Сергей Соболев
Хроники Угасающего Света

Пролог

Дождь в Петербурге был не водой, а ржавой иглой, вонзающейся в плоть города, прошивая серое небо и мокрые крыши грязной ниткой забвения. Он стекал по граниту набережных, смывая в Неву не золото, а позолоту иллюзий – выцветшие снимки счастья, шелуху вчерашних обещаний, чьи-то оставленные надежды. Вода в каналах густела, как застоявшаяся кровь, отливая маслянистой пленкой радуги на гниющей ране; она несла в себе не жизнь, а кривые отражения окон – слепые глаза утонувших миров.

В такой дождь, когда город сжимался в промозглый склеп под низким потолком туч, по набережной Мойки двигался человек. Не шел – плыл тенью, оторвавшейся от стены и затерявшейся в серой мгле. Имя его, настоящее, было чуждо этому месту и потеряло смысл. Здесь, в этом месте силы отчаяния и липкой безнадежности, его знали, как Воскрешающего. Но пока он лишь Собирал. Собирал потерянное. Забытое. Или то, что так отчаянно пытались стереть из памяти. Осколки, которые могли пригодиться позже, когда его истинная мощь пробудится в этом умирающем мире.

Его пальто, пропахшее сыростью подвалов, пылью дорог, которых нет на картах, и древним прахом иных миров, было темнее ночи. Лицо скрывали воротник и низко надвинутая шляпа, но, если бы кто осмелился заглянуть, увидел бы не черты, а провалы. Впадины вместо щек, выеденные не телесным голодом, а ненасытным – вечной утечкой жизненной силы, которую этот мир отторгал. Глаза, глубоко утонувшие в орбитах, словно прячась от навязчивой серости бытия, цвета окислившегося свинца. В них не было живого блеска, лишь тяжелое, вязкое знание о тканях смерти и хрупких нитях, что когда-то связывали души с плотью, обволакивающее душу, словно саван из промокшего войлока.

Он направлялся к месту встречи. К Устью.

Так он называл этот участок набережной у низкого, покосившегося мостика. Здесь река делала крутой изгиб, и вода, ударяясь о гранит, закручивалась в воронки – мутные, пенящиеся, с черными прожилками тины и городской грязи. В этих водоворотах, как знал Собирающий, оседало не только то, что несла Нева. Оседали отголоски. Обрывки. Эхо потерянных вещей и остатки угасших душ. Случайно выскользнувшее кольцо, вырванный с корнем крик, последний вздох, подхваченный ветром с Литейного моста. Все, что было слишком тяжело, чтобы всплыть, и слишком ценно или слишком насыщено смертью, чтобы раствориться без следа, тянуло ко дну именно сюда, в этот водоворот забытья. Здесь можно было нащупать следы, уловить шепот ушедших – сырье для грядущего воскрешения.

Он не был сильным магом этого мира, как те, о ком шептались в темных углах. Его дар был иным, чуждым, рожденным в иных мертвых пространствах. Тихим, извращенным родством с гниением, с самим процессом распада и темной энергией, что остается после. Он чувствовал вещи не в их целостности, а в миг их утраты, в секунду, когда связь с хозяином рвалась, высвобождая эфирный остаток, оставляя в ткани мира клочья боли и отчаяния. Он улавливал этот запах – сладковато-горький, как запекшаяся кровь, смешанная с запахом мокрой шерсти и озоном после близкого удара молнии. Запах утраты. И шел на него, как гончая по кровавому следу, ибо в этом следе таилась искра того, что он однажды сможет вернуть.

Клиент ждала его у перил, под зонтом, который трепал злой ветер с залива. Молодая женщина, но состаренная горем. Лицо белое, как промокшая бумага, глаза – огромные, темные лужицы страха, в которых плавало что-то дикое, нечеловеческое. Она сжимала в руках потрепанную детскую игрушку – промокшего насквозь плюшевого медвежонка с одним оторванным ухом.

– Он… он упал, – прошептала она, голос сорвался в хрип. – Три дня назад. С этого моста. Искали… водолазы… ничего. Ничего! – Ее пальцы впились в мокрый плюш так, что вот-вот порвут ткань. – Егор… мой брат… Его нет. Но я… я чувствую! Он зовет! Оттуда! – Она ткнула пальцем в черную пену водоворота у опоры моста. – Темно там… холодно…, и он зовет! Помогите! Найдите его! Воскресите! Хотя бы… чтобы проститься… чтобы знать…

Собирающий молча кивнул. Не на слова. На запах. Он висел вокруг женщины плотным облаком – отчаяние, смешанное с чем-то еще. С агонией связи? С неотпущенной душой? Запах был сильным, липким, как патока. Он спустился по скользким, поросшим зеленой слизью ступеням к самой воде. Дождь хлестал по лицу, ветер рвал полы пальто. Запах городской реки – гниль, мазут, ржавчина – ударил в ноздри. Но сквозь него он уловил тонкую, едва различимую нить. Не запах Егора. Запах его ужаса в последний миг падения. Запах ледяной воды, ворвавшейся в легкие. Запах оторванного медвежьего уха, зацепившегося за камни. Эхо угасшей жизни.

Он достал из глубокого кармана… длинную, темную иглу от старинного, разбитого компаса – проводник для того, чего здесь не должно было быть. Привязал ее к тончайшей, почти невидимой нити. сплетенной из сухожилий и теней. И кусок черствого хлеба, пропитанный ее слезами – слезами сестры, собранными им на ступенях, пока она рыдала, катализатор родственной боли.

Он не чертил кругов, не шептал заклинаний этого мира. Его ритуал был тихим насилием над реальностью, попыткой вытащить обратно то, что уже провалилось в щель смерти. Он привязал крюк к нити. Обмакнул хлеб в черную воду у края водоворота, дав ему вобрать эхо места, эхо конца. И бросил не в воду, а… в самую густую тень под мостом, туда, где тьма сгущалась, казалось, плотнее камня, туда, где миры истончались.

Нить натянулась мгновенно, как струна перед разрывом. Не от течения. От чего-то тяжелого, пульсирующего остаточным страданием, что вцепилось в приманку из слез и хлеба. Собирающий напрягся, упираясь ногами в скользкие камни. Мускулы на его тонкой шее выступили, как канаты. Он тянул не рыбу. Он тянул эхо души. Сам миг смерти, застрявший, как заноза, в складках реальности под мостом.

Из воды, из самой сердцевины водоворота, показалось не тело. Показалась рука. Детская рука, бледная, почти синяя, сжатая в кулак. Она держалась не за крюк. Она сжимала что-то темное, бесформенное. Клок тины? Обрывок ткани? Сгусток последнего ужаса? Рука тянулась к нему, к Собирающему, не для спасения. С немым, леденящим укором. И в тот миг, когда их взгляды встретились – его, цвета старого свинца, и пустых, затянутых пеленой смерти глаз утопленника, – он почувствовал не просто холод воды. Он ощутил холод Небытия, дышащий из этой щели под мостом. Холод, который был не отсутствием тепла, а активной, враждебной силой. Голодную пустоту, противящуюся его чуждому прикосновению.

Женщина наверху вскрикнула – не от радости, а от ужаса. Крик сорвался в ледяной вой ветра. Рука дернулась и… растворилась. Не уплыла. Рассыпалась, как дым, как ил, подхваченный водоворотом. На крюке осталось лишь то, что она сжимала – мокрый, грязный клочок плюшевой ткани. Ухо от медвежонка. И ледяная капля чужой смерти на костяном острие.

Нить обвисла. Собирающий стоял, тяжело дыша, ощущая не только пустоту, но и знакомое сопротивление этого мира, его законы, запрещавшие то, для чего он был рожден. Мир вокруг потерял еще немного цвета, звуки приглушились, словно доносились из-под толстого слоя воды. Каждый его "сбор" стоил капли его собственной, уже подточенной чуждостью мира, жизненной силы. Он был чужестранцем в царстве мертвых этого мира, и каждая попытка взаимодействия оставляла на нем шрам, свою частицу вечного холода.

Он поднялся по ступеням, протягивая женщине мокрый клочок плюша. Ее глаза, полные немого вопроса и уже нарождающегося безумия, встретились с его бездонными впадинами.

– Эхо его там, – произнес он голосом, похожим на шелест сухих листьев по могильной плите. – Не тело. Не душа. Тень его последнего мига. Заколдованная точка падения. Она теперь привязана к месту. К этому мосту. К этой воде. – Он указал на черную воронку. – Вы можете приходить. Стоять здесь. Слышать его немой крик в шуме воды. Чувствовать его холод. Это все, что этот мир отдаст обратно. И все, что будет. Пока.

Женщина взяла плюшевое ухо. Пальцы дрожали. Она посмотрела на черную воду, потом на него. В ее глазах не было благодарности. Было прозрение. Страшное, ледяное прозрение о природе потери в этом городе, в этом мире. Она не заплатила ему деньгами. Она заплатила последней иллюзией о возвращении. И унесла с собой не утешение, а знание адреса своего личного ада – под скрипучими досками старого моста, где в черной воде кружилась вечная воронка, хранящая эхо падения ее брата.

Собирающий отвернулся и растворился в серой пелене дождя, как призрак. Он нес в кармане не гонорар, а тяжесть еще одной неудачи, еще одного напоминания о границах его силы в этом месте, приросшей к его собственной. И знание: Петербург был не просто городом. Он был гигантской ловушкой для душ, лабиринтом из камня, воды и тоски, где каждое "собранное" эхо – лишь напоминание о бездне, зияющей под тонким льдом реальности. И где-то в этой бездне, в щелях между мирами, терялось нечто большее, чем кольца или тела. Терялся свет. Терялась сама возможность воскрешения, как он его знал. И он, чужеземец с даром чувствовать эхо смерти, шел по краю, зная, что однажды либо он сломит законы этого мира, либо его затянет в эту черную воронку окончательно. Но не сегодня. Сегодня он просто шел, оставляя за собой на мокром асфальте невидимые следы скорби, семена будущих попыток и запах чужих миров.

Эпизод 1 Игла

Дождь в Петербурге был не водой, а жидкой, седой скорбью, размазывающей небо по крышам вязкой акварелью забвения. Он стекал по витринам дорогих антикварных лавок на Литейном, смывая позолоту с прошлого, смешивался с грязью тротуаров – этой вечной городской перхотью – и въедался в подошвы единственного посетителя, замершего перед витриной, полной пыльных чудес. Его звали Ардис. Или не звали вовсе. Имя было обрубком, зацепившимся за него при переходе, как тина за камень, выброшенный приливом на чужой берег. Здесь он был просто «тем, кто помогает». Помогает особенным образом, втискиваясь в щели между «было» и «уже никогда».

Витрина, запотевшая изнутри дыханием забытых вещей, отражала его лицо – бледное, с впадинами вместо щек, выеденными голодом первых месяцев и постоянной утечкой сил. Глаза цвета старого свинца, глубоко утонувшие в орбитах, словно пытаясь спрятаться от серости мира. В них не было привычного для живых блеска, лишь усталое знание, тяжелое, как свинцовый саван, облегающий душу. Ардис попал сюда не по своей воле. Не портал, не ритуал, не ошибка в заклинании. Просто щель. Миг между вздохом и выдохом вселенной… он, Некромант Врат Безмолвия… провалился сквозь нее, как игла сквозь карту. Он прыгнул сам. Вслед за слабым, угасающим эхом, маячком в серой бездне Небытия. За следом. В последний миг падения в Элидоре, когда мир под ногами расползался, разорванный его безумным ритуалом и ударом Совета, его пальцы впились в холодный металл на груди Лорика – треснувший, почерневший обломок Иглы Компаса Душ, якорь его души, погасший в момент смерти. Он вырвал его, ощутив под пальцами не жизнь, а последнюю, ледяную вибрацию того самого следа в Пустоте, за которым он ринулся, и схватил смятый Лунный Лилей – горький кусочек дома, инстинктивно сорванный с ложа. Он очнулся здесь, в этом сыром, гремящем металлом и воем сирен мире, где смерть была не вратами, а тупиком… Где магия была детской сказкой на ночь, а его дар – либо клиническим безумием, либо проклятием, достойным костра.

Волна тошноты и леденящего горя накрыла его с новой силой. Элидор. Башня Шепчущих Черепов. Золотые маски Совета. Провал ритуала. Смерть Лорика у него на руках. Непростительный удар Совета, разорвавший последнюю надежду. Он видел, как душа Лорика не воспарила к Вечному Колесу, а сорвалась в свободное падение, затягиваемая воронкой холодной Пустоты между мирами. В этом ледяном хаосе, на краю собственного безумия, его израненный дар уловил слабейший отсвет – след падения, маячок в серой бездне. И тогда, в приступе ярости и последней надежды, он схватил треснувший, почерневший обломок Иглы Компаса Лорика, валявшийся на груди сына, и с безумной силой вонзил его в зияющую щель в Реальности, разорванную его ритуалом и ударом Совета – толкнул вслед за угасающим следом, как стрелу, как якорь. И почувствовал – обломок нашел цель, слабый, ледяной отклик в хаосе. Знак присутствия. Щель. Прыжок в серое Ничто. Они убили его сына дважды. Они втолкнули его в Пустоту. Но… след был. Обломок Иглы нашел его. Слабый, холодный, как угасающий уголь в пепле, но маячок присутствия. Заброшенный в хаос след.

Инстинктивно его пальцы полезли в карман. Холодный, знакомый предмет. Обломок Иглы Компаса Лорика. Он сжал его, и сквозь оцепенение и чужеродность мира просочился слабый, далекий, ледяной отзвук – тот самый след, маячок в серой бездне Небытия, за которым он прыгнул. Он здесь. Где-то здесь. В этой Пустоте между мирами. Значит, не зря этот ад. Значит, здесь, в этом мире с его мертвой, как бетонная плита, окончательной смертью, с его законами, грубыми и негибкими, как ржавые рельсы, он сможет сделать то, что было невозможно в Элидоре? Вернуть Лорика? По-настоящему? Не жалкую пародию, не симулякр, а его мальчика? Его свет? Его единственную причину не сдаться окончательно Тьме, которая манила его с каждым днем все сильнее, суля забвение от этой вечной, тошной боли? Мысль, черная и неумолимая, пронзила его израненную душу. Он должен верить. Иначе зачем этот ад? …Он копил деньги не только на еду и крышу… Он копил на это. На последний, самый страшный ритуал. На поиск иглы в стоге вселенского небытия… Каждый жалкий грош, вырванный у отчаяния вдов и наследников, был кирпичиком в фундаменте его безумной надежды. Каждый мерзкий ритуал – шагом в бездну, где, возможно, ждал его свет.

Первые месяцы были кошмаром, вытравленным кислотой голода, страха и непонимания. Язык дался мучительно, через боль унижений и звериного отчаяния. Деньги… деньги здесь были кровью, текущей по венам города, его липкой, ржавой жизненной силой. Без них – смерть медленная, от холода и голода, еще более отвратительная для того, кто видел истинный лик Конца – не конец, а переход. И тогда Ардис нашел свой «рынок». Не на бирже, не в офисе. В тихих, пропахших воском и фальшивым утешением кабинетах похоронных бюро, в залах судебных заседаний по наследственным спорам, где ненависть витала гуще формальдегида, в темных уголках интернета, где отчаянье ищет последнюю соломинку, не понимая, что это удавка. Он стал Воскрешающим. За деньги.

Не тем громким воскресителем, о котором трубят газеты, сулящим вечность в пробирке. Нет. Тихим. Теневым. Для тех, чья душа прожжена насквозь потерей, кто готов заплатить любую цену, чтобы вернуть утраченное хоть на миг. Чтобы услышать последнее, несказанное «прости» от отца, унесенного инфарктом в разгар ссоры. Чтобы вырвать у внезапно скончавшегося партнера код от сейфа, словно больной зуб. Чтобы увидеть, действительно увидеть, улыбку ребенка, сбитого лихачом на глазах у матери. Чтобы просто… прикоснуться к холодной щеке еще раз, ощутив под пальцами не воск, а память о тепле. Каждый клиент – открытая рана в ткани мира, и Ардис научился в них копаться.

Клиент сегодняшний ждала его в крошечной, пропахшей ладаном и сладковатым тлением квартирке у Смоленского кладбища. Запах смерти здесь был не метафорой, а соседом, просачивающимся сквозь стены. Анна Петровна. Худая, как спичка после долгого горения, с глазами, выжженными горем дотла. Ее муж, Николай, скончался три дня назад от инсульта. Скоро похороны. Земля уже зияла сырым ртом. Она хотела… проститься. По-настоящему. Услышать его голос, а не эхо в собственной голове. Узнать, где он спрятал семейные сбережения – старый скряга не доверял банкам, словно предчувствуя, что бумажки переживут его. И еще… сказать ему, что прощает. Прощает ту женщину, Машу, о которой узнала только после его смерти из дневника, найденного в потаенном ящике старого секретера. Простить, чтобы самой не сгореть от яда обиды.

«Сколько?» – спросила она голосом, похожим на скрип несмазанной двери в заброшенном доме. Ардис назвал сумму. Она была высока. Очень. Но включала не только его труд – надрыв души и плоти, – но и «материалы», которые стоили дорого в этом мире, лишенном истинной магии. И молчание. Вечное молчание, тяжелее свинца. Анна Петровна кивнула, не торгуясь. Отчаяние сделало ее безрассудной, выжгло инстинкт самосохранения. Ей нужна была хоть капля надежды, даже если это был яд.

Работа проходила в ванной. Тесное помещение, облицованное потрескавшейся плиткой цвета запекшейся крови. Тело Николая лежало в дешевом сосновом гробу, временно поставленном на козлы. Запах формалина – едкий, химический – смешивался с дешевым одеколоном «Тройной» и кисловатым запахом старости, болезней и немытого тела, который не могла перебить никакая химия. Ардис ощущал знакомый холодок смерти, но здесь, в этом мире, он был иным – не переходом, а гниением, тяжелым и окончательным. Грубым, как топор вместо скальпеля. Энергия угасания висела в воздухе липкой, невидимой паутиной, цепляясь за кожу, пытаясь проникнуть в легкие.

Ардис ощущал знакомый холодок смерти, но здесь, в этом мире, он был иным – не переходом, а гниением, тяжелым и окончательным. Грубым, как топор вместо скальпеля. Энергия угасания висела в воздухе липкой, невидимой паутиной, цепляясь за кожу, пытаясь проникнуть в легкие.

Он достал свой «инструментарий» – жалкий суррогат сил Элидора. Не кости предков и порошки лунных трав, но то, что нашел здесь, в этом мире упрощенных связей: кристаллики йодированной соли (чистота, островок порядка в хаосе), кусок медной проволоки (проводник для того, чего здесь не должно быть), дешевую церковную свечу (символ жизни, хоть и тусклый, дрожащий), флакон с сильнодействующим седативным препаратом, купленным у «аптекаря» за углом (чтобы унять тремор рук, вызванный постоянным контактом с не-жизнью, с этой липкой паутиной небытия)… иглу от старинного, разбитого компаса (проводник, не более). И главное – теплившийся в кармане обломок Иглы Лорика, крохотный осколок Элидора, случайно проскочивший в щель вместе с ним. Он вибрировал слабым, чуть теплым покалыванием, напоминая о доме, где смерть была частью великого Колеса, а не концом пути.

Ардис начал. Он не чертил кругов кровью – в этом мире кровь была просто жидкостью, лишенной силы. Не вызывал демонов – здесь их не было, или они были иными, бесформенными. Его ритуал был тихим, изнурительным диалогом с самой Тканью Небытия, попыткой насильно притянуть к остывающей плоти клочья эфира, блуждающие в Пустоте, заставить их симулировать жизнь, отвечать на вопросы. Он втыкал проводниковую иглу компаса в точку над сердцем Николая – туда, где когда-то бился источник тепла. Касался пальцами висков, холодных и восковых, ощущая под кожей пустоту черепа. Шептал слова на забытом языке Элидора – не заклинания силы, а… уговоры. Просьбы. Мольбы к Пустоте вернуть тень, а к тени – память. Он ощущал глухое, мощное сопротивление мира. Здесь законы физики были жестче, негибки, как ржавые рельсы. Смерть – окончательнее бетонной плиты. Это было как пытаться вытащить утопленника из застывшей смолы, обдирая кожу до костей.

Пот липкой, холодной пленкой выступил на лбу Ардиса. В горле пересохло, будто наглотался пепла. Каждый раз этот акт насилия над природой выжимал из него капли его собственной, уже подточенной странным существованием, жизненной силы. Он чувствовал, как Анна Петровна, стоящая за спиной, дышит ему в затылок – коротко, прерывисто, как раненая птица, зажатая в кулаке. Ее страх и надежда были почти осязаемы, еще одним грузом на его плечах.

И… случилось. Тело Николая дернулось. Не сильно. Словно от удара слабого тока, пробежавшего по отключенным проводам. Глаза под полуприкрытыми, слипшимися веками закатились, открыв мутные, желтоватые белки, испещренные лопнувшими сосудиками. Из горла вырвался звук – не голос, а хрип, скрежет камней в сухом желобе, бульканье застоявшейся жидкости. Ардис наклонился ниже, его губы почти касались синеватого, воскового уха покойного. Запах тления усилился, стал сладковато-противным.

«Николай…» – прошелестел он на языке Элидора, вкладывая в имя всю силу призыва, всю свою тощую волю. – «Тень на пороге. Вернись к свету свечи. Женщина ждет слова. Где золото?» Слова падали в тишину ванной, как камни в болото.

Тело снова затряслось, неестественно, судорожно. Пальцы, лежавшие на груди, согнулись в когти, впиваясь ногтями в дешевую ткань сорочки. Изо рта потекла мутная слюна, смешанная с розоватой пеной. Глаза метались в орбитах, безумные, невидящие, отражающие не этот мир, а какую-то иную, ужасную пустоту. И голос… Голос был кошмаром. Не голос Николая, а какофония шепота тысяч умирающих, скрежет ржавых петель ворот Ада, вой ветра в космической пустоте. Он вырывался клокотами, слова сползали друг с друга, как гнилые зубы из разлагающейся челюсти.

«…Анна… про…сти… шка…ф… под… полом… в… кладов…ке… до…ска… третья… Ма…ша… про…сти… я…»

Последнее слово оборвалось на полуслоге… Тело Николая резко выгнулось дугой, кости хрустнули жутко, сухо в тишине ванной, а затем обмякло, как тряпичная кукла, брошенная ребенком. Глаза остекленели окончательно, став просто мутными шариками. Проводниковая игла компаса, воткнутая в грудь, почернела, как обгоревшая спичка, и рассыпалась в мелкий ржавый порошок, оставив лишь крошечное темное пятнышко на коже. Запах тления усилился в разы, стал почти осязаемым, густым, вязким, заполняя все пространство. В углах рта Николая выступила темная, почти черная кровь, медленно стекая по подбородку. Но Ардис почувствовал нечто большее – в углу комнаты, за гробом, сгустилась ледяная пустота. Невидимая глазу, но ощутимая его искалеченным даром – сгусток чужеродного эфира, притянутый насилием ритуала, как пиявка на рану. Он знал – это не душа. Это паразит. И он остался.

Ардис отшатнулся… Ему было физически плохо – слабость валила с ног, тошнота подкатывала к горлу. И пустота. Каждый раз после «работы» мир вокруг терял еще немного цвета, тускнел, как выцветшая фотография. Звуки становились приглушеннее, далекими, как из-под толстого слоя воды или стекла. Он чувствовал, как что-то внутри него самого, его собственная, некогда мощная связь с жизненной силой Элидора, истончается, рвется, как старая веревка. Он был некромантом в мире, где некромантия была противоестественной гнилью, раковой опухолью на теле реальности. И эта гниль въедалась в него, разъедая изнутри. Но каждая капля выжатой из себя и из мертвеца жизненной силы, каждый жалкий грош – это был кирпичик в фундаменте его безумия. Кирпичик, ведущий к Лорику. Ради этого он терпел гниль.

Но Анна Петровна уже бросилась к гробу, рыдая, целуя холодный, липкий лоб, бормоча сквозь слезы и сопли: «Коля! Коляшка! Спасибо! Прости меня! Прости!» Она услышала то, что хотела. Увидела движение. Для нее это было чудо, слепящее, как солнце после долгой ночи. Она не заметила черной крови, безумия в глазах, жуткого голоса из преисподней. Она видела только свое прощение и ключ к сбережениям, вырванный у самой Смерти.

Ардис взял толстую пачку купюр, пахнущих потом, ладаном и страхом, молча сунул ее в карман пальто, запах которого всегда отдавал сыростью подвалов и чем-то неуловимо чужим – пылью чужих миров. Он вышел под ледяной дождь, не оглядываясь на приглушенные рыдания за дверью. Ему было физически плохо – слабость валила с ног, тошнота подкатывала к горлу. И… иначе. Пустота. Каждый раз после «работы» мир вокруг терял еще немного цвета, тускнел, как выцветшая фотография. Звуки становились приглушеннее, далекими, как из-под толстого слоя воды или стекла. Он чувствовал, как что-то внутри него самого, его собственная, некогда мощная связь с жизненной силой Элидора, истончается, рвется, как старая веревка. Он был некромантом в мире, где некромантия была противоестественной гнилью, раковой опухолью на теле реальности. И эта гниль въедалась в него, разъедая изнутри.

Дома, если это можно было назвать домом – крошечная комнатка в коммуналке на окраине, пропахшая тушеной капустой, мышами и безнадежностью, – Ардис пытался заглушить тошноту и навязчивый звон в ушах дешевой, обжигающей горло водкой. На столе, под треснувшей стеклянной банкой, как под колпаком музея уродств, лежал засохший цветок. Не земной. Лунный Лилей из Элидора. Его единственная ниточка, связывающая с домом, с тем, что было настоящим. Он сорвал его в последний миг перед падением в щель, когда мир уже расползался под ногами. Цветок был мертв, конечно. Но под банкой, в полной изоляции от этого враждебного мира, он не разлагался. Он просто был… застывшим воспоминанием. Каплей нектара из прошлого. Ардис смотрел на него, и перед глазами вставали не величественные башни Элидора, не всполохи магических битв, а одно лицо. Лорика. Его сына. Умершего за год до его изгнания-падения. От Лихорадки Теней, против которой его искусство Повелителя Мертвых оказалось бессильно, как детский плач против урагана. Вот главная, горькая ирония его существования: Тот, Кто Шагает среди Усопших, потерявший единственное, что было для него по-настоящему живым и светлым.

Мысль, давно зревшая в глубине его израненной души, как черная плесень во влажном углу, поднялась снова, черная и неумолимая, как прилив в мертвом море. Что если…? Что если здесь, в этом мире с его жесткими, негнущимися законами смерти, как стальными прутьями решетки, он сможет сделать то, что было невозможно в Элидоре? Вернуть Лорика? По-настоящему? Не жалкую пародию, не симулякр, как этих бедолаг вроде Николая, а его мальчика? Его свет? Его единственную причину не сдаться окончательно Тьме, которая манила его с каждым днем все сильнее, суля забвение от этой вечной, тошной боли?

Безумие? Да. Но разве его нынешняя жизнь не была высшей степенью безумия? Хождение по краю пропасти ради жалких бумажек? Он копил деньги не только на еду и крышу… Он копил на это. На последний, самый страшный ритуал. На поиск иглы в стоге вселенского небытия… Каждый жалкий грош, вырванный у отчаяния вдов и наследников, давал ему доступ к редким, чудовищно дорогим материалам, которые могли сработать как проводники или источники энергии в этом безмагическом мире. Каждая капля жизненной силы, выжатая из себя во время мерзких ритуалов, каждый надрыв души – это была капля в чашу его собственной силы, которую он отчаянно копил, как скупой рыцарь, для главного прыжка. Каждый мерзкий ритуал – шагом в бездну, где, возможно, ждал его свет.

На следующий день пришел новый клиент. Молодой человек в дорогом, но помятом костюме, словно он спал в нем несколько дней. Глаза лихорадочно блестели, как у загнанного зверя. Его отец, влиятельный бизнесмен, умер внезапно – сердце. Оставил завещание… которое никто не мог найти. А акулы бизнеса, конкуренты, уже стервятниками кружили над компанией, чуя слабину. Нужно было узнать, где документ, любой ценой. Цена? Любая. Ардис смотрел на него, а видел только кирпичик в фундаменте своего будущего чуда. Кирпичик, оплаченный чужой смертью, чужой памятью, чужой болью. Еще один шаг к Лорику.

«Хорошо, – сказал Ардис своим безжизненным, как шелест сухих листьев, голосом. – Подготовьте место. Тишина. Холод. И… внесите предоплату. Пятьдесят процентов». Деньги были теплыми от нервного пота.

Прошли недели. Ардис стал призраком на темных, дождливых улицах Петербурга, тенью, скользящей между мирами живых и мертвых. Его «услуги» пользовались спросом в определенных, очень отчаянных или очень алчных кругах. Слухи о «Черном Воскрешателе» ползли, как подвальные слизни, обрастая ужасающими подробностями, которые часто были недалеки от леденящей кровь истины. Он брался за все более сложные, все более рискованные случаи. За тела, пролежавшие недели, уже начавшие свое необратимое путешествие в тлен. За тех, чья смерть была насильственной и травматичной – выстрелы, ножи, падения, где душа отлетела в шоке и боли. Каждый раз ритуал был мучительнее, отдача – страшнее. Каждый раз возвращенные «к жизни» были больше похожи на оживших кошмаров, на пародии из плоти: они мычали нечленораздельными звуками, их конечности двигались с жуткой, роботической резкостью или дергались в бесконтрольных судорогах, глаза отражали только пустоту или нечеловеческий, первобытный ужас. Черная кровь, пенящаяся у рта, судороги, выворачивающие суставы, невыносимый, сладковато-гнилостный запах, усиливавшийся после ритуала в разы, стали его неизменными спутниками. Ардис худел, его кожа приобрела землистый, полупрозрачный оттенок, как у глубокого старика или давно болеющего чахоткой, а в глазах поселилось что-то нечеловеческое, холодное и голодное – взгляд хищника, высматривающего добычу не в этом мире. Он жил, лишь подпитываясь своей маниакальной мечтой, как наркотиком, заглушающим боль и отчаяние.

Он нашел старый, заброшенный склеп на одном из дальних, забытых кладбищ. Место силы, в своем извращенном роде. Место, пропитанное смертью до кирпичей, пропитанное тишиной, которая звенела в ушах. Здесь, среди праха чужих предков, он готовил главный ритуал. Стены были исписаны сложными, переплетающимися символами – смесью древних знаков Элидора, взывающих к Теням, и холодных, рациональных схем, подсмотренных в украденных учебниках по биоэнергетике и квантовой физике – его отчаянная, безумная попытка понять законы этого чужого мира и обойти их, найти лазейку в Цитадели Смерти. Посреди склепа, под сводами, отбрасывающими зловещие тени, стоял пустой саркофаг из дешевого, шершавого гранита. Для Лорика. Гроб для воскрешения.

Денег почти хватало. Почти. Оставалось последнее дело. Самое рискованное. Клиентка – пожилая женщина, аристократических кровей… Она предлагала состояние. Родовые драгоценности… То, что нужно Ардису для завершения подготовки – последние, самые редкие «ингредиенты», купленные за баснословные деньги в подпольных лабораториях и у коллекционеров запретного. И еще – огромный заряд витальной силы, который могла дать столь сильная, отчаянная привязанность. Она жила в полуразрушенном особняке на Петроградской. Пыль веков лежала на роскоши. Ее брат-близнец, ее вторая половина, ее отражение в зеркале души, умер месяц назад. Она не могла жить без него. Хотела поговорить. Один раз. Последний раз. Она предлагала состояние. Родовые драгоценности, хранящие холод поколений. То, что нужно Ардису для завершения подготовки – последние, самые редкие «ингредиенты», купленные за баснословные деньги в подпольных лабораториях и у коллекционеров запретного.

Ритуал проходил в огромной, промозглой гостиной особняка, среди покрытых паутиной, как вуалью, портретов строгих предков, чьи глаза, казалось, следили из темноты. Тело брата, Эдуарда, лежало на массивном дубовом столе, похожем на эшафот. Оно уже начало изменяться, несмотря на дорогое бальзамирование – кожа приобрела серо-зеленый оттенок, черты лица поплыли. Ардис чувствовал сопротивление Небытия, как толстую, вязкую паутину, окутавшую тело, пытающуюся затянуть его обратно в небытие. Он использовал все, что знал: и последние крохи своей силы, выжатые до капли, и мощные стимуляторы, купленные у того же «аптекаря», от которых сердце колотилось, как бешеное, а мир плыл перед глазами, и драгоценный порошок из толченого аметиста (в этом мире он обладал слабыми резонирующими свойствами, откликался на напряжение мысли). Иглой компаса – последней, самой мощной, – он прочертил сложную, мерцающую слабым светом диаграмму прямо на холодной, липкой коже груди покойного. Диаграмма горела холодным огнем.

Началось. Тело Эдуарда задергалось, как марионетка на невидимых нитях, дергаемых судорогой. Кости трещали, издавая сухие, чудовищные звуки. Изо рта хлынула та самая черная, густая, маслянистая жидкость, запах которой ударил в нос – смесь разложения и озона. Глаза открылись – и это были не глаза человека. Это были черные, бездонные дыры, в которых мерцал ледяной, чужой, нездешний свет, как далекие, враждебные звезды. Голос, когда он заговорил, был не голосом. Это был голос самой Пустоты, голос холода между звездами, голос бесконечного падения в никуда, голос, от которого замерзала кровь в жилах.

«СЕСТРА…» – проревело нечто из горла Эдуарда. Звук ударил по старинным витражам, заставив их дребезжать и трескаться. «…ТЫ ПРИЗВАЛА… НЕ ТОГО… Я НЕ ТВОЙ ПЕС… Я ВРАТА… Я… ПРОСЫПАЮСЬ…»

Женщина вскрикнула, отшатнулась, лицо ее исказилось чистейшим, животным ужасом, стирая все следы аристократизма. Ардис почувствовал, как что-то ломается. Не в ритуале. В мире. В самой ткани реальности вокруг стола возникла рябь, как над раскаленным асфальтом в зной. Воздух затрепетал. Предметы начали двоиться, терять четкость. Из черных глаз-бездн Эдуарда потянулись тонкие, как паутина, но невероятно плотные щупальца чистых теней, устремившиеся к сестре, к ее груди, к голове.

«НЕТ!» – закричал Ардис, понимая с ледяной ясностью, что потерял контроль. Он не призвал тень брата. Он прорвал заслон. Выпустил что-то извне. Из той самой Пустоты, через которую провалился сам, из бездны между мирами. Он бросился вперед, инстинктивно пытаясь выдернуть свою иглу-компас, вонзенную в центр диаграммы – единственную нить, связывающую его с этим кошмаром. Его рука коснулась холодной, липкой кожи Эдуарда, покрытой черной жижей…

И мир взорвался болью. Абсолютной. Вселенской. Болью разрывающейся ткани бытия.

Он очнулся в своем склепе. Не помнил, как добрался. В ушах стоял тот нечеловеческий рев Пустоты, заглушавший все. Перед глазами плясали черные, пульсирующие пятна. Рука, коснувшаяся Эдуарда, была обожжена, но не огнем, а холодом – кожа покрылась струпьями цвета воронова крыла и сочилась желтовато-черным, зловонным илом. Он чувствовал, как чужая, ледяная, чудовищная энергия пульсирует внутри него, отравляя кровь, замораживая душу. Но… деньги были при нем. Драгоценности тоже, холодные и тяжелые в кармане. Он заплатил за них частью своей души, частью рассудка, частью плоти. Но у него было все, что нужно для Лорика. Цена уже не имела значения. Точка невозврата пройдена. Он чувствовал, как холодная, чужая энергия, полученная от прикосновения к «Вратам» в Эдуарде, пульсирует в обожженной руке, смешиваясь с его собственной иссохшей силой. Она была ядовита, но сильна. Возможно, она станет последним толчком.

Дни слились в кошмар лихорадки и боли. Он готовился, превозмогая слабость, глотая обезболивающие горстями, но не останавливаясь. Он начертил сложнейший, многослойный круг на каменном полу склепа – из чистейшей соли, толченого аметиста и… своей собственной крови, смешанной с темным, живым илом, сочившимся из ожога. В центр круга он поместил сосуд с накопленной витальной силой – сгущенной энергией отчаяния и боли, вытянутой из всех его «клиентов», хранящейся в специально обработанном кристалле аметиста. Над этим мини-алтарем висела последняя, самая мощная игла его старого компаса Элидора (проводниковая, не обломок Лорика) и – отдельно – теплившийся в кармане обломок Иглы Лорика, сердце ритуала. Ардис сосредоточился на обломке Иглы Лорика, вкладывая в него всю свою волю, всю свою иссохшую тоску, всю накопленную жизненную силу – свою, уже почти исчерпанную, и чужую, сжатую в аметисте, квинтэссенцию страха, боли и отчаяния. Он чувствовал, как его тело стареет на глазах, волосы седеют и выпадают клочьями, кожа сморщивается, как печеная яблока, ногти слоятся. Он не щадил себя. Это было всё. Последний бросок.

Лорик, я иду.

Он начал ритуал. Не шепотом, а полным, дрожащим от нечеловеческого напряжения голосом, он произносил древние, запретные Имена Собирателей Теней, моля не о возвращении души – он знал, что это невозможно здесь, – а о ее поиске в бескрайних, ледяных пустотах между мирами. Он звал Лорика. Его мальчика. Его свет. Его утраченное солнце. Игла компаса раскалилась докрасна, загудела, как рой разъяренных ос, вибрируя в воздухе. Воздух в склепе сгустился, стал вязким, как сироп, тяжело дышать. Тени зашевелились, оторвались от стен, потянулись к кругу, как железные опилки к магниту. Начали формировать знакомый силуэт… маленький, хрупкий… очертания головы, плеч…

Ардис вливал в ритуал последние капли своей жизни, своей души, своего безумия. Он видел! Видел смутные очертания! Слышал слабое эхо детского смеха, звенящее, как колокольчик в тумане! Сердце, изношенное до дыр, готово было разорваться от предвкушения и леденящего ужаса. Он схватил проводниковую иглу и с силой своей воли, всем огнем отчаяния, направил ее, как стрелу, сквозь формирующийся силуэт, пытаясь пронзить его и привязать к реальности, крикнув имя сына на языке предков… В последний миг его свободная рука сжала обломок Иглы Лорика, чувствуя его ледяную связь с Пустотой…

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну гитары размером с небоскреб… Проводниковая игла компаса взорвалась… В центре круга… лежал… предмет.

Ардис, обессиленный… подполз… Это была кукла. Тряпичная кукла… Она была страшно, до мурашек, похожа на Лорика. Точнее, на злую, дешевую пародию на него… Жуткая, мертвая подделка жизни. Но в ее груди, вместо сердца, торчал крошечный, почерневший осколочек – словно отколовшийся кусочек того самого обломка Иглы Лорика, который Ардис сжимал в момент провала ритуала.

Ардис остолбенел… Он протянул дрожащую… руку, коснулся грубой ткани куклы… И его сознание накрыло волной образов… Он понял все. Не просто то, что его ритуалы были пародией. Он понял, ЧТО именно он делал. Он не воскрешал. Он насильно привязывал к мертвой плоти клочья хаотичной эфирной материи из Пустоты между мирами. Эти сгустки были не душами, а нестабильными, голодными паразитами, пожирающими эмоции и жизненную силу живых и медленно замещающими реальность вокруг себя своей "пустотной" природой. И он, своими руками, создал этих чудовищ. Анна Петровна, Дмитрий, Лида, Миша… Они были заражены. И эта кукла…

Жестокая истина обрушилась на него… Эта кукла была кристаллизацией всего этого кошмара. Она сплелась из его безумной тоски по сыну, его искаженной магии, его связи с обломком Иглы Лорика в Пустоте и – главное – из квинтэссенции той самой "пустотной" заразы, которую он влил в своих жертв и которую выжал из них для этого ритуала. Она была узлом. Центром паутины. И она вибрировала. Слабо, но отчетливо. Он чувствовал не просто ее мерзкую пустоту. Он чувствовал тонкие, как паутина, нити, тянущиеся от нее в темноту, сквозь толщу камня склепа и пространства. К Анне Петровне и ее сдавленному сгустку. К Дмитрию и его бурлящему, ненавидящему паразиту. К Лиде. И к Мише. К его маленькому, затянутому тьмой пламени. Кукла была антенной, настроенной на его собственную искаженную душу, на Иглу Лорика в Пустоте и на выпущенную им заразу. Репитером, усиливающим связь между ним, его жертвами и самой Пустотой, откуда он черпал силу для своих кощунств. Через нее, через эту жуткую пародию на его любовь, он мог чувствовать их всех…И его сознание накрыло волной образов, не его воспоминаний, а… чужих. Горячих, влажных, пропитанных болью и ужасом. Он увидел Анну Петровну. Она стояла перед открытым сейфом под полом кладовки, в пыльном полумраке. Внутри лежали не золотые монеты царской чеканки, о которых бормотал ее «воскрешенный» муж, а пачка истлевших, никому не нужных облигаций какого-то давнего военного займа и пожелтевшая, потрепанная фотография той самой Маши – молодой, улыбающейся. Анна Петровна смотрела на фото, и в ее глазах не было прощения. Только пустота, глубже кладбищенской ямы, и горькое, всеразъедающее понимание, что последние слова ее мужа были бессмысленным бредом умирающего мозга, пропитанного ужасом Пустоты. Что она заплатила состояние, последние гроши, за ложь. За кошмар, который теперь жил с ней в квартире, шурша в углах по ночам.

Он увидел молодого бизнесмена. Он вскрывал потайной сейф в кабинете отца, пользуясь «указаниями» из загробного мира, вырванными сквозь пену и хрип. Внутри лежало не завещание, а пачка пожелтевших любовных писем к другой женщине и детские рисунки, подписанные именем, которого сын не знал – именем сводного брата, о котором он и не подозревал. Завещание, как выяснилось позже, было у нотариуса. Наследство ушло конкурентам. Молодой человек запил, затопил свою боль в дешевом спирте.

Он увидел старую аристократку в полуразрушенном особняке. Она сидела в темноте огромной гостиной. Ее лицо было мертвенно-спокойным, как маска. На столе перед ней лежал старый, но ухоженный револьвер. Она смотрела в пустоту, туда, где несколько дней назад ревело нечто из тела ее брата, где висели черные щупальца. Ардис почувствовал ее последнюю, кристально ясную мысль, как удар ножом: «Оно сказало правду. Я призвала не того. Я открыла Врата… для себя». Палец нажал на спуск.

И поток образов становился все гуще, все ужаснее, захлестывая, как цунами горя и безумия. Он увидел всех. Всех, кого он «воскрешал». Не как они были в момент его чудовищного ритуала, а после. Мужчину, «вернувшегося» по просьбе жены сказать, где спрятаны ключи от машины, который потом, оставшись один в комнате, начал методично, с тупым упорством, рвать зубами собственные пальцы, хрустя костями. Старушку, «попрощавшуюся» с плачущим внуком, которая потом ночами ходила по дому, как сомнамбула, стуча головой о стены, монотонно повторяя на том же чужом, гортанном языке, что звучал у Николая, одно слово: «Боль… Боль… Боль…». Молодую женщину, узнавшую у «воскрешенного» отца пароль от банковского счета (это была дата смерти ее матери), а потом, через неделю, обнаружившую, что ее собственный новорожденный ребенок перестал плакать, сосать, а лишь смотрел на нее теми же пустыми, мертвыми глазами, что и ее отец в момент «возвращения»…

Их не просто «вернули». Их заполнили. Заполнили тем, что Ардис выдергивал из Небытия – не душами, а ошметками. Осколками чужих, мучительных смертей, эхом чужих агоний, клочьями иной, враждебной реальности, плавающими в Пустоте. Он не возвращал души. Он создавал ходячие гробницы, наполненные радиоактивным мусором Вечности. И этот мусор, эта чужая смерть, была заразна. Она просачивалась в живых, прикасавшихся к нему, дышавших одним воздухом. Как чума. Как проклятие, разъедающее реальность изнутри. Он был разносчиком.

Ардис отдернул руку от куклы, как от раскаленного железа. Его стошнило прямо на ритуальный круг, оскверняя священные (теперь – оскверненные вдвойне) символы. Не едой. Черной, густой, зловонной жижей, пахнущей мертвой плотью, озоном после грозы и чем-то бесконечно холодным и чужим. Он смотрел сквозь слезы боли и отвращения на жуткую тряпичную куклу, лежащую среди кошмарного месива. Его Лорик. Его надежда. Его свет.

Ардис засмеялся. Звук был ужасен – хриплый, надрывный, как предсмертный хрип, смешанный с рыданиями и бульканьем черной жижи в горле. Он смеялся над собой. Над своей слепотой, своей глупостью, своей маниакальной надеждой. Над чудовищной, невообразимой ценой своих действий, которую он так яростно отказывался видеть. Он смеялся, а из его глаз, сухих и горящих, не текли слезы. Текла та самая черная, густая жижа, как слезы Пустоты

Он поднял тряпичную куклу. Она была легкой. Пустой. Страшно легкой. Он прижал ее к своей груди… Кукла в его руках была ключом. Страшным, извращенным ключом к контролю над кошмарной паутиной, которую он породил. Она вибрировала слабо, но отчетливо. Через нее он ощущал тонкие, как паутина, нити, тянущиеся в темноту… К Анне Петровне… К Дмитрию… К Лиде… К Мише… Кукла была фокусом, антенной, настроенной на его собственную искаженную душу, на след Лорика в Пустоте и на выпущенную им заразу. Но теперь он чувствовал не только связь. Он чувствовал слабый ток той самой "пустотной" силы, текущий по этим нитям. Силы, которой был пропитан и он сам после прикосновения к "Вратам". И в этой силе была… возможность давления. Контроля. Репитером, усиливающим связь. Через нее… он мог чувствовать их всех… и, возможно, влиять? Сжимать сгустки? Ослаблять их хватку? Это был единственный рычаг в кошмаре, который он создал.

Ардис посмотрел на куклу. На ее пуговичные глаза – черные, бездонные. И в них… он увидел инструмент. Жуткий, извращенный, оскверняющий саму память, но… инструмент. Он ощутил холодный узел чужой силы в груди – яд и дар, полученный от прикосновения к Эдуарду, к "Вратам". Эта сила Пустоты пульсировала в такт его отчаянию, смешиваясь с жалкими остатками его некромантии Элидора. Кукла была пропитана его силой, его тоской, его болью, его грехом. И его связью с той самой Пустотой. Она была узлом в паутине заразы, центром, через который он мог… чувствовать. И, используя силу "Врат" в себе как источник, а куклу как фокус и усилитель – влиять на сгустки в его жертвах.

Тихий, ледяной шепот, не его голосом, а словно сквозняком из открытой могилы, прошелестел в его измученном сознании: «Врата… открываются… Ты… ключ… Страж…»

Он поднялся. Острая боль ушла, сменившись странной, ледяной, почти металлической ясностью… Он чувствовал холодный, черный узел чужой силы в груди – яд и дар, полученный от прикосновения к Эдуарду, к "Вратам". Эта сила Пустоты пульсировала в такт его отчаянию, смешиваясь с жалкими остатками его некромантии Элидора, усиливаясь и фокусируясь через мерзкую куклу в его руках. Он посмотрел на свой ритуальный круг… На куклу… На стены, где тени начали шевелиться.

Он не вернул сына. Он создал нечто другое. Монстра из лоскутов и боли. Он сам стал монстром. Но этот монстр, эта кукла, эта паутина заразы… она была его орудием. Его единственным шансом сдержать то, что он выпустил в мир. Его сила теперь была ядовитой смесью: остатки дара Элидора, холод Пустоты, впущенной Эдуардом, его собственная безумная воля и резонанс страданий, усиленный куклой-антенной.

Он мог быть не Воскрешающим, не разносчиком чумы, а Стражем Порога. Тюремщиком собственного апокалипсиса…Жестокий катарсис, смешанный с новой, чудовищной догадкой, пронзил его. Он уронил куклу. Она упала в центр круга, прямо в лужу черной жижи, забрызгав тряпичное лицо. Пуговицы-глаза блеснули тускло в полумраке, словно подмигнув.

Ардис повернулся и заковылял к выходу из склепа. Его походка была неуверенной, тело слабым, но в ней появилась новая, железная решимость. Не светлая. Темная, холодная, как сама бездна, принявшая его в себя. Он должен был найти их. Всех. Анну Петровну. Бизнесмена, если тот еще не допил себя до дна. Ту женщину с ребенком, Лиду и Мишу. Всю цепь зараженных – звенья в ожерелье его вины. Он выпустил чуму. Теперь он должен ее… контролировать? Или уничтожить, выжигая каленым железом? Или… использовать? Стать ее повелителем? Пауком в центре черной паутины?

Дверь склепа со скрипом, похожим на стон, закрылась за ним. Внутри, в центре оскверненного круга, тряпичная кукла Лорика лежала лицом вверх. Одна из пуговиц-глаз треснула. Из тонкой трещины сочилась медленно, капля за каплей, та же черная, густая жижа, как черная кровь. А тени на стенах, казалось, потянулись к ней, как к центру притяжения, обволакивая, лаская. Готовые служить. Готовые выйти. По первому зову нового Хозяина. Стража Порога.

Дождь за окном коммуналки монотонно стучал в стекло, словно пытаясь войти. Ардис стоял у подоконника, глядя на серый, унылый двор, залитый грязными лужами. В кармане его пальто, пахнущего сыростью, смертью и чем-то новым – резким холодом межзвездной пустоты, – лежала толстая пачка денег. Последний гонорар. Деньги Анны Петровны. Деньги за ложь. За начало конца. За его новое начало.

Он достал их. Купюры были мятые, липкие, пропитанные запахом ладана, отчаяния и формалина. Он смотрел на них, а видел лицо старухи в полуразрушенном особняке. Видел ее мертвенно-спокойные глаза за секунду до того, как палец нажал на спуск револьвера. Видел черные, как ночь без звезд, щупальца, тянущиеся из глаз ее брата, Эдуарда, к ее груди. Слышал голос Пустоты:

«Ты призвала не того… Я Врата…»

Слова эхом отдавались в его черепе, холодные и безжалостные, как удары молота. Он был ключом. Непроизвольно, по глупости, по слепой любви, но он повернул его в замке. И дверь приоткрылась. Немного. Достаточно, чтобы Оно почуяло выход. Чтобы почуяло его.

Ардис разжал пальцы. Пачка денег упала в раковину, забитую грязной посудой, плавающей в жирной воде. Он повернул кран, не глядя. Холодная вода хлынула мощной струей, смывая черноту с его обожженной руки, смывая остатки рвоты, заливая мятые купюры. Они размокали, теряя форму, превращаясь в серую, бесформенную кашу. Символично. Его старые цели, его старые надежды – на воскрешение, на искупление, на свет – смывались в канализацию, уносясь в темноту труб. Оставалось только новое. Темное. Неизбежное. Служба Стража. Он вышел из коммуналки, не оглядываясь. Первой была Анна Петровна.

Он нашел ее адрес легко – она сама дала его при расчете, на случай «если понадобится еще помощь», голосом, в котором тогда звучала истерическая благодарность. Теперь Ардис стоял под ее окнами в промозглом дворе-колодце, где воздух был густым от влаги и запаха мокрого камня, смешанного с кислым душком переполненных мусорных баков. Квартира была на третьем этаже старого, облупленного дома, чьи окна смотрели на соседнюю стену такого же здания. Свет горел за запотевшим стеклом, желтый и унылый, как свет лампочки в холодильнике мертвеца.

Ардис закрыл глаза, отключив физическое зрение, которое в последнее время все чаще подводило, затягивая мир серой пеленой. Внутри него открылось другое зрение – зрение некроманта, видящего не предметы, а энергии, потоки, нити жизни и смерти, здорового свечения и гнилостного разложения. Мир предстал перед его внутренним взором как сложная, пульсирующая паутина из света и тьмы.

Он увидел ее. Анна Петровна сидела за кухонным столом, освещенная единственной лампой под абажуром из потрескавшейся пластмассы. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем – темное пятно в ауре усталости. Рядом – пачка истлевших, пожелтевших облигаций, излучавших запах тщетности и времени, который Ардис ощущал даже на таком расстоянии. И фотография. Молодая, улыбающаяся Маша. Снимок был маленьким ядром горечи, приправленной черным перцем предательства.

Женщина не плакала. Она просто сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку на скатерти, заляпанной чайными кругами. Ее аура, и без того потускневшая и иссохшая от горя после смерти мужа, теперь была почти черной. Не просто темной, а густой. Липкой. Как вар, как нефтяная лужа на поверхности души. Эта чернота не была статичной. От нее тянулись тончайшие, невидимые обычному глазу нити – словно корни плесени или паутина – вглубь квартиры, в темный угол за шкафом в коридоре. Там, в углу, Ардис ощутил сгусток. Небольшой, размером с кочан капусты, но невероятно плотный, тяжелый. Как гнойник на теле реальности, как клубок спящих змей. Это было эхо ее «воскрешенного» мужа. Клочок той чужой Пустоты, что Ардис в него впустил, та самая «память», выдернутая из Небытия. Оно не просто развеялось после ритуала. Оно осталось. Закрепилось в этом месте силы отчаяния. Как вирус, как паразит. И оно питалось. Питалось ее тоской, ее разрушенной верой, ее медленно угасающей жизненной силой. Ардис видел, как серые, больные щупальца этого сгустка обвивали ее астральное тело, проникали в энергетические каналы, высасывая последние искры тепла, оставляя лишь ледяную пустоту и шепот чужих агоний в подсознании. Он слышал этот шепот – отдаленный, как скрип несмазанных дверей в заброшенном доме: «…боль… ошибка… Маша…»

Ардис поднял руку. Не для жеста приветствия или угрозы. Для фокуса. Он собрал остатки своей силы – не жизненной, она была почти исчерпана, а именно некромантической, той темной, холодной энергии, что связывала его с Тенями, с самой Пустотой, в которую он так глубоко погрузил свои пальцы. Он сосредоточился на том сгустке в углу квартиры Анны Петровны. Не на уничтожении – он инстинктивно чувствовал, что это сейчас невозможно, да и опасно. Резкое воздействие могло разорвать хрупкие покровы реальности здесь и сейчас. На… подавлении. На изоляции. Он представил цепи. Не железные, а сплетенные из мрака и его собственной воли, ледяные, тихие, невидимые. Он мысленно обернул ими сгусток, сжимая, но не раздавливая, создавая барьер между паразитом и его жертвой.

Сгусток в углу дернулся. Словно почуяв угрозу, незримое давление. Он сжался, стал плотнее, чернее. Нити, тянущиеся к Анне Петровне, ослабли на мгновение, стали тоньше, прозрачнее. Женщина за столом вздрогнула всем телом, как от удара током. Она глубоко, судорожно вдохнула, как человек, вынырнувший из ледяной воды после долгого утопления. Рука ее непроизвольно потянулась к горлу. Она подняла голову, оглядела кухню с выражением глубокого, животного недоумения, словно впервые за долгие дни или даже недели увидела мир вокруг – облупившиеся обои, грязную посуду в раковине, чайные пятна. Потом, медленно, будто скрипя всеми суставами, она подошла к окну, отодвинула занавеску и выглянула во двор. Ардис отпрянул глубже в тень арки, сливаясь с сырой тьмой. Он все еще видел ее лицо в освещенном квадрате окна. На нем все еще лежала печать неисчислимого горя, морщины страдания, но чернота отчаяния, та всепоглощающая тьма, немного отступила. Растворилась? Нет. Сжалась. Появилась усталость. Не та, что ведет к могиле, а почти… нормальная человеческая усталость после долгого горя. Усталость, в которой уже могло быть место не только боли, но и, возможно, позже, сну. Или даже слезам, не отравленным ядом Пустоты.

Он не вылечил ее. Не снял проклятие, которое сам и навел. Он лишь… отсрочил неизбежное. Затолкал паразита обратно в его нору, купил ей время. Месяц? Неделю? День? Он не знал. Но это было все, что он мог сделать сейчас. Это был первый шаг его искупления. Или… первый шаг его новой, ужасной роли? Стража? Тюремщика над своими же жертвами и собственными кошмарами? Горечь подступила к горлу, смешанная с привкусом озона и тления. Он отвернулся от окна и растворился в сырых сумерках питерского вечера.

Следующим был молодой бизнесмен. Его имя всплыло в памяти Ардиса – Дмитрий. Найти его оказалось сложнее. Адрес отцовской квартиры был пуст и звенел ледяным эхом недавней смерти и разорения. Потребовалось несколько дней блужданий по темным уголкам города, где торгуют информацией и забвением, чтобы узнать: Дмитрия видели в дешевых мотелях у вокзалов. Он стал призраком собственной жизни.

Ардис нашел его в номере, пахнущем дезинфекцией, дешевым табаком и перегаром. Дверь была приоткрыта – плохой знак. Внутри царил хаос: перевернутый стул, пустые бутылки из-под водки, валявшиеся на линолеуме с неизвестными пятнами, смятые пачки сигарет. Дмитрий лежал на неубранной кровати, одетый в помятый костюм, который теперь висел на нем, как на вешалке. Он спал беспокойным, пьяным сном, бормоча что-то невнятное. На тумбочке рядом, в луже пролитой жидкости, лежал старый, но грозный револьвер системы «Наган».

Аура Дмитрия была похожа на разбитое зеркало, разлетевшееся острыми, болезненными осколками. Осколки ненависти – к отцу (за письма к другой женщине, за неизвестного брата, за потерянное наследство), к себе (за слабость, за пьянство, за проигрыш), ко всему миру (за несправедливость, за холод, за эту липкую тошноту, что не проходила). Но главное – его ауру опутывала та же черная паутина, что и Анну Петровну, только гораздо более густая, агрессивная, живая. Она пульсировала, впитывая его ярость и страх, как губка. Источник – сгусток, висевший прямо над кроватью, как грозовая туча, готовый разразиться молнией безумия. Он был больше и темнее, чем у Анны. И он чувствовал Ардиса.

Едва некромант переступил порог, сгусток сжался, стал плотнее, приобрел угловатые, колючие очертания. От него потянулись новые, более толстые щупальца к вискам спящего Дмитрия, который застонал и задергался. Ардис почувствовал волну враждебности, холодной и целенаправленной. Этот сгусток не просто питался – он защищал свою территорию, свою «пищу».

Подавить его было сложнее. Во много раз сложнее. Отчаяние Анны Петровны было пассивным, истощающим. Ненависть Дмитрия – это активная, разрушительная сила, отличное топливо для заразы. Она придавала сгустку силу и агрессию. Ардис ощутил сопротивление, как будто он пытался сжать руками раскаленную, скользкую болванку из чугуна. Он сосредоточился, вкладывая в воображаемые ледяные цепи не только волю, но и часть той холодной силы, что пульсировала в нем после прикосновения к Эдуарду. Цепи сомкнулись туже. Но сгусток не сдавался. Он дергался, пытаясь разорвать оковы. Ардис почувствовал, как нужно больше. Гораздо больше.

Сжав зубы, игнорируя нарастающую боль в висках и тошноту, Ардис сделал то, что раньше показалось бы кощунством. Он не просто обернул сгусток цепями. Он вонзил в него острие своей воли, как кинжал, выкованный из мрака и отчаяния самого Элидора. Воображаемый клинок из льда и тьмы.

Сгусток завизжал. Не звуком, а вибрацией на уровне иных измерений, от которой задрожали стекла в грязном окне номера. Он сжался в комок, отступил к потолку, как раненый паук. Нити, связывающие его с Дмитрием, истончились, стали почти прозрачными, но… не порвались. Спящий бизнесмен застонал громче, забился в коротких, резких конвульсиях, но не проснулся. Его лицо покрылось испариной, дыхание стало хриплым.

Ардис почувствовал резкую, сверлящую боль в виске и теплый, металлический привкус крови во рту. Он переусердствовал. Его собственные ресурсы, подкрепленные силой Пустоты, все равно таяли, как снег на раскаленной плите. Он шагнул назад, к двери, чувствуя слабость в ногах. Сгусток на потолке медленно расправлялся, его чернота снова сгущалась, наполняясь ненавистью спящего человека. Подавление было временным. Очень временным.

Он вышел из номера, шатаясь. Город вокруг, залитый желтым светом уличных фонарей, казался чужим, враждебным, декорацией к чужому кошмару. Свет фонарей не рассеивал тьму, а лишь подчеркивал ее глубину в подворотнях и арках. И в этих тенях ему мерещилось движение – не крыс, не бродяг, а чего-то большего, бесформенного, но наблюдающего. Темные пятна сливались и распадались, шепча беззвучно на языке скрипа и ветра. Оно знало о нем. Оно чувствовало его вмешательство. Охотилось? Или просто… ждало, когда он окончательно ослабнет? Ардис втянул голову в плечи, глубже засунул руки в карманы пальто, пропитанного запахом кладбища и космического холода, и заковылял прочь, стараясь не смотреть в темные углы, где тени казались слишком густыми.

Самым страшным была женщина с ребенком. Лида. Ее адрес он нашел через контору, оформлявшую похороны ее отца, подкупив хмурого клерка пачкой купюр, от которых у того задрожали руки. Скромная квартира в безликом спальном районе, в панельном доме, похожем на гигантский склеп для живых. Ардис подошел к нужной двери, но не стал звонить. Колокольчик казался кощунством здесь. Он прислонился лбом к холодной, обшарпанной поверхности двери, закрыл глаза и попытался «увидеть» сквозь нее, как он делал это у Анны Петровны.

И его пронзил ледяной ужас. Острый, как игла его компаса, вонзившаяся прямо в мозг.

Внутри было два источника заразы. Один – знакомый, слабый, но ядовитый, как очаг радиации, в комнате, где, видимо, умер и был «воскрешен» отец Лиды. Он пульсировал тусклым, больным светом, как гнилушка. Но второй… второй был в маленькой комнатке, которую Ардис интуитивно определил как детскую. И он был связан не с отчаянием или ненавистью, а с крошечным, хрупким, чистым пламенем жизни – ее сыном, Мишей. Но пламя это было не просто окутано черной паутиной. Оно было опутано, как муха в паутине, затянуто в липкий, пульсирующий кокон из чистейшей тьмы. Паутина не просто окружала детскую ауру – она проникала в нее, сплеталась с ее светом, заменяя его чистые, золотые нити на свои, черные и холодные. И паутина эта питалась. Питалась чистой, невинной, неосознанной энергией ребенка, высасывая ее капля за каплей, подменяя жизненную силу силой Пустоты. Ардис ощутил связь – черные нити тянулись от детского кокона к сгустку в комнате отца, как пуповина, по которой передавалась отрава.

И ребенок… ребенок не плакал. Он… молчал. Слишком тихо для младенца. Слишком неподвижно. Внутри кокона Ардис почувствовал не крик, не смех, а… холодное любопытство к темноте. И сон. Не здоровый сон, а сон куколки в коконе, из которой должно выйти нечто иное.

Ардис пошатнулся, прислонился к холодной, бетонной стене подъезда. Его сердце бешено колотилось, ледяные иглы пронзали грудь. Он не мог войти. Не мог. Физически не мог заставить себя повернуть ручку. Подавить сгусток в ребенке? Его собственная сила, его темная некромантия, искаженная законами этого мира, была слишком грубой, слишком разрушительной. Он боялся, что попытка «выжечь» паутину убьет хрупкое пламя жизни Миши мгновенно. Или, что еще страшнее, сделает что-то непоправимое – окончательно сольет ребенка с заразой, превратив его в нечто новое и ужасное. Он чувствовал, как черная паутина внутри Миши уже меняла его не на физическом уровне (пока), а на уровне души, сущности. Закладывая семена чего-то чужого, нечеловеческого, холодного и вечного.

В этот момент он услышал шаги из-за двери. Механические, усталые. Защелкал замок. Дверь открылась. На пороге стояла Лида. Она постарела не на годы – на десятилетия за те несколько месяцев, что прошли с «воскрешения» ее отца. Лицо осунулось, глаза глубоко запали в темные круги и горели лихорадочным, нездоровым блеском – смесью безумия, непомерной усталости и запредельного отчаяния. Она несла мусорный пакет. Увидев Ардиса, замерла. Просто замерла. И в ее расширившихся зрачках мелькнуло не столько удивление, сколько… леденящее узнавание. И странная, ужасающая догадка, кристаллизующаяся в ее измученном мозгу.

«Вы…» – прошептала она. Голос был хриплым, лишенным силы, как шелест сухих листьев. В нем не было страха. Была пустота. Бездонная. И та самая догадка. – «Это вы… С ним? С отцом? Тогда?»

Ардис молчал. Он не мог найти слов. Он смотрел на нее, а видел не просто женщину – он видел черные, липкие нити, тянущиеся от ее истерзанной ауры к квартире, к двум сгусткам заразы внутри. К отцовскому и к… детскому. Она была не просто жертвой. Она была связующим звеном. Живым проводником чумы, мостом, по которому зараза переползла от старого трупа к новорожденной жизни. Ее отчаяние, ее связь с отцом, ее материнство – все это сделало ее идеальным каналом.

«Миша…» – ее голос дрогнул, в нем пробилась трещина. – «Он… не плачет. Никогда. Уже… давно. Он смотрит. Этими… глазами. Пустыми. Как тогда… как тогда папа… в тот день…» Она вдруг бросила мусорный пакет. Он упал с глухим шлепком. Ее руки вцепились в собственные волосы, сжимая их в кулаки до побеления костяшек. «Что вы сделали?!» – ее шепот внезапно сорвался в вопль, дикий, разрывающий тишину подъезда, полный такой боли и обвинения, что Ардис физически отшатнулся. – «Что вы СДЕЛАЛИ С НАМИ?!»

Она бросилась на него. Не как женщина, а как загнанный в угол зверь, потерявший последнее. Царапалась, била кулаками в грудь, пыталась укусить. Ардис не сопротивлялся. Не отстранялся. Он принял ее удары, ее истерику, ее немую ярость. Он заслужил это. Каждый удар, каждый царапина на его уже мертвенно-бледной коже была ничтожна по сравнению с тем ударом истины, который обрушился на него при виде зараженного ребенка. Боль от ее ногтей была физической, понятной. Боль от осознания своей роли в судьбе этого младенца – была вселенской.

Он невольно поднял руки, пытаясь удержать ее безумный натиск, смягчить удары. Его пальцы в грубых перчатках коснулись ее рук, ее запястий. И в момент прикосновения его сознание провалилось. Не в воспоминание. В черный, ледяной вихрь ее кошмара.

Он увидел ее отца в момент своего «воскрешения» в этой самой квартире. Не со стороны, а ее глазами. Увидел, как его тело неестественно дергалось на столе, как изо рта текла та самая черная, густая, маслянистая жижа, пахнущая грозой и могилой. Увидел, как его глаза, прежде просто мертвые, превратились в бездонные черные колодцы, в которых мерцал нездешний, ледяной свет звезд в пустоте. И как этот жуткий, нечеловеческий взгляд, полный немого ужаса и абсолютной пустоты, медленно, неизбежно повернулся и упал на маленького Мишу, лежащего в своей кроватке в соседней комнате. Дверь была приоткрыта. И в тот миг, в этот миг встречи взглядов живого мертвеца и невинного младенца, что-то перешло. Невидимая спора. Тень Тени. Черная нить, протянувшаяся через пространство комнаты и мгновенно вплетенная в светлую ауру ребенка.

Он увидел, как Лида, получив пароль (который оказался не номером счета, а датой смерти ее любимой матери – последняя, жестокая шутка отца или самой Пустоты?), попыталась прикоснуться к «воскрешенному» отцу, обнять его в порыве жалкой надежды. И как он отшатнулся с тем же нечеловеческим, булькающим хрипом, что был у Николая, у Эдуарда. Как он потом, оставшись один в комнате, начал биться головой о стену, содрогаясь в судорогах, монотонно повторяя на том же чужом, гортанном языке, что звучал у всех: «Ошибка… Заражение… Открыто…»

Он увидел Мишу. Не просто его тело. Его чистую, светлую, только начавшую разгораться душу, окутанную теперь черной, липкой, живой паутиной заразы. Паутина пульсировала, с каждым ударом вплетаясь глубже в его ауру, подменяя чистые, яркие эмоции ребенка – любопытство к миру, безудержную радость, здоровый страх – на холодное безразличие, на странное, недетское любопытство к темноте, к тишине, к… пустоте. На желание не света, а покоя небытия.

Ардис с силой оттолкнул Лиду. Не от злости, а от ужаса, от невозможности вынести этот поток чужой боли и собственной вины. Она упала на холодный пол подъезда, ударившись локтем, и разразилась рыданиями – не плачем, а воем затравленного животного, в котором смешались горе, бессилие и проклятие. Ардис не видел, не слышал больше ничего. Он повернулся и побежал. Бежал по серым, бесконечным улицам спального района, не разбирая дороги, сжимая голову руками, пытаясь заглушить ее вопли, заткнуть уши от леденящего шепота в своей собственной душе: «Ты ключ… Врата открыты… Тьма распространяется… Тьма…» Шепот звучал голосом Пустоты, голосом того, что смотрело на Мишу глазами ее отца.

Он бежал, пока не уперся в знакомую, покрытую мхом и граффити, чугунную ограду кладбища. Перелез через нее, падая в мокрую траву, и побрел между могилами, спотыкаясь о камни, к своему склепу. Его крепости. Его ловушке. Его единственному убежищу в мире, который он сам превратил в кошмар.

Дверь склепа со скрипом открылась. Холод и запах сырости, камня и чего-то еще – острого, чуждого – ударили ему в лицо. Кукла Лорика все еще лежала в центре оскверненного ритуального круга, где смешались соль, аметист, его кровь и черная жижа. Черная жижа из треснувшей пуговицы растеклась маленьким, маслянистым пятном, впитываясь в камень. Тени на стенах не просто шевелились. Они сгустились. Обрели почти осязаемую плотность. Они ждали. Молча. Внимательно.

Ардис упал на колени перед куклой. Не в мольбе о прощении. В наблюдении. В изучении. Он смотрел на это уродливое подобие сына – на грубые швы, на черные пуговицы вместо глаз, на выгоревшие нитки волос – и видел не пародию. Он видел… карту. Карту заражения. Чувствовал слабые, но отчетливые вибрации, тонкие, как паутина, нити, тянущиеся от куклы в темноту, за пределы склепа, сквозь толщу камня и пространства. К Анне Петровне и ее сдавленному сгустку. К Дмитрию и его бурлящему, ненавидящему паразиту. К Лиде. И к Мише. К его маленькому, затянутому тьмой пламени. Кукла была центром паутины. Антенной, настроенной на его собственную искаженную душу. Репитером, усиливающим связь. Через нее, через эту жуткую пародию на его любовь, он мог чувствовать их всех. Чувствовать сгустки заразы, пульсирующие в их искалеченных жизнях. Чувствовать, как Оно – та самая Пустота, живая и голодная – через эти сгустки прощупывает реальность, ищет слабые места, тонкие места, чтобы прорваться окончательно, широко распахнуть Врата, которые он, Ардис, так глупо приоткрыл.

Идея, чудовищная и неотвратимая, как падение в бездонный колодец, оформилась в его сознании. Он не мог уничтожить заразу. Она была частью него самого теперь, частью его изуродованного дара, искаженного законами этого мира, частью той силы, что вошла в него при прикосновении к Эдуарду. Он не мог вылечить зараженных, вырвать сгустки, не убив их или не превратив в нечто худшее. Он мог лишь сдерживать, как он сделал с Анной и Дмитрием, покупая им время ценой собственных сил.

Но… что если он сможет контролировать? Не сами сгустки, а саму связь? Сделать себя не просто ключом, а… шлюзом? Фильтром? Если он не может закрыть Врата, может быть, он сможет решать, что и в каких количествах просачивается через них? Использовать куклу не как маяк для Пустоты, а как… пульт управления?

Он посмотрел на свои руки. Кожа на обожженной правой руке почернела еще больше, стала похожей на кору мертвого дерева, потрескалась, из трещин сочился желтовато-черный, зловонный ил – физическое проявление заразы внутри него. Он чувствовал холодную, чужеродную силу, пульсирующую под кожей, в венах, замещающую его кровь. Силу Пустоты. Силу самой заразы. Но это была его сила теперь. Купленная страшной ценой его сына, его души, его человечности. Сила Стража Порога.

Ардис медленно, преодолевая отвращение и остатки любви, которые теперь казались лишь слабостью, протянул руку к кукле. Не для того, чтобы поднять ее. Чтобы… соединиться. Укрепить связь. Он коснулся тряпичной головы пальцем… И ощутил удар. Не электрический. Ледяной. Ток чужеродной энергии, темной и мощной, прошел по его руке… Больно. Очень больно… Но вместе с болью пришла… ясность. Усиленная. Кукла была фокусом, направляющей его искаженную волю.

Он ощутил Анну Петровну. Ее сгусток, сдавленный его ледяными цепями. Он ощутил его спящую, но голодную злобу… Ардис мысленно сконцентрировал свою волю, усиленную связью через куклу и холод Пустоты внутри него, на сдавленном паразите. Он сжал воображаемые ледяные цепи сильнее. Не просто сдавил, а вонзил в сгусток ледяные шипы своей воли.

Каждое усилие контроля выжимало из него капли его собственной, уже отравленной силы. Он чувствовал, как холодный узел в груди пульсирует сильнее, а кожа на обожженной руке чернеет и трескается. Цена контроля была его плотью, его рассудком, его медленным превращением в нечто иное. Но он купил мгновение. Мгновение детского плача Миши. И в его душе… впервые за долгое время… была не только отчаяние. Была чудовищная тяжесть ответственности. И ледяная надежда Стража. Он переключил свое внимание, как поворотом незримого тумблера. На Дмитрия. Тот метался в пьяном бреду на кровати в номере мотеля. Его сгусток бушевал, раздуваясь от ненависти и страха, щупальца впивались в виски спящего, вытягивая энергию кошмаров. Ардис сконцентрировался, представив не цепи, а кинжал из абсолютного мрака и льда. Он мысленно вонзил его в центр сгустка. Сгусток завизжал – вибрацией, от которой задребезжали стаканы на тумбочке. Он сжался, отступил к потолку, его чернота стала менее плотной, более рассеянной. Дмитрий затих, его конвульсии прекратились, дыхание выровнялось, погружая его в глубокий, истощенный сон. Еще один крошечный прилив ледяной силы влился в Ардиса. Сильнее, чем от Анны. Потому что сгусток был сильнее, а подавление – жестче.

И тогда он рискнул. Рискнул всем. Он направил свое усиленное куклой восприятие на самое страшное. На Мишу. На черный кокон, опутавший его детскую душу. Он не стал атаковать. Не стал пытаться рвать паутину. Он… коснулся. Осторожно. Тонко. Как хирург скальпелем касается нерва. Как дипломат вступает в переговоры с чудовищем. Он ощутил чистый, но ослабленный, задыхающийся свет детской сущности, дрожащий под гнетом липкой тьмы. И саму паутину – живую, хищную, связанную мощным канатом с отцовским сгустком в соседней комнате. Ардис собрал всю свою волю. Всю накопленную холодную силу Пустоты, прошедшую через фильтр его отчаяния и куклы. Он не стал рвать. Он… заморозил ее. Не уничтожил. Превратил на мгновение в хрупкий иней, приостановил ее пульсацию, ее питание, ее проникновение.

Внутри кокона, на уровне, недоступном физическим чувствам, послышался тонкий, чистый звук. Как звоночек. Как первый крик новорожденного. И… плач. Слабый, жалобный, но настоящий детский плач. Не крик боли, а крик жизни, протестующей против тьмы.

Из соседней комнаты донесся сдавленный крик Лиды, полный невероятной, почти болезненной надежды: «Мишенька? Сынок? Ты… ты плачешь?»

Ардис резко, как от удара током, отдернул руку от куклы. Связь оборвалась. Он тяжело, хрипло дышал, опираясь руками о холодный камень пола. По его лицу, смешиваясь с потом, текли струйки черной жижи из уголков глаз. Он чувствовал себя опустошенным до дна. Выжженным. Но… впервые за долгое время, за все время в этом проклятом мире, в его душе не было только отчаяния и ужаса. Было что-то еще. Чудовищная тяжесть. Ужасающая ответственность за каждую искорку жизни, которую он едва не погасил. Знание цены своего нового «дара». И странная, извращенная, ледяная надежда. Не на спасение. На отсрочку. На контроль. На возможность быть не просто разрушителем, а… смотрителем ада, который он сам создал.

Он не вернул сына. Он создал монстра из лоскутов и боли. Он сам стал монстром. Но этот монстр, эта кукла, эта паутина заразы… она была его орудием. Его единственным шансом сдержать то, что он выпустил в мир. Он не мог закрыть Врата. Но, быть может, он мог контролировать, сколько и чего просачивается через них. Он мог быть не Воскрешающим, не разносчиком чумы, а Стражем Порога. Тюремщиком собственного апокалипсиса. Вечным солдатом на границе между бытием и небытием, которую он сам же и разрушил.

С тихим стоном, больше похожим на скрип ржавых петель, Ардис поднял куклу. Она была холодной и неживой в его руке. Пуговица-глаз с трещиной смотрела на него бездонной пустотой, в которой мерцали отражения далеких, чужих звезд. Ардис прижал тряпичное подобие к груди, туда, где когда-то билось живое сердце, а теперь пульсировал холодный, черный узел чужой силы – его новый центр, его якорь в море тьмы.

«Хорошо, Лорик, – прошептал он в ледяную, звенящую тишину склепа, и его голос звучал чужим, как скрежет камней. – Начинаем нашу службу. Стражей. На Той Стороне Порога.»

Тени на стенах замерли. Казалось, они склонились в немом поклоне. Готовые. Готовые к приказу. Готовые к новой, вечной войне в серых сумерках мира, где магия была не сказкой, а самой страшной, самой реальной из всех возможных реальностей. А за его спиной, в глубине склепа, в том самом месте, где упали капли черной жижи из его руки, смешавшись с прахом мертвых и пылью Элидора, на холодном, веками немом камне пола, пробился тонкий, черный, как вороново крыло, росток. Он был гибким и влажным, как щупальце. Он тянулся кверху, к сырому мраку сводов, жадно впитывая холод и отчаяние. Первый цветок новой, чужой жизни в мире, который уже никогда не будет прежним. Плод Пустоты. И знак правления нового Стража.

Эпизод 2 "Холст"

Дождь в Петербурге был не водой, а прокисшей тканью, которой небо пыталось стереть город. Он размазывал фасады домов на Лиговке в грязные акварельные пятна, стекал по витринам комиссионок, смывая с вещей остатки чужих жизней, и въедался в кости Алисы, стоявшей под карнизом старого дома. Влажность пропитала ее до мозга костей, превратив одежду в холодный компресс. Капли, сочащиеся с ржавого водостока над головой, падали ей за воротник, стекая ледяными червями по позвоночнику. Она не помнила, сколько времени провела здесь, глядя на запертую дверь антикварной лавки «Диковинка». Каждый прохожий, зонт которого резал серую пелену дождя, казался потенциальным посланником Ардиса или же самой Той Стороны, наблюдающей за ее отчаянием. Один старик в пропитанном влагой плаще остановился, его мутные, как вареный лук, глаза скользнули по ее лицу, задержались на свертке в ее руках. Он что-то пробормотал, звук похожий на шорох крыс под половицами, и растворился во влажной мгле, оставив после себя шлейф запаха заплесневелого хлеба и чего-то кислого. Алиса сжала сверток сильнее. В руке она сжимала завернутое в промасленную холстину нечто тяжелое, угловатое и бесконечно дорогое. Последняя надежда. Или последнее безумие. Ткань холстины впитывала влагу из воздуха, становясь скользкой, живой на ощупь, словно кожа какого-то речного тваря.

Ее сына не стало полгода назад. Не болезнь, не несчастный случай. Просто… не стало. Утром он смеялся, размазывая по щекам манную кашу, его смех был похож на звон крошечных колокольчиков, а к вечеру его маленькое тельце остыло в кроватке, как внезапно потухшая свеча. Она помнила этот леденящий ужас, когда ее пальцы, тщетно ища пульс на тонкой шейке, наткнулись на холод, более глубокий, чем зимний ветер. Помнила белые стены морга, где его положили на металлический стол, такой маленький и потерянный. Помнила, как врач, избегая ее глаз, произнес: «Синдром внезапной детской смерти». Бессмысленная, безликая формула, которая ничего не объясняла, лишь выжигала в Алисе дотла все, кроме одной навязчивой мысли, пульсирующей в такт собственному сердцебиению: Он не мог просто уйти. Он здесь. Где-то рядом. Забытый. Застрявший. Мир после этого стал прозрачным, хрупким, как старое стекло, готовое рассыпаться от неосторожного прикосновения. Звуки доносились приглушенно, сквозь вату, цвета поблекли до оттенков грязного льда и запекшейся крови. Запахи исказились: хлеб пах сырой землей, детская присыпка – озоном после грозы, а свежий воздух – формалином, наполняя легкие предчувствием вечного холода.

Именно тогда, в кошмарные недели после похорон, когда тишина в квартире звенела набатом, оглушая пустотой, она услышала шепот. Не на улице, не в ушах, а в самой кости черепа, в пульсации височной артерии, как будто кто-то скребся изнутри. Скрипучий, как несмазанная дверь в заброшенном подвале, пронизанный статикой: «Ищи того, кто помогает. Между "было" и "никогда". На Лиговке… у воды, что течет вспять…» Шепот сопровождался запахом – смесью ладана, формалина и чего-то сладковато-гнилостного, отчего сводило желудок и горло перехватывало спазмом. Иногда, просыпаясь среди ночи, ей казалось, что по щеке ползет невидимая капля той же сладковатой слизи, оставляя за собой ледяную дорожку. Однажды, в полусне, она увидела слабую, сероватую дымку над кроваткой, принявшую на мгновение очертания маленькой фигурки, прежде чем раствориться с тихим шипением, как угли в пепле.

Она искала. Методом проб и ошибок, по наводкам отчаявшихся в темных уголках интернета – форумах, где тени делились тенями надежд, где отчаяние пахло пылью заброшенных серверов, – она вышла на «Диковинку» и на человека по имени Ардис. О нем говорили разное: колдун, шарлатан, психопат, живой труп, «тот, кто разговаривает с щелями». Но все сходились в одном: он мог заставить мертвых говорить. За определенную плату. И за непредсказуемую цену. «Он не возвращает, он… приоткрывает,» – писала анонимка с ником «Плачущая в Лиговском тумане». – «И то, что выглядывает, носит маски. Иногда знакомые. Иногда… изнанку знакомого. Будь осторожна. Плата всегда больше, чем ты готова отдать.» Другой пользователь, «Слепец у Кривого Зеркала», добавил: «Ардис – не имя. Это диагноз. Или… состояние. После него пахнет Пустотой.»

Дверь лавки со скрипом, точно повторяющим тот самый шепот в ее голове, открылась. Скрип был влажным, как будто петли прорастали ржавчиной изнутри камня. В проеме возник силуэт – высокий, неестественно худой, будто тень, отлитая из свинца и покрытая тонкой пленкой пыли веков. Ардис. Лицо его, освещенное тусклым, желтоватым светом изнутри (будто светились не лампы, а старые фосфоресцирующие краски на разваленных картинах), было бледным, с глубокими впадинами вместо щек. Кожа напоминала пергамент, натянутый на череп, испещренный сеткой тончайших морщин, похожих на трещины на высохшем глиняном черепке. Глаза, цвета старой, потускневшей медной монеты, утонули в орбитах и казались слепыми, но Алиса почувствовала, как этот взгляд сканирует ее, проникая сквозь кожу, ощупывая ее горе, ее отчаяние, ее кошелек, самую структуру ее костей, словно рентгеновскими лучами, выявляющими скрытые переломы души. От него пахло сыростью подвала, пылью веков и тем самым сладковатым тленом, что преследовал ее в шепоте, с ноткой металла, старой типографской краски и… озоном, как после близкого удара молнии. За его спиной маячил хаос лавки: груды книг с раздувшимися от сырости корешками, из которых выпадали пожелтевшие страницы, похожие на обрывки кожи; чугунные безликие статуэтки, чьи формы наводили на мысли о замерзших в муке; зеркала с потускневшей амальгамой, отражающие комнату криво и не полностью, будто часть реальности там просто отсутствовала, замененная серой, мерцающей пустотой.

«Входите,» – его голос был сухим шелестом, как осенние листья под ногами, перетираемыми в труху. Звук казался исходящим не из горла, а из самой грудной клетки, скрипящей, как несмазанный механизм. – «Вы принесли… предмет? Тот, что зовет из глубины?» Его невидящий взгляд уперся прямо в сверток у нее в руках, будто видел сквозь холстину.

Алиса молча протянула сверток. Руки дрожали так, что холстина зашелестела, как крылья пойманной мухи. Ардис развернул ее с неестественно ловкими, длинными пальцами, похожими на бледных, костлявых пауков. Пальцы двигались беззвучно, с хирургической точностью, но их кончики были неестественно холодными даже сквозь ткань. Внутри лежала детская рубашечка – мягкая, хлопковая, когда-то голубенькая, а теперь выцветшая до грязно-серого цвета забвения, пропитанная запахом детского шампуня, смешанным с пылью и слабым отголоском того самого формалина. Но под ней… Это был холст. Маленький холст, натянутый на деревянную рамку размером с книгу. На нем – смутный, будто размытый дождем абрис детского лица. Ничего конкретного: пятно света, намек на глаз, тень улыбки, ускользающая, как дым. Алиса написала его через неделю после смерти сына, в состоянии, граничащем с помешательством. Краски смешивались сами, ложились странными, неконтролируемыми мазками, будто водила ее рукой не она, а само горе, извергая себя на ткань. Этот образ пришел к ней во сне – лицо, плывущее в темноте, зовущее беззвучным криком. Она запечатлела его в слезах и акриле, и краски впитали соль ее слез, оставив на поверхности едва заметные кристаллические наплывы. Но с тех пор картинка… менялась. Тени углублялись, становясь бархатисто-черными, бездонными, световые пятна смещались, будто лицо поворачивалось, следило за ней из угла комнаты, когда она пыталась отвернуться. Иногда ночью Алисе казалось, что холст тихо шелестит, как страницы книги на сквозняке, которого не было, а звук доносился из самой глубины изображения. А однажды утром она нашла крошечную каплю чего-то темного и маслянистого на полу под ним. Как будто холст… вспотел холодным, липким потом.

«Интересно,» – пробормотал Ардис, поднося холст к своим мертвым глазам так близко, что его дыхание (холодное, без запаха, как воздух из открытого холодильника) коснулось поверхности. Его пальцы скользнули в миллиметре от краски, не касаясь, но Алисе показалось, что изображение под ними дрогнуло, словно от прикосновения, а тень глаза на миг стала глубже. – «Не предмет. Отпечаток. Эхо боли. Очень… липкое эхо. Оно вросло в ткань, в древесину рамки. Оно голодное. Голодное по теплу. По вниманию.» Он поднял взгляд на Алису. Его глаза-монеты казались чуть ярче, в них мелькнул отблеск того же холодного света, что и в намеке на глаза на холсте, как крошечные отражения далекой ледяной звезды. «Вы хотите услышать его голос? Увидеть движение? Или…» – он сделал паузу, и в его голосе прозвучала ледяная, безжалостная ясность, как удар ножом о камень, – «…вам нужно не сын. Вам нужно утешение. Знание, что он не просто сгнил в земле? Что его боль… ваша боль… имеет вес в этой пустоте? Или…» – он наклонился чуть ближе, и запах тлена и озона стал почти удушающим, – «…вы хотите, чтобы он забрал вас с собой? В ту Пустоту, что зовет?»

Алиса сглотнула ком в горле, острый, как осколок стекла, впивающийся в плоть. Он говорил правду, страшную, обнажающую правду, выворачивающую душу наизнанку, обнажая гниющую рану на ее месте. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось, будто перехваченное невидимой рукой.

«Цена высока,» – заявил Ардис. Он назвал сумму, от которой у Алисы похолодели пальцы и ноги. Ее последние деньги. Сбережения на черный день, который уже наступил и длился полгода. И еще кое-что: «Работа будет с материалом. Не с телом. С этим… эхо-резонансом. Риск больше. Результат… непредсказуем. Как сама память. Как сон, в который вползает кошмар.» Он помолчал, его пальцы снова замерли над холстом, и Алисе почудилось, что краски под ними напряглись, как кожа перед уколом. «То, что может прийти… оно может носить его лицо. Звучать его смехом. Но это будет не он. Это будет… отражение в кривом зеркале. Искаженное голодом Пустоты. И оно может не захотеть уходить обратно. Оно может… прилипнуть. К картине. К вам. К этому месту. Как плесень. Как паразит. Навсегда.»

Она согласилась. Что ей оставалось? Отчаяние было черной дырой, затягивающей все остальное – свет, звук, саму возможность будущего. Бездна зияла у ног, холодным дыханием поднимаясь по ногам, и прыжок в нее казался единственным движением, единственным способом хоть что-то сделать, хоть как-то соединиться. Даже если это соединение будет с чудовищем, носящим лик ее ребенка.

Работа проходила не в морге и не в квартире, а в крошечной, заваленной хламом комнатке на задворках «Диковинки». Воздух был спертым, пропитанным запахом старой бумаги, разлагающейся на молекулы, пыли веков, масляных красок, пахнущих как старая кровь, и чего-то еще – острого, химического, напоминающего ацетон, смешанного с запахом озона и слабой, но невыносимой нотой гниющей плоти, словно где-то за грудой тряпок разлагалась не мышь, а что-то крупнее, с когтями и перьями. Комната была лишена окон. Единственный источник света – тусклая, мерцающая лампа под зеленым, покрытым паутиной и жирным налетом абажуром, отбрасывающая болотные, колеблющиеся тени, которые цеплялись за предметы, как пиявки. В центре, на трехногом табурете, стоял холст с размытым личиком. В этом ядовито-зеленом свете пятна краски казались глубже, подвижнее, а тени в глазных впадинах пульсировали с едва уловимым ритмом.

Ардис не чертил кругов, не зажигал свеч. Его ритуал был тихим, почти незаметным насилием над пространством, хирургией души, проводимой во тьме. Он двигался медленно, словно под водой, с той же вязкой грацией, что и тени на стенах. Его дыхание стало едва слышным, поверхностным.

Он достал свой «инструментарий» из старого, покрытого струпьями ржавчины и потертой кожи рептилии чемоданчика, открывшегося с сухим щелчком, похожим на сломанную кость:

Кристаллы йодированной соли: Крупные, желтоватые, как обломки старых костей. Он разложил их по углам комнаты с точностью часовщика, расставляя не просто по точкам, а вписывая в невидимую геометрию. Соль шипела слабо, касаясь пыльного пола, оставляя крошечные влажные пятна, которые тут же темнели, впитывая грязь. Запах озона усилился.

Моток тонкой медной проволоки: Блестящей, как новая монета, но холодной на ощупь, как металл в мороз. Он оплел ею ножки табурета, создавая вокруг холста сложную, асимметричную паутину, узлы которой напоминали застывшие капли крови. Проволока гудела едва слышно, когда он ее натягивал, вибрация передавалась по полу, ощущалась ступнями как слабый электрический ток.

Пузырек с темной, густой жидкостью: Похожей на засохшую кровь или старый бальзам. Этикетка была залита чем-то бурым, напоминающим запекшуюся кровь, и нечитаема. Ардис снял пробку – хлюпающий звук был отвратительно влажным. Запах ударил в нос – концентрированная смесь того самого сладкого тлена, формалина и горечи полыни. (Позже, в разговоре с "аптекарем", стариком с глазами как мутные шарики из стекла, торгующим в подворотне у Крюкова канала снадобьями и корешками, Ардис упомянет, что это "дистиллят теней, выпаренный на лунном свете над раскопками старого чумного кладбища, где земля до сих пор шевелится").

Игла: Главное орудие. Не швейная. Не медицинская. Игла от старого, разбитого компаса. Длинная, темная, почти черная, холодная даже на вид. Она казалась не металлической, а выточенной из обсидиана или застывшей тьмы. Она впитывала слабый свет комнаты, оставляя вокруг себя сияющую пустоту, маленькую черную дыру. На ее острие, при ближайшем рассмотрении, можно было разглядеть микроскопические зазубрины.

Ардис встал перед холстом. Его движения были медленными, точными, как у хирурга, готовящегося к вскрытию не тела, а самой ткани воспоминаний, к операции на призраке. Он влил несколько капель темной, почти черной жидкости из пузырька в маленькую фарфоровую чашечку с паутиной трещин. Добавил щепотку соли из угла. Жидкость зашипела яростно, выпуская едкий, сладковато-гнилостный дымок, который не поднимался вверх, а стлался по полу, цепляясь за ноги Алисы холодными щупальцами. Затем он повернулся к ней. Его слепые глаза уставились на ее слезы, которые она даже не заметила, как они покатились по щекам.

«Слеза. Соль горя. Капля.» – прошептал он. Быстрым, почти невидимым движением он провел пальцем под ее глазом, собрав слезу на кончик. Капля, смешавшаяся с его холодом, упала в чашечку с шипящим зельем. Шипение стало громче, дым гуще, запах невыносимым – теперь к нему добавился отчетливый запах ее горя, ее отчаяния, как будто выпарили ее душу.

Он взял иглу компаса – пальцы слегка дернулись, будто от разряда статики, и на мгновение Алисе показалось, что по его коже пробежали черные прожилки – и окунул ее острие в смесь. Металл (если это был металл) почернел еще сильнее, будто обуглился, и от него пошли тонкие, черные прожилки в густую жидкость, как яд. Сама игла начала излучать слабое, зловещее сияние – не свет, а скорее поглощение света вокруг себя.

«Ткань памяти тонка,» – прошептал он на странном, гортанном языке, звуки которого напоминали скрежет камней под ледником и шелест пепла по мрамору склепа. Он явно не обращался к Алисе, а говорил с самой тьмой, с пустотой за холстом. – «Особенно память горя. Она рвется, искажается. Сквозь дыры просачивается… иное. Тени прошлого тянутся к свету боли, как мотыльки на огонь, чтобы сгореть. Но свет привлекает и то, что живет во тьме между. Что питается и светом, и пеплом.»

Он поднес иглу к холсту, не касаясь его, водя острием в сантиметре от поверхности, по контурам размытого лица, по линии лба, вдоль смутного овала щеки. Алисе показалось, что краски на холсте зашевелились, как ртуть на разбитом термометре. Тени углубились, стали бархатисто-черными, бездонными, казалось, в них можно провалиться. Световые пятна засияли ярче, неестественно бело, пульсируя в такт ее собственному учащенному, как у загнанного зверя, сердцебиению. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, тяжелым для дыхания, как сироп, наполненный невидимыми щупальцами. Запах ацетона усилился до резкости, смешался с запахом озона после грозы и… детской присыпки, но теперь эта присыпка пахла могильным холмом. Но теперь к нему добавился отчетливый, осязаемый запах мокрой шерсти (будто насквозь промокшей собаки) и холодной, сырой земли свежевыкопанной ямы. Алиса схватилась за спинку единственного стула, ее сердце бешено колотилось, угрожая вырваться из груди, каждый удар отдавался болью в висках. В ушах зазвенело высоко и пронзительно, как комариный писк в абсолютной тишине. По коже побежали мурашки – не от холода, а от ощущения тысяч невидимых лапок.

Ардис замер на мгновение. Его бледное лицо покрылось липкой испариной, которая блестела в зеленом свете лампы, как роса на грибе. Он водил иглой медленнее теперь, с видимым усилием, будто резал не воздух, а толстый слой резины или живой плоти. Мышцы на его тонкой шее напряглись, как тросы, готовые лопнуть. Шепот его стал громче, настойчивее, полным нечеловеческого напряжения и боли, как стон раненого зверя в капкане. Слова на том же гортанном языке сливались в один жужжащий, угрожающий гул, наполняющий комнату, вибрирующий в костях. Вдруг, игла дрогнула и легла кончиком прямо на то место, где должен был быть глаз ребенка.

Раздался звук. Не громкий. Как лопнувший мыльный пузырь. Или… тихий детский всхлип, прерванный на полуслове. Или треск ломающейся сухой ветки под ногой в ночном лесу.

Холст вздохнул.

Краски не просто задвигались – они поползли. Как живые, медленные амебы под микроскопом, но с ужасающей, осмысленной целеустремленностью. Размытый абрис лица начал фокусироваться с мучительной медлительностью. Проступил лоб – выпуклый, детский, но слишком гладкий, как у куклы. Щека – округлая, но без румянца, мертвенно-бледная под краской. Подбородок – мягкий, но заостренный. Глазная впадина стала глубже, темнее, превратилась в настоящую воронку, черную дыру на полотне. И в этой темноте что-то мерцало. Не свет. Холодное, чужое мерцание, как далекая звезда в безвоздушной пустоте, лишенное тепла и надежды, лишь констатация бесконечного холода. Изображение было узнаваемым – ее сын, Миша. Но не живой, не мертвый. Какое-то другое. Лицо было слишком спокойным, почти маскообразным, лишенным детской живости, застывшим в вечном вопросе. А в глубине проступающих глаз светилась та самая нездешняя пустота, звездный холод. Губы были тонкими, синюшными линиями, как у утопленника.

«Саша…» – вырвалось у Алисы шепотом, полным одновременно ужаса и невыносимой, разрывающей тоски, тоски по прикосновению, по теплу, по настоящему. Голос сорвался на хрип, переходящий в сухой кашель.

На холсте дрогнули губы. Не для улыбки. Они растянулись в тонкую, беззвучную щель, неестественно широкую, как у рыбы, выброшенной на берег. Из глубины картины, изо рта нарисованного ребенка, поползла тень. Не просто темная краска. Плотная, маслянистая субстанция, чернее самой черной краски, чернее ночи без звезд. Она стекала по холсту вниз, медленно, неумолимо, как тяжелая нефть, оставляя за собой липкий, блестящий след, как слизь гигантской улитки или жидкая смола. Запах в комнате сменился кардинально – теперь это был тяжелый, удушливый запах мокрой земли после дождя на свежей могиле, смешанный с откровенным, тошнотворным запахом гниющей плоти (теперь уже явно не мышиной), все тем же озоном и едкой, обжигающей слизистые химической нотой, похожей на сожженную пластмассу. Алису затошнило.

Тень капала с нижнего края холста на табуретку, образуя маленькую, дрожащую лужу черного зеркала, в котором отражался искаженный, зеленоватый свет лампы, словно глаз чудовища. И из этой лужи, медленно, с противным, влажным чавканьем, как грязь под сапогом, вытягиваясь и сжимаясь, начало подниматься нечто. Не фигура. Не форма. Просто сгусток этой же черной, пульсирующей тьмы, как живой деготь. Он рос, тянулся вверх, змеей, к игле в руке Ардиса, будто притягиваемый магнитом. От сгустка тянулись тонкие, дрожащие нити, как щупальца или корни, цепляющиеся за край табурета, оставляя на дереве липкие, черные пятна. Внутри сгустка что-то переливалось тускло, как гниющее мясо.

Ардис застонал. Низкий, хриплый звук, идущий из самой глубины грудной клетки, звук ломающегося под грузом дерева. Его рука с иглой дрожала, суставы побелели от напряжения, кожа натянулась до прозрачности. Лицо исказила гримаса нечеловеческой боли и глубочайшего, физиологического отвращения, как будто он прикоснулся к чему-то невыразимо мерзкому. «Не… душа…» – прохрипел он, капли пота, черные от пыли и зеленого света, стекали по вискам, как слезы скорпиона. – «Тень тени… Отзвук боли… Приманка… Оно пришло на приманку…» Игла в его руке начала вибрировать с неистовой силой, издавая тонкий, высокий, невыносимый звон, как натянутая струна перед разрывом, звук, впивающийся в зубы, сверлящий мозг. Звук боли самой Пустоты.

Сгусток тьмы на табуретке вытянулся, приняв неясные, текучие очертания – намек на голову, плечи, нечто вроде рук, заканчивающихся щупальцами. И в нем, на месте лица, вспыхнули две точки того же ледяного, звездного света, что и в глазах на холсте. Они уставились прямо на Алису. Взгляд был пустым, бездонным, лишенным узнавания, но невероятно сосредоточенным, как взгляд хищника, выследившего добычу. В этом взгляде не было ничего человеческого, лишь холодный, аналитический голод.

В ее голове, прямо в центре сознания, прозвучал голос. Не детский. Не человеческий. Холодный, безэмоциональный, как скрежет камней в желобе вечности, лишенный интонаций, но невероятно громкий внутри черепа, заполняющий все пространство мысли:

«Мама? Где… тепло? Темно. Пусто. Холодно. Приди… Освети Пустоту… Отдай тепло…»

Это не было голосом Саши. Это был голос самой Пустоты, воспользовавшейся формой ее сына, ее болью, ее памятью как трамплином, как крюком, закинутым в ее мир, как приманкой для ловли ее самой. Ужас, ледяной и абсолютный, сковал Алису, как панцирь. Она почувствовала, как физический холод, исходящий от сгустка, обволакивает ее, проникает под кожу, сковывает мышцы. Она хотела закричать, но горло было стиснуто ледяным обручем. Хотела убежать, но ноги были ватными, приклеенными к липкому полу, который теперь казался покрытым тонким слоем той же черной слизи. Она могла только смотреть, как черный сгусток пульсирует, пытаясь оторваться от лужи на табуретке, как его щупальца тьмы тянутся к ней сквозь сгустившийся, вязкий воздух, неся с собой волну невыносимого холода и удушливого запаха могилы и разложения. Она почувствовала, как холодные щупальца мысленно обвивают ее лодыжки.

Ардис сделал резкое, отрывистое движение. Он не отдернул иглу, а, наоборот, с силой, вложив в это весь свой вес и какую-то нечеловеческую решимость, вдавил ее острие в центр холста, прямо в область сердца размытого изображения. Раздался сухой, кошмарный хруст – не дерева рамки, а будто ломающейся кости, хруст разрываемой пергаментной страницы древнего гримуара. Игла вошла по самую шляпку. Из места укола брызнуло не краской, а струйкой того же черного, маслянистого вещества, что вытекало изо рта изображения, но теперь оно было гуще, горячее на вид и пахло сожженной плотью и озоном взрыва.

Холст вздрогнул всем полотном, как живое существо под ножом мясника. Изображение лица исказилось судорогой боли и немой, бесконечной ярости. Губы разомкнулись в беззвучном крике, обнажая черную дыру рта. Черная слизь изо рта хлынула потоком, заливая нижнюю часть картины, стекая на табурет, смешиваясь со сгустком. Сгусток тьмы завизжал – беззвучным визгом, который ощущался не ушами, а костями, вибрацией в зубах, позвоночнике и самом мозге. От него задребезжали невидимые стекла в единственной лампе, и Алисе показалось, что треснула сама кость в ее виске, по черепу пробежала паутина боли. Сгусток схлопнулся, как лопнувший пузырь с грязью, с противным хлюпающим звуком, оставив после себя лишь зловонную, маслянистую лужу на дереве табурета и несколько черных, липких капель на полу, которые тут же начали медленно растекаться, впитываясь в доски, оставляя темные, влажные пятна, похожие на кровь, но черную. Запах паленой шерсти и озона стал доминирующим.

Звон иглы оборвался резко, как перерезанная струна. Наступила оглушительная тишина, давящая, как вакуум, высасывающий последние силы. Ардис выдернул иглу из холста. Она была почерневшей до самого кончика, покрытой липкой черной пленкой, которая медленно стекала каплями на пол. Место укола на холсте почернело, как ожог от кислоты, и от него по картине поползли тонкие, черные трещины, как паутина, как кровеносные сосуды некроза, пульсирующие слабым, зловещим темно-багровым светом. Лицо сына снова стало размытым, неясным, но теперь в его чертах читалось что-то страдальческое, искаженное мукой и ужасом, застывшее в вечном крике. Глаза, с их ледяными звездными точками, смотрели прямо на Алису с немым, бесконечным укором и… голодом. Запах тления, озона, химии, сырой земли и паленой шерсти висел в комнате густым, удушающим одеялом.

Ардис тяжело дышал, опираясь о стол, заваленный хламом. Он выглядел ужасно: кожа приобрела землисто-серый оттенок трупа, только что вынутого из болота, под глазами – синюшные, ввалившиеся круги, как у тяжелобольного, приговоренного к смерти и знающего час. Его губы посинели. Пальцы, сжимавшие почерневшую, дымящуюся иглу, дрожали мелкой дрожью, как в лихорадке. Он не смотрел на Алису, его взгляд был устремлен внутрь, в какую-то свою бездну, полную увиденных кошмаров, которые теперь навсегда поселились в нем. Казалось, он постарел на двадцать лет за эти минуты, и часть его жизненной силы утекла вместе с черной слизью.

«Вы… вы его вернули?» – прошептала Алиса, не в силах оторвать взгляд от искаженного, страдальческого лица на холсте. От черных, пульсирующих трещин, расходящихся от почерневшего укола, как лучи от черного солнца. Ей казалось, что в глубине этих трещин что-то шевелится, крошечные черные точки, как личинки в ране. Она чувствовала слабую вибрацию, исходящую от полотна, передающуюся по воздуху и впитывающуюся в ее кожу.

Ардис медленно, с трудом, словно голова была отлита из чугуна, повернул к ней голову. Шея хрустнула сухо, как сломанные сухие ветки. В его глазах-монетах не было ни сочувствия, ни торжества, ни даже обычной мертвенности. Лишь глубокая, бездонная усталость, граничащая с распадом, и что-то еще – холодное, чужое, пугающее, как отблеск той самой звездной пустоты из глаз на холсте. Взгляд человека, заглянувшего за край и увидевшего там себя… и не сумевшего вернуться целиком. «Никто не возвращается,» – его голос был хриплым, как шелест пепла по надгробию, как скрип несмазанных ворот в загробный мир, ведущих только в одну сторону. – «Я лишь… приоткрыл дверь. Достал эхо из колодца забвения. Но в колодце живет не только эхо. Там живут… черви Пустоты. Они питаются светом памяти. Болью. Надеждой.» Он указал почерневшим, все еще дымящимся кончиком иглы на липкую, маслянистую лужу на табуретке и на черные, расползающиеся пятна на полу. «Это не ваш сын. Это отражение вашей тоски, вашего страха, зараженное тем, что живет в щелях между мирами. Той Стороной. Паразитом, привлеченным ярким светом вашего горя. Оно пришло на зов вашей боли, впитанной холстом.» Он бросил тяжелый, невыносимый взгляд на холст. Черные трещины пульсировали слабым, зловещим темно-багровым светом, как гниющая рана. «Оно теперь здесь. В этом… предмете. Оно связано. С холстом. С местом укола. С вами. Оно будет с вами. Всегда. Как тень от несуществующего солнца. Как запах тления в вашей квартире. Как холод в вашей постели.»

Алиса почувствовала, как ее горе, и без того всепоглощающее, обрело новое, чудовищное измерение. Это была не печаль, не тоска. Это был ужас осознания, что она не просто не обрела сына. Она привязала к себе его страдающий призрак, смешанный с чем-то неописуемо чужим, враждебным и голодным – голодным по ней, по ее теплу, ее жизни, ее памяти. И заплатила за это последние деньги и кусочек своей рассудка. И, возможно, кусочек своей души, который теперь навсегда застрял в той щели, куда она заглянула. Она купила не утешение, а персонального демона, заключенного в рамку детского портрета, демона, который теперь был частью ее.

«Что… что мне делать?» – ее голос сорвался, превратившись в хриплый шепот, полный безнадежности. Она боялась услышать ответ. Боялась, что знает его сама.

Ардис молча сунул почерневшую, липкую, все еще теплую иглу в карман своего длинного, пропитанного сыростью и смертью пальто. Он вытер руку о грязную тряпку, висевшую на гвозде, оставляя на ней черные, маслянистые разводы, которые, казалось, двигались сами по себе, медленно расползаясь по ткани. Его движения были механическими, лишенными энергии, как у заводной куклы с лопнувшей пружиной, доделывающей последний жест.

«Жить,» – ответил он без интонации, голосом той самой Пустоты, что смотрела на нее с холста. – «Или не жить. Выбор иллюзорен. Оно будет рядом. В тени за дверью, когда вы будете возвращаться домой. В углу зрения, когда вы обернетесь – мелькнет и исчезнет. В тишине ночи, когда вы попытаетесь уснуть – услышите шелест. Как страницы. Как… краски, ползущие по холсту. Оно будет шептать. Звать. Тот голос… он будет в вашей голове. Напоминать. О том, что вы потеряли. И о том, что лежит за гранью потери. О Пустоте, которая ждет. Которая всегда ждет.» Он кивнул на холст, на страдальческие черты лица, на пульсирующие черные трещины, из которых теперь сочилась едва заметная черная влага. «Оно ваше теперь. Ваш персональный ад. Ваша плата за попытку обмануть Небытие. Унесите его. Оно жаждет… дома. Вашего дома.»

Он отвернулся, явно давая понять, что аудиенция окончена, что его силы иссякли, и он погружается в собственные, принесенные ритуалом, кошмары. Его силуэт слился с тенями лавки, будто растворяясь в них, становясь частью хаоса и тлена.

Алиса, движимая инстинктом и оцепенением, подошла к табурету. Дрожащими руками, избегая прикосновения к липким черным следам, она взяла холст. Дерево рамки было холодным, как лед зимней Невы, холод проникал сквозь рукава, обжигал пальцы, словно морозным металлом. Изображение сына казалось теперь чужим, опасным, отталкивающим, но и бесконечно притягательным в своем ужасе. Черные трещины вокруг почерневшего укола пульсировали слабым, зловещим темно-багровым светом, как угли под пеплом тлеющего костра на кладбище. Она почувствовала слабую, но постоянную вибрацию, исходящую от полотна, передающуюся в ее кости. И едва уловимый шелест, как будто кто-то царапается изнутри тонкими, острыми коготками. Или как будто краски медленно, неумолимо продолжают свое движение, ползти к краям, к миру за рамкой.

Она вышла на Лиговку. Дождь все так же падал прокисшей тканью. Но теперь Алиса знала: она несет домой не портрет. Она несла якорь. Якорь, намертво приковавший ее к берегу Пустоты, откуда теперь доносится шепот, носящий имя ее сына. И холод от холста уже не казался внешним. Он шел изнутри, из той новой, черной трещины, что …ритуал Ардиса прожег в ее собственной душе.

Холст в руках был тяжелее свинца, холод его был не внешним, а внутренним – ледяным шрамом, оставленным иглой Пустоты прямо в сердцевине ее существа. Дождь, эта прокисшая ткань неба, прилипал к ее лицу, смешиваясь со слезами, которые текли сами по себе, горячими и бесполезными. Каждая капля, скатывающаяся по холстине, оставляла не мокрое пятно, а крошечное темное пятнышко, как точка гниющей плесени, немедленно впитываемое пульсирующими трещинами.

Она шла по Лиговке, но город вокруг казался декорацией, натянутой на бездну. Прохожие были тенями, их лица – размытыми пятнами, как на испорченной фотографии. Их голоса доносились приглушенно, сквозь вату, заглушаемые постоянным, едва уловимым шелестом, доносившимся не с улицы, а изнутри холста. Нет. Изнутри нее самой. Это был звук ползущей краски, скребущих коготков в глубине черных трещин и… шепот. Тот самый холодный, безэмоциональный голос Пустоты, но теперь не громкий, а вкрадчивый, как мысли, которые она не рождала сама.

Мама? Холодно. Темно. Приди… Освети Пустоту… Отдай тепло… Отдай…

Он не требовал, он констатировал. Как факт неизбежности. Как приговор. Этот шепот висел в ее черепе тяжелой, липкой паутиной, затуманивая сознание, подменяя ее собственные мысли эхом той черной бездны, что теперь жила в рамке детского портрета.

Дома дверь захлопнулась… Квартира встретила ее… Запах пыли и затхлости теперь имел отчетливый, чуть сладковатый оттенок тлена… Тень в углу прихожей казалась гуще, плотнее…

Алиса поставила холст… В тусклом свете… изображение Саши казалось еще более страдальческим. Черные трещины… пульсировали… Алисе почудилось, что в глубине этих трещин что-то шевелится, крошечные черные точки, как личинки в ране. Она почувствовала слабую вибрацию, исходящую от полотна… И едва уловимый шелест, как будто кто-то царапается изнутри тонкими, острыми коготками по холсту.

Вдруг – стук в дверь. Резкий, нетерпеливый. Алиса вздрогнула. Кто? Она не ждала никого. Страх сжал горло. Шелест за холстом на мгновение стих. Она медленно подошла к двери, не решаясь посмотреть в глазок.

– Кто там? – ее голос дрожал.

Молчание. Потом – сдавленный, хриплый шепот, знакомый и чужой одновременно, пробивающийся сквозь древесину:

– Мама… Открой… Холодно…

Это был голос с холста. Голос Пустоты, носящий имя ее сына. Алиса отшатнулась, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Холодный пот выступил на спине. Это начиналось. Предупреждение Ардиса сбывалось с чудовищной скоростью.

– Уйди! – прошептала она, прижимаясь спиной к холодной стене. – Уйди!

За дверью тихо засмеялись. Сухим, безрадостным смешком, похожим на шелест пепла. Потом – шаги, удаляющиеся по лестнице. Но ощущение, что за дверью кто-то стоит, не исчезло. Оно висело тяжелым, ледяным присутствием. Алиса медленно сползла на пол. Шепот в ее голове усилился, заполняя все пространство мысли:

Мама… Где тепло? Отдай тепло… Освети Пустоту… Отдай…

Она обхватила колени руками, пытаясь сжаться в комок, стать меньше, незаметнее. Но это было бесполезно. Она чувствовала его присутствие. Не как сына. Как Того, что пришло на приманку ее горя. Оно было здесь. В комнате. В трещинах холста. В черной капле на столе. В шепоте внутри ее черепа. Оно впитывало ее страх, ее отчаяние, ее последние крохи тепла – свою пищу.

Она заплатила последние деньги. Заплатила кусочком рассудка. Заплатила частью души. И купила Вечность. Вечность этого шепота. Вечность этого холода. Вечность взгляда ледяных звезд в темноте, напоминающего ей, что сын потерян навсегда, а Пустота – обрела ее. И теперь она будет жить. Или то, что от нее останется. Неся в себе этот черный холст, эту зияющую трещину в реальности, этот вечный шепот Пустоты, носящий имя ее ребенка. Пока холод не поглотит все, или пока голод Того, что пришло, не потребует окончательной платы. Якорь был брошен. И он тянул ее на дно. Капля за каплей. Шепот за шепотом. Пульсацией багровой тьмы в центре комнаты, которая отныне была ее храмом и ее могилой.

Эпизод 3 Ритуал

Дождь в Элидоре был не водой, а серебристой пылью воспоминаний, выпадающей из разбитого купола Вечности. Она оседала на башнях из черного обсидиана, струилась по витражам, сплетенным из застывшего света – не просто цветных стекол, а сгустков давно минувших рассветов и закатов, запертых в кристаллических решетках. Капли-пылинки, касаясь их, оживляли призрачные тени событий: здесь мелькал силуэт давно забытой коронации, там – эхо последнего поцелуя влюбленных, чьи кости давно истлели в Склепах Шепота. Ардис шел по аллее, вымощенной плитами, хранящими шепот предков – не просто слова, а самую вибрацию их голосов, их последние вздохи, вмурованные в камень. Под его босыми ногами плиты тихо стонали, вспоминая тяжесть шагов поколений. Он сжимал маленькую, слишком легкую руку в своей. Руку Лорика. Его солнце. Его единственную цепь, удерживающую от взгляда в зияющую Бездну, зовущую каждого Повелителя Мертвых рано или поздно. Бездна шептала ему на языке ломающихся костей и рвущихся душ, обещая покой небытия.

– Папа, смотри! – Лорик, семь лет от роду, с глазами, некогда бывшими точной копией весеннего неба Элидора, но теперь подернутыми легкой, мерцающей дымкой, указал на гигантскую Стражу-Статую. Каменный исполин, покрытый мхами, светящимися нежным, но ядовитым фиолетовым, склонил голову с грохотом, подобным обвалу далеких гор. В его пустых глазницах вспыхнули блуждающие огни – не просто души, а Искры Павших Стражей, сгустки чистой воли к порядку, лишенные памяти и сострадания. – Он мне кивнул! Правда? – Голосок Лорика звучал чуть тоньше, более дрожащим, чем месяц назад. В нем проскальзывал сухой шелест, словно по пергаменту его горла скреб невидимый жук.

Ардис улыбнулся, и на миг тень, отмеченная знанием Теней и предчувствием катастрофы, сошла с его лица. Здесь, в Сердцевине Мира, где смерть была лишь вратами в иной, вечный танец, а тени пели гимны Вечному Колесу на недоступных человеческому уху частотах, его дар не был проклятием. Он был Учителем Врат Безмолвия, Мастером Переходов. Он помогал душам сбросить оковы плоти и воспарить к новому началу; его прикосновение растворяло страх последнего вздоха. Лорик был его живым напоминанием о свете, о тепле, о том, ради чего стоит хранить хрупкое равновесие между мирами. Ардис вдыхал аромат Лунных Лилеев – сладковатый, с горькой нотой вечности, но сегодня в нем угадывался едва уловимый запах сухости Как страницы древней книги, тронутые тленом. Запах пустоты, начинающейся там, где должно быть эхо жизни. Он заставил Ардиса сжать руку сына крепче, почувствовав под тонкой кожей не просто хрупкость косточек, а их странную, неприятную гладкость, словно они уже начали превращаться в окаменевшие щепки.

– Возможно, принц, – ответил Ардис голосом, отшлифованным веками общения с вечностью. Он поднял сына на руки, ощутив, как мало весит мальчик теперь, словно внутри него вместо плоти набита сухая труха. Мальчик смеялся, и звук его смеха, некогда похожий на перезвон хрустальных колокольчиков, теперь имел легкую, сухую трещинку, как у колокола с надсечкой. Но под этим смехом Ардису почудилось нечто большее. Легкое, едва уловимое дребезжание. Как будто внутри маленькой груди что-то рассыпалось и вибрировало осколками. Смех разгонял гнетущую тишину древних склепов, окружавших сад, заставляя шептаться каменные изваяния на их порталах. Их шепот сегодня был не благословляющим, а тревожным, предостерегающим, сливаясь в единый протяжный стон. – Старшие Стражи помнят времена, когда сам воздух был моложе и звонче. Они чтят тех, кто видит их истинный лик, а не просто каменную оболочку.

Он прижал Лорика ближе, вдыхая его запах – солнца, молодой травы и этого неуловимого, нового, горького оттенка, похожего на запах пережженной кости и старых слез. Лиходейка Теней. Само имя болезни произносилось в Элидора шепотом, со страхом, смешанным с отвращением. Она приходила не из миров Колеса, а из щелей между ними, из Пустоты, где не действовали законы ни жизни, ни смерти. Она паразитировала не на теле, а на самой сути, на памяти, на тончайших нитях, связывающих душу с Вечным Колесом. Она пожирала прошлое, оставляя после себя не просто пустоту, а активную пропасть, холод, втягивающий в себя тепло настоящего, и медленное угасание, похожее на усыхание.

Совет Девяти Магистров, их лица, скрытые золотыми масками Совета Вечности, были непроницаемы, как стены Склепа Первых. Их зал, освещенный не светом, а сгущенной тишиной, давил на Ардиса тяжестью вечного безразличия. "Путь Теней предопределен для таких душ," – произнес Старший Магистр, его голос звучал как скрип огромных каменных плит, перемалывающих надежду. "Даже Повелитель Мертвых, Ардис, не властен над тем, что приходит извне Колеса. Это как пытаться удержать воду в решете из теней. Твоя скорбь понятна, но твой долг – принять. Смирись. Или будешь сломан." Золото масок не отражало света; оно его поглощало, оставляя лишь холодный, мертвый блеск.

Ардис не принял приговора. Его искусство, его дар общения с Ушедшими, с самой Тканью Перехода – живой, дышащей материей реальности Элидора – должно было найти лазейку. Он погрузился в запретные архивы Врат Безмолвия, в подземелья, куда не ступала нога живущего тысячелетия. Воздух там был густым, как кровь, и пах пылью времен, смешанной с запахом высохшего безумия. Тени здесь не просто скользили – они цеплялись, их ледяные пальчики пытались проникнуть в разум, нашептывая обещания забвения. Он изучал гримуары, переплетенные из кожи Древних Стражей, чьи шкуры хранили отголоски первозданного хаоса; при прикосновении к страницам кожа корчилась, издавая тихий, мучительный стон. Он читал свитки, написанные кровью Падших Ангелов Заката на пергаменте из высушенных сердец демонов сновидений. Чернила пульсировали на странице, как открытые раны, а буквы кричали прямо в сознание, вызывая мигрени и видения кошмарных миров. Он искал не просто исцеление, а перезапись судьбы, насильственное вырывание души из когтей Лиходейки, пересадку ее на новый, незапятнанный Листок Вечности. Совет предупреждал: такие манипуляции разрывают саму Ткань Реальности. Они опасны. Кошмарны. Противоестественны. Они выпускают в мир Элидора тени из Щелей – сущности, для которых сама материя была пищей, а память – лакомством. Сущности, чьи голоса он начал слышать даже в своих покоях – шелест пепла, скрежет ломающихся костей в тишине.

Но Лорик забывал.

Сначала мелкие вещи – где лежит любимый дракончик, вырезанный из лунного дерева, чья древесина светилась мягким голубым светом и пела тихую колыбельную при прикосновении. Ардис нашел его под кроватью, покрытым тонким слоем той самой серебристой пыли-дождя, но песни дракончик больше не пел. Его деревянные глаза смотрели пусто, как глаза рыбы на берегу. Потом Лорик забыл слова той самой колыбельной, которую пела его мать, Аэлис, умершая, подарив ему жизнь и забравшая ее частицу с собой в Склепы Вечного Пения. Ардис пел ее сам, но мелодия казалась сыну чужой, натянутой, как струна на гробу. Однажды утром он проснулся и, глядя на портрет женщины с глазами цвета весеннего неба и волосами, как водопад лунного света, спросил: "Папа, а это кто?" Холодный нож боли, отточенный веками наблюдения за чужими смертями, вонзился в сердце Ардиса глубже любого магического клинка. Он почувствовал его физически – ледяное лезвие, разрывающее плоть души, оставляя за собой рубцы из инея. Пустота в глазах сына, там, где должны были жить теплые, сияющие воспоминания о материнском смехе, о ее песнях, о запахе ее волос, как смесь Лунных Лилеев и свежего горного ветра, была страшнее любого лика Смерти, которую он знал. Эта пустота жила. Она дышала холодом и тянула, как воронка, засасывая в себя последние проблески света в Лорике. Ардис почувствовал под пальцами, которыми он гладил голову сына, не тепло, а странную, неприятную гладкость, будто кожа теряла свою живую текстуру, становясь похожей на пергамент древнего свитка, готового рассыпаться.

– Это… твоя мама, солнышко, – прошептал Ардис, голос сорвался, став похожим на шелест высохших листьев под ногами Тенистого Странника. – Она любила тебя больше жизни. Больше самой Вечности. Помнишь, как она… – он замолк, подавленный волной горя, пахнущего прахом истлевших надежд и горькой пылью забвения. Лорик смотрел на портрет не с печалью, а с вежливым, отстраненным любопытством, как на чужую, незнакомую икону в храме далекого, безразличного бога. В его глазах не было ни боли, ни узнавания, ни искры тепла. Только чистая, леденящая, прожорливая пустота. Лиходейка не просто пожирала его прошлое; она выгрызала фундамент его души, превращая в чистый, хрупкий лист, готовый рассыпаться в прах при первом же дуновении ветра из Бездны. Ардис ощутил, как холод от сына проникает в его собственные кости, заставляя их ныть.

Этот момент стал точкой невозврата. Разумные доводы Совета, предостережения о целостности реальности, древние пророчества, высеченные на Стене Предостережений кровавыми рунами, страх перед неведомыми, чудовищными последствиями – все рассыпалось в прах перед лицом абсолютного, животного ужаса потерять его. Потерять свет. Потерять смысл. Ардис решился на Неназываемый Ритуал. Ритуал Ока Вечности. Акт святотатства и отчаяния, за который его собственная душа могла быть растерзана Вечным Колесом.

Подготовка была адом, растянувшимся в вечность за несколько недель. Каждый шаг был походом по лезвию бритвы над Бездной, где внизу клубились не тени, а Сущности, жадно следящие за его безумием. Ингредиенты добывались в местах, где сама реальность истекала гноем безумия. В Поющих Пещерах Бездны, где время текло вспять, оставляя на стенах кровавые сгустки несостоявшихся будущих – видения мертвых городов под чужими солнцами, искаженные лица тех, кого никогда не будет. Тени здесь не просто шевелились – они кусались, имея зубы из сгущенного страха и когти из осколков сломанных судеб. Одна вцепилась Ардису в лодыжку, и холод ее прикосновения оставил на коже не рану, а черную, зияющую отсутствием, точку, из которой сочился ледяной вакуум. Он вышел оттуда с глубокими, дымящимися царапинами на душе, которые не заживали, наполняя его сны криками не родившихся детей.

Он выменял у Древнего Духа Реки Снов – существа, чье тело было соткано из кошмаров утонувших и последних вздохов захлебнувшихся, – каплю Первозданной Памяти. Ритуал обмена проходил на зыбком берегу из пепла сожженных грез. Дух говорил голосами утопленников, его форма постоянно менялась, как кошмар наяву. Капля дрожала в хрустальном сосуде, похожая на жидкое серебро с радужным отливом, но пахла невыносимо сладко: детским смехом и первой грозой, смешанными с запахом расплавленного воска умирающих свечей. Этот запах вызывал тошноту и ностальгию одновременно, разрывая сердце, заставляя Ардиса рыдать кровавыми слезами, которые тут же застывали на щеках черными жемчужинами скорби.

Он проник в Святилище Вечного Круга, место, охраняемое Безликими Хранителями, чьи пустые капюшоны скрывали вакуум, втягивающий свет и звук. Они не видели, но чувствовали нарушение гармонии. Ардису пришлось проползти по потолку зала, как пауку, сливаясь с тенями, пока внизу безликие фигуры скользили бесшумно, их присутствие ощущалось как давление на барабанные перепонки и лед в желудке. Он украл лепесток Цветка Зари – единственного растения, чьи корни уходили в саму Сердцевину Вечности, питаясь чистой энергией начала времен. Лепесток обжигал пальцы невыносимым холодом абсолютного начала и пульсировал в руке, как живое, израненное сердце, испуская тихие звуки – стоны первозданной материи, от которых кровь стыла в жилах. Его свет резал глаза, оставляя временную слепоту, наполненную видениями Большого Взрыва – не созидающего, а разрывающего.

Последним компонентом была его собственная кровь, смешанная со слезами отчаяния (слезы оставляли на щеках не влажные дорожки, а тонкие, серебристые шрамы, похожие на трещинки в фарфоре души) и выпаренная над синим, холодным пламенем души самоубийцы, пойманной на грани Перехода. Пламя горело без тепла, лишь с леденящим свистом втягивая в себя окружающий свет. Крики души, запертой в этом пламени, были едва слышны, но вибрировали в костях, как звук ломающейся струны в бездне. Получился концентрат – густая, чернильно-фиолетовая субстанция, пахнущая горечью полыни и обожженной плотью, квинтэссенция боли и безумной, самоубийственной любви. Она мерцала в колбе, словно живой, недобрый глаз, следящий за Ардисом с немым укором и… голодом.

Ритуал проводился в Башне Шепчущих Черепов – месте силы, где граница между "здесь" и "после" была тоньше паутины, сплетенной из последних мыслей умирающих. Воздух внутри звенел от нарастающего напряжения, насыщенный запахом озона, горящего кедра (дерева мертвых, чей дым клубился, как призрачные руки) и сладковато-приторной горечью гниющей амброзии – пищи богов, ставшей ядом. На полу, выложенном черными, обугленными костями неведомых существ, чьи полые глазницы следили за каждым движением Ардиса (и он чувствовал этот взгляд – тяжелый, липкий, как смола), был вычерчен сложнейший круг. Не кровью, что было бы слишком просто и смертно, а светом угасающих звезд, вытянутым из глубин космоса и сплетенным в рунах Запрета и Призыва. Руны светились тускло, как угли в пепле, и шипели, соприкасаясь с костями, оставляя на них светящиеся ожоги, похожие на открытые рты, издающие беззвучный крик. В центре круга, на ложе из свежих Лунных Лилеев, источавших умирающий аромат (лепестки уже начинали чернеть по краям), лежал Лорик. Он был бледен, как лунный камень под черным покрывалом ночи, дыхание поверхностное, прерывистое, как у пойманной птицы. Глаза, еще сохранявшие остатки лазури, смотрели сквозь отца, в какую-то невидимую, ледяную даль, затягивающую его. На его тонкой, почти прозрачной груди лежала Игла – не просто инструмент, а Сердцевина его личного Компаса Душ, кристалл, выточенный из слезы Вечного Колеса при его рождении. Она была якорем его души в Элидоре, ее пульс слабо мерцал синеватым светом, едва различимым, как биение сердца мотылька в паутине.

Ардис начал. Его голос, обычно спокойный и властный, как голос самой Судьбы, теперь звучал как скрежет ржавых ворот в Преисподнюю, как лязг разрываемых цепей. Он выкрикивал Имена. Не богов. Не духов. А Сущностей, обитающих в Пустоте между мирами, в той самой Щели, откуда пришла Лиходейка. Сущностей, питающихся сломанным временем, забытыми клятвами, обрывками утраченных реальностей. Их Имена были не словами, а каскадами дисгармоничных звуков, режущих слух и разум – скрежет металла по стеклу, визг рвущейся плоти, бульканье утопленника, слитые в один кошмарный аккорд. Звуки заставляли шевелиться и скрежетать челюстями черепа на стенах. Черная смола – смесь тлена и озона – сочилась из их глазниц и ртов, стекая по стенам, шипя и оставляя дымящиеся борозды, как слезы ада. Он не молил. Он требовал. Силой своей воли, превращенной в стальной клинок отчаяния, силой своей неистовой, обезумевшей от горя любви, он пытался разорвать невидимую, липкую паутину Лиходейки, вцепившейся в душу сына. Он предлагал сделку, крича в нарастающий вой магических вихрей, рвущих его легкие изнутри: свою силу, свои оставшиеся века, часть своей собственной, искореженной дарами души – в обмен на чистый лист для Лорика. Пусть он забудет все. Имя отца. Элидор. Саму память о свете. Но он будет жить. По-настоящему. Дышать, смеяться, чувствовать солнце. Не этой полуживой тенью, угасающей в его руках. Он вливал концентрат своей боли в круг, и фиолетовая субстанция закипала, испуская клубы удушливого дыма, в котором мелькали искаженные лица – его собственные возможные будущие страдания.

Магия взорвалась в Башне. Свет звездного круга вспыхнул ослепительно, выжигая тени до костей. Черепа на стенах закричали в унисон – немым, леденящим душу воплем. Казалось, сама Ткань Реальности натянулась до предела, готовая разорваться под напором его воли. И в этот миг между мирами он почувствовал это – ледяное, безразличное присутствие.

Они пришли.

Не телесно – их золотые маски Совета Вечности материализовались в самом воздухе Башни, окружая его и Лорика кольцом безмолвных судей. Их незрикие взгляды, тяжелее свинца, обрушились на него, и магический круг под ногами Ардиса затрещал, звездный свет померк, будто его душила невидимая сажа.

– Остановись, Ардис. Сие есть Последнее Предупреждение, – прозвучал в его сознании не голос, а сам акт приговора, отлитый в звук. Голос Старшего Магистра. Каждое слово било по разуму, как молот по наковальне, вышибая из него Имена Сущностей, заставляя кровь стыть в жилах. – Ты разрываешь Швы Мира. Мы не позволим.

Ардис, с трудом удерживая связь с Пустотой, закричал в ответ – не словами, а сплошным воплем отчаяния, ярости и мольбы. Он влил в ритуал всю свою боль, всю свою любовь, пытаясь протолкнуть сделку до конца. Но было поздно.

Совет не стал спорить. Они действовали.

Мощь, не имеющая ничего общего с магией Элидора – холодная, абсолютная, лишенная всякого смысла, кроме подавления, – обрушилась на ритуальный круг. Это не было заклинание. Это было отрицание. Отрицание его права, его воли, самого его действия. Звездные руны на полу лопнули, как перетянутые струны, ослепительная вспышка сменилась кромешной тьмой, а оглушительная тишина ударила по ушам больнее любого грома.

Удар пришелся не по нему, а по связи – по той хрупкой, сотканной из отчаяния нити, что протянулась к душе Лорика. Ардис физически ощутил, как ее рвут ледяными, безличными руками. Он услышал сухой, кошмарный щелчок – не в ушах, а в самой глубине души, там, где всегда теплилась искра связи с сыном.

И свет в глазах Лорика погас..

Пустота. Абсолютная. Но в этой ледяной пустоте, оставшейся после разрыва последней нити связи, его искалеченный ритуалом и вмешательством Совета дар Повелителя Мертвых, вывернутый наизнанку, уловил нечто. Не чистый свет души… а.… падение. Хаотичное, бесконтрольное погружение сквозь бескрайнюю, ледяную Пустоту между мирами. Его мальчик не перешел. Он провалился. Застрял в липкой, безвременной паутине Небытия… Но… там. Не поглощенный полностью. Тусклый, холодный, как угасающий уголь в пепле, но маячок его присутствия. Его следа. Его страдания. Ардис понял это через обломок Иглы Лорика, который все еще сжимал в руке. Вибрация следа отдавалась в нем ледяным эхом.

Взгляд Ардиса, остекленевший от горя, упал на обломок Иглы в его руке – треснувший, почерневший якорь души сына, теперь лишь мертвый камень, но все еще физически связанный с Лориком где-то там, в Пустоте. Безумие и ярость, чернее самой Пустоты, охватили его, став единственным топливом в выжженной пустоте души. Он поднял голову, и его глаза… горели холодным, нечеловеческим пламенем… Золотые маски отшатнулись…

– Вы… – его голос… – Вы убили его дважды… Вы втолкнули его в Пустоту. Но он не исчез. Он там! – крикнул он, сжимая обломок Иглы до боли, чувствуя слабую вибрацию следа. – И я иду за ним!

Отчаянная надежда вспыхнула в нем: "След есть! Значит, есть шанс! Может быть, в этой Пустоте… может быть, я смогу найти его? Вернуть? Здесь – только смерть и их казнь. Там – хоть призрачный шанс!" Он увидел зияющую, дымящуюся щель в Ткани Реальности, разорванную его ритуалом и ударом Совета – слабое место, где сама Пустота сочилась в зал черным туманом. Вся его ярость, вся его разрушенная любовь, вся мощь его искореженного дара сконцентрировались в одной точке. Он не просто толкнул. Он с силой, вложив в это движение всю свою ярость и последнюю надежду, вонзил обломок Иглы Лорика, как клин, в самое сердце Щели. "Веди меня к нему!" – мысленно взревел он, направляя обломок к слабому отзвуку следа в Пустоте. Раздался противный, влажный чмок… Возникла Щель…

В рефлекторном порыве, не думая, Ардис рванулся вперед. Он схватил окоченевшее тело сына – последнюю физическую связь, надежду, что оно может понадобиться. Схватил смятый Лунный Лилей – последнюю нить с Элидором. Советники подняли посохи… Заклинания взревели за спиной… Он прыгнул в дрожащую пленку Щели, вцепившись мертвой хваткой в тело Лорика, чувствуя, как обломок Иглы вонзенный в Щель, тянет его за собой, как якорная цепь, в серую бездну, навстречу тусклому маяку страданий своего ребенка. Падение было не через пространство, а через саму суть бытия, через слои реальности, как через гниющую плоть. Его рвало на части. Он чувствовал, как знакомые законы Элидора – гармония света и тени, цикл жизни и смерти – отрываются от него, как кожа, оставляя сырое, кровавое мясо души открытым для Пустоты. Его дар, привыкший к чистой энергии Перехода, корчился в агонии от прикосновения к мертвой, бездушной, антимагической Пустоте этого межмирья. Это было похоже на вливание расплавленного свинца в открытые нервы. Его сознание заполнил ледяной скрежет, шелест пепла забытых миров и безумный, навязчивый шепот Сущностей с Той Стороны Щели, обещающий забвение и сладкое растворение. Они манили, показывали обрывки чужих кошмаров: серые, мокрые крыши, как чешуя гигантского мертвого зверя, раскинувшегося под грязным небом; реку, черную от невыразимой грязи и отбросов, текущую вспять, утягивая за собой кричащие тени; лица людей, искаженные каким-то мелким, чужим, но от этого не менее жутким страданием, похожим на гниение изнутри. Одно лицо особенно запомнилось – женское, с огромными, полными немого ужаса глазами, мелькнувшее в разбитом окне над серыми крышами. И сквозь весь этот хаос, боль и безумие он несся к одной точке – к тусклому, холодному, едва теплящемуся отсвету, который звал его, как единственная, обманчивая звезда в кромешной тьме. К Лорику? К его следу? К его застрявшей Игле? Или это была лишь иллюзия, порожденная его собственным разрывающимся разумом и эхом его дара в Пустоте? Он не знал. Ему было все равно. Это был его маяк. Его проклятие и его спасение.

Удар был не магическим, а грубо физическим, костоломным. Его вырвало из липких объятий Пустоты и швырнуло во что-то твердое, холодное, мокрое и невероятно грязное. Он лежал лицом вниз в ледяной жиже, под косым, пронизывающим до костей дождем. Это был не дождь из серебристой пыли воспоминаний, а жидкая, седая скорбь чужого мира, смешанная с копотью и кислотой, разъедающей кожу. Воздух резал легкие, как битое стекло – пахло гарью, ржавым металлом, гниющими отбросами, мочой и чем-то чужим, химически едким, разъедающим ноздри, запах безнадежности и механической смерти. Грохот, вой сирен, пронзительных, как крик умирающей металлической птицы, резкие, металлические звуки, похожие на крики раненых механических зверей, били по ушам, оглушая, вдавливая в грязь. Элидор, его сады с поющими тенями, его башни из черного обсидиана, его Вечное Колесо – все исчезло, как сон, от которого остался лишь горький привкус пепла. Осталась только леденящая, пронизывающая пустота вместо тела сына в его объятиях, и жгучая боль в кулаке, сжимающем смятый, грязный Лунный Лилей, чей слабый свет окончательно погас, превратившись в комок мокрой гнили. И дикая, всепоглощающая мысль, вбитая в самое нутро падением сквозь Пустоту, как гвоздь в гроб: Здесь. В этом мире с его мертвой, как бетонная плита, окончательной смертью. Только здесь, в этом каменном мешке без магии Элидора, но с искаженными законами Небытия, он сможет его вернуть. Настоящего. Живого. Не эхо. Не тень. Его. Иначе зачем этот ад? Иначе зачем жить?

Старший Магистр опустил посох. Золотая маска была безжалостна и холодна, как поверхность мертвой звезды. Черная жидкость, извергнутая Лориком, стекала к его ногам, но не касалась мантии – отталкиваемая силовым полем безразличия.

– Ты преступил все законы, Ардис. Нарушил Вечный Завет. Твоя магия осквернена этим… актом безумия. Ты стал угрозой не только себе, но и самому Элидору. Твое имя будет вычеркнуто из Скрижалей. Твой дух будет проклят Вечным Колесом. – Голос был лишен эмоций, лишь констатация приговора. – Пусть Пустота, в которую ты так стремился, станет твоей вечной темницей. Никто не вернется оттуда. Даже Повелитель Врат.

Он поднял голову, с трудом оторвав лицо от липкой, зловонной грязи, в которой плавали окурки и нечто неопознанное. Дождь хлестал по спине. Перед ним, залитая грязно-желтым светом уличного фонаря (света мертвого, электрического, лишенного тепла солнца), зияла витрина, запыленная, покрытая толстым слоем городской копоти и грязи, сквозь которую едва проглядывало содержимое. За мутным, заплесневелым стеклом теснились пыльные чудеса забвения: старые часы с остановившимися стрелками, похожие на мертвых жуков; потускневшие картины с неразличимыми лицами, стертыми до призрачных пятен; странные механизмы с непонятным назначением, напоминающие скелеты фантастических насекомых. Вывеска, криво висящая, еле читалась сквозь грязь: "Антиквариат. На Литейном". Город, который он позже узнает, как Петербург, окутал его сырыми, враждебными, чужими объятьями. Ардис лежал в луже, чья ледяная слизь пропитала его мантию Повелителя Мертвых – роскошную ткань, сотканную из теней ушедших эпох и звездной пыли, теперь превратившуюся в грязную, смердящую тряпку.

Грохот города обрушился на него новой волной – оглушительный, металлический рев, похожий на предсмертный хрип гигантского железного зверя, сотрясающий камни под ним. Где-то совсем рядом визжали тормоза, пронзительно, как крик зарезанной птицы в этом каменном ущелье, и раздался глухой удар, затем крики – чужие, резкие, наполненные не скорбью, а какой-то мелкой, бытовой яростью. Ардис застонал, пытаясь поднять голову выше зловонной жижи. Грязь затекала в рот, отдавая кислой горечью ржавчины и чем-то неописуемо мерзким, как разложившаяся надежда. Он выплюнул, и слюна, смешанная с черной слизью, повисла тонкой, мерзкой нитью. Мир вокруг был серым, мокрым, угловатым и враждебным. Каменные громады домов давили, их окна были темными, как пустые глазницы черепов. Где-то в высоте ревела сирена, ее звук разрывал уши.

Его взгляд, все еще горящий ледяным пламенем падшей звезды, уцепился за вывеску: "Антиквариат. На Литейном". Буквы, полустертые временем и копотью, казались шрамами на гниющем лице здания. За мутным, заплесневелым стеклом витрины теснился хаос забытых вещей – не артефакты Элидора, хранящие эхо былого величия, а просто… мертвый хлам этого мира. Потускневшие зеркала, отражающие лишь уродливые искажения проезжающих машин и спешащих теней-людей; сломанные механизмы, похожие на внутренности растерзанных механических насекомых; картины с лицами, стертыми временем до безликих пятен тоски. Ни магии. Ни отзвука Вечного Колеса. Только пыль забвения, густая и удушающая, как саван. Отчаяние, холодное и тяжелое, начало снова затягивать его на дно.

И вдруг – в глубине витрины, за грудой старых книг с облезлыми корешками (книг, пахнущих не древней мудростью, а плесенью и мышиной мочой), мелькнул отсвет. Тусклый. Холодный. Еле уловимый. Как уголь, тлеющий под толстым слоем пепла после пожара. Не сияние. Не живой свет. А именно отсвет. Мерцание чего-то холодного и знакомого в самом его нутре. Ардис замер. Сердце, сжатое ледяными клещами отчаяния, екнуло с такой силой, что боль отозвалась в висках, похожая на удары тупым ножом. Оно? Тухлый, ничтожный огонек в этом море гниющего мрака? Или просто блик от мертвого электрического фонаря на обломке стекла? Но почему тогда этот свет отзывался ледяной иглой в его изуродованном даре? Почему он чувствовал слабый, едва уловимый толчок – как эхо от удара Иглы о что-то твердое в этом мире?

Он попытался встать. Ноги, привыкшие к мрамору башен Элидора, подкосились на скользкой, неровной поверхности, покрытой чем-то липким и отвратительным. Безжизненная кисть свисала, и в ней, словно горькая насмешка судьбы, зажат был увядший Лунный Лилей – лепестки почернели, превратившись в комок грязной, мокрой тряпки, лишь по едва угадываемой форме можно было понять, что это был когда-то цветок. Последний свет Элидора. Погасший здесь, в этой клоаке.

Но тот отсвет в витрине… Он снова мелькнул. Тускло. Холодно. Призывно. Ардис уперся свободной рукой в холодный, шершавый камень тротуара, покрытый граффити, похожими на ритуальные шрамы безумия этого мира – кривые буквы и угловатые символы, лишенные смысла. Он поднялся, качнулся, мир поплыл перед глазами в серо-желтом мареве дождя и городского смога. Воздух, пропитанный смрадом, резал горло, вызывая спастический кашель – сухой, как треск ломающихся веток в Саду Шепчущих Черепов. Он шагнул к витрине, волоча за собой немыслимую ношу – груз собственного падения. Каждый шаг отдавался эхом в его искореженном даре, привыкшем к гармонии Перехода, а не к этому какофоническому кошмару окончательных концов. Сущности из Щелей? Они казались теперь почти родными по сравнению с этим местом, где сама материя стонала под гнетом бездушной, механической скорби.

Он приблизил лицо к грязному стеклу, оставляя на нем отпечаток своего лба – клеймо пришельца из иного бытия. Глаза, все еще пылающие адским холодом падшей звезды, впились вглубь лавки, преодолевая слои пыли и мрак. Там, за грудой хлама – сломанным стулом, корзиной с потрескавшимися керамическими черепками – на полке, покрытой толстым слоем пыли (пыли не серебристой, а серой, мертвой, как пепел сожженных иллюзий), лежал… осколок. Небольшой, неправильной формы. Темный, почти черный, как обугленное дерево или вулканическое стекло. Но на его сколотой грани – да, там! – слабо пульсировал тот самый холодный огонек. Не сияние кристалла Элидора, а тусклое, прерывистое мерцание, похожее на агонию светлячка, попавшего в смолу. И форма… Обломанные края… Это напоминало… Иглу. Его Иглу. Якорь души Лорика. Треснувший, почерневший, но – здесь? В этом мире? В этой куче мертвого металла и дерева? Как он попал сюда? Сквозь щель? Вместе с ним? Или… это был знак? Точка привязки? Маяк?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.