифр или код: Может использоваться преступниками для обозначения своих целей или действий.

Для установления точного значения символа и его связи с преступлением требуется дальнейший анализ, включая консультации с экспертами по геральдике, рунологии и истории оккультных организаций.

XIV округ Парижа, изолятор Санте, суббота 15 мая 1920 года.

– Либо вы назовете имя вашего подельника, либо я оставлю вас в Санте до конца следствия! – Рено был взбешен. Он не спал всю ночь, читая отчеты экспертов: криминалиста, патологоанатома, этого специалиста по семиотике – Рудольфа… И! Вчерашний выпуск «La Lumière»! – «Кровавое утро»! Ну, вы и циник! Деланж, хватит комедию ломать, вы не Мольер!

– Но я ничего не понимаю! – Алессер с красными, заспанными глазами не верил в происходящее. Ночью его вытащили из постели двое крепких парней в форменных фуражках. Ему даже не дали времени толком одеться. Поэтому вид его был… экстравагантным: широкие, вытянутые на коленях штаны, майка, поверх которой была накинута холщовая куртка (такие обычно носят художники в своих мастерских, чтобы не пачкать одежду); завершали этот гардероб пара домашних туфель.

– Я сдал свой рассказ ещё позавчера! Можете спросить Леблана – моего редактора! Вчера я был на улице Муффтар, помогал подруге с картотекой книг в ее магазине, потом мы гуляли до поздна в Люксембургском саду…

– Гуляли, говорите? – Рено скептически приподнял бровь, его голос звучал как лезвие ножа. – И кто может подтвердить ваши слова? Ваша «подруга»? Как её имя?

Алессер почувствовал, как сердце его заколотилось сильнее. Он не хотел втягивать Киру в это дело, но выбора у него не было.

– Кира де Шатель, – произнёс он, стараясь сохранить спокойствие. – Она владелица антикварного магазина на улице Муффтар. Мы были вместе весь вечер.

Рено записал имя в блокнот, его лицо оставалось непроницаемым.

– Антикварный магазин, говорите? – Он бросил на Алессера тяжёлый взгляд. – И что вы там делали?

– Я помогал ей с каталогизацией книг, – ответил Алессер, чувствуя, как пот стекает по спине. – Она дала мне несколько старинных книг для вдохновения. Я писатель, мне это нужно для работы.

– Книги, – повторил Рено, его голос прозвучал как эхо. – Какие книги?

– Ну, старинные… – Алессер замялся. – О преступлениях, загадках… Я пишу детективы, мне это интересно.

Рено медленно закрыл блокнот и откинулся на спинку стула. Его глаза сузились, словно он пытался разгадать загадку, которую представлял собой Алессер.

– Вы понимаете, Деланж, что ваши рассказы слишком уж точно совпадают с реальными событиями? – спросил он, его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Сначала похищение художника, теперь убийство антиквара. И всё это – в ваших рассказах. Вы не находите это странным?

– Это совпадение! – воскликнул Алессер, его голос дрожал. – Я просто пишу истории! Я не знаю, что происходит в реальности!

– Совпадение, – повторил Рено, его губы изогнулись в подобие улыбки. – Вы знаете, сколько таких «совпадений» я видел за свою карьеру? Ноль.

Он встал и начал медленно ходить по комнате, его шаги отдавались гулким эхом.

– Вы либо гениальный писатель, который умеет предсказывать будущее, либо вы знаете больше, чем говорите. И я склоняюсь ко второму варианту.

Алессер почувствовал, как его охватывает паника. Он понимал, что Рено не поверит его словам, но он не мог рассказать о книге, которую дала ему Кира. Это было слишком личное, слишком странное.

– Я ничего не знаю, – прошептал он, опуская голову. – Я просто пишу.

Рено остановился перед ним и наклонился, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

– Хорошо, Деланж, – сказал он, его голос стал ледяным. – Если вы не хотите говорить, мы найдём другие способы заставить вас говорить.

Он повернулся к двери и крикнул:

– Сержант Дюбуа! Отведите его в камеру. Пусть подумает над своим положением.

В комнату вошёл молодой полицейский с суровым выражением лица. Он взял Алессера за руку и повёл его в коридор.

– Подождите! – крикнул Алессер, оборачиваясь к Рено. – Вы не можете так поступить! У меня есть права!

Рено усмехнулся.

– Права? – повторил он. – В этом деле, Деланж, права есть только у тех, кто говорит правду. А вы, похоже, предпочитаете молчать.

Дверь захлопнулась, и Алессер оказался в холодном, мрачном коридоре. Его сердце бешено колотилось, а мысли метались, как пойманная в ловушку птица. Он понимал, что оказался в опасной игре, правила которой ему были неизвестны.

– Двигайтесь, – сухо сказал сержант, толкая его вперёд.

Алессер послушно пошёл, его ноги едва слушались. Он думал о Кире, о том, что она сейчас делает. Он надеялся, что она в безопасности, но в глубине души понимал, что Рено уже знает о ней.

Его привели в камеру, маленькую и грязную, с единственным окном под потолком. Сержант толкнул его внутрь и захлопнул дверь.

– Подумайте над своим положением, – сказал он, прежде чем уйти.

Алессер сел на койку и закрыл лицо руками. Он чувствовал себя загнанным в угол, как зверь в клетке. Ему нужно было что-то делать, но он не знал что.

Вдруг он услышал шорох за дверью. Он поднял голову и увидел, как в щель под дверью просунули листок бумаги.

– Возьмите, – прошептал чей-то голос.

Алессер подошёл к двери и поднял листок. На нём было написано:

«Не говорите ни слова. Помощь уже в пути».

Он сжал листок в руке и почувствовал, как в его груди загорелась искра надежды. Кира знала, что он здесь. Она что-то задумала.

Но что, если это ловушка? Что, если Рено подстроил всё это, чтобы заставить его говорить?

Алессер сел на койку и закрыл глаза. Ему нужно было время, чтобы подумать.

Где-то вдали раздался звонок, и коридор наполнился шагами.

Реми Ле Культр

– Моя фамилия Ле Культр, – сказал высокий господин в пенсне, протягивая визитную карточку Полю Рено. – Меня наняли для оказания помощи некому Алессеру Деланжу. Мне бы хотелось с ним переговорить. Наедине, пожалуйста.

– Реми Ле Культр, адвокат, – прочитал вслух Рено. – Адвокат… Мы их ловим, а вы их отпускаете… Как я устал от вас всех!

– Прекратите, инспектор, – ухмыльнулся мэтр. – Вы можете причитать сколько угодно, но у господина Деланжа есть права.

Рено сжал визитку в руке, его лицо выражало смесь раздражения и усталости. Он ненавидел адвокатов. Они всегда появлялись в самый неподходящий момент, словно тени, чтобы защитить тех, кого он считал виновными. Но он знал, что у него нет выбора. Закон есть закон, даже если он мешал его работе.

– Хорошо, мэтр Ле Культр, – сквозь зубы произнёс Рено. – Вы можете поговорить с вашим клиентом. Но не рассчитывайте, что это изменит его положение. У нас достаточно улик, чтобы держать его здесь.

– Это мы ещё посмотрим, инспектор, – спокойно ответил адвокат, поправляя пенсне. – А пока, пожалуйста, проведите меня к нему.

Рено кивнул сержанту Дюбуа, который стоял у двери, и тот повёл адвоката по коридору к камере писателя.

***

Первый же звук снаружи заставил Алессера резко поднять голову. Со скрипом отворившаяся дверь впустила в камеру высокого мужчину в безупречном костюме, с кожаным портфелем в руке.

– Господин Деланж? – прозвучал спокойный, уверенный голос. – Меня зовут Реми Ле Культр. Я ваш адвокат.

Ощутив, как кровь ударила в виски, Алессер поднялся. Он не знал, кто прислал этого человека, но в его осанке читалась обещающая опора.

– Садитесь, пожалуйста, – жестом указав на жесткую койку, произнес Ле Культр, бегло окинув взглядом голые стены. – У нас не так много времени.

Присев рядом, адвокат аккуратно положил портфель на колени.

– Прежде всего, вы должны знать, что я здесь по просьбе мадемуазель де Шатель, – понизив голос до почти интимного шепота, в котором, однако, слышалась стальная воля, начал он. – Она очень обеспокоена вашим положением.

– Кира… – имя сорвалось с губ Алессера беззвучным выдохом. – С ней всё хорошо?

– Пока да, – последовал четкий ответ. – Но инспектор Рено уже в курсе ваших с ней отношений. Её поручение категорично: вы не должны говорить ни слова. Ни единого.

Ответив кивком, Алессер чувствовал, как мысли несутся вихрем.

– Я ничего не совершал, – голос дрогнул от нахлынувших эмоций. – Я просто писал рассказы. Не понимаю, как они могли совпасть с реальностью.

Внимательно, сканирующим взглядом изучив его лицо, Ле Культр ответил сухо:

– Моя задача – строить защиту на фактах, а не на вере, господин Деланж. Но инспектор Рено не из тех, кто отступает. Нам предстоит работа.

Открыв портфель, он достал блокнот.

– Изложите мне всё. С самого начала.

Алессер заставил себя сосредоточиться, начав рассказ о работе в газете, о рассказах, о книге от Киры, о зловещих совпадениях. Адвокат слушал, лишь изредка делая лаконичные пометки.

– Эта книга, – уточнил он, когда Алессер закончил. – Опишите её детальнее.

– Старая, в кожаном переплете, похожа на академическое исследование… неких маргинальных культов, – старался вспомнить тот. – Там были символы, руны… Я использовал их в сюжетах.

Постукивая кончиком пера по блокноту, Ле Культр задумался.

– Это ключевой момент. Если мы докажем, что ваши тексты – художественная переработка опубликованного источника, а не слепок с реальных событий, это кардинально изменит дело.

– Но как? – в голосе Алессера снова прозвучала паника. – Книга у меня дома. Рено уже знает о её существовании.

– Это моя забота, – отрезал адвокат. – Ваша задача – сохранять спокойствие и хранить молчание. Абсолютное.

Почувствовав, как камень беспокойства если не исчез, то хотя бы сместился, Алессер кивнул.

– Благодарю вас, – тихо выдохнул он.

На губах Ле Культра мелькнула холодная, деловая улыбка.

– Это моя работа, господин Деланж. Теперь я поговорю с инспектором. Оставайтесь здесь и не поддавайтесь отчаянию.

Поднявшись, он постучал в дверь. Сержант Дюбуа открыл её и проводил адвоката в коридор.

Оставшись один, Алессер тем не менее ощутил, что одиночество уже не кажется таким гнетущим. У него появился защитник.

***

Заваленный бумагами кабинет инспектора Рено встретил адвоката тяжёлой атмосферой. Заняв место напротив, Ле Культр положил руки на ручку портфеля, его бесстрастное лицо было маской профессионализма.

– Инспектор, я понимаю, у вас есть серьёзные подозрения, – начал он первым. – Но на данный момент они не подкреплены ничем, кроме цепочки совпадений.

– Его рассказы – это не просто «совпадения»! – Рено с силой ткнул пальцем в лежащую на столе папку. – Это детали, известные только убийце или следователю!

Парировал Ле Культр с ледяным спокойствием:

– Будьте объективны. Господин Деланж – писатель. Его работа – собирать информацию и создавать истории. Наличие у него книги по оккультным практикам, которая и стала источником вдохновения, лишь подтверждает эту версию. Выдвигать обвинения на основе творчества – опасный прецедент.

Сжимая кулаки, Рено сдержал гнев.

– А я хочу видеть эту книгу! Если она существует.

– Я обеспечу вам доступ к ней в рамках процессуальных норм, – гладко ответил адвокат. – Однако сейчас у вас нет законных оснований для дальнейшего содержания моего клиента под стражей.

Задумавшись, инспектор понял, что адвокат чертовски прав. Прямых улик не было.

– Ладно, – сквозь зубы произнес он. – Но он остаётся под подозрением. И если я найду что-то, что свяжет его с преступлениями…

– В таком случае вы будете действовать по закону, – Ле Культр закончил его фразу. – Но сейчас я настаиваю на его немедленном освобождении.

Раздражённо вздохнув, Рено кивнул сержанту Дюбуа:

– Подготовьте бумаги для коменданта. – Затем мрачно посмотрел на адвоката. – Мсье Ле Культр, формальности займут время. Вашего клиента все равно не выпустят раньше понедельника.

Поднимаясь, адвокат своей осанкой демонстрировал полный контроль над ситуацией.

– Я знаком с процедурой, инспектор. Но с этого момента любое общение с моим подзащитным будет проходить только в моём присутствии. Хорошего дня.

***

Время для Алессера Деланжа тянулось медленно. Камера, в которую его поместили, была маленькой, с холодными каменными стенами, покрытыми слоем грязи и плесени. Воздух был спёртым, с едким запахом сырости и отчаяния. Единственным источником света было крошечное окно под потолком, через которое едва проникал дневной свет. Ночью камера погружалась в полную темноту, нарушаемую лишь редкими бликами света из коридора, когда мимо проходили охранники.

Распорядок дня был монотонным и угнетающим. Утро начиналось с резкого звука металлического звонка, который раздавался в коридоре. Это был сигнал к подъёму. Алессер просыпался на узкой, жёсткой койке, покрытой тонким, потрёпанным матрацем. Ему не дали даже простыни, только грубое шерстяное одеяло, которое натирало кожу. Завтрак приносили в жестяной миске – это была холодная, безвкусная каша и кусок чёрствого хлеба. Вода в кружке была мутной, с привкусом ржавчины.

После завтрака начинались долгие часы ожидания. Алессер сидел на койке, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей. Он думал о Кире, о том, как она сейчас, и о том, что Рено, возможно, уже начал её допрашивать. Мысли о ней вызывали в нём чувство вины – он не хотел втягивать её в эту историю. Но в то же время он знал, что только она могла помочь ему выбраться из этой ловушки.

Иногда он слышал шаги в коридоре, голоса охранников, смех или ругань. Эти звуки напоминали ему, что он не один, но это не приносило утешения. Напротив, они подчёркивали его изоляцию. Он чувствовал себя как в клетке, отрезанным от внешнего мира.

***

Обед приносили в середине дня – это была та же самая безвкусная еда, что и на завтрак. Иногда добавляли кусок сыра или яблоко, но это не делало пищу более аппетитной. Алессер ел машинально, почти не замечая вкуса. Его мысли были заняты другим – он пытался понять, как ему выбраться из этой ситуации. Он вспоминал книгу, которую дала ему Кира, и странные символы, которые он использовал в своих рассказах. Может быть, именно это стало причиной его ареста? Но как? Он не мог найти ответа.

Вечером, когда свет из окна окончательно исчезал, камера погружалась в темноту. Алессер ложился на койку, но сон не шёл. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, но жёсткая койка и холод не давали ему расслабиться. Мысли о том, что его могут оставить здесь на долгие недели, а то и месяцы, вызывали в нём панику. Он чувствовал, как стены камеры сжимаются вокруг него, словно пытаясь раздавить.

Ожидание будущего стало смесью страха, отчаяния и надежды. Он чувствовал себя загнанным в угол, как зверь, который не может выбраться из ловушки. Но в то же время в его сердце теплилась надежда – надежда на то, что Кира что-то придумала, что адвокат, которого она прислала, сможет помочь ему. Он помнил листок, который просунули под дверь: «Не говорите ни слова. Помощь уже в пути». Эти слова стали для него опорой, чем-то, за что он мог держаться.

Но были и моменты, когда надежда угасала, и его охватывало отчаяние. Он думал о том, что Рено никогда не поверит его словам, что его могут осудить за преступления, которых он не совершал. Он представлял, как его ведут на гильотину, как толпа кричит, требуя его смерти. Эти мысли заставляли его содрогаться.

Тюрьма Санте была местом, где царили жестокость и безнадёжность. Заключённые жили в условиях, которые ломали даже самых сильных. Холод, голод, грязь, постоянное чувство страха – всё это было частью тюремной жизни. Алессер видел, как охранники обращались с другими заключёнными – с презрением и жестокостью. Он слышал крики из соседних камер, стоны тех, кто не выдерживал давления. Это было место, где человеческое достоинство стиралось, где люди теряли себя.

Но даже в этих условиях Алессер пытался сохранить свою человечность. Он думал о своих рассказах, о том, как он создавал свои истории, полные загадок и приключений. Эти мысли помогали ему отвлечься, хотя бы на время. Он представлял, как выйдет на свободу, как снова увидит Киру, как продолжит писать. Эти мечты давали ему силы.

На третий день, в обед, ему передали записку:

«Дорогой мсье Деланж, ничего не бойтесь, Вас сегодня же выпустят. Это недоразумение, приключившееся с Вами, будет исправлено. В нашей стране закон, пока еще, имеет значение!

Искренне Ваш друг,

Реми Ле Культр».

Тюрьма Санте, рю Жан Долан 2, вечер понедельника 17 мая 1920 года.

Когда Алессер вышел из здания тюрьмы, его ждал Ле Культр в стоящем на обочине чёрном «Форде».

– Мсье Деланж! – улыбаясь, помахал ему рукой адвокат.

Алессер кивнул, чувствуя смесь облегчения и тревоги. Он сел на заднее сиденье, а адвокат занял место за рулём. Машина тронулась, и они выехали на пустынные улицы Парижа.

– Мсье Деланж! Ваша жена передала Вам свёрток с одеждой. Я захватил Вам по пути крок-месье и бутылку пива, думаю, Вы голодны. – участливо проговорил Ле Культр. – Справа от Вас, на сиденье, пакеты.

– Спасибо, мэтр, – сказал Алессер, глядя в окно. Его, правда, удивило слово «жена» в речи адвоката, но он не придал этому значения. Его мысли мчались, как табун из двадцати лошадей под капотом «Жестяной Лиззи», несшейся сейчас со скоростью сорок миль в час. – Я не знаю, что бы я без вас делал.

– Это моя работа, – ответил Ле Культр, его голос был спокойным, но в нём чувствовалась лёгкая напряжённость. – Но, мсье Деланж, нам нужно поговорить. Желательно в спокойном месте, подальше от возможных соглядатаев мсье Рено.

С удовольствием впившись зубами в бутерброд, так любезно предложенный мэтром, и держа его одной рукой, другой он уже расстёгивал пуговицы своего балахона.

Покончив с кроком, он в один миг опустошил бутылку освежающего, ещё прохладного напитка и открыл пакет с одеждой. Там были прекрасные серые брюки, слегка великоватые ему в талии, белая сорочка, спортивный блейзер синего цвета и пара коричневых оксфордов на толстой подошве. Всё было новое…

– Странно, откуда это у Киры? – вслух произнёс он.

– О! У неё было время сбегать в «О Бон Марше». – быстро отозвался Ле Культр. – Не думайте сейчас об этом!

Алессер на мгновение замер. Что-то в тоне адвоката показалось ему подозрительным. У него явно не вязалась история с пробежкой в «Бон Марше» с характером его подруги – Кира всегда говорила о своей нелюбви к большим магазинам, предпочитая маленькие лавки на Монмартре.

– Вы давно знаете Киру? – осторожно спросил он, надевая блейзер.

Ле Культр слегка напрягся, его пальцы сжали руль.

– Мы пересекались пару раз, – ответил он, избегая прямого взгляда в зеркало заднего вида. – Она очень… решительная женщина.

Алессер почувствовал, как по спине пробежал холод. Он заметил, как адвокат нервно постукивает пальцами по рулю, а его взгляд то и дело бросается на зеркало заднего вида.

– Мэтр, – начал он, стараясь звучать спокойно, – вы сказали, что Кира передала вам одежду. Но почему вы назвали её моей женой?

Ле Культр на мгновение замолчал, его лицо стало каменным.

– Ах, ошибка с моей стороны, – наконец сказал он, его голос стал чуть резче. – Я имел в виду «подруга».

Алессер кивнул, но его подозрения только усилились. Он заметил, как адвокат слишком часто поглядывает на дорогу позади них, словно проверяя, не следит ли кто-то.

– Куда мы едем? – спросил он, стараясь звучать нейтрально.

– В безопасное место, – ответил Ле Культр, его голос стал тише. – Там мы сможем обсудить всё без лишних глаз и ушей.

– Мэтр, – начал он, стараясь звучать уверенно, – я думаю, нам лучше вернуться на Монмартр. Стратегию нам лучше обсуждать в присутствии мадемуазель де Шатель…

Ле Культр резко повернул голову, его глаза сверкнули.

– Это небезопасно, мсье Деланж. Рено может быть уже там.

Алессер почувствовал, как его ладони стали влажными. Он заметил, как адвокат незаметно положил руку на внутренний карман пиджака, словно проверяя, на месте ли что-то.

– Мэтр, – сказал он, стараясь звучать спокойно, – вы упомянули книгу. Почему она так важна?

Ле Культр на мгновение замер, его пальцы сжали руль.

– Это… часть вашего дела, – ответил он, его голос стал чуть неуверенным. – Мы должны убедиться, что она не попадёт в руки полиции.

***

Машина Ле Культра, мчалась по пустынной дороге, оставляя за собой клубы пыли. Алессер сидел на заднем сиденье, его взгляд был прикован к мелькающим за окном деревьям. Он чувствовал, как напряжение нарастает с каждой минутой. Ле Культр, сидевший за рулём, время от времени бросал на него быстрые взгляды через зеркало заднего вида.

– Мсье Деланж, – начал адвокат, его голос был спокойным, но в нём чувствовалась лёгкая напряжённость. – Вы должны понимать, что сейчас ваша свобода в опасности. Инспектор не остановится, пока не найдёт доказательств вашей причастности к этим преступлениям. А Рено… он не из тех, кто легко отпускает подозреваемых.

Алессер кивнул, стараясь сохранять спокойствие. Он уже заметил, как Ле Культр слишком часто поглядывает на него, словно пытается прочитать его мысли.

– Я благодарен вам за помощь, мэтр, – сказал он, стараясь звучать искренне. – Но скажите, куда мы едем? Вы упомянули безопасное место…

– Да, – ответил Ле Культр, его голос стал чуть мягче. – У меня есть небольшое поместье в лесу под Фонтенбло. Там вы будете в безопасности, пока мы не разберёмся с этим делом. Полиция не станет искать вас так далеко от Парижа.

– А как же мадемуазель де Шатель? – спросил он, стараясь звучать спокойно. – Она знает, куда мы едем?

– Мадемуазель де Шатель уже в курсе, – ответил он, избегая прямого взгляда. – Она попросила меня позаботиться о вас. Она понимает, что сейчас самое важное – это ваша безопасность.

– Г-км… Мэтр, – продолжил он, нейтральным голосом, – вы упомянули, что полиция будет искать меня. Но почему они так настойчивы? Я же всего лишь писатель…

– Ваши рассказы, мсье Деланж, – ответил он, его голос стал чуть резче. – Они слишком точно совпадают с реальными событиями. Полиция считает, что вы либо знаете больше, чем говорите, либо… сами причастны к этим преступлениям.

– Я просто писал истории, – сказал он, стараясь звучать уверенно. – Это совпадение…

– Совпадение? – перебил его Ле Культр. – Мсье Деланж, мы сегодня упомянули слово «совпадение» уже с десяток раз… Полиция уже связала Вас с убийством антиквара. Если мы не будем действовать быстро, вас арестуют снова. И на этот раз вам не удастся выйти так легко.

Предместье Фонтенбло, шато мэтра Ле Культра, вторник 18 мая 1920 года, час ночи.

Поместье было старым, со облупившейся краской на стенах и заросшим садом. Ворота были распахнуты настежь, и автомобиль практически влетел на подъездную аллею, ведущую к пандусу. Тот возвышался над лужайкой с засохшим фонтаном посередине, перед входом, который украшала пара белых колонн. Водитель резко затормозил и вышел, приглашая гостя следовать за ним.

– Внутри будет безопаснее, – сказал он. – Мы сможем обсудить всё без лишних глаз и ушей.

Внутри поместье оказалось мрачным и пыльным. Ле Культр провёл Алессера в кабинет, где на столе уже стояла бутылка вина и два бокала.

– Присаживайтесь, – сказал он, указывая на кресло. – Мы должны поговорить о том, как защитить вас от полиции.

Алессер сел, не отрывая глаз от адвоката.

Ле Культр налил вина в бокалы и протянул один Алессеру.

– Выпейте, это поможет вам расслабиться, – его голос был спокойным.

Алессер взял бокал, но не стал пить. Он поставил его на стол и уставился на адвоката.

– Мэтр, – начал он, стараясь звучать уверенно, – я хочу знать, как вы планируете меня защищать. Почему мы здесь? Мы могли бы найти укромное место поближе к городу…

Ле Культр на мгновение замолчал, его лицо стало каменным. Затем он медленно отпил вина и закурил сигарету.

– Видите ли, Алессер, – его голос стал тише, но в нём появилась жесткость, – Рено известно о некой книге, которую передала вам ваша подруга… И о том, что символы в ваших рассказах, позаимствованные из неё, слишком уж напоминают те, что находят на местах преступлений, столь подробно описанных в ваших «вымышленных историях». Префект потребует голову Рено у комиссара, и тот, не раздумывая, отдаст её, лишь бы сохранить свою. Улавливаете мою мысль, Деланж? – резко бросил Ле Культр. – А Рено с радостью обменяет свою голову на вашу.

Адвокат вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Полиция уже связала ваши рассказы с книгой. Они полагают, что вы, вдохновлённые некими ритуалами из её текстов, решили повторить это в реальности. Ну, или вы вдохновили кого-то. Сумасшедших ведь сейчас не так сложно найти. Полно обезумевших идиотов, верящих в духов, магию… Некоторые теперь считают оккультные бредни наукой! Вот взять, например, «Туле»… Слышали о них? – Ле Культр пристально следил за мимикой Алессера.

– Ну, да… в общих чертах.

– В общих чертах… – повторил адвокат. – Насколько я понял, у вас теперь на руках книга, которая вам не принадлежит. Вы разворошили осиное гнездо, мой юный друг! Это очень опасная организация, вы сами уже поняли, на что они способны, лишь бы сохранить свои секреты!

– Мой вам совет, если позволите? Передайте книгу мне. Я улажу это дело. Вы талантливый писатель, наверняка мой наниматель сможет устроить вам головокружительную карьеру в издании получше этой вашей газетёнки!

– Я думал, что ваш наниматель – мадемуазель де Шатель?

Где-то в доме раздался пронзительный телефонный звонок…

– Прошу меня извинить! – Резко вставая из-за стола, нервно произнёс мэтр. – Не беспокойтесь, выпейте вина, я на минутку, – уже взяв себя в руки, добавил он.

Быстро выйдя из кабинета, он стал удаляться по тёмному коридору вглубь здания. Телефон продолжал звонить. Алессер, дождавшись, пока шаги стихнут, скинул ботинки и на цыпочках последовал за хозяином имения. Пройдя несколько смежных залов, он увидел полоску тусклого света, пробивавшуюся из-под неплотно прикрытой двери.

– Scheiße! – Тихо ругался Ле Культр, выговаривая кому-то на другом конце провода. – И вы звоните сюда, зная, что я сейчас не один! Вы хотите всё испортить? Всё и так уже идёт не по плану!

Невнятный скрежет из трубки, очевидно, вёл свои доводы в оправдание этой оплошности.

– Что значит: «вы в курсе, что не по плану»? Как у него её нет? Он сказал, что она у него дома! Verdammt… – Ле Культр замялся. – Тогда хватайте его девчонку! Утром книга должна быть у Генриха на тумбочке, возле кровати!

Затылок у Алессера онемел. На «ватных» ногах, стараясь не шуметь, он побежал обратно в кабинет, не дожидаясь окончания разговора.

Едва вбежав в кабинет, он окинул его взглядом. В поле зрения попала откупоренная бутылка. Схватив её за горлышко, он встал в коридоре, укрывшись в тени открытой настежь двери так, чтобы свет люстры, падавший в проём длинного тёмного пространства жёлтой трапецией, служил ему укрытием. Он успел сделать это за считанные секунды, когда с противоположной стороны, мерно ступая, на него шёл Ле Культр, прижимая к правому боку согнутую в локте руку с зажатым в ней револьвером.

– Всё в порядке, мой мальчик! – Совсем по-отцовски, словно уговаривая его, громко сказал мэтр. – Это звонил мой помощник. Для вас с мадемуазель де Шатель уже готово надёжное укрытие! Осталась лишь формальность – передать мне книгу. Поедем? – закончил он фразу, зайдя в кабинет и слегка прищурив глаза.

Свет потух для Реми, едва прозвучала последняя буква «м»…

Алессер выбил ударом ноги револьвер из безжизненной руки адвоката, распластавшегося в лужице красной жидкости. Проверять, жив тот или нет, у него не было времени. Быстро подняв оружие и схватив со стола ключ от замка зажигания, он выбежал наружу.

Два луча света фар «Лиззи» выхватывали из темноты участки леса. Алессер не просто давил на педаль газа – он вжал её в пол. Машина подпрыгивала на проселочной дороге, периодически уходя в занос и оставляя позади клубы сухой пыли.

Монмартр, рю Клиньянкур 12—14, суббота 15 мая 1920 года.

Как только из кабинета вышел этот хлыщ – Ле Культр, инспектор вызвал к себе Анри Моро.

– Анри, времени у нас, похоже, мало. Я выторговал нам пару суток, чтобы накрыть эту шайку с поличным! Этот романтик-писатель вляпался туда, куда не следует. Как тебе нравится: не успели мы его взять, как из-под земли появился этот адвокат: костюм, часы, автомобиль… И ты думаешь, какая-то девчонка из магазина так быстро смогла нанять этого дорогущего хлыща?

Анри внимательно слушал шефа, не перебивая…

– Кто-то весьма влиятельный стоит за этими преступлениями. И либо этот Деланж играет с этими эзотериками в одном «оркестре», либо он представляет интернационалистов, помогая своим вставлять этим «магам» палки в колёса, либо он и правда «Être dans la mouise» по самое горло!

Он судорожно чиркнул спичкой… Едкое облачко табачного дыма колечком вылетело у него изо рта…

– Так или иначе, разгадывать эти убийства необходимости нет – думаю, Деланж очень близко к реальности описал произошедшее. Я не удивлюсь, если за этими трагедиями стоит «Туле», как он и пишет. Остается поймать этих «ночных горшков» на ошибке.

Допрашивать барышню с рю Муффтар бесполезно, предупреждать – опасно, у меня есть причины так думать. Но установить там пост наблюдения – не помешает уже сегодня. Займись этим. Да! Пусть мадемуазель Жиро сварит мне чашечку кофе и сядет печатать протоколы и мой запрос в прокуратуру. Надеюсь, мы с нашей бюрократией управимся до вечера понедельника! И молитесь, Моро, чтобы эти… не успели раньше нас!

Весь день Поль разбирался с документами по этому делу, слал запросы в прокуратуру и жандармерию. Он работал запоем. Заря, встававшая над восемнадцатым округом на следующее утро, заглянула в окно его кабинета и обняла за мерно вздымающиеся плечи…

IX округ Парижа, рю Мартир 60, вторник 18 мая 1920 года, около 1 часа ночи.

Тьери, наборщик из газеты, был человеком, который всегда старался оставаться в тени. Его работа заключалась в том, чтобы незаметно передавать своим «германским друзьям» нужную информацию из редакции «La Lumière» о том, что «завтра» будут знать уже все. Но сегодня он чувствовал, как нервы натянуты до предела. Он стоял в комнате Алессера Деланжа, перебирая вещи, разбросанные им же по полу. Его руки дрожали, а на лбу выступил холодный пот.

Комната была небольшой, с низким потолком и единственным окном, выходящим на одну из самых старых частей города. На столе лежали исписанные листы бумаги, чернильница, несколько книг и стакан с остатками вина. Тьери перевернул матрас, проверил под кроватью, открыл каждый ящик в комоде. Он искал книгу – ту самую, которую так рьяно искали его наниматели. Книгу, которая, как он знал, содержала ключ к тайнам, которые «Туле» так жаждало укрыть ото всех.

– Где же она? – прошептал он себе под нос, нервно проводя рукой по волосам.

Он уже обыскал всё, что можно было обыскать. Книга исчезла. Тьери чувствовал, как страх сжимает его горло. Он знал, что Вайс не прощает неудачи. Ле Культр тоже не будет милосерден. Он достал из кармана сигарету, закурил и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Но дым только усилил горечь во рту.

Тьери понимал, что ему нужно срочно связаться с Ле Культром. Телефона в комнате Алессера не было, но в подвале редакции, где он работал, стоял аппарат. Он бросил последний взгляд на разгромленную комнату, убедившись, что ничего не упустил, и быстро вышел, стараясь не шуметь.

Десятиминутная пробежка далась ему тяжело – сердце готово было выпрыгнуть из груди, затылок саднило, он еле дышал… Достав ключи, которые ему полагались по должности, он осторожно, стараясь не шуметь, открыл дверь редакции. Подвал был наполнен запахом типографской краски и пыли. Тьери спустился по узкой лестнице, освещённой единственной лампочкой, которая мигала, создавая тревожную атмосферу. Он подошёл к телефону, стоявшему на столе рядом с печатными станками. Его руки дрожали, когда он набирал номер Ле Культра.

– Алло? – раздался голос адвоката.

– Это я, Тьери, – начал он, стараясь говорить уверенно.

– Шайзе! И вы звоните сюда, зная, что я сейчас не один! Вы хотите всё испортить? Все и так уже идет не по плану!

– Я знаю, что всё идет не по плану, уважаемый Реми… Книги нет. Деланж, похоже, взял её с собой.

– Что значит: «вы в курсе, что не по плану»? Как у него её нет? Он сказал, что она у него дома! Шайзе… Тогда хватайте его девчонку! Утром книга должна быть у Генриха на тумбочке возле кровати!

– Я обыскал всё! – почти крикнул Тьери, но сразу же понизил голос, опасаясь, что его могут услышать. – Книги здесь нет. Что мне делать?

– Свяжись с Вайсом, – взял себя в руки Ле Культр. – Скажи ему, что планы меняются. Действовать нужно решительно!

– Но кто такой Генрих? – не понял Тьери.

– Людвигу Вайсу!!! – взорвался мэтр, поняв, что допустил промах. – Я сказал «Людвигу»!

Тьери кивнул, хотя Ле Культр этого не видел. Он положил трубку и задумался. Звонить Вайсу было опасно. Придется взять велосипед одного из посыльных – ехать в такой час в Латинский квартал было больше не на чем.

***

– Мсье Вайс, – еле слышно постучал Тьери в знакомое окно первого этажа, который целиком занимал профессор теологии Людвиг Вайс.

– Это я – Тьери, – начал он, стараясь говорить как можно тише.

Портьера за стеклом отодвинулась, раздался щелчок открываемого шпингалета, створка окна приоткрылась…

В проёме появилось бледное лицо Генриха Фалька. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели тревогой. Он быстро огляделся, убедившись, что на улице никого нет, жестом пригласил Тьери войти.

– Входи, но тихо, – прошептал Фальк, отступая в сторону.

Тьери перелез через подоконник, стараясь не шуметь. Внутри было темно, только слабый свет лампы на столе освещал комнату. На столе лежали разложенные карты, книги и листы бумаги, испещрённые странными символами. Фальк закрыл окно и повернулся к Тьери.

– Что случилось? Почему ты здесь? – спросил он, его голос звучал резко, но тихо.

– Книги нет, – начал Тьери, стараясь говорить спокойно, хотя его голос всё ещё дрожал. – Деланж, похоже, её где-то спрятал. Ле Культр сказал, что нужно схватить девчонку, чтобы оказать давление на Деланжа.

Фальк замер на мгновение, его лицо стало каменным. Он медленно подошёл к столу, взял сигарету и закурил. Дым клубился в воздухе, создавая призрачные узоры.

– Реми слишком самоуверен, – наконец произнёс он. – Думает, что можно вот так, посреди ночи, за пять минут найти нужных для этого людей? Хмм…

Тьери почувствовал, как по спине пробежал холод. Он понял, что за неимением достаточного количества «нужных людей» он очень даже может стать таковым. Но сейчас у него не было выбора.

– Что мне делать? – спросил он, стараясь звучать покорно.

Фальк задумался, его глаза сузились. Он подошёл к окну, задернул портьеру и повернулся к Тьери.

– Ты уверен, что обыскал всё? – спросил он, его голос стал тише, но от этого только опаснее.

– Я обыскал всё! – почти крикнул Тьери, но сразу же понизил голос. – Книги там нет. Деланж, должно быть, спрятал её где-то…

Фальк в упор смотрел на Тьери. Прошло уже минуты две, наборщик стоял «ни жив, ни мёртв»…

– Хорошо, – наконец сказал Фальк. – Мы действуем по плану «Б» – мадемуазель де Шатель станет нашей приманкой. Если Деланж действительно спрятал книгу, он не оставит её в опасности.

Тьери почувствовал, как сердце его заколотилось. Он знал, что план «Б» означал похищение Киры. Но он также понимал, что это опасно. Полиция уже могла быть начеку.

– А если полиция вмешается? – осторожно спросил он.

– Значит, действовать нужно немедленно!

Фальк подошёл к нему, положил руку на плечо. Его прикосновение было холодным, как лёд.

– Ты знаешь, что на кону, – сказал он. – Если мы не найдём книгу, всё пойдёт прахом. И ты будешь одним из первых, кто ответит за это.

Тьери почувствовал, как по спине пробежал холод. Он кивнул, стараясь выглядеть уверенно, но внутри он был готов сбежать куда угодно, лишь бы подальше от этого человека.

Глава 5. «Райдо»

«Цени каждый новый день своей жизни, ведь он может стать последним!»

– Философ-стоик.

Рю Мартир 60, вторник 18 мая 1920 года, около 3 часов ночи.

Алессер медленно поднялся по узкой лестнице, ведущей к его комнате в мансарде. Каждый шаг отдавался в висках, словно эхо от ударов молота. Усталость, накопившаяся за эти последние дни, давила на плечи, но он знал, что расслабляться нельзя. Его пальцы сжали ключ так крепко, что металл впился в ладонь. Он остановился у двери, прислушиваясь. Тишина, обволакивающая словно ватное одеяло, почти давила на уши.

Дверь открылась с лёгким скрипом. Алессер замер на пороге, его глаза медленно скользили по комнате… Книги, которые он так бережно расставлял на полках, валялись на полу, их страницы были измяты и порваны. Матрац сброшен с кровати, ящики комода выдвинуты, а их содержимое – одежда, бумаги, личные вещи – разбросано по полу. На столе чернильницы были перевёрнуты, их содержимое растеклось по рукописям, превратив слова в бесформенные кляксы.

Ощущение того, что кто-то так бесцеремонно вторгается в твой мир, вызывает очень сильные эмоции. Сначала это укол страха, затем чувство потери, пустоты… и затем они, закручиваясь вихрем: «Какого чёрта?!» – дают выплеск агрессии, ярость. Кто бы что ни говорил, а это сильно заряжает. Человеческий организм аккумулирует, наверное, где-то у себя во внутренних «батарейках», запас энергии на такой случай.

Алессер был взбешён. Но в то же самое время осознание произошедшего привело к очень важной мысли – Кира! Она может ничего не знать. Он навещал её последнее время каждый день. У него вошло в привычку сообщать ей о своих планах. А ведь он пропал на трое суток…

Мозг работал, как динамо-машина. Он начал собирать самое необходимое: Деньги не тронули, они так и продолжали лежать пачкой в дальнем углу верхнего ящика стола. Паспорт… паспорт, скорее всего, остался в кабинете у Рено, чёрт! Ладно, это сейчас не важно. Его движения были резкими, почти механическими.

Но одна злорадная мысль всё же грела его душу: та книга, за которой все охотились… давно уже вернулась к законной владелице. Он отнёс её в магазин в тот день, когда она попросила его помочь с составлением каталога фолиантов из коллекции Владимира, буквально за пару дней до ареста. Теперь не оставалось сомнений: нужно срочно увезти Киру из города!

Он схватил саквояж и вышел из комнаты, двигаясь быстро, задевая превратившийся в хлам когда-то ценимые им вещи. На улице было темно, только слабый свет фонаря освещал мостовую. «Форд» ждал его, словно верный «Маренго» Наполеона.

Домчался он до намеченной цели за каких-то 15—20 минут. Вниз по улице Мартир, налево на рю Фобур-Монмартр, пересек Гран-Бульвар, по рю Монмартр перескочил на рю де Лувр, поворот налево в сторону набережной де ла Жевр, дальше резко направо на Пон-Нотр-Дам. Перелетев по мосту через Сену, он рванул по рю де ла Сите на мост Пти-Пон, снова блеснула рябью, отражённой луны, река – он на левом берегу. Рю де Пти-Пон, Сен-Жак, Гей-Люссак, Клод-Бернар, поворот на рю Рато и, наконец, он резко затормозил на рю дю По-де-Фер – напротив монастыря «Сестёр Святого Причастия». Этот шумный, полный людей до самого вечера квартал спал. До магазина Киры оставалось пробежать каких-то триста метров.

Благодаря ежедневным длительным прогулкам его ноги легко стерпели очередной рывок. Добежав до нужного поворота на рю Муффтар, он резко остановился. На улице оказалось неожиданно шумно! Нет, не то чтобы он был наивен и, пока летел на «жестянке» по пустому Парижу, он готовился к возможной засаде людей этого неизвестного «Генриха», которым пугал по телефону своего собеседника Ле Культр. Он даже продумывал план штурма, с этой целью он держал наготове револьвер, удачно выбитый им из руки лже-адвоката. Но тут, похоже, уже происходили батальные экзерсисы.

***

Улица, обычно тихая и спокойная, теперь напоминала поле боя. Редкие выстрелы разрывали ночную тишину, эхом отражаясь от каменных стен домов. В центре этого хаоса, прижавшись к стене, стоял сержант Анри Моро. Его лицо было бледным, а рука, сжимающая револьвер, дрожала.

– Держитесь, Моро! – крикнул кто-то из его коллег, пытаясь прикрыть его огнём. Но Моро уже не мог двигаться. Он чувствовал, как силы покидают его, а сознание начинает затуманиваться. Он упал на колени, опираясь одной рукой о стену, а другой всё ещё сжимая оружие. Его взгляд упал на тротуар, где лежал один из нападавших – мужчина в одежде рабочего, с лицом, искажённым болью.

Тень, прилипшая к стене, будто вырезанная из самой субстанции ночи, двигалась прерывисто, как маятник, колеблющийся между инерцией страха и импульсом долга. Алессер, сгорбившись, ощущал под пальцами шероховатость камня – тот же песчаник, из которого в XIII веке возводили стены Тампля, поглотившего шёпоты еретиков и звон мечей крестоносцев. Гул выстрелов, разрывавших воздух где-то за спиной, напоминал ему какофонию церковных колоколов, звонивших набат во времена Варфоломеевской ночи.

– «Париж никогда не меняется», – подумал он. – Только маски меняют носителей.

Моро, распластавшийся на мостовой, стал теперь частью этого многовекового контрапункта – ещё одна жертва, вписанная в маргиналии Истории.

Дверь магазина Киры, украшенная резьбой в стиле «ампир», казалась порталом в иное измерение – туда, где время замедлялось, обволакиваясь запахом пергамента и ладана. Алессер метнулся к ней, как алхимик, спешащий спасти философский камень от рук невежд, и в последний миг, подняв глаза, увидел в окне второго этажа лицо, словно сошедшее с гравюр Дюрера: бледное, отрешенное, с глазами, в которых читалась тревога. Жест Киры – кивок, едва уловимый, как движение крыльев моли вокруг свечи – был полон семиотической насыщенности: согласие, предупреждение, обет.

Внутри магазина царил гербарий апокрифов, упорядоченный по канону Александрийской библиотеки – каждая полка, как глава Книги Бытия, хранила не линейную историю, а древо сефирот, где трактаты по каббале переплетались с черновиками Ньютона, искавшего число Зверя в Откровении Иоанна. Полки, вздымавшиеся к потолку, хранили фолианты, чьи корешки пестрели тиснёными символами: розенкрейцерские трактаты соседствовали с манускриптами по некромантии, а «Молот ведьм» Шпренгера лежал рядом с запрещёнными стихами Вийона. Алессер, прижавшись к витражу с изображением святого Михаила, вслушивался в затихающие звуки битвы – словно средневековый хронист, фиксирующий агонию осаждённого города.

– Куда ты пропал? Что там снаружи? Что происходит? – скороговоркой шептала Кира, захлопнув дверь с готическим звяканьем ключа. Её голос звучал как голос Сивиллы, вещающей из жерла пещеры. – Они ищут тебя, Алессер?

Он молча указал на полку, где между первым изданием сборника стихов Эдгара Аллана По и «Пикатриксом» алебастровым гребнем поблёскивал корешок «La Clé du Labyrinthe Astral». Леви, этот еврей-мистик, переодетый католиком, словно усмехался с портрета на фронтисписе: «Ищите путь через звёздную ось, но помните – каждое зеркало есть дверь в ад».

– Марсель, – выдавил Алессер, чувствуя, как тяжесть фолианта в саквояже превращается в груз веков, – это не бегство. Это peregrinatio academica.

Она повела его к шкафу, за которым скрывался механизм, созданный, возможно, самим Фулканелли для алхимиков fin de siècle. Нажатие на панель, замаскированную под паркетный медальон с гербом семьи де Гиз, вызвало скрежет шестерёнок – звук, знакомый любому, кто изучал трактаты о машинах Леонардо. Тоннель, открывшийся за шкафом, пах сыростью катакомб, где покоились кости шести миллионов парижан – немой архив революций, чумных эпидемий и тайных обществ.

– Знаешь, почему катакомбы в форме лиры? – спросила Кира, направляя луч фонаря на своды, украшенные граффити масонов. – Орфей спускался сюда за Эвридикой. Но здесь, в подземном Париже, теряют не возлюбленных, а рассудок.

Они шли, и Алессеру мерещилось, что тени на стенах складываются в фигуры: Николя Фламель с супругой Пернеллой, Сен-Жермен, поправляющий кружевной манжет, Элифас Леви, выжигающий пентаграмму в самой пустоте. Пространство гудело, словно старый пергамент, на котором ещё читались голоса инквизиторов, спорящих с герметистами, звон цепей узников Консьержери – как будто камни впитывали крики веков.

– Стой, – внезапно замерла Кира. В темноте впереди что-то звякнуло – возможно, шпора агента Сюрте (правильно: Sûreté), а может, меч тамплиера, призванного охранять секреты. Фонарь выхватил из мрака табличку, покрытую патиной времени: «Rue d’Enfer, 1789».

– Ирония, – пробормотал Алессер, – мы бежим от ада, чтобы найти его на улице с тем же именем.

– Ад – это другие, – процитировала Кира, но Сартр здесь, в подземельях, казался всего лишь эпигоном Данте.

Они продолжили путь, и Алессер думал о том, что книга в его сумке – не ключ, а зеркало. Каждый, кто вглядывается в астральный лабиринт, видит в конце концов лишь собственное отражение, искажённое бесконечностью коридоров. Но теперь, когда за ними охотились и полиция, и тени иллюминатов, обратного пути не было – только вперёд, сквозь слои истории, туда, где миф и реальность сплетаются в единый палимпсест.

***

Перестрелка угасла внезапно, как пламя, задутое резким порывом ветра. Когда инспектор Поль Рено прибыл с подкреплением, хаос рассеялся, оставив после себя лишь следы насилия: двое нападавших, распластанные на мостовой, их тела ещё хранили остаточное напряжение смерти; Моро, стонущий от раны, был увезён в больницу с лицом, искажённым страданием; а наборщик Тьери, теперь скованный наручниками, сидел, бледный, как страница недопечатанной книги, его глаза метались, словно искали спасительную строку в путанице событий.

Рено, ощущая свой просчёт, подошёл к двери антикварного магазина. Дубовая панель, покрытая патиной времени, не ответила на его стук. Он надавил на ручку – замок, старинный и упрямый, сопротивлялся.

– Мадемуазель де Шатель! – его голос разрезал тишину, но стены поглотили звук, как будто само пространство отказывалось сотрудничать.

Минута ожидания превратилась в тягостную рефлексию. Ни шороха, ни вздоха – лишь молчание, плотное, как пергамент средневекового манускрипта. Рено понял: он допустил просчёт. Девушка исчезла, унеся с собой разгадку, и теперь дверь перед ним была не просто преградой, а символом ускользающей истины.

Завтра он пошлёт жандармов к Деланжу, разошлёт приметы, но уже сейчас знал – это лишь формальность. Алессер и Кира растворились в парижских переулках, а с ними и книга, та самая, чьи страницы, вероятно, содержали ключ ко всему. «Ключ», который теперь, как и многие истины в истории, уходил в тень, оставляя его с грузом вопросов и тенью сомнения.

Катакомбы Парижа, вторник 18 мая 1920 года, около 4 часов утра.

Пара медленно продвигалась вперёд, освещая путь фонарём. Туннели были узкими и сырыми, а воздух – спёртым. Они двигались быстро, но осторожно, стараясь не шуметь.

– Куда мы идём? – спросил Алессер, держа Киру за руку.

– Если наша конечная цель – Марсель, то нам надо попасть на вокзал Гар-де-Лион. Ближайший поезд отправляется в пять утра.

– Обычный маршрут ведёт на юг, – продолжала она. – Там есть выход на Данфер-Рошро, а нам нужно в противоположную сторону.

Алессер кивнул, не зная, что ответить. Идти сейчас по улице возможности не было, у них не было выбора. Они должны были бежать, чтобы остаться в живых.

– Есть короткий путь, но я никогда еще им не пользовалась.

Она пошла медленнее, освещая фонарём стены слева и справа, на уровне чуть выше головы.

Темнота здесь не была просто отсутствием света – она обретала текстуру, плотность, почти осязаемую вязкость, как будто сама тьма состояла из миллионов частиц пыли, осевших за века. Своды катакомб, сложенные из костей, смотрели пустыми глазницами, и каждый череп казался немым стражем, хранящим тайну.

Беглецы двигались на ощупь, пальцы скользили по влажному известняку, выискивая едва заметные зарубки – знаки, оставленные теми, кто знал путь. Эти метки не были простыми указателями; они складывались в тайный язык, систему намёков, где крест мог означать тупик, а три параллельные линии – поворот к скрытому ходу.

Где-то впереди, в лабиринте ответвлений, слышался отдалённый шорох – то ли крысы, то ли преследователи. Сырость и тлен каждым вдохом напоминали, что под Парижем лежит не просто сеть тоннелей, а гигантский спрут, где слои истории смешались с костями.

Внезапно стена под пальцами оказалась неровной, с едва уловимой щелью. Надавив плечом, Алессер ощутил, как камень поддаётся – скрип, лёгкий ветерок, и перед ним открылся узкий проход, ведущий в ещё более древнюю часть катакомб. Здесь уже не было черепов – только грубая кладка времён римлян, возможно, забытый акведук или тайный ход средневековых алхимиков.

Бежать значило не просто ускользать от погони – это было путешествие сквозь слои смыслов, где каждый поворот мог оказаться символом, а каждый тупик – зашифрованным посланием. И если бы преследователи искали их в лабиринте смерти, то они сами становились тенью, исчезающей в семиотических глубинах подземного мира.

В одном месте Кира резко остановилась, и Алессер, всматриваясь в то место, где луч фонаря остановился, разглядел символ, похожий на букву «R».

– Я знаю, что это! – сказал он, указывая на знак. – Я видел его уже, – он многозначительно похлопал рукой по саквояжу. – Это «Райдо», руна, обозначающая «путешествие». Кто её здесь оставил? У меня складывается впечатление, что я – Алиса, попавшая в зазеркалье…

Прямо под руной обнаружилась сливавшаяся со стеной металлическая дверь с углублением вместо ручки. Если бы не Кира, он бы просто прошёл мимо.

Девушка просунула кончики пальцев в отверстие и, нажав на что-то, с лёгкостью толкнула толстый лист металла.

***

Они шли по тёмным переходам уже около четверти часа, когда Кира дотронулась до его руки и показала на нишу в очередном тоннеле справа от них.

– Мы пришли, – тихо произнесла Кира.

Протиснувшись через узкий проход, они оказались в небольшой камере, где стояла старая железная лестница, ведущая вверх. В потолке тесного колодца был люк, запертый на ржавый замок. Она вытащила из кармана жакета ключ, который точно вошёл в скважину.

Выбравшись из люка, они оказались в комнате с оштукатуренными стенами, похожей на кладовку. Кира подошла к двери и, использовав уже пригодившийся им ключ, отперла её. Выйдя, Алессер озадаченно взглянул на Киру:

– Пальмы? – не верил он своим глазам. – В Париже растут пальмы? Прямо на улице?!

– Мы в оранжерее! – тихо рассмеялась Кира. – Мы в «Jardin des Plantes de Paris». Я и забыла, что ты недавно в Париже.

Дверь позади закрылась, повеяло теплом влажного тропического леса. Они пошли по дорожке в окружении высоких пальм, их листья шуршали над головой. Справа и слева виднелись густые заросли растений, среди которых скорее угадывались по запаху орхидеи, гибискусы и другая экзотика.

Где-то вдалеке было слышно журчание воды.

Дорожка начинала сужаться, и они заметили, что растения вокруг становятся менее густыми. Впереди была стеклянная дверь, за которой виднелся тусклый свет зари.

Они прошли мимо последних лиан, которые всё ещё пытались обвить стволы деревьев, и мимо нескольких пальм, чьи листья, уже не такие высокие, как в центре теплицы, едва дотягивались до плеча Алессера.

Открытая дверь встретила их свежим бризом с Сены. Теплица осталась позади.

– До вокзала нам идти ещё минут двадцать, – сказала Кира, – нам останется минут десять, чтобы купить билеты и успеть занять свои места.

– Нам нужно ехать без «посторонних глаз», – ответил ей Алессер, – билеты в вагон первого класса – это то, что нам нужно… – Он замялся. – Ты не против?

Кира кивнула, несколько угловато, как показалось Алессеру, и быстро пошла по направлению к Сене. Ворота они миновали, используя всё тот же «волшебный ключ». Перед ними открылся чудесный вид…

Набережная Сены встретила их прохладным ветерком, который играл с полами их пальто. Вода в реке медленно текла, отражая серое парижское небо. Впереди возвышался мост Аустерлиц, его каменные арки словно парили над водой.

Мост отозвался гулким эхом стука их каблуков. По обе стороны тянулись чугунные перила, украшенные изящными узорами. На мосту не было никого в этот ранний час. Они остановились на мгновение, чтобы взглянуть на Сену. Вода была тёмной, почти чёрной, и лишь редкие блики света скользили по её поверхности.

Перейдя мост, они оказались на бульваре Дидро. Широкая улица, обсаженная деревьями, вела прямо к вокзалу. По бокам стояли старинные здания, их фасады украшены лепниной и балконами с коваными решётками. Они шли мимо ещё не открывшихся небольших кафе, где за столиками днём сидели люди, обсуждая последние новости или просто наслаждаясь безделием. И как каждое утро – это начиналось с запаха свежеиспечённого хлеба.

Вскоре вдалеке показалось здание Лионского вокзала – его массивные часы показывали без двенадцати пять.

***

«Гар-де-Лион» в это раннее утро был словно ожившая картина Клода Моне: солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие стеклянные своды, играли на мраморном полу, создавая причудливые узоры. Вокруг витал аромат свежесваренного кофе, смешанный с лёгким запахом угольного дыма от паровозов. Редкие в этот час пассажиры, ещё сонные, спешили к своим перронам. На стенах висели циферблаты, стрелки которых настойчиво напоминали время до отправления поездов.

Билетная касса, расположенная в углу зала, была небольшой, но уютной. За стеклянной перегородкой сидела молодая девушка-кассир, лет двадцати пяти, с аккуратно уложенными каштановыми волосами и лёгким румянцем на щеках. Её форма – тёмно-синий жакет с золотыми пуговицами – сидела на ней идеально, а на груди блестел значок с именем: «Мари». Она работала быстро, но с улыбкой, словно ранний час не мог испортить ей настроение.

– Два билета в купе первого класса до Марселя, пожалуйста, – произнёс Алессер, протягивая деньги через окошко.

– Сейчас! – Мари весело кивнула, её пальцы быстро пробежали по клавишам кассового аппарата. Она выписала билеты на плотной бумаге с водяными знаками и золотым тиснением, аккуратно проставила печать и протянула их через окошко. – Ваши билеты, месье, – сказала она, улыбаясь. – Стоимость – сто двадцать франков за каждый. Поезд отправляется через пять минут, третий вагон, купе номер семь. Поспешите!

Беглецы поспешили к перрону. Они почти бежали… мимо пожилого господина в котелке, который что-то бормотал себе под нос, держа в руках газету; молодой пары, явно влюблённых, которые смеялись, споря о том, кто забыл зонтик; и носильщика, который, несмотря на ранний час, уже успел обзавестись лёгкой испариной на лбу.

На перроне их встретил кондуктор – высокий мужчина с седыми усами и добродушным лицом. Его форма была безупречно выглажена, а на груди красовался значок с надписью «Старший кондуктор». Он проверил билеты, кивнул и жестом пригласил следовать за ним.

– Третий вагон, купе семь, – произнёс он, открывая дверь вагона. – Если что-то понадобится, я буду в конце вагона.

***

Купе первого класса было настоящим воплощением роскоши. Мягкие сиденья, обитые тёмно-синим бархатом, зеркало в позолоченной раме, шторы из тяжёлого шёлка с вышитыми узорами. На столике стояла ваза со свежими розами, а в углу располагался небольшой шкафчик для багажа. Пол был покрыт ковром с замысловатым орнаментом, а на стенах висели картины с видами французской провинции.

– Я только сейчас поняла, как устала, – прошептала Кира, садясь на один из диванов и снимая жакет.

– Нам следует быть осторожнее, – ответил Алессер, закрывая дверь на ключ и задергивая шторы единственного окна. – Неизвестно, кто нас видел и как скоро об этом узнает Рено или те, которые за нами гнались…

– Надолго это? – спросила она. – Мой магазин… за ним никто не присмотрит.

– Милая моя, дорогая Кира! – он сел рядом, обнимая её за плечи. – Всё будет хорошо, нам бы только добраться до Марселя. Там у меня есть друзья. Думаю, месяц-другой… Мы снова сможем вернуться!

Она смотрела на него как-то по-другому: в глазах не было ни упрёков, ни грусти…

Секунда – ничтожный миг, едва уловимый пульс Хроноса, если измерять её в категориях земных потребностей: скажем, в жестах, необходимых для поднесения ложки ко рту или пережёвывания куска хлеба. Но та же секунда, вырванная из линейного потока времени, способна стать бездной, в которой умещается целая вселенная. Достаточно мгновения – одного-единственного, нерасчленимого кванта бытия – чтобы осознать: любовь, та самая, что не подчиняется законам энтропии, уже пустила корни в самой глубине души, и никакие бури судьбы не вырвут её оттуда.

Поезд с глухим стуком сцепок пришёл в движение, и за окном поплыли, словно страницы иллюминированного манускрипта, пейзажи – тщательно прописанные, но лишённые подлинной жизни, как всё, что остаётся по ту сторону стекла. Заря – та самая, что в иных обстоятельствах могла бы стать символом надежды, – теперь лишь робкий наблюдатель. Её взгляд, украдкой скользящий к седьмому купе, тут же отводился, словно перед незримым запретом, и тогда она растворялась в собственном смущении, как алхимик, так и не сумевший добыть философский камень.

Комиссариат XVIII округа Парижа, среда 19 мая 1920 года, 9 утра

– Жерар, есть ли вести от Моро? Как он там? – Инспектор Рено стоял лицом к окну с чашкой кофе в одной руке и дымящейся сигаретой в другой. Движения его рук были скованными, и он уже несколько раз ронял пепел на лацкан своего пиджака. Лицо его казалось вытянутым. Щетина на подбородке и щеках грозила превратиться в бороду.

– Он будет жить, патрон, – своим спокойным манером ответил сержант Дюбуа. – Даю ему месяц, дольше валяться в кровати он не выдержит, – добавил он бравурно, решив, что небольшая разрядка не помешает для поддержания настроения начальника.

– Месяц… Я остался с одной «рукой», Жерар! Мы с тобой и так на «последнем издыхании». Ладно! – продолжил он. – Собирайся, мы снова едем в Санте.

***

Камера для допросов в тюрьме Санте была тесной, словно гроб, запертый в подземелье. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом сырости, пота и страха. Виктор Тьери сидел за столом, его руки, скованные наручниками, лежали на коленях, словно безвольные плети. Лицо его, бледное, почти прозрачное, казалось вырезанным из воска, а глаза, глубоко запавшие, словно вглядывались в какую-то невидимую бездну. Губы, сухие и потрескавшиеся, были сжаты в тонкую линию, будто он боялся, что из них вырвется что-то, что не в силах удержать. На столе перед ним стоял стакан воды, но он даже не притронулся к нему, словно боялся, что глоток воды станет последним, что он сделает перед тем, как его душа окончательно покинет тело. Его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по поверхности стола, словно отбивая такт его внутреннего смятения.

Инспектор Поль Рено вошёл в комнату медленно, размеренными шагами, словно его ноги были скованы невидимой цепью. Сев напротив арестованного, инспектор молча, многозначительно осмотрел помещение и, наклонившись вперёд, холодным и пронзительным взглядом вонзился в Тьери.

– Виктор, – начал он спокойным голосом, – давайте начнём с самого начала. Вы работаете в газете «La Lumière», верно? Наборщик… Не самая заметная должность, но важная. Расскажите, как вы оказались втянуты во всё это?

Тьери опустил глаза, его пальцы сжались в кулаки, словно он пытался удержать остатки своей гордости, своей человечности. Он молчал, как будто каждое слово, которое он произнесёт, будет стоить ему куска души.

– Я… я просто хотел подзаработать, – прошептал он едва слышно. Голос его дрожал, словно он боялся, что каждое слово станет последним. – Зарплата наборщика – гроши. У меня семья, дети… Мне предложили деньги за информацию. Я думал, это просто конкуренция между газетами. Ничего серьёзного.

***

Вербовку Виктора провёл лично Вайс. Это произошло в одном из парижских кабачков, надёжно укрытых завесой табачного дыма, со стенами, пропитанными запахом дешёвого вина и пива. Людвиг Вайс, видом своим напоминавший беззаботного стареющего буржуа, подсел к Виктору за столик, словно случайный попутчик. Перекинувшись с подошедшим гарсоном парой тривиальных фраз, он заказал два бокала пива, и между ними завязался разговор, который, казалось, был ничем не примечательным – обычная болтовня о жизни, работе, несправедливости мира. Но Вайс, с хитрой улыбкой и мягким, почти отцовским тоном, постепенно подводил Виктора к мысли, что тот слишком мало ценится в своей газете, что его таланты и труд остаются незамеченными, а зарплата – ничтожной.

– Ты же понимаешь, друг Виктор, – говорил Вайс, слегка наклонившись вперёд, чтобы его слова звучали как доверительный шёпот, – в этом мире ценят только тех, кто умеет брать своё. Ты работаешь, как вол, а получаешь гроши. Разве это справедливо?

Вайс заказал ещё пива, и Виктор, уже подвыпивший и размягчённый льстивыми словами, кивал, чувствуя, как в его душе поднимается давно забытое чувство обиды.

– Я, знаешь ли, редактор одного очень известного журнала за границей. Мы всегда ищем людей, которые могут помочь нам получать новости быстрее других. Ты же понимаешь, в нашем деле скорость – это всё. Если ты будешь сотрудничать со мной, то получишь не только хорошие деньги, но и уважение. Ты ведь заслуживаешь большего, правда?

Виктор, польщённый и соблазнённый обещаниями, согласился. Он не сразу понял, во что ввязался, но к тому моменту, когда осознал, что стал пешкой в чужой игре, было уже поздно. Вайс, с его мягкими манерами и умением играть на человеческих слабостях, уже крепко держал его в своих руках.

***

– И что вы должны были делать? – спросил Рено, его голос стал тише, но от этого только опаснее.

– Сначала просто сообщать о материалах, которые готовятся к публикации. Особенно если там упоминались тайные общества, оккультизм, что-то в этом роде. Я должен был звонить на определённый номер и сообщать, если что-то подобное появлялось.

– И вы звонили? – Рено записал что-то в блокнот, его рука двигалась медленно, словно он боялся упустить хоть одну деталь.

– Да, – прошептал Тьери. – Поначалу всё было просто. Я передавал информацию, получал деньги. Но потом… потом они начали давать конкретные задания. Следить за людьми, передавать записки, иногда подкладывать что-то в редакцию. Я не хотел, но они начали шантажировать меня. Говорили, что если я откажусь, то расскажут обо всём моей жене, начальству… А потом и вовсе начали угрожать моей семье.

Рено кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз читалось понимание. Он видел, что Тьери был не просто жадным, но и запуганным, загнанным в угол, как зверь, который уже не может сопротивляться. Однако это не оправдывало его действий.

– Кто эти «они», Виктор? – спросил он. – Кто отдавал приказы?

Тьери снова замолчал, его глаза метались по комнате, словно ища спасения, которого не было. Он явно боялся сказать что-то лишнее, боялся, что каждое слово может стать его последним.

– Я… я знаю лишь тех, что уже назвал, – наконец произнёс он. – Они всегда звонили с разных номеров. Но однажды… однажды я услышал, как они говорили между собой. Один из них назвал другого «профессор».

– Людвиг Вайс, – повторил Рено. – Что вы знаете о нём?

– Почти ничего, – признался Тьери. – Я видел его только пару раз. Последний раз вчера ночью, мы сопровождали его на улицу Муффтар, к магазину этой девчонки – подруге Деланжа.

– А, вот! Когда я сообщил Ле Культру по телефону, что не смог найти нужную им книгу в квартире нашего писаки, Ле Культр назвал его по-другому. Он назвал его «Генрих».

Рено замер, его рука с ручкой остановилась над блокнотом. Это было новое имя. Генрих.

– Генрих? – переспросил он. – Вы уверены?

– Да, – кивнул Тьери. – Ле Культр сказал: «Генрих будет недоволен». Правда, потом сказал, что я неправильно расслышал, что он сказал – «Людвиг». Но я-то знаю, что перепутать не мог…

Рено записал имя в блокнот, его мозг работал быстро: мысли вертелись, словно шестерёнки в механизме, который вот-вот развалится: Генрих. Людвиг Вайс. Ле Культр, Деланж, де Шатель, книга…

– Виктор, – снова начал он, его голос стал мягче, словно он пытался успокоить загнанного зверя. – Вы сказали, что искали книгу. Что это за книга?

– О, точно я не знаю. Но мне сказали, что это очень важная книга – ей лет сто, так сказал Реми. Сказал, что я сразу узнаю её.

Тьери снова опустил глаза, его пальцы сжались в кулаки, словно он пытался удержать остатки своей воли. Он явно боролся с собой, пытаясь решить, стоит ли говорить дальше.

– Не знаю… но думаю, что Деланж как-то умудрился предвидеть те жуткие события, о которых мы напечатали, используя эту книгу. Очевидно, мои наниматели думали так же.

Рено кивнул, его мысли работали быстро, словно он пытался ухватить нить, которая вела к разгадке. Теперь у него было больше информации, но ещё больше вопросов. Кто такой Генрих? Что за книга? И как всё это связано с «Туле»?

– Хорошо, Виктор, – сказал он, закрывая блокнот. – Вы сделали правильный выбор. Но если вы вдруг решите что-то скрыть… – он не договорил, но его взгляд говорил сам за себя.

Тьери опустил голову, его тело дрожало, словно он уже чувствовал холодную руку смерти на своём плече. Он понимал, что теперь его жизнь зависела от того, насколько полезной окажется его информация.

Рено встал и вышел из комнаты, оставив Тьери наедине с его страхами. В коридоре его ждал Дюбуа, верный сержант, лицо которого выражало нетерпение.

– Что теперь, патрон? – спросил Дюбуа, его голос звучал как эхо в пустом коридоре.

– Теперь, Жерар, – ответил Рено твёрдым, но усталым голосом, – нам нужно найти молодых людей, которых мы вчера упустили. И раздобудьте мне информацию о неком профессоре Людвиге Вайсе.

Часть вторая – Объект

Глава 6. Марсель

«Дом – это место, куда можно прийти, и тебя всегда впустят.»

– Марк Твен

Район Ле-Панье, воскресенье 13 июня 1920 года.

В начале лета, когда солнце, ещё не достигшее своей полуденной мощи, мягко касалось волн Средиземного моря, рыбацкий квартал Марселя просыпался под звуки криков чаек и скрип деревянных лодок, качающихся на волнах. Этот район, расположенный к востоку от Старого порта, был местом, где время текло медленнее, чем в остальном городе, но где каждый день был наполнен трудом, надеждами и борьбой за выживание. Здесь, среди узких улочек и домов, выцветших от солнца и соли, жили семьи рыбаков – люди, чья жизнь была неразрывно связана с морем.

Рыбацкий квартал Сен-Жан, известный просто как район Сен-Жан, был лабиринтом узких улочек, где дома, словно старые друзья, стояли так близко друг к другу, что почти касались крышами. Их фасады, выкрашенные в пастельные тона – розовый, голубой, жёлтый – уже потеряли былую яркость под воздействием солнца и ветра. Окна, обрамлённые ставнями, которые давно не видели свежей краски, смотрели на улицу, как глаза стариков, видевших слишком много. На некоторых домах висели сети, сушившиеся на солнце, а на других – горшки с геранью, которые женщины выставляли на подоконники, чтобы добавить немного жизни в этот суровый мир.

Улицы были вымощены булыжником, отполированным за столетия до блеска под ногами поколений рыбаков. Здесь не было широких бульваров или роскошных зданий – только скромные дома, где каждая деталь говорила о простоте и функциональности. На углах улиц стояли фонари, которые по вечерам зажигались, чтобы осветить путь тем, кто возвращался домой после долгого дня.

Жизнь в рыбацком квартале вращалась вокруг моря. Ранним утром, когда солнце ещё только начинало подниматься над горизонтом, мужчины отправлялись на лодках в море, чтобы вернуться с уловом к полудню. Их жёны и дети уже ждали их на причале, готовые помочь разгрузить рыбу и отнести её на рынок.

– Робер, как прошёл улов? – спрашивала одна из женщин, её руки уже были готовы схватить корзину с рыбой.

– Неплохо, Моник, но ветер был сильный, – отвечал муж, его лицо было покрыто каплями солёной воды.

Дети, босоногие и загорелые, бегали между лодками, помогая родителям и играя в свои игры. Их смех, подобный звону колокольчиков, разносился по всему кварталу, добавляя немного радости в этот тяжёлый труд.

Рыбацкий рынок, расположенный недалеко от причала, был сердцем квартала. Здесь, среди криков торговцев и запаха свежей рыбы, разворачивалась ежедневная драма жизни. Женщины с корзинами на головах торговались с покупателями, их голоса были громкими и уверенными.

– Свежие сардины, только что из моря! – кричала одна из них, её руки были покрыты чешуёй.

– Сколько за килограмм? – спрашивал покупатель, его глаза оценивали качество товара.

– Для вас, месье, всего два франка! – отвечала она, улыбаясь, но в её глазах читалась усталость.

Рыбацкий квартал был местом, где социальные связи были крепче, чем канаты на лодках. Соседи знали друг друга по именам, делились едой и помогали в трудные времена. Вечерами, когда работа была закончена, они собирались на улице, чтобы поговорить, посмеяться и обсудить последние новости.

– Слышал, Люсьен нашёл новое место для ловли? – спрашивал один из мужчин, выпуская дым из трубки.

– Да, говорят, там много рыбы, – отвечал другой, и его глаза светились надеждой.

Традиции здесь передавались из поколения в поколение. Дети учились рыбачить с раннего возраста, а старики рассказывали истории о море, которые становились частью семейной легенды.

Жизнь в рыбацком квартале была нелёгкой. Рыбаки зависели от капризов моря, а их доходы были нестабильными. В плохие дни, когда улов был скудным, семьи едва сводили концы с концами. Но даже в самые трудные времена они не теряли надежды.

– Завтра будет лучше, – говорили они друг другу, и их глаза смотрели в сторону моря, где солнце садилось, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона.

Рю Мартегаль, таверна «Le Dernier Quai»

На улице Мартегаль, недалеко от Старого Порта, располагалась таверна, бывшая сердцем квартала. Её называли «Последний Причал». Это название, как и всё здесь, было связано с морем. Для рыбаков, проводивших дни в борьбе с волнами, это заведение стало местом, где они могли обрести покой и утешение.

Таверна была небольшой, но уютной. Её стены, выкрашенные в тёмно-синий цвет, украшали старые фотографии рыбаков, их лодок и уловов. На одной из стен висел большой якорь, найденный, по слухам, на морском дне много лет назад. Над барной стойкой красовалась вывеска с надписью: «Здесь каждый найдёт свой причал».

Внутри таверны всегда стоял шум. Рыбаки, их жёны и дети собирались здесь, чтобы выпить вина, закусить свежей рыбой и поговорить о жизни. По вечерам, после трудового дня, здесь звучали песни и смех, сливавшиеся с шумом волн в древней гавани.

За барной стойкой стоял хозяин заведения по имени Луи. Невысокий и худощавый, он обладал лицом, испещрённым морщинами, – словно видел в жизни слишком много. Его тёмные, проницательные глаза всегда светились пониманием и сочувствием.

– Луи, налей-ка ещё вина, – просил один из рыбаков, и его голос хрипел от усталости.

– Конечно, дружище, – с улыбкой отвечал Луи, проворно и уверенно управляясь с бутылкой.

В дальнем углу зала, за столиком, освещённым лишь светом ламп с барной стойки, сидели трое молодых людей: двое мужчин и женщина лет двадцати. Мужчины, судя по ностальгическим ноткам в голосе, были друзьями детства. Девушка внимательно их слушала, изредка задавая уточняющие вопросы и искренне смеясь над историями из их прошлого.

– Ну, как возвращение в фамильное гнездо после столичной жизни? – с хитрой улыбкой подтрунил Пьер. – Полгода – это уже серьёзно! – продолжал он дразнить друга. – И, я смотрю, главный трофей ты оттуда прихватил!

Пьер рассмеялся и потянулся за бутылкой, чтобы наполнить бокалы.

Лицо Киры на мгновение покрылось румянцем, и Алессер, залюбовавшийся ею, отвлёкся от язвительных шуток старого приятеля.

– Лучше Марселя только Париж! – уверенно заявил он. – Но кое в чём Марсель столицу превосходит. Дом есть дом…

– А как же карьера? Старина Бернар говорил, тебя звали в какую-то газету… Уж не выгнали ли тебя, бездарь? – продолжал Пьер, по-дружески издеваясь.

Алессер взглянул на Киру, та кивнула, и, немного помедлив, он рассказал обо всех своих злоключениях. Упомянул он обо всём, кроме книги.

Пьер слушал, не перебивая, лишь изредка ворчал и качал головой. Его весёлое настроение улетучилось.

– Скажи-ка, друг, а не хочешь попробовать, с твоим-то даром предвидения, поработать на родине и… для родины? – задумчиво произнёс он.

– Ты имеешь в виду что-то конкретное? – заинтересовался Алессер.

– Что слышал о «Всеобщей конфедерации труда»? – начал издалека Пьер.

– Социалисты?

– Коммунисты! Это наш профсоюз. Наш лозунг: «Мы не будем молчать! Мы требуем справедливости!». Наш профсоюз выпускает газету – «La Voix du Peuple», воистину Голос Народа!

– Друг мой, я пишу детективы: убийства, похищения, тайные общества… – возразил Алессер.

– Все эти твои «Туле» и им подобные – наши враги! Одни предатели и декаденты! Ты слышал, как они расправились с рабочим движением в Мюнхене в прошлом году? А их идеи о «высшей расе»? Нет, друг, они ещё покажут себя, поверь!

– Понимаешь, – помрачнел Алессер, – я бы с радостью писал, но для трудоустройства в газете нужен паспорт, а мой остался в кабинете того инспектора.

– А вот тут не беспокойся. У меня хорошие связи с «Корсиканскими братьями»… мы помогаем друг другу. Как же иначе? То им что-то припрятать надо, то нам – оборудование из Америки доставить. Местный префект у них на крючке – любой паспорт сделают! Самый что ни на есть настоящий!

Алессер, удивлённый влиятельностью старого друга, лишь молча кивнул. Деньги, оставшиеся с прошлой работы, подходили к концу.

– Ладно, судя по всему, и с главным редактором ты знаком?

Пьер в ответ лишь ухмыльнулся.

После раскола в социалистическом движении и создания Французской коммунистической партии многие портовые рабочие Марселя, особенно симпатизировавшие коммунистам, активизировались в профсоюзах. Коммунисты призывали к радикальным мерам: всеобщим забастовкам и солидарности с рабочими всего мира.

«Рабочие всех стран, соединяйтесь!» – этот лозунг, вдохновлённый Марксом, часто звучал на собраниях докеров. Профсоюз портовых рабочих в Марселе имел разветвлённую структуру, включая комитеты, которые занимались организацией забастовок, переговорами с владельцами компаний и поддержкой уволенных активистов. Эти комитеты собирались в рабочих клубах или профсоюзных помещениях, где обсуждали стратегии и планы. Их главным рупором была газета «La Voix du Peuple».

Район Ле Панье, рю Сен-Лоран, понедельник 14 июня 1920 года.

Дом №12 на улице Сен-Лоран был типичным для того времени: два этажа, с узким фасадом и черепичной крышей. На первом этаже располагалась небольшая мастерская, где мать Алессера, Элен, шила одежду для местных жителей. На втором этаже находились жилые комнаты: кухня, где пахло рыбой и травами, и гостиная, где отец, Жан Деланж, рассказывал сыну истории о древних греках и мореплавателях.

Окна дома выходили на площадь, где каждое утро разворачивался рынок. Там можно было сидеть у окна, наблюдая за жизнью квартала: за торговцами, которые раскладывали свои товары, за детьми, игравшими в прятки между лотками, за стариками, которые обсуждали последние новости.

Рядом с домом находилась небольшая церковь, чья колокольня была видна из окна квартиры семьи Деланж. Церковь с её старыми камнями и тихим внутренним двором была местом, где мальчиком Алессер часто бывал, чтобы побыть наедине со своими мыслями.

Было уже восемь часов утра. Алессер, сидя на кровати, накинул рубашку и, просунув ноги в легкие парусиновые штаны, обернулся на утреннее приветствие:

– С добрым утром! – Кира тоже проснулась. Проведя рукой по спине Алессера, она потянулась, сбрасывая с себя остатки сна. – Ты собрался куда-то?

– Вообще-то надо приготовить нам завтрак, – ответил он, улыбаясь, и с нежностью перехватил ее запястье. – У нас есть яйца, сыр, масло, хлеб и джем. Могу сварить нам кофе – и завтрак готов!

– Хорошо, я сейчас приду, дай мне пять минут. – Кира улыбнулась в ответ.

Спустя полчаса она вышла на кухню, свежая, как утренний бриз:

– Кофе еще не остыл? – настороженно и вдохнув запахи кухни, спросила она.

– Только что налил… – ответил Алессер.

«Пунктуальность – это скорее недостаток для такой красоты», – подумал он.

– Яйца всмятку, хлеб с маслом и джемом, сыр и оливки! – отрапортовал он шутливо. – Все для моей госпожи!

Она рассмеялась и быстро уселась за стол, поджав стройные ноги, выбившиеся из-под халата.

– Кошка! – Алессер посмотрел на подругу с восхищением. – Ты двигаешься с грацией кошки и так же щуришь глаза, когда тебе хорошо… Ты определённо – кошка! – Он словно смаковал это прозвище.

Когда Кира съела достаточно, чтобы начать баловаться с булками и джемом, Алессер внезапно стал серьезен и осторожно спросил:

– Я много думал… – начал он нерешительно, – но есть определенные моменты в нашем… хм-м-м… приключении в Париже, которые мне не совсем понятны… Мы с тобой теперь достаточно близки, чтобы я мог тебя кое о чем спросить?

Кира настороженно отложила в сторону нож, которым намеревалась нанести слой джема на хлеб, и вопросительно посмотрела на своего друга:

– Ну, а это что-то конкретное или вообще? – интонация в голосе скорее была неуверенной, чем недовольной.

– Начни со странного подвала у вас в доме. Что это за таинственные коридоры в катакомбах, о которых никто не знает… и почему там был знак из этой книги, которую ты дала мне почитать? И, кстати, может быть, ты знаешь, почему её все так хотят заполучить?

Комиссариат XVIII округа Парижа, понедельник 14 июня 1920 года, 11:00

Виктора Тьери держали под стражей почти месяц. Он напрасно ждал помощи от своих загадочных друзей. Дни стали однообразны и коротки; время, проведённое в изоляции, превратилось в тягучую, скучную субстанцию, что обволакивала мысли, чувства, самое тело. Недалёкое будущее – суд, каторга… Чуда он больше не ждал. Тягостные мысли о семье, о каком-либо благоустроенном будущем покинули его.

Металлический скрежет затвора вырвал Виктора из омута серых, липких раздумий.

– Тьери, на выход! – объявил вошедший надзиратель. – Руки перед собой…

Тьери вздрогнул, ещё не вполне очнувшись от своего оцепенения, поднялся с койки и, словно марионетка, покорно вышел в коридор. В дальнем его конце, у массивной решётки, отделявшей ряд глухих дверей от освещённой дежурной площадки, он узнал знакомый силуэт сержанта Дюбуа.

Тот молча наблюдал за действиями надзирателя, не выказывая ни малейшего интереса к процедуре.

Шум начинающегося трудового дня гулом проникал сквозь зарешечённые окна полицейского фургона. Рокот мотора лишь задавал ритм этой какофонии, не противореча, а вливаясь в унисон с голосом огромного города. Лето было в разгаре: за окном мелькала зелёная палитра аллей и палисадников, солнце отражалось в стёклах и на вымытой брусчатке, бликами вспыхивала Сена. Трамваи, повозки и уже нередкие в этот час автомобили грохотали по стыкам моста Нёф. Кричали, как всегда, разносчики газет. Гудки «Bateaux-Omnibus» и прочих «Bateaux touristiques» заглушали окрики погонщиков с обеих сторон набережной.

Отправляясь в путь из мрачного бастиона Санте – этого «паноптикума в миниатюре», где самый воздух пропитан вековыми вздохами узников, – вы неминуемо оказываетесь перед выбором: подчиниться «линейной логике бульваров» или же избрать «лабиринтовый ритуал старых переулков».

Покинув Rue de la Santé (ирония топонима, да не ускользнёт от внимателя!), вы въезжаете на Boulevard Arago – ось, что рассекает мир больниц и мир тюрем. Здесь архитектура «говорит» на языке власти: слева – больничные корпуса, справа – тюремные стены. Держитесь правой стороны, дабы не погрузиться в дискурс безумия, ибо левый поворот приведёт вас прямиком в Hôpital Saint-Anne.

Избрав Rue Soufflot, где тень «Пантеона» намекает на бренность всех маршрутов, вы спускаетесь к Сене – реке-нарративу, вечно текущей, но никогда не завершающей свой рассказ.

Pont Neuf, «Новый мост», – старейший мост Парижа, парадокс, достойный Борхеса. Его камни помнят королевские кареты и кровь Варфоломеевской ночи. Пересекая его, вы совершаете акт временного смещения: слева – Лувр, музей-кладбище цивилизаций, справа – Консьержери, где Мария-Антуанетта ждала гильотины.

Rue de Rivoli, бульвар-диктатор. Свернув на него, вы попадаете в «царство геометрической власти»: Наполеон спланировал эту артерию как путь для пушек, но ныне здесь царят туристы и лавочники. Обратите внимание на аркады – они мимикрируют под венецианские, но суть их чисто парижская: показная роскошь, за которой кроется коммерция.

И – восхождение на Монмартр: от хаоса к святости. Покинув «бульварную империю», вы устремляетесь вверх по Boulevard de Magenta – цвет имени кровавой битвы, но ныне место мигрантов и дешёвых кафе. Затем – резкий поворот на Boulevard Barbès, где африканские торговцы раскладывают поддельные украшения рядом с облупленным ампиром XIX века.

И вот он – Rue des Clignancourt, улица-контраст. С одной стороны – «блошиный рынок», где старые зеркала хранят отражения умерших, с другой – модерновые салоны, где молодёжь наносит на кожу символы: смысл одних уже забыт, других – ещё не разгадан.

Такова онтология парижской дороги: даже самый краткий путь неизбежно становится путешествием вглубь «текста» города.

Автомобиль затормозил у подъезда дома 12—14 на улице Клиньянкур…

Кабинет инспектора Рено напоминал душную камеру пыток для документов. Прокуренный воздух застыл плотной пеленой, несмотря на распахнутое окно, в которое врывались звуки Парижа. Пространство между заставленными архивными папками стеллажами и массивным, вросшим в стену сейфом занимал огромный письменный стол из чёрного дерева. На нём царил организованный хаос – кипы бумаг, пепельница с окурками и потрёпанное досье с грифом «Совершенно секретно».

Виктор Тьери сидел на краю стула, его пальцы нервно теребили край пиджака. Он только что подписал собственный смертный приговор. Или спасение? Бумага лежала перед Рено, ещё пахнущая свежими чернилами.

– Подпись красивая, – проворчал инспектор, затягиваясь. – Жаль, что больше ты ею не воспользуешься. По документам ты теперь Франц Келлер, уроженец Регенсбурга.

Дым кольцами поплыл к потолку, когда Рено достал из ящика новый паспорт и швырнул его на стол.

– Тьери, – начал он после паузы, – ты говоришь на немецком?

Плечи Виктора, узкие и покатые, сжались. Он втянул голову, будто ожидая удара:

– Не… не очень хорошо, – прошептал он, уставившись в паркет.

– Месяц. Ровно месяц у тебя есть, чтобы освоить баварский диалект на уровне уроженца, – Рено щёлкнул пальцами, и в кабинет вошёл сухопарый мужчина в очках. – Это Курт. До 1914 года преподавал в Гейдельберге. Будет твоей тенью до отъезда.

Виктор поднял глаза, в которых читался немой вопрос.

– Не волнуйся, – усмехнулся Рено, – в Мюнхен тебя не отправят. Твой Вайс не дурак – он никогда не поверит, что мы просто так отпустили… «связующее звено». Завтра «Le Figaro» опубликует заметку о казни французского предателя Виктора Тьери. Анатоль Дейблер лично подтвердит, что выполнил приговор.

Он пододвинул к Виктору свежий номер газеты с заготовленной статьёй. Тот побледнел, увидев собственное имя в заголовке.

– Моя семья… – голос Виктора сорвался.

– Жена получит пенсию «вдовы изменника», – холодно пояснил Рено. – Дети продолжат учиться в лицее. Всё, как ты хотел. – Он наклонился вперёд, и его хриплый голос стал похож на шёпот: – Если, конечно, ты не предпочтёшь настоящую гильотину этой… театральной.

Пепел с сигареты осыпался на подпись Виктора.

– Ты внедришься в ячейку вашей «Туле» в Марселе, – зло ухмыльнувшись, продолжил Рено, разминая затекшую шею. – Вернее, в то, во что они превратились под руководством этого австрийского ефрейтора. Да-да, твой «барон» теперь разве что подаёт им кофе.

Виктор резко поднял голову:

– Но я же…

– Знаю, знаю, – махнул рукой Рено, – ты мелкая сошка. Но у тебя есть то, что им нужно – опыт работы с Вайсом и… – он постучал пальцем по газете, – прекрасная легенда. Скажешь, что работал с Тьери, был его связным.

– Провокационные вопросы о себе не застанут тебя врасплох! – Саркастический каламбур заставил комиссара подавиться смехом и табачным дымом.

Он встал и подошёл к окну, спиной к Виктору:

– Нас интересуют их отношения с коммунистами. Не спрашивай, какие – сам не знаю. Контрразведка шепчет что-то о «красной угрозе», но мне-то что? – Рено повернулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Мне нужны доказательства их причастности к убийствам на Монмартре. И информация о тех двух библиоманах с улицы Муффтар. Помнишь их? Они уехали с Гар-де-Лион в южном направлении. Чем чёрт не шутит: может, столкнёшься с ними на мессе в Нотр-Дам-де-ла-Гард.

Он резко захлопнул папку, и звук ударил по тишине, как гильотинный нож.

– Курт объяснит детали. У тебя три дня, чтобы выучить свою новую биографию. Виктор… – Рено наклонился так близко, что Виктор почувствовал запах табака и мяты, – если твои новые друзья заподозрят неладное, мы не станем тебя спасать. Для Франции ты уже мёртв.

В уличном шуме доминантой прозвучали колокола Сакре-Кёр, словно отсчитывая время до начала операции. Виктор понял – обратного пути нет. Его больше не существовало.

Марсель, Район Ле-Панье, четверг 1 июля 1920 года.

Рю Сен-Лоран извивалась, как змея, вымощенная брусчаткой, хранившей следы бесчисленных шагов – рыбаков, торговцев, революционеров. Ветер с моря нёс запах соли и грядущей бури.

Улица дышала тревожным ожиданием. Брусчатка, выщербленная годами и революциями, звенела под сапогами Пьера, словно предупреждая о приближении бури. Он шел впереди, широкоплечий и неудержимый, как сама революционная волна, накрывавшая Европу.

Он шёл впереди, его хлопковая куртка надувалась, словно парус, при каждом порыве ветра. Он обернулся, ухмыльнулся:

– Ну что, писатель, готов увидеть, где рождается правда?

Алессер молча кивнул. Кира шла рядом, её пальцы слегка сжали его руку – предупреждение или ободрение, он не был уверен.

– «La Voix du Peuple» – не просто газета! – Пьер остановился перед старым зданием, где на дверях висела вывеска с потёртой краской. – Это оружие. И мы даём его в руки тем, у кого раньше были только кулаки.

Дверь скрипнула, открываясь в просторное помещение, заставленное печатными станками.

– Вот она – революция! – Широко улыбнулся Пьер… – Ты понимаешь, Алессер, – он обернулся, его глаза горели фанатичным блеском, – слова сейчас важнее пуль. Каждая строчка в нашей газете – это выстрел в сердце буржуазного порядка.

Алессер молча кивнул, сжимая потрёпанную папку с рукописями. Кира шла рядом, ее пальцы нервно перебирали ремешок кожаной сумки, висевшей у нее на плече.

Дверь в редакцию «La Voix du Peuple» скрипнула, как старый корабль, впуская их в царство свинца и чернил.

Из-за горы газет поднялась знакомая Алессеру фигура.

– Бернар?!

Старый типограф ухмыльнулся, разглаживая пегие усы.

– Ну вот и наш блудный литератор пожаловал. Только теперь, вместо всякого бульварного чтива, будешь писать о классовой борьбе?

Алессер остолбенел:

– Как ты… Почему ты…

– Почему я здесь? – Бернар громко рассмеялся и хлопнул по печатному станку. – Этот «старый печатник» печатал листовки еще для Парижской Коммуны! Когда Пьер нашёл меня в типографии и сказал, что нужно поднимать рабочих Марселя… Он многозначительно постучал пальцем по виску. – Кто лучше старого наборщика знает силу слова?

Пьер, прислонившись к стеллажу с газетами, добавил:

– Мы искали человека, который понимает и печатное дело, и цензуру изнутри. Бернар провёл за этим – он потряс в воздухе гранками, – больше лет, чем ты живешь, Алессер. Когда его типографию в Лионе закрыли за «подрывные публикации» лет десять назад…

– Они думали, что могут заткнуть мне рот! – внезапно взорвался Бернар. – Да я эти шрифты знаю лучше, чем собственные морщины! Пьер предложил: «Будем печатать правду в Марселе». А я ему: «Только если по-настоящему, без этих буржуазных недомолвок!»

Алессер медленно обводил взглядом помещение: печатные станки, пахнущие машинным маслом, стопки свежих газет, чернильные пятна на полу – всё это было настоящей историей, которую создавали прямо сейчас.

– Но почему я? – наконец вырвалось у него. – Я писал детективы, развлекательные истории… С чего вы двое решили, что я смогу?

– Именно поэтому! – Пьер резко шагнул вперёд. – Ты умеешь зацепить читателя, вести его за собой. Твои парижские очерки о «Туле» – это же готовый материал о нацистской угрозе!

Бернар достал из стола пожелтевший номер «La Lumière»:

– Вот, читай сам: «Тайные общества Монпарнаса». Ты еще тогда, сам не зная того, разоблачил их связь с промышленниками. А теперь представь – ты будешь писать о том, как эти же капиталисты грабят докеров Марселя!

Кира, до этого молча наблюдавшая за разговором, неожиданно вступила:

– Это не просто политика, Алессер. Они ищут то же, что и мы. – Ее пальцы сжали ремешок сумки.

– О чём ты? – нахмурился Пьер.

Она медленно открыла сумку, откуда виднелся уголок старинного фолианта.

– Мой отец был не просто антикваром. Он был мастером, «Великим Хранителем» ложи «Северной Звезды» в Петербурге. Эта книга… – Голос Киры стал шепотом. – Она содержит не просто ритуалы. Она объясняет, как символы правят миром.

Бернар ахнул:

– Так это правда! «La Clé du Labyrinthe Astral»! Я думал, это просто легенды…

Бернар был потрясён:

– Ходили слухи, что он написал её сразу после «Dogme et Rituel de la Haute Magie» – тоже редкая вещь. Но эта! Я думал, что это только вымысел…

– «Ключ к Астральному Лабиринту». Год написания 1856, якобы утерянная рукопись, созданная вскоре после «Догмы и Ритуала Высшей Магии». Согласно слухам, в последние годы жизни Элифас Леви работал над тайным трактатом, в котором раскрыл связь между древними египетскими мистериями, каббалистической геометрией и астральными вратами – порталами в иные измерения. Книга якобы содержала зашифрованные схемы «Астрального Лабиринта» – сети невидимых путей, соединяющих священные места силы Европы и Ближнего Востока. Тот, кто разгадает код, сможет: находить «узлы» астральной энергии для усиления магических ритуалов; проникать в «Храм Невидимых», где хранятся тайные знания исчезнувших цивилизаций; управлять «Эфирными Стражниками» – сущностями, охраняющими порталы.

– А вот и ответ на мой вопрос: «Почему они её ищут»… – Алессер покосился на подругу.

– Почему её ищут?! – взорвался Бернар.

– Эти сумасшедшие верят, что книга содержит координаты «Гиперборейского портала» – места, где можно пробудить древнюю арийскую силу.

– Масоны всего мира, высшие градусы, конечно, подозревают, что в тексте скрыт утраченный ритуал «Строительства Небесного Иерусалима» – аллегория духовного преображения, но также и реальный архитектурный шифр.

– Католическая церковь считает книгу еретической и натравила на её поиски иезуитов, так как в ней якобы описано, как «перехитрить ангелов Страшного Суда».

– Рукопись якобы написана на пергаменте с чернилами, смешанными с золотом и кровью (по слухам, самого Леви).

Иллюстрации включают: лабиринт с движущимися стенами (при изменении угла зрения); символ «Пентаграммы Астрального Ключа» – вариант пентакля с вписанным глазом Гора; шифр, основанный на комбинации «Кода Трансильвании» (из личной переписки Леви) и «Языка Птиц» (алхимический арго). Легенды гласили, что Леви спрятал её в катакомбах под Парижем, охраняемых призраками розенкрейцеров. Часть страниц была передана русскому мистику Папюсу, а затем попала в руки Григория Распутина. Слышали, что его убить так и не смогли?

– И «Туле» знает, что она у вас? – резко оборвал её Пьер, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Бернар внезапно застыл – глаза смотрели сквозь присутствующих куда-то вдаль:

– Я всё это время думал, что я упустил, пока вы мне рассказывали о своих приключениях… Алессер, твой первый рассказ, который ты принёс в газету. Сейчас, подождите! – Бернар вскочил с кресла и побежал наверх по железной лестнице. – Она там, в архиве…

Спустя две минуты он, прервав немую сцену молча переглядывающихся молодых людей, бросил на стол еще один номер популярной газеты.

– Вот! Читайте:

«Дым сигареты инспектора висел в воздухе неподвижно, как будто и он застыл перед странной картиной, представшей перед нами. Лавка пахла старым деревом, воском и чем-то ещё – медным, резким. Кровью.

Старик Леви лежал на спине, его седые волосы слиплись от красной лужицы, растёкшейся по полу. Шея была перерезана аккуратно, почти хирургически – один глубокий, точный надрез. Но не это заставило сержанта присвистнуть.

– Чёрт возьми, инспектор, взгляните-ка!

На полу, рядом с телом, кровью был выведен знак: две пересекающиеся линии, а над ними – ромб, будто корона.

– Это что, руна? – спросил сержант, снимая фуражку.

В этот момент из подвала донёсся крик жандарма:

– Инспектор! Здесь есть потайная дверь!

Потайная комната была крошечной – не больше чулана. В центре стоял сундук, обитый железом, с тем же проклятым символом на крышке. Открытый. Пустой.

– Кто-то опередил нас, – пробормотал жандарм.

Инспектор наклонился, поднял с дна сундука клочок бумаги.

– Немецкий. Готический шрифт.

– Что там? – спросил доктор, зажигая спичку. – «Der Schlüssel ist nicht das Ende, sondern der Anfang. Der Wächter erwacht.» – «Ключ – не конец, а начало. Страж пробуждается», – перевёл он на французский.

Наверху, в лавке, где лежал мёртвый старик, часы пробили десять.

Доктор, поправляя пенсне, фыркнул:

– И какое отношение это имеет к убийству?

– Самое прямое, – ответил инспектор, поднимая голову. – Убийца не просто резал горло старику. Он оставил послание.»

– Это мой рассказ, – ответил Алессер. – Что ты хочешь этим сказать, Бернар?

– В твоём рассказе только одно имя собственное: «Леви»! Почему ты выбрал для убитого именно это имя?

– Ну… времени было мало… «Элифас Леви»?! Чёрт, я даже не подумал…

– Да, похоже, пока эту взаимосвязь видим только мы, – сказал Пьер.

– И они… Я не рассказывала раньше. Тогда, в Париже… Ко мне заходил один профессор – немец. Вайс, Людвиг Вайс. Он интересовался эзотерикой. Очень хотел купить эту книгу. Я рассказала ему, что её у меня временно забрал – ты! – Кира стояла бледная, еле дыша.

– М-даа… Сюжет лихо закрутили, вы оба… – с горечью в голосе усмехнулся в пегие прокуренные усы Бернар. – Вывод: первое, каким-то образом эта книга влияет на твоё творчество, мой мальчик; второе, полиция пока не знает, где тебя искать и что это за книга; третье, фаталистично-агрессивно настроенные люди из тайного общества, готовые на убийства, ищут тебя и книгу.

– Мне кажется, что они пока не подозревают, какую именно книгу они ищут, – Алессер облокотился на стол сжатыми кулаками. – Может, они, зная имя автора, наверняка знакомы с его творчеством…

– Альфонс-Луи Констан… – произнёс Бернар, – настоящее имя автора. «Вся магия заключается в воле, направленной к добру или злу, но всегда преображённой светом истины» – «Догма и ритуал высокой магии», он написал это в то же время, что и ваш – весьма опасный манускрипт.

– Констан-Леви был странным гибридом: друг социалистов – в молодости участвовал в кружках Фурье; учитель оккультистов, его ученики – от Папюса до Алистера Кроули. В 1861 году его арестовали за… карикатуру на императора, магия тут была ни при чём. – Остроумия Бернару было не занимать.

– Значит, эти мрази убили человека, думая, что «мифический» фолиант у него, из-за фамилии? Они же знали, как на самом деле звали автора, не могли не знать! – Пьер был в ярости.

– Когда на кону шанс заполучить инструмент, способный повлиять на расстановку сил в Европе? Такие люди ни перед чем не остановятся, – высказал своё мнение Бернар.

– Значит, не подозревают? – сощурившись, глядя на друга детства, уточнил Пьер.

Кира покачала головой:

– Они подозревают. Но не знают главного. – Она посмотрела прямо на Алессера. – Что ты уже начал её расшифровывать.

Тишина накрыла невидимым куполом собравшихся, только тиканье часов на стене сохраняло ощущение реальности.

– Я? – Алессер почувствовал, как холодеют ладони. – Я просто записывал символы… как они выглядели…

– Именно в той последовательности, в которой их нужно читать, – прошептала Кира. – Ты, сам того не ведая, активировал древний механизм.

Рю Сен-Лоран 14, четверг 1 июля 1920 года, вечер.

На город обрушился самый настоящий средиземноморский шторм. Дождь хлестал по стеклам, ветер гудел в трубах, изредка сотрясая старый дом глухими ударами. В спальне, окутанной теплым светом настольной лампы, царила тишина – будто в защитной капсуле, отгороженной от бушующей стихии. Алессер и Кира лежали на широкой кровати, окруженные разбросанными книгами, картами и остывшими чашками черного кофе. В центре этого творческого хаоса покоилась та самая книга – «Ключ к Астральному Лабиринту».

Палец Алессера скользил по странице, вычерчивая контуры странной схемы:

– Подожди… – он нахмурился, вглядываясь. – Это же… Плеяды? Альциона вот здесь. Но… – его палец ткнул в другое скопление точек, – …это не так! Положение звезд… оно неверное. Совсем не такое, как на настоящем небе. Почему? Со школы помню – так не бывает.

Кира приподнялась, укрывая ноги одеялом.

– Может, ошибся Леви? Или… это не карта, а загадка? Если не ошибка, – пробормотала Кира, – то что он хотел показать этой неверной картой? Не просто так же…

Она потянулась за чашкой, но кофе уже остыл. Вместо этого Кира взяла грифель и перенесла несколько линий из книги в блокнот, пытаясь воспроизвести загадочный узор.

Где-то на крыше заскреблась ветка. Алессер на мгновение оторвался от страницы, прислушался, но шторм объяснял любой шорох. Он перевернул страницу.

– Если это действительно ключ, то где же дверь?

– Может, она прямо здесь? В этой комнате. В этом доме. – Кира намеренно говорила легким тоном, стараясь разрядить накопившееся напряжение. – Ты же сам говорил, что Леви любил прятать вещи на виду.

Ее пальцы скользнули по старой дубовой панели у кровати, испещренной царапинами времени. Алессер наблюдал за ней, затем внезапно поднялся и подошел к окну.

Запотевшее стекло отражало их двоих – уставших, но собранных. Где-то внизу, в городе, мелькнули фары машины. Или это ему только показалось?

– Слушай! Вот что он имел в виду? – Алессер процитировал, переходя на торжественный тон: – «Он говорил с ними притчами, ибо знал: слова – как листья на ветру. Сегодня они зеленые и сочные, завтра – сухие, истертые в прах временем. Люди будут спорить о букве, забыв о духе, будут дробить истину, как камень, пытаясь извлечь из нее искру, не замечая, что свет уже льется с небес».

Кира задумчиво продолжила:

– Поэтому Он рассказывал о сеятелях, о потерянных овцах, о блудных сыновьях. Не потому что не мог сказать прямо, а потому что прямое слово – как меч: оно ранит, если держать его неосторожно. А притча – как семя…

– …упадет в сердце и прорастет, когда почва будет готова, – закончил Алессер. – Думаю, Леви пытался дать ключ к пониманию Евангелия. Помнишь, апостолы спрашивали Иисуса, почему Он говорит притчами?

Кира кивнула:

– Иисус передавал знания через иносказания, предвидя, как язык со временем изменится, исказив прямые указания. Поэтому сегодня многие библейские тексты понимаются неоднозначно – кроме притч. Их суть осталась нетронутой, защищенной мудростью образного слова.

– От этих мыслей у меня мурашки по коже, – передернула плечами Кира.

Алессер серьезно посмотрел на нее:

– Нам нужно принять решение. Либо завтра мы уезжаем и прячем книгу там, где ее никто не найдет, либо…

– Либо находим то, что искал Леви, – перебила Кира. – А потом решаем, что с этим делать.

Внезапно Алессер признался:

– Я начал писать роман. Не для газет, – он покачал головой, видя ее удивленный взгляд, – просто для себя.

– О чем он? – осторожно спросила Кира.

– О нас. О тебе. Обо мне…

***

Шторм превратился в живую семиотическую систему. Ветер выводил курсивные узоры на мокром стекле, дождь пунктуировал пространство частыми ударами, а раскаты грома служили восклицательными знаками в этом природном манускрипте. Казалось, сама стихия говорит на забытом языке, где каждое дуновение – морфема, каждый проблеск молнии – сакральный иероглиф.

Алессер читал Киру как драгоценный свиток – через случайные прикосновения и многозначительные взгляды. Его пальцы, скользящие по ее ладони, пытались расшифровать послание: линии жизни и судьбы складывались в текст более откровенный, чем любые слова.

Когда их губы наконец встретились, это было слиянием двух алфавитов – мгновенным узнаванием родственного кода. Ее вздох стал диакритическим знаком над гласной тишины, его объятия – скобками, заключающими целую вселенную.

Ураган достиг апогея: ветер выл глаголами повелительного наклонения, дождь ставил точку в конце предложения. Но в комнате родился новый язык – где молчание значило больше слов, а прикосновения становились идеальным переводом с тайного на единственно верный.

Они разомкнули объятия, лишь когда в окне появился первый свет – бледный, как карандашный набросок на полях творящегося дня.

– Это был диалог в твоем романе? – сонно прошептала Кира, засыпая у него на плече.

– Нет, – поправил Алессер, проводя пальцем по ее губам, – это был пролог.

Символика их отношений больше не требовала перевода. Знаки говорили сами за себя.

Глава 7. Опасные связи

«Если ты не готов умереть за правду, значит, ты уже умер для нее.» – Альбер Камю

«Опиум – это религия народа, лишенного Бога.» – Шарль Бодлер

Марсель, Старый порт, пятница 6 августа 1920 года.

В порту Марселя воздух пропитан запахом соли, рыбы, машинного масла и… опиума. Густой, как дым в затемнённой курильне. Сладковато-терпкий, с нотами жжёной карамели и горького миндаля – будто тлеет старое дерево, пропитанное смолой и вековой пылью.

Это не просто дым, а тяжелый, почти осязаемый шлейф, обволакивающий помещение, въедающийся в одежду, в волосы, в кожу. В нем есть что-то древнее, почти ритуальное: пряность восточных базаров, горечь лекарственных настоек, приторность перезрелых фруктов.

Если вдохнуть глубже, можно уловить металлический оттенок – как будто на языке остался привкус медных монет. А еще – едва заметную ноту чего-то животного, плотного, словно испарения потной шерсти или теплой крови.

Это запах, который не забывается. Он липнет к памяти, как смола. И тот, кто хоть раз его почувствовал, будет узнавать его всегда – даже спустя годы.

Здесь, среди складов, заполненных товарами со всего света, тени движутся беззвучно, а сделки заключаются шепотом. Влажный августовский ветер доносит обрывки разговоров на корсиканском диалекте, смешанном с провансальским акцентом.

Экономические связи города, как и всей страны, были разорваны на полях Первой мировой, но кое-кто уже нашел способ заработать на послевоенном хаосе. Опиум, запрещённый в метрополии, продолжает течь рекой из Индокитая – через «Форт Буайе» («Fort Boyard»), через Шанхай, через темные трюмы кораблей, чьи капитаны знают, когда стоит смотреть в другую сторону.

Построенный по приказу Наполеона, форт так и не услышал грома пушек. Его казематы, предназначенные для сотен солдат, никогда не оглашались строевыми командами. Вместо этого в них поселилось молчание, прерываемое лишь плеском воды в затопленных коридорах. Но если прислушаться – сквозь шум прибоя можно уловить шепот. Шепот сделок, заключенных при свете керосиновых ламп.

В первые годы XX века сюда приходили корабли под нейтральными флагами. Их капитаны знали, что в трюмах, под мешками с рисом и ящиками колониальных товаров, лежат плотные шары опиума-сырца, завернутые в промасленную бумагу. Груз принимали люди в потертых морских бушлатах – без имен, без званий. Они исчезали в лабиринте форта, оставляя на мокрых камнях лишь темные пятна, которые прилив смывал к утру.

Говорили, что таможенники из Ла-Рошели иногда видели огни в узких окнах форта. Но когда их катера приближались, огни гасли, и только эхо скрипа дверей выдавало чье-то присутствие.

В архивах колониальной администрации сохранились отчеты с пометкой «Спецгрузы. Квадрат B-14». Но большинство страниц вырваны. На тех же, что уцелели, встречаются фамилии:

– «Леклерк» – чиновник, утонувший при загадочных обстоятельствах в 1908 году.

– «Дюваль» – таможенный инспектор, внезапно вышедший в отставку и уехавший в Алжир.

– «Феру» – купец, чья шхуна «Этуаль» исчезла в сентябре 1911 года, но через месяц была найдена пустой, с опиумными крошками в трюме.

Сегодня форт – еще одно заброшенное правительством историческое сооружение. Но иногда, когда ночь особенно темна, рыбаки видят в его окнах мерцание. Они крестятся и уходят на веслах подальше.

– «Там до сих пор кто-то есть», – говорят старики в портовых кабачках.

И, возможно, они правы. Потому что империи умирают, но их тени – никогда.

В начале года один марсельский журналист попытался добраться до форта на рыбацкой лодке. Его тело нашли через неделю – без признаков насилия, с абсолютно белыми глазами. В кармане был блокнот с единственной записью: «Они все еще считают деньги».

Марсель – город контрастов. На фоне бурлящей политической жизни, социалистических митингов и забастовок докеров, в подполье зреет иной заговор. Корсиканские кланы, связанные кровью и преступлением, уже почуяли запах денег. Они еще не называют себя «Ребята из Аяччо» – это будет позже, в американских газетах, – но связи уже налажены. В кабачках на окраинах, где полиция появляется только за взятку, обсуждают последний груз, прибывший из Сайгона. Опиум, украденный с государственных складов или пропавший при «невыясненных обстоятельствах», теперь здесь, в Марселе. Говорят, что он дешевле, чем в курильнях самого Индокитая.

Пока еще Новый Свет не знает героина в том виде, в каком он захватит Америку через три десятилетия. Но в подвалах Марселя уже работают алхимики нового века. Поль Карбон, корсиканец с холодными глазами, и Франсуа Спирито, итальянец с репутацией человека, который «решает проблемы», экспериментируют с морфием. Они еще не знают, что через десять лет их лаборатории станут основой трансатлантического наркотрафика, а их имена будут звучать в докладах американских федеральных агентов.

Власти делают вид, что ничего не замечают. Полиция занята политическими беспорядками, таможенники – контрабандой вина и табака. Никто не хочет связываться с людьми, у которых слишком много друзей в высоких кабинетах.

В этом году никто еще не слышал о «Французской связи». Хотя нити уже протянуты: от марсельских доков до нью-йоркских пристаней, от индокитайских плантаций до кабинетов парижских чиновников.

Скоро придет время, когда героин станет оружием – против врагов, против конкурентов, против целых наций. Но пока что в Марселе лишь шепчутся в темноте, подсчитывают прибыль и ждут новых кораблей.

***

Итак, солёный ветер смешивался с запахом гниющей рыбы и машинного масла. Особый смог – не просто туман, а почти алхимический пар, насыщенный испарениями контрабанды, пота и лжи, – навис куполом над доками порта.

В одном из складов, заваленном ящиками с маркировкой «Сайгон – Марсель», двое корсиканцев вскрывали груз. Не апельсины, не шелка, не кофе. Плохо очищенный, липкий, как смола, опиум с едким ароматом, напоминающим прокисший мёд.

– Говорят, в Китае за это расстреливают. – Бросил младший, толстяк Жан-Клод, осторожно тыкая ножом в чёрную массу.

– В Китае – да. А здесь? Здесь – это «государственное дело»! – Старший, Антуан Санти, затянулся сигарой, выпуская дым к низкому потолку. – Знаешь, откуда этот груз? Из Форта Буайе. Через Шанхай. Через полмира. И всё ради чего? Чтобы какой-нибудь буржуа в Париже мог курить свою трубку и мечтать о драконах.

Жан-Клод засмеялся, но смех его был нервным. Он знал, что за этим складом стоят не просто контрабандисты. За этим стояли чиновники, банкиры, может, даже министры.

La Voix du Peuple – Редакция

Трехэтажный дом из потемневшего от соленых ветров камня втиснулся между складом турецкого табака и конторой судовых маклеров. Его желтая штукатурка облупилась, обнажив кладку времен Наполеона III, а чугунная вывеска «La Voix du Peuple» скрипит на ветру, будто напоминая о старых обещаниях.

На первом этаже – замурованная арка: когда-то здесь была конюшня контрабандистов. Теперь здесь расположилась типография. Грохот двух старых печатных машин «Marinoni» заглушает даже портовые гудки. Запахи свинца, масла и дешевой бумаги – смесь, от которой у наборщиков к сорока годам желтеют пальцы. На стене – портрет Жореса с пулевой дыркой в виске, оставленный «на память» после июля 1914-го.

Второй этаж – редакция. Длинный зал, заставленный столами с кривыми ножками. На каждом – чернильницы, переполненные пепельницы и бутылки «Pastis» – для вдохновения. Главный редактор Жан Бернар сидит в «кабинете» – бывшей кладовке, где на полке между томами Золя и Маркса ржавеет револьвер образца 1871 года. На стене – карта Марселя с булавками: красные – забастовки, черные – полицейские участки, синие – бары, где вербуют информаторов.

Третий этаж – секреты! Доступ только по железной лестнице со стертыми ступенями. Здесь архив: подшивки газет с 1890-х, папки с компроматом на мэров и судей, и одинокий диван, на котором, по слухам, ночевал молодой Альбер Камю. В углу – запертый шкаф. Старожилы шепчут, что там хранят фотографии исчезнувших журналистов. Ключ только у Бернара.

В туалете – граффити анархистов 1905 года и телефонная трубка без аппарата – «для экстренных звонков».

Каждую пятницу в подвал приносят ящик вина из Алжира – плату информатору из портовой полиции.

На подоконнике в «Зале избранных» – комнате для совещаний, – стоит герань в жестяной банке. Ее поливает старуха-уборщица Люсиль Шпет, которая «видела всех главных с 1889-го» и знает, где зарыты тела трех штрейкбрехеров.

Тем временем в «кабинете», сидя напротив своего нынешнего патрона, Алессер листал подшивку газет за 1906 год.

– Слушай, Бернар, ты знал, что доходы от опиума составляли четверть бюджета Индокитая?

Старый типограф хмыкнул, не отрываясь от верстки:

– Знаю. И что?

– А то, что сейчас этот опиум здесь, в Марселе. И кто-то его распространяет.

Бернар наконец поднял глаза.

– Ты хочешь написать об этом?

– Я хочу понять, кто за этим стоит.

– Тогда готовься к тому, что за тобой начнут следить не только из Мюнхена.

Курильня «Le Rêve Opiacé»

Выцветшая вывеска с золотыми иероглифами, дверь из черного дерева с медным глазком. Над входом – фонарь с треснувшим стеклом, дающий желтоватый свет, который путают с газовым, пока не почувствуют сладковатый запах. В подвале дома по адресу 186-бис, рю де ла Републик, за плотными шторами, пропускающими лишь багровый свет фонарей, лежали курильщики. Их глаза были стеклянными, губы – синими от дыма. Они не видели Марселя. Они видели драконов, сады, женщин, которых никогда не существовало.

Первый зал – «Салон Новых Лун». Шелковые ширмы с выцветшими сценами охоты маньчжурских князей. Лакированные трубки на мраморных подставках – аренда пять франков в час. В углу – клетка с чучелом белого павлина (мертв с 1911 года, но клиенты верят, что он поет по ночам). Коридор – стены, обитые кожей, якобы «для звукоизоляции», но пятна слишком темные… Полки с фарфоровыми банками, помеченными инициалами постоянных клиентов.

Зал «Лотосовый пруд»: низкие кушетки вокруг искусственного водоема – вода мутная от опиумных остатков; на стене – фреска с драконом, где вместо глаза – замаскированная дверь в подсобку.

На стене в углу едва различим контур рисунка – следы пребывания Ван Гога, закрашенные в 1903 году, но упорно проступающие сквозь слои краски, как призраки прошлого.

Господин Линь всегда встречал гостей у стойки. Его европейский сюртук был безупречно скроен, но опытный глаз мог заметить странный выступ на груди – даосский амулет с волчьим клыком, спрятанный под тканью. Его пальцы, похожие на высохшие ветви, перебирали счеты с костяными шариками.

В дальнем углу, среди ширм, мадемуазель Ирис готовила очередную смесь. Ее когда-то грациозные движения теперь были скованы – левая рука безвольно висела вдоль тела, немой свидетель прошлой передозировки. Правой рукой она медленно растирала темную массу в фарфоровой ступке; ее глаза, тусклые, как потухшие угли, следили за процессом с профессиональной отрешенностью.

Как обычно, каждую пятницу, в курильне появился инспектор Кловис. Его тяжелые сапоги гулко застучали по деревянному полу, но никто не обернулся – здесь все знают, что он приходит не только за привычной взяткой. Его взгляд надолго задержался на мадемуазель Ирис; в нем читалось что-то большее, чем просто профессиональный интерес.

***

Виктор Тьери, известный среди немецких агентов как «Франц Келлер», сидел в душной подсобке. Через тонкую перегородку доносились приглушенные голоса курильщиков, но здесь, за плотными шторами с вышитыми драконами, царила иная атмосфера. Трое мужчин в дорогих, но неброских костюмах обсуждали дела за бокалами абсента.

Карл Фогт, высокий блондин со шрамом от дуэли на щеке, положил на стол толстый конверт с гербовой печатью.

– Из Мюнхена пришел приказ №478-В, – его голос звучал тихо, но четко. – Нам нужен контроль над опиумными поставками через Марсель к июню следующего года.

Тьери почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сделал глоток абсента, чтобы скрыть напряжение.

– Конкретные цели? – спросил он, стараясь сохранить нейтральный тон.

Фогт разложил на столе три фотографии. На первой был изображен порт Марселя с красным крестом на складе №17; на второй – та самая курильня, в которой они собирались уже как два месяца; на третьей – неизвестный мужчина в форме таможенного офицера.

– Первая фаза: к 1 марта внедрить наших людей в портовую администрацию. У нас уже есть досье на шестерых чиновников – компромат готов.

Он постучал пальцем по фото таможенника:

– Капитан Дрейфус будет переведен в Алжир. Его место займет наш человек.

Тьери медленно кивнул, мысленно фиксируя детали для отчета французской контрразведке. В его кармане лежала миниатюрная записная книжка с шифрованными заметками: «Группа „Дракон“ – пять агентов. План „Морфий“ – контроль над логистикой. Связи с корсиканскими кланами через…»

Фогт продолжал, разворачивая карту Марселя с пометками:

– Вторая фаза: к 1 мая мы берем под контроль шестьдесят процентов поставок через господина Линя. Его курильня – идеальная точка для…

Внезапно дверь приоткрылась. На пороге стояла мадемуазель Ирис с подносом. Ее мутные глаза скользнули по карте.

– Ваш кофе, месье, – прошептала она, ставя на стол фарфоровый сервиз.

Когда дверь закрылась, Фогт понизил голос:

– Третья фаза: к октябрю мы затопим рабочие кварталы дешевым опиумом. Пусть эти французские свиньи…

Тьери резко поднял голову:

– Это же прямая диверсия! В приказе говорилось только о контроле над каналами…

Фогт улыбнулся, доставая из портфеля еще один документ:

– Приказ №478/В-доп. Лично от председателя Дрекслера. «Ослабление трудового потенциала противника признано стратегическим приоритетом».

В этот момент Тьери понял, что держит в руках не просто разведданные, а свидетельство готовящейся химической войны. Его пальцы незаметно сжали записную книжку. Завтра эти сведения должны оказаться в кабинете капитана Дюрана из 2-го бюро… если он успеет дожить до утра. Также ему предстояла встреча с неким инспектором Эммануэлем д’О. Он должен был встретиться с ним в первые дни приезда в Марсель, но у него были причины отложить свой визит. Сначала он, как и обещал Полю Рено, постарался не привлекать внимание кураторов бюро к «второстепенным задачам» юстиции – Рено ревностно относился к своей работе. Виктор просто не видел возможности избежать слежки; он буквально чувствовал на себе посторонние взгляды, как только выходил на улицу из квартиры, арендованной на имя Людвига Вайса. Затем ему пришлось долго привыкать к новым «товарищам по партии» – эти люди тоже были неглупы. Они хоть и не допрашивали его с пристрастием (его документы и легенда были безупречны), но рассказать подробности его операций в Париже, описать самого Вайса, да и «погибшего, как мученика борьбы», самого себя пришлось не раз. И в подробностях!

Но его долгое «молчание» могло привести к неприятностям, которые, как он знал, «блюститель закона» мог ему организовать очень даже запросто.

Марсель, Рю Сен-Лоран 14, 9 августа 1920 года, раннее утро.

Сон начался как архив – бесконечный коридор полок, заставленных свитками, фолиантами в коже с потрескавшимися позолочёнными тиснениями, ящиками с картотеками, где вместо букв мерцали символы: пентакли, перевернутые кресты, глаза в треугольниках. Воздух был тяжёл, как в подвале редкой библиотеки, где время оседает пылью на смыслах. Алессер шагал, и пол под ногами превращался то в шахматную доску, то в волны, вздымающиеся от марсельского порта, то в страницы «Астрального Лабиринта», испещрённые кровавыми пометками. Его пальцы скользили по корешкам, и каждый том шептал на языке, который он не понимал, но чувствовал кожей: здесь смешались голоса Робеспьера, отголоски египетских заклинаний из «Книги мёртвых», строки из Леви о «догмате и ритуале высшей магии», будто все мысленные схемы сплелись в единый некрономикон.

Внезапно стены задвигались – оказалось, это не стены, а спина толпы, бесконечной, как пролетариат. Лица рабочих, знакомые по митингам, обернулись масками арканов Таро: Императрица в красной косынке, Повешенный с петлёй из фабричного каната, Смерть, танцующая на руинах буржуазных особняков. Они тянули к нему руки, но их пальцы рассыпались в чёрных бабочек, крылья которых были исписаны лозунгами: «Вся власть Советам!» и «Внемли зову Аримана!». Алессер пытался крикнуть, но голос растворился в гуле типографских станков, штампующих газеты, где каждая буква «о» была всевидящим оком, а заголовки извивались, как змеи кадуцея.

Потом явился Леви – не человек, а тень в сутане, с лицом, скрытым под капюшоном. Он вёл Алессера по залу, где на стенах висели зеркала, но вместо отражений в них пылали города: Марсель, Париж времён Коммуны, Вавилон с падшими башнями. «Истина не в классах, а в числах, – шептал двойной голос Леви, будто два витка спирали. – Ты ищешь революцию, но она уже была… в Египте, когда жрецы спорили с фараонами о весе света». Алессер хотел возразить, но во рту у него оказался ключ – ржавый, тяжёлый, – и язык онемел.

«Луна, словно выщербленная монета, зацепилась за мачту грузового судна «Посейдон». Вода в гавани отражала не звёзды, а огни складов – жёлтые, дрожащие, как глаза голодных зверей. На причале, заваленном ящиками с апельсинами, стоял я, кутаясь в плащ. В кармане жгла тетрадь с выписками из книги Пророка, а в ушах звенели слова Прекрасной: «Они уже знают. Им нужна не книга – твоя голова».

Красные чернила подчёркивали мой псевдоним – словно метка на лбу.

Я подошёл к складу №17, но взгляд невольно скользнул к порту. Там, среди ящиков с апельсинами, лежали «другие ящики». Те, что пахли «забвением» – сладковато-приторным дыханием опиума.

Дверь склада, покосившаяся от времени, скрипнула. Внутри запах сырости смешивался с маслом и тем самым ядовитым ароматом. На полу валялись обрывки всё той же газеты – кто-то методично вырезал абзацы моей статьи.

– Учитель прав, – пробормотал я, нащупывая фонарь. – Писать – всё равно что сеять динамит.

Свет выхватил ящики с маркировкой «New Orleans Cotton Co.». Гвоздодёр со скрежетом сорвал крышку – под рисовой бумагой громоздились плитки опиума с клеймом Сайгона. На одной из них алела надпись: «Для пролетариев ада».

Внезапно за спиной хрустнула щепка. В луче метнулась тень – слишком крупная для крысы.

– Это ты? – прошипел голос из тьмы.

Мужчина в полицейском мундире без нашивок вышел из-за ящиков. Его лицо напоминало гипсовый слепок.

– Капитан передаёт привет, – бросил он, тыча в мою сторону корочкой с гербом Третьей республики.

Я отступил, сжимая гвоздодёр.

– Не бойся, – усмехнулся незнакомец, закуривая. Дым заклубился в луче фонаря. – Я – Глаз Всевидящий. Твои статьи… любопытны. Особенно про «заморских друзей».

– Масон? – прищурился я.

– Он лишь пешка. Настоящий игрок – «Генрих». Твой друг Печатник, кстати, тоже его человек.

Сердце ёкнуло. Печатник – предатель?

– Зачем ты здесь?

– Предложить сделку. – Он швырнул на ящик конверт. Внутри – фото Прекрасной у входа в Базилику. – Завтра в полночь «Орден Зла» будет искать Книгу в Друзьях. Если хочешь спасти её – приходи.

– Почему мне верить тебе?

Он снял фуражку, обнажив незаживающую рану на затылке:

– Это от Них. Они убили меня.

Тень поглотила его, оставив меня с фотографией и привкусом опиума на губах – тем самым «забвением», что теперь пахло страхом.»

Марсель, склад №17 в порту, четверг 12 августа 1920 года. 23:15.

Спиной прижавшись к бочке с маркировкой «Cassis AOC – Reserve Privée», Виктор Тьери сжимал в потных ладонях фонарь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах, выхватывал из мрака ржавые цепи и бочки с прогорклым маслом. В воздухе висел сладковатый, приторный запах гниющих апельсинов – груз, брошенный на причале неделю назад.

Шаг. Шаг. Шаг.

Шаги прозвучали внезапно – неспешные, но точные, как удары штыка по окопной грязи. Из тьмы материализовалась фигура в кожаной куртке, потертой на локтях до блеска. Инспектор Эммануэль д’О. Его лицо было похоже на сжатый кулак – все в напряжении немых теорем; не взгляд, а приговор. Каждый мускул – не анатомия, а геометрия духа.

– Келлер? – его голос прозвучал как скрип несмазанного затвора. – Рено теряет терпение. Два месяца в Марселе, а ваши дружки из «Туле» до сих пор верят, что вы – их «мюнхенский сокол»?

Тьери почувствовал, как под манжетами рубашки к коже прилипает холодный пот. Руки д’О, лежащие на кобуре, были испещрены шрамами – не от ножей, а от колючей проволоки, которой связывали пленных под Верденом. Он знал это по рассказам выживших.

– Вайс в Берлине нюхает кокаин с кайзеровскими генералами, – выдохнул Виктор, – а вы хотите, чтобы я искал тут какого-то писателя-неудачника…

Д«О хрипло рассмеялся и достал из-за пазухи газету. Заголовок «La Voix du Peuple» бросался в глаза: «Оккультисты вербуют докеров: тени Туле над Марселем».

– «Неудачник» вон как щеголяет псевдонимами. Брюно, Деланж… – он ткнул пальцем в текст, оставив жирное пятно от смолы. – Знаешь, что писали в «La Libre Parole» в девяносто восьмом? «Евреи прячутся за вымышленными именами». А твой пророк прячется за реальными. Иронично, да?

Тьери сглотнул. Где-то над ними скрипнула половица – может, крыса, а может, слушатель. Д’О развернул карту Марселя, испещренную красными крестами, словно алтарь еретика. Его пальцы, обмотанные пластырем, скользнули к синагоге на рю Бребюф.

– Здесь. Каждую среду. – Он швырнул Тьери часы «Longines» с циферблатом, покрытым царапинами. – Опоздаешь – твой труп найдут в доке с шифром Виженера в желудке. Ключ «Верден», кстати. Не правда ли, поэтично: шифр внутри шифра. Прямо как ваша игра.

Виктор кивнул, мысленно примеряя маску покорности. Верден – это не просто пароль, а насмешка. Там, где он потерял брата, такие люди, как д’О, рождали легенды.

– Записки – в дупле платана у вокзала, – д’О поправил кобуру, и Тьери заметил на ней гравировку: «1916. Дуомон». – И помни: Рено хочет книгу. А я хочу знать, как «Туле» связаны с грузами из Сайгона. Опиум для рабочих, правда для буржуа – все смешалось, как в «Кентерберийских рассказах».

Шаги наверху затихли, оставив после себя звенящую тишину. Д’О достал «руббер» – револьвер с обрезанным стволом, похожий на артефакт окопной алхимии.

– Интересно, – снизив голос, произнес он, – эти стены помнят, как в семнадцатом здесь хранили патроны для оружия из «Чудо-страны». А теперь хранят опиум для их «Чудо-народа». История – дама с дурным вкусом.

Когда его шаги растворились в ночи, Тьери вновь прислонился к бочке «Cassis AOC». Из щели сыпались мелкие зерна – возможно, опиум-сырец, готовый к переработке. Он закрыл глаза, представляя, как д’О где-то смеется над этой метафорой: вино, перемолотое в опиумную пыль.

Марсель, 2-ое бюро контрразведки Третьей Французской Республики, суббота 14 августа 1920 года.

ГРИФ: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Доступ только для офицерского состава

ДОКЛАД АГЕНТА «ФРАНЦ КЕЛЛЕР»

Начальнику 2-го Бюро, капитану Дюрану

Место: Марсель, Штаб 2-го Бюро

Время поступления: 23:00, 13 августа 1920 г.

Расшифровка и обработка: Лейтенант контрразведки, заместитель начальника дешифровального отдела Люк Жарден.

Тема доклада: Наблюдение за деятельностью марсельской ячейки общества «Туле».

1. Вводные данные (за отчётный период – 3 недели):

· Установлен канал поставок опиума-сырца через склад №17 в порту Марселя. Грузы маркированы как «Cassis AOC – Reserve Privée».

· Разгрузку и логистику на месте контролирует корсиканская группа под руководством Антуана Санти.

· Финансирование операции обеспечивает американский бизнесмен Чарльз Олдридж через структуру «Консорциум Бостон-Марсель».

2. Контакты с немецкой агентурой:

· 14 июля: Зафиксирована встреча с Карлом Фогтом (известен по «Парижскому делу»).

· Фогт получил приказ №478-В об установлении контроля над портовой зоной.

· В беседе упомянут некий «профессор» (личность не установлена).

· С целью подкупа должностных лиц Фогтом было передано 5000 франков.

3. Ключевое наблюдение:

· 20 июля: В ходе прослушивания телефонного разговора Фогта зафиксирована фраза: «Генрих требует отчет к 1 сентября».

· Анализ и установление связи: На основании моего участия в «Парижском деле» удалось установить, что под кодовым именем «Генрих», вероятно, скрывается Людвиг Вайс – профессор теологии Мюнхенского университета. Ранее руководитель парижской ячейки Реми Ле Культр в личной беседе использовал это имя применительно к Вайсу. Выдвигаю предположение, что Людвиг Вайс является координатором деятельности ячеек «Туле» в Париже и Марселе.

· Последствия: Попытки уточнить личность «Генриха» среди членов марсельской группы привели к агрессивной реакции и угрозам в мой адрес.

· Текущий статус: Предполагаемое местонахождение «Генриха» – Мюнхен или Берлин.

4. Оценка обстановки:

· Людвиг Вайс, формально руководящий парижской ячейкой, может быть подставной фигурой.

· Фактическое руководство операциями осуществляет неизвестный нам оперативник под кодовым именем «Генрих».

5. Международные связи:

· Установлено, что американский бизнесмен Чарльз Олдридж выступает в роли посредника в финансировании опиумного трафика. Информация о его привлечении, по всей видимости, поступила от руководства из Мюнхена, возможно, лично от «Генриха».

ЗАПРОС НА ИНСТРУКЦИИ

Прошу указаний по следующим направлениям дальнейшей работы:

1. Продолжение наблюдения за Чарльзом Олдриджем.

2. Установление подлинной личности «Генриха».

3. Выявление оперативной связи между поставками опиума и деятельностью общества «Туле».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.