Сергей Вяземский
Дело о пропавшем комиссаре

Мертвец на Неве

Ветер с залива нес по улицам стылую крошку, бился в обледенелые стекла и завывал в печных трубах так, словно оплакивал целый город. Петроград в эту зиму тысяча девятьсот восемнадцатого года напоминал гигантский морг, где замерзшие покойники еще пытались делать вид, что живы. Они ходили, кутаясь в немыслимые тряпки, стояли в очередях за хлебом, которого не было, и читали налепленные на стены декреты, в которых обещали будущее, пока настоящее отбирало последнее тепло. Алексей Рожин, бывший следователь сыскной полиции, а ныне – специалист по уголовным делам при революционном комиссариате, чувствовал этот холод не кожей, а костями. Он пробирал его до самого нутра, где вместо души давно уже поселился такой же ледяной сквозняк.

Стук в дверь был не стуком, а ударом. Резким, требовательным, не оставляющим сомнений в том, кто стоит по ту сторону. Не жилец, не сосед. Власть. Рожин нехотя открыл глаза. В комнате, которую он снимал на Гороховой, было едва светлее, чем под закрытыми веками. Серый, скупой рассвет едва просачивался сквозь заиндевевшее стекло, рисуя на стене узоры, похожие на трещины в старой кости. Воздух пах остывшей буржуйкой, дешевым табаком и одиночеством. Он медленно сел на скрипучей кровати, нащупывая ногами ледяной пол. Времени на сборы было мало. Те, кто так стучат, ждать не любят.

Накинув потертый, еще дореволюционного сукна пиджак на несвежую рубаху, он подошел к двери. На пороге стояли двое. Один, в долгополой солдатской шинели и папахе, сдвинутой на затылок, держал в руке винтовку с примкнутым штыком. Второй, помоложе, в кожаной куртке, скрипевшей на морозе, и с маузером в деревянной кобуре на боку, вглядывался в лицо Рожина цепкими, бесцветными глазами.

– Гражданин Рожин? – голос у кожаного был под стать погоде, резкий и безжизненный.

– Он самый, – Рожин кивнул, не приглашая войти. Незачем.

– Собирайтесь. Ваше присутствие требуется на месте происшествия. Срочно.

Рожин не стал спрашивать, что за происшествие. В этом городе каждый угол мог стать местом происшествия. Убийство, грабеж, обыск, расстрел – меню было обширным, но одинаково безвкусным. Он молча натянул стоптанные сапоги, надел тяжелое, латаное-перелатаное пальто, которое помнило лучшие времена, и водрузил на голову старую шляпу, поля которой упрямо хранили форму, сопротивляясь новой эпохе.

Улица встретила его порывом ветра, швырнувшим в лицо горсть колючего снега. Город был пуст и гулок. Редкие прохожие, похожие на серые тени, жались к стенам домов, стараясь как можно быстрее проскочить открытые пространства. На углах дымили кострами патрули, грея озябшие руки над чадящим пламенем. Их лица в неверном свете огня казались высеченными из камня. Рожина подвели к автомобилю, черному, угловатому «Руссо-Балту», который фырчал и отплевывался сизым дымом, словно больное животное. Такие машины теперь возили только тех, кто отдавал приказы, или тех, кому их предстояло выполнить.

– Куда едем? – спросил Рожин, усаживаясь на холодное сиденье.

– На набережную. Адмиралтейскую, – бросил кожаный, садясь рядом. Солдат с винтовкой устроился впереди, рядом с водителем.

Машина тронулась, подпрыгивая на обледенелых булыжниках. Рожин смотрел в окно на проплывающий мимо город-призрак. Величественные фасады дворцов и особняков, еще недавно блиставшие золотом и лепниной, теперь стояли темные, с выбитыми окнами, словно слепые старики. С их стен облезали не только штукатурка, но и целая жизнь, целая история. Теперь их пачкали аляповатые плакаты, призывающие к мировой революции и беспощадной борьбе с врагами. Врагом мог стать каждый. Достаточно было косого взгляда, неосторожного слова или просто приличного пальто. Рожин чувствовал себя реликтом, случайно уцелевшим экспонатом из музея свергнутой эпохи. Его опыт, его знания в криминалистике, его умение читать по следам и разбираться в человеческой гнили оказались нужны новой власти. Нужны, но не уважаемы. Ему не доверяли, за ним присматривали, его использовали, как отточенный, но чужой инструмент, который не жалко выбросить, когда надобность в нем отпадет.

Машина остановилась у спуска к Неве. Ветер здесь был еще злее, он гнал по замерзшей реке поземку, закручивая ее в белые смерчи. Впереди, у самого парапета, чернела группа людей. Несколько милиционеров в разномастной форме, пара матросов с винтовками и еще двое в таких же, как у его спутника, кожаных куртках. Они топтались на месте, переговариваясь вполголоса, и их дыхание белыми облачками тут же уносило ветром.

Рожин вышел из машины, плотнее запахивая пальто. Снег под ногами скрипел жалобно, как под сапогами палача. Он подошел к группе. Все взгляды тут же обратились на него. Взгляды были разные: любопытные, враждебные, настороженные.

– Это Рожин, – представил его кожаный. – Специалист.

Один из чекистов, высокий, с резкими чертами лица и шрамом, пересекающим левую бровь, кивнул.

– Зайцев. Комиссар следственного отдела. Долго же вы. Мы тут мерзнем.

– Город большой, товарищ комиссар. А дороги плохие, – ровным голосом ответил Рожин, окидывая взглядом место происшествия.

То, что он увидел, заставило даже его, видевшего за свою карьеру немало, внутренне содрогнуться. На припорошенном снегом граните, почти у самой кромки льда, лежало тело. Оно лежало неестественно, вывернувшись, словно сломанная кукла. На нем было дорогое, хорошо сшитое пальто, но оно было распахнуто, а под ним – гимнастерка с портупеей. Комиссар. Высокого ранга, судя по всему. Но не это бросалось в глаза. Лицо… Лица практически не было. Оно превратилось в кровавое месиво, в котором угадывались лишь общие очертания. Кто-то поработал над ним с особой, лютой жестокостью.

Рожин медленно, обходя тело по кругу, подошел ближе. Он опустился на одно колено, не обращая внимания на холод, идущий от камня. Воздух пах морозом и кровью.

– Кто нашел? – спросил он, не поднимая головы.

– Патруль. Часа два назад, – ответил Зайцев, подходя и становясь за его спиной. – Еще до рассвета.

– Что-нибудь трогали?

– Нет. Ждали вас. Приказ товарища Яновского.

Рожин хмыкнул про себя. Яновский. Заместитель председателя Петроградской ЧК. Умный, жестокий и абсолютно беспринципный человек, который умел извлекать пользу из всего, даже из старых царских ищеек. Это его решением Рожина вытащили из небытия, куда его забросила революция.

Рожин аккуратно, кончиками пальцев в перчатке, приподнял край пальто убитого. Ткань была пропитана замерзшей кровью, ставшей жесткой, как картон. На гимнастерке, в районе сердца, темнело несколько рваных отверстий. Ножевые.

– Стреляли? – спросил он.

– Никто ничего не слышал. Ночь, ветер… Да и кто сейчас на выстрелы внимание обращает? Привыкли, – сплюнул Зайцев.

Рожин проигнорировал реплику. Он осматривал снег вокруг тела. Следов было множество, но все они принадлежали тем, кто стоял сейчас здесь. Патрульные, чекисты. Ничего полезного. Убийца либо пришел и ушел по льду, либо снег, который шел всю ночь, замел его следы. Второй вариант был более вероятен.

– Документы при нем?

– Есть. Во внутреннем кармане. Мы проверили, но не изымали.

Зайцев указал на карман гимнастерки. Рожин осторожно расстегнул его и извлек небольшую книжечку в кожаном переплете и несколько бумаг. Книжечка была удостоверением. Он сдул с нее налипший снег. «Костров Глеб Игнатьевич. Чрезвычайная комиссия. Уполномоченный особого отдела». Фотография была залита кровью. Рядом лежало несколько листков, исписанных убористым почерком. Списки. Фамилии, адреса, короткие пометки: «контра», «саботажник», «бывший офицер».

– Костров… – протянул Зайцев. – Архитектор списков, так его у нас называли. Серьезная фигура. Многим он дорогу перешел. Врагов у революции хватает.

– Убийца не похож на врага революции, – тихо сказал Рожин, продолжая осмотр. – Враг революции выстрелил бы в спину из-за угла. А здесь… здесь что-то личное. Эта ярость… она не политическая.

Он указал на изуродованное лицо.

– Зачем так стараться? Чтобы не опознали? Но документы на месте. Значит, это послание. Демонстрация.

Он поднялся, отряхивая снег с колена.

– Что еще? Что-нибудь необычное?

Один из милиционеров, молодой парень с испуганными глазами, переминаясь с ноги на ногу, нерешительно кашлянул.

– Там… товарищ начальник… вот это.

Он показал на небольшой темный предмет, лежащий в нескольких шагах от тела, у самого парапета. Пуговица. Металлическая, с гербом. Явно не с комиссарской гимнастерки и не с его пальто. Рожин подошел, поднял ее. Пуговица была со старого гвардейского мундира. Реликвия из прошлой жизни. Он повертел ее в пальцах. Могла упасть с одежды убийцы. А могла лежать здесь уже неделю. Улика слабая, почти ничтожная, но это было хоть что-то. Он молча положил ее в карман.

– Тело нужно увозить, – сказал Зайцев, нетерпеливо потирая замерзшие руки. – Протокол составим на Гороховой. Вы, Рожин, займетесь этим делом. Лично. Таков приказ.

– Мне нужны полномочия, – Рожин посмотрел прямо в глаза комиссару.

– Будут у вас полномочия. Доступ в архив, право на допросы. Все, что нужно. Только найдите гадину. Товарищ Яновский этого так не оставит. Убийство нашего сотрудника – это вызов всей советской власти.

Рожин едва заметно усмехнулся. Для Зайцева это было политикой, классовой борьбой. Для него же это было просто еще одно тело на холодном граните. Еще одна загадка, состоящая из лжи, страха и ненависти. И не имело значения, какие лозунги кричат на улицах. Суть человеческая не менялась.

Пока санитары, кряхтя, укладывали окоченевшее тело на носилки, Рожин еще раз обошел место преступления. Его взгляд скользил по набережной, по темным громадам зданий на том берегу, по свинцовой глади замерзшей Невы. Где-то здесь, в этом промерзшем городе, ходил человек, чьи руки были в крови комиссара Кострова. Человек, который не просто убил, а выместил на своей жертве страшную, испепеляющую ненависть.

– Есть у него родственники? – спросил Рожин, когда они снова сели в машину.

– Сестра. Единственная, насколько известно, – Зайцев листал свой блокнот. – Кострова Наталья Игнатьевна. Актриса. Играет в одном из этих… бывших императорских театров.

При звуке этого имени что-то внутри Рожина сжалось, словно старая рана. Наталья. Наташа. Он не видел ее уже больше года, с тех самых сумасшедших дней, когда старый мир рушился, а новый еще не родился. Он думал, что прошлое похоронено под обломками империй и личных трагедий. Но оно, как и этот мертвец на Неве, имело свойство всплывать на поверхность в самый неподходящий момент.

– Адрес? – его голос прозвучал глуше, чем он хотел.

– Лиговский проспект, сорок семь. Но вам туда пока не нужно. Сначала на Гороховую. К Яновскому. Он хочет говорить с вами лично.

Дорога до Гороховой, 2, заняла не много времени. Здание бывшей градоначальственной управы теперь внушало еще больший трепет. У входа стояли часовые, проверяли документы у всех входящих. Внутри кипела своя, лихорадочная жизнь. По широким лестницам и гулким коридорам сновали люди в кожанках и шинелях, пролетали с бумагами в руках курьеры, в углах сидели, ожидая своей участи, бледные, испуганные люди. Воздух был пропитан запахом махорки, карболки и застарелого страха.

Кабинет Яновского находился на третьем этаже. Это была большая, просторная комната с высоким потолком, лепниной и огромным окном, выходящим на улицу. Прежний хозяин кабинета наверняка любил комфорт. У Яновского из всей обстановки остались лишь массивный дубовый стол, несколько жестких стульев и огромная карта Петрограда на стене, истыканная красными флажками.

Сам Яновский сидел за столом, перебирая бумаги. Он был человеком среднего роста, худощавым, с высоким лбом и пронзительными, очень светлыми, почти бесцветными глазами. Когда Рожин вошел, он поднял голову, и его взгляд был похож на укол иглой.

– Садитесь, Рожин.

Рожин сел на стул напротив стола, положив шляпу на колени.

– Докладывайте.

Кратко, без эмоций, отсекая все лишнее, Рожин изложил то, что увидел на набережной. Множественные ножевые ранения. Изуродованное лицо. Документы на имя Кострова. Отсутствие следов борьбы или ограбления. Пуговица.

Яновский слушал молча, не перебивая, его пальцы с тонкими, ухоженными ногтями выстукивали по столешнице едва слышную дробь.

– Ваше мнение? – спросил он, когда Рожин закончил.

– Слишком много жестокости для простого убийства. Это либо месть, либо попытка инсценировать месть, чтобы пустить следствие по ложному пути. Лицо изуродовано неслучайно. Возможно, убийца хотел, чтобы мы поверили, что это Костров, но при этом сомневались. Или же он просто ненавидел его так сильно, что не мог остановиться.

– Кострова было за что ненавидеть, – Яновский откинулся на спинку стула. – Он составлял списки. Списки тех, кто должен был быть… изолирован. Враги, шпионы, бывшие жандармы, спекулянты. Он был нашим скальпелем. Острым и безжалостным. Он вскрывал гнойники контрреволюции. Естественно, у него были враги. Десятки, сотни.

– Убийца был один, – возразил Рожин. – И он подошел к Кострову вплотную. Возможно, Костров его знал. Доверял ему.

– Доверие в наше время – непозволительная роскошь, Рожин. Вы, как никто, должны это понимать. – В глазах Яновского промелькнула холодная усмешка. – Что ж. Ваша задача – найти этого… мстителя. Мне не важно, кто он – обманутый аристократ, эсер-террорист или агент иностранной разведки. Мне нужен результат. И как можно скорее. Убийство видного чекиста в центре города – это плевок нам в лицо. Мы должны утереться, но так, чтобы у плюнувшего не осталось рук.

Он встал и подошел к карте.

– Город – это организм. Больной, лихорадящий, но организм. И в нем завелись паразиты. Работа Кострова была санитарной. Теперь кто-то убил санитара. Вы – мой новый инструмент. Вам предоставят все необходимое. Но помните, Рожин, – он обернулся, и его голос стал жестким, как сталь, – я не терплю ошибок. И не терплю двойной игры. Вы работаете на нас. Только на нас. Ваше прошлое – это ваше прошлое. Но если оно попытается бросить тень на ваше настоящее, я эту тень сотру. Вместе с вами. Вам ясно?

– Вполне, – спокойно ответил Рожин. Он привык к угрозам. В новой жизни они заменяли рукопожатия.

– Хорошо. Начинайте с окружения. Проверьте его дела, последние списки, над которыми он работал. Возможно, кто-то из фигурантов решил сыграть на опережение. Зайцев будет вашим связным. Все доклады – через него, мне на стол. А сейчас… – Яновский вернулся к столу и сел. – Вам нужно официально уведомить сестру. Это формальность, но ее нужно соблюсти. Проявите такт. Она… известная личность. Нам не нужен скандал.

Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Рожин поднялся, кивнул и вышел из кабинета. В коридоре его уже ждал Зайцев.

– Ну что? – спросил он с нетерпением.

– Работаем, – коротко ответил Рожин. – Мне нужна бумага на право проведения следственных действий. С печатью и подписью товарища Яновского.

– Будет, – кивнул Зайцев. – Что теперь?

Рожин на мгновение задумался, надевая шляпу. Он должен был начать с архива, с бумаг Кострова, с его кабинета. Это было логично, правильно, профессионально. Но образ из прошлого, имя, произнесенное в ледяном кабинете, не отпускало его. Наталья.

– Теперь я поеду на Лиговский, – сказал он, сам удивляясь своему решению. – Нужно сообщить сестре.

Зайцев посмотрел на него с удивлением, смешанным с подозрением.

– Могли бы и по телефону… Или послать кого-нибудь.

– Такие вещи сообщают лично, товарищ комиссар, – ответил Рожин, и в его голосе прозвучали нотки, которых Зайцев не понял. – Это называется… старой школой.

Он вышел из здания ЧК на улицу. Сумерки уже начали сгущаться, окрашивая грязный снег в лиловые тона. Ветер не утихал. Рожин поднял воротник пальто и пошел пешком. Ему нужно было пройтись, собраться с мыслями, приготовиться к встрече, которая обещала быть куда более сложной, чем допрос любого контрреволюционера.

Путь до Лиговского был неблизким. Он шел мимо темных витрин магазинов, где на полках стояла лишь пыль. Мимо заколоченных парадных, где когда-то швейцары в ливреях открывали двери перед господами. Мимо людей с потухшими глазами, в которых плескались страх и голод. Этот город был ему знаком и в то же время совершенно чужим. Он знал его вены – улицы и переулки, его сердце – площади и соборы, но кровь, что текла теперь по этим венам, была другой. Горячечной, ядовитой.

Он вспоминал Наталью. Актрису, богемную диву, женщину, смеявшуюся так заразительно, что, казалось, сам воздух вокруг нее начинал искриться. Они встретились за два года до катастрофы. Случайное знакомство, переросшее в бурный, мучительный роман. Она была слишком живой, слишком яркой для его размеренного, упорядоченного мира. А он – слишком мрачным и приземленным для ее полета. Они были как огонь и вода, и их связь не могла не закончиться ожогом или холодным пеплом. Так и случилось. Революция стала последним аккордом в их драме, разбросав их по разные стороны рухнувшего мира. Он остался в Петрограде, пытаясь выжить и не потерять остатки себя. Она, как он слышал, продолжала играть на сцене, даря иллюзию жизни тем, у кого настоящей жизни уже не осталось.

Вот и нужный дом. Старый доходный дом с атлантами, поддерживающими балкон. Штукатурка на их могучих плечах облупилась, обнажив кирпичную кладку, и казалось, что титаны страдают не от тяжести камня, а от какой-то неизлечимой болезни. Рожин вошел в темную, пахнущую кошками и сыростью подворотню, нашел нужную парадную. Лестница была грязной, перила липкими. Он поднялся на четвертый этаж и остановился перед дверью, обитой потрескавшимся дерматином. Номер квартиры – семнадцать. Он помедлил секунду, собираясь с духом, и нажал на кнопку звонка.

Звонок не работал. Тогда он постучал. Сначала тихо, потом настойчивее. За дверью послышались шаги. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге стояла она. Наталья. Она почти не изменилась. Все те же огромные, темные глаза, в которых можно было утонуть. Все та же копна непослушных темных волос. Только в уголках губ залегла горькая складка, а в глазах появилось что-то новое – настороженность, усталость. Она была одета в простое темное платье, поверх которого была накинута шаль.

Она смотрела на него, не узнавая. Или делая вид, что не узнает.

– Вы к кому? – ее голос был низким, с легкой хрипотцой. Голос актрисы.

– Здравствуй, Наташа, – тихо сказал он.

Она вздрогнула. Узнавание промелькнуло в ее глазах, сменившись удивлением, а затем – холодной отчужденностью.

– Алексей? Какими судьбами? Мир тесен, не правда ли? Особенно, когда он сжался до размеров одной большой тюрьмы.

Она не предложила ему войти. Стояла в дверях, преграждая путь.

– Я по делу, Наталья. По очень неприятному делу.

– У тебя всегда были неприятные дела, – она криво усмехнулась. – Что на этот раз? Новая власть решила вспомнить о моих аристократических корнях? Или мой репертуар не соответствует линии партии?

– Это касается твоего брата. Глеба.

При упоминании брата ее лицо стало жестким. Маска безразличия треснула.

– Что с Глебом? Его куда-то переводят? Он уже неделю не давал о себе знать.

Рожин смотрел в ее встревоженные глаза и понимал, что слова, которые он должен сейчас произнести, будут подобны удару.

– Наталья, мне очень жаль… Сегодня утром… на Адмиралтейской набережной было найдено тело.

Он сделал паузу, давая ей подготовиться. Но к такому подготовиться невозможно.

– Документы были при нем. Это был Глеб. Его убили.

Он ожидал слез, крика, истерики. Но Наталья лишь побледнела. Ее глаза расширились, но в них был не столько ужас, сколько недоверие. Она медленно покачала головой.

– Нет.

– Наташа, я понимаю, это шок, но…

– Нет, – повторила она тверже, глядя ему прямо в глаза. – Этого не может быть. Вы ошиблись. Кто-то подбросил его документы.

– Тело… его опознают. Хотя лицо сильно повреждено.

– Это не он, – ее голос звенел от странной, отчаянной уверенности. – Я знаю. Я чувствую. Это не мой брат.

Рожин молчал. Он был готов ко всему, но не к этому. Не к такому категоричному, иррациональному отрицанию. Он видел, как горюют люди. Но это было не горе. Это была убежденность.

– Почему ты так уверена? – спросил он мягко.

Она на мгновение закусила губу, словно решая, стоит ли ему говорить. Затем она шагнула назад, впуская его в квартиру.

– Входи. Не на пороге же об этом говорить.

Он вошел в небольшую прихожую и закрыл за собой дверь. В квартире было холодно, но чисто. Скромная, почти спартанская обстановка. Несколько книг на полке, старое пианино у стены, накрытое шалью. Ничего от прежней богемной жизни.

Она провела его в комнату и указала на стул. Сама осталась стоять у окна, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться.

– Неделю назад Глеб пришел ко мне, – начала она тихо, глядя на заснеженные крыши за окном. – Он был не в себе. Напуган, взвинчен. Говорил, что вляпался в какую-то историю. Очень опасную. Что за ним следят, что ему не верят свои же.

– Что за история? Он говорил подробности?

– Нет. Он был очень осторожен. Сказал только, что речь идет о каких-то списках, но не тех, что все знают. О других. Фальшивых. Что кто-то в ЧК ведет свою игру, торгует жизнями. Подставляет одних, спасает других. За большие деньги, разумеется.

Рожин слушал, не перебивая. Это меняло все. Убийство из мести превращалось во внутренние разборки в самом сердце новой власти.

– Он сказал, что должен исчезнуть. Спрятаться на время, пока все не уляжется. Он боялся, что его уберут как ненужного свидетеля. Мы договорились об условном знаке. Если с ним что-то случится, если его схватят, он должен был передать мне весточку. Через одного человека.

– И что?

Наталья повернулась к нему. Ее глаза горели лихорадочным огнем.

– Вчера вечером этот человек принес мне записку. От Глеба. Всего два слова. «Я жив. Молчи».

Она подошла к пианино, подняла крышку и достала изнутри маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Она протянула его Рожину.

Он развернул его. Почерк был неровным, торопливым, но он узнал бы его из тысячи. Почерк Глеба Кострова. Он видел его на документах, найденных у тела. И эти два слова, написанные химическим карандашом, не оставляли сомнений.

«Я жив. Молчи».

Рожин стоял посреди холодной комнаты, держа в руках клочок бумаги, который переворачивал все дело с ног на голову. На заснеженной набережной лежит мертвец, опознанный как комиссар Глеб Костров. А в руках у него записка, написанная рукой Глеба Кострова уже после того, как этот мертвец должен был умереть.

Лабиринт лжи, о котором он думал утром, оказался куда более запутанным, чем он мог себе представить. И он только что сделал в него первый шаг.

– Если это не Глеб… – медленно произнес он, глядя на Наталью, – то кто тогда лежит в морге? И где, черт возьми, твой брат?

Она смотрела на него с отчаянной надеждой. В ее взгляде он увидел не только страх за брата, но и что-то еще. Что-то, что было адресовано ему лично. Молчаливую просьбу о помощи.

И Рожин понял, что это дело перестало быть для него просто работой. Оно стало личным. А в этом городе не было ничего опаснее, чем личные дела.

Кабинет с видом на террор

Кабинет с видом на террор

Холод в комнате Натальи был иного рода, нежели на улице. Там он был честным, резким, физическим. Здесь же он исходил не от заиндевевших окон, а от повисшего в воздухе молчания, от недосказанности, от призрака прошлого, что стоял сейчас между ними, невидимый, но более реальный, чем они сами. Рожин держал в руках маленький клочок бумаги, и его вес казался непомерным. «Я жив. Молчи». Два слова, написанные химическим карандашом, обладали силой, способной перевернуть не только это расследование, но и весь его хрупкий, едва выстроенный мир. Он смотрел на неровные буквы, на размытый фиолетовый след, и пытался разглядеть в них нечто большее, чем простое сообщение. В них была спешка. Страх. Отчаяние. Это был почерк человека на краю пропасти.

Он поднял глаза на Наталью. Она все так же стояла у окна, силуэт на фоне серого, умирающего дня. Она больше не обхватывала себя руками. Ее поза изменилась, в ней появилась напряженная, выжидательная статика. Она ждала его решения. Ждала, поверит ли он. Поможет ли. Или исполнит свой долг перед теми, кто теперь платил ему за его опыт, и сдаст ее вместе с этой безумной историей, с этой нелепой запиской, которая превращала ее из скорбящей сестры в соучастницу.

«Почему ты так уверена?» – его собственный вопрос еще висел в спертом воздухе. Уверенность. Это было не то слово. В ее глазах он видел не уверенность, а отчаянную, иррациональную веру, единственную соломинку, за которую она цеплялась посреди ледяного потока.

Это не мой брат, – повторила она, и ее голос, обычно низкий и бархатный, голос, который он помнил со сцены и из полумрака спальни, стал тонким и ломким, как первый лед на луже. – Я не знаю, кто лежит там, на набережной, Алексей. Но это не Глеб. Я бы почувствовала.

Рожин молчал. Он привык иметь дело с фактами. Тело. Документы. Место преступления. Показания свидетелей. А здесь ему предлагали верить в чувство. В интуицию женщины, с которой его когда-то связывало нечто, что он предпочел бы забыть. Но он не мог отрицать очевидного: записка была настоящей. Почерк он сверял мысленно с теми бумагами, что вытащил из кармана гимнастерки мертвеца. Он совпадал. Это означало одно из двух: либо Наталья лжет и сама написала эту записку, чтобы сбить его со следа, защитить истинного убийцу. Либо она говорит правду, и тогда на Адмиралтейской набережной лежал труп неизвестного, убитого с одной целью – инсценировать смерть комиссара Глеба Кострова. И вся эта жестокость, изуродованное лицо – все это было частью спектакля. Демонстрация, как он сам сказал Зайцеву. Только теперь выходило, что демонстрировали не месть, а смерть. Фальшивую смерть.

Он осторожно сложил записку и протянул ей.

Спрячь это, – сказал он тихо. – И никому ни слова. Ни единого слова, ты поняла меня, Наталья?

Она взяла бумажку дрожащими пальцами, ее взгляд был полон немой благодарности и нового страха. Одно дело верить самой, другое – втянуть в эту веру его. Теперь они были повязаны.

Что ты будешь делать? – прошептала она.

То, что и должен. Расследовать убийство комиссара Кострова. – Он сделал ударение на последних словах. Он будет играть по их правилам, вести официальное следствие, но искать ответы на совсем другие вопросы. Не «кто убил?», а «кто этот мертвец?». И не «почему?», а «где настоящий Костров и зачем ему понадобилось так исчезать?».

Он смотрел на нее, и прошлое нахлынуло тяжелой, мутной волной. Он вспомнил ее смех, запах ее духов, тепло ее кожи. Все это было в другой жизни, до того, как мир треснул по швам и они оказались по разные стороны разлома. Тогда он был следователем его императорского величества, а она – восходящей звездой Александринского театра. Их роман был таким же ярким и обреченным, как та эпоха. Он требовал порядка и логики, она жила порывом и эмоциями. Революция лишь ускорила неизбежное, расставив все по своим местам. Он остался в обломках старого мира, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, а она… она продолжала играть. Может, и сейчас она играет самую сложную роль в своей жизни.

Человек, который принес записку… кто он? Ты его знаешь?

Нет. Он был закутан, лица я не разглядела. Просто сунул в руки конверт и пробормотал условную фразу, о которой мы договорились с Глебом. И исчез в подворотне.

Рожин кивнул. Все продумано. Костров был неглупым человеком. Он понимал, в какую игру ввязался.

Мне нужно идти. – Он надел шляпу, не глядя на нее. Смотреть в ее глаза было опасно. В них можно было снова утонуть, а он едва держался на плаву. – Если… если будут еще какие-то вести, сиди тихо. Ничего не предпринимай. Жди меня.

Она молча кивнула. Когда он уже был в дверях, она тихо окликнула его.

Алеша… Береги себя.

Он не обернулся. Лишь на мгновение замер, потом шагнул за порог, в холодный полумрак лестничной клетки. Закрывая за собой дверь, он чувствовал, что закрывает не просто дверь в квартиру, а вход в лабиринт, еще более темный и запутанный, чем он мог себе представить. И теперь он был в нем не один.

Улица встретила его новым порывом ледяного ветра, который, казалось, пытался сорвать с него не только шляпу, но и остатки самообладания. Сумерки окончательно завладели городом, превратив его в царство теней и приглушенных звуков. Редкие фонари отбрасывали на грязный снег тусклые, желтые круги, в которых кружились снежинки, словно мотыльки, летящие на огонь свечи в склепе. Город умирал, и этот медленный, агонизирующий процесс был виден во всем: в темных провалах окон, в облупившейся штукатурке фасадов, в согбенных фигурах прохожих, спешащих в свои промозглые норы.

Рожин шел, не разбирая дороги, погруженный в свои мысли. Ему нужно было вернуться на Гороховую. К Яновскому. К Зайцеву. Ему нужно было доложить о визите к сестре покойного. И ему нужно было лгать. Лгать осторожно, выверено, так, чтобы ни одна черточка на его лице, ни одна интонация в голосе не выдала той пропасти, что разверзлась в этом деле. Он скажет, что сестра убита горем, находится в состоянии шока, не вполне адекватна. Это объяснит любые ее возможные странные заявления в будущем. Это даст ему время. Время – вот единственная валюта, которая еще имела здесь ценность. Время, чтобы подумать. Чтобы начать копать.

Его путь лежал мимо витрин, некогда сверкавших огнями и манивших парижскими модами и швейцарскими часами. Теперь они были либо заколочены досками, либо зияли черными дырами выбитых стекол, словно пустые глазницы черепа. На стенах домов, поверх старых объявлений о концертах Шаляпина и гастролях балерины Кшесинской, были налеплены свежие плакаты. С них сурово глядели люди в будёновках, указывая костлявым пальцем и требуя, грозя, призывая. «Смерть врагам революции!». «Все на борьбу с контрой и саботажем!». Врагом мог стать любой. Достаточно было иметь чистое пальто, или очки-пенсне, или просто слишком задумчивый вид. Рожин чувствовал на себе взгляды. Редкие патрули, греющиеся у костров в подворотнях, провожали его долгим, оценивающим взглядом. Его шляпа, его пальто, хоть и поношенные, все еще хранили отпечаток другого мира. Он был чужим. И там, и здесь. Реликт. Инструмент. Его терпели, пока он был полезен.

Он свернул на Невский. Здесь было чуть оживленнее. Проехал, фыркая и громыхая, броневик, ощетинившийся пулеметами. Промаршировал отряд красноармейцев, их сапоги глухо стучали по мерзлым булыжникам. Их лица были молодыми, обветренными, и в глазах горел тот фанатичный, почти безумный огонь, который Рожин научился распознавать и опасаться. Они верили. Они строили новый мир на костях старого, и им было не до сантиментов. Такие, как Костров, давали им списки, и они шли, не задавая вопросов. Но кто-то внутри этой отлаженной машины смерти решил сыграть свою партию. Кто-то торговал жизнями. «Фальшивые списки», – сказал Глеб Наталье. Это означало, что в настоящие списки, расстрельные, вносились одни имена, а за большие деньги из них вычеркивались и заменялись другими. А может, создавались дубликаты, которые потом можно было использовать для шантажа. Грязная, кровавая игра. И Костров, «архитектор списков», был в самом ее центре. Он либо был ее организатором, либо слишком много о ней узнал. В любом случае, он стал помехой. И его решили убрать. Но не просто убить, а заставить исчезнуть, подсунув вместо него другое тело. Зачем? Чтобы выиграть время? Чтобы запутать следы? Чтобы все поверили, что главный свидетель мертв, и ослабили бдительность?

Здание на Гороховой, 2, бывшая градоначальственная управа, теперь внушало страх одним своим видом. Оно было похоже на огромный улей, гудящий сдерживаемой угрозой. У входа, освещенного тусклой лампочкой, стояли часовые. Они проверили его временное удостоверение молча, придирчиво, долго вглядываясь то в его лицо, то в фотографию, словно пытаясь найти несоответствие. Внутри было так же, как и утром, только суеты стало больше. Воздух был густым от табачного дыма, запаха карболки, пота и невысказанного страха. По лестницам сновали люди в кожанках, с маузерами на боку, их лица были бледными и сосредоточенными от власти и бессонницы. Рожин поднялся на третий этаж. Коридор, ведущий к кабинету Яновского, был тихим и пустым. Здесь царила иная атмосфера – не суетливого террора исполнителей, а холодного, расчетливого террора организаторов.

Он нашел Зайцева в его небольшой приемной, заваленной папками. Тот поднял на него свои бесцветные глаза, в которых не было ни любопытства, ни сочувствия, только служебное рвение.

Ну что, Рожин? Сестра в истерике?

Рожин снял шляпу, стряхивая с нее налипший снег.

Женщина убита горем, товарищ комиссар. Она в состоянии шока. Почти не говорит. Я сообщил ей скорбную весть, как и было приказано. Официальное опознание, я думаю, будет для нее излишним. Учитывая состояние тела… и ее собственное состояние.

Зайцев хмыкнул, доставая папиросу.

Сантименты. Ладно, проехали. Есть что-нибудь по делу?

Мне нужен доступ в кабинет Кострова. И ко всем его бумагам за последний месяц.

Зайцев прищурился.

Товарищ Яновский уже дал распоряжение. Кабинет опечатан с самого утра. Ключ у меня. Но учтите, Рожин, ничего не выносить. Все, что найдете, докладывать мне. Лично.

Понятно, – ровным голосом ответил Рожин, хотя внутри все сжалось. Работать под надзором Зайцева было все равно что оперировать с ножом у горла.

Кабинет Кострова находился в конце коридора. Это была угловая комната, с двумя окнами. Одно выходило на Гороховую, другое – в глухой, темный двор-колодец. Зайцев сорвал бумажную печать, щелкнул замком и распахнул дверь, впуская Рожина внутрь. Сам он остался на пороге, скрестив руки на груди, – молчаливый страж, наблюдатель.

Кабинет с видом на террор. Название главы, которую он еще не успел прочесть в книге своей жизни, внезапно всплыло в памяти. Вид из окна на заснеженную, замерзшую улицу, по которой двигались тени-люди, и впрямь был видом на арену, где разыгрывалась величайшая трагедия. Но истинный террор таился не снаружи, а здесь, внутри этих стен. Он был в бумагах, которые лежали на столе, в списках, спрятанных в сейфе, в самой атмосфере этого места, где решались человеческие судьбы.

Рожин медленно вошел, осматриваясь. Кабинет был отражением своего хозяина, или, по крайней мере, того образа, который хозяин хотел создать. Обстановка была аскетичной, почти спартанской. Тяжелый дубовый стол, два жестких стула для посетителей. Книжный шкаф, забитый не книгами, а рядами одинаковых картонных папок-скоросшивателей. На стене – та же огромная карта Петрограда, что и у Яновского, но с флажками другого цвета – синими. Враги, которых уже «изолировали», или те, кого только предстояло? В углу стоял несгораемый шкаф. На столе царил идеальный порядок. Стопка бумаг, аккуратно выровненная по краю. Чернильный прибор из зеленого камня. Тяжелое пресс-папье. Ничего личного. Никаких фотографий, безделушек, ничего, что говорило бы о человеке, а не о функции. Костров был не человеком, он был механизмом. Винтиком в огромной машине. Но даже у самого отлаженного механизма есть свои тайны.

Он подошел к столу. Воздух в комнате был спертым, пахло остывшим табаком и старой бумагой. Рожин провел пальцем в перчатке по столешнице. Пыли не было. Здесь недавно убирали. Или Костров был одержим чистотой. Он сел в хозяйское кресло. Оно было жестким, неудобным, заставляющим сидеть прямо. Кресло для работы, не для отдыха. Он посмотрел на стопку бумаг. Верхний лист – докладная записка о раскрытии подпольной типографии. Ниже – списки. Фамилии, адреса, краткие характеристики. «Бывший ротмистр», «владелец доходного дома, спекулянт», «помещица, укрывает ценности». Обычная, рутинная работа палача.

Рожин начал методичный осмотр. Он выдвинул ящики стола. Один за другим. Канцелярские принадлежности, чистая бумага, бланки ЧК. Все на своих местах. Ни единой лишней бумажки, ни одного случайного предмета. Слишком чисто. Слишком правильно. Так не бывает. У каждого человека есть свой беспорядок, свой маленький хаос, который он прячет от чужих глаз. Рожин искал именно его.

Он встал и подошел к книжному шкафу. Папки, папки, папки. На каждой – аккуратный ярлычок. «Саботаж на Путиловском». «Дело правых эсеров». «Спекулянты с Апраксина двора». Он открыл несколько наугад. Внутри – доносы, протоколы допросов, ордера на арест. Все подшито, пронумеровано. Рожин закрыл шкаф. Ничего.

Он обернулся к Зайцеву, который все так же неподвижно стоял в дверях.

Сейф. Мне нужно его открыть.

Зайцев покачал головой.

Без санкции товарища Яновского – никак. И только в присутствии специальной комиссии.

Рожин не стал спорить. Это было предсказуемо. Он вернется к сейфу позже. Сейчас нужно было найти то, что не спрятано так тщательно. То, что упустили из виду. Он снова обошел комнату. Его взгляд остановился на мусорной корзине у стола. Она была пуста. Идеально пуста. Уборщица постаралась. Или кто-то другой. Кто-то, кто зачищал следы еще до того, как кабинет опечатали.

Он опустился на колени, заглянул под стол. Провел рукой по внутренней стороне столешницы. Дерево было гладким. Он простучал ящики снизу. Глухой, ровный звук. Никаких тайников. Он поднялся, отряхивая колени. Чувство разочарования смешивалось с растущим напряжением. Он что-то упускал. Что-то очевидное, лежащее на поверхности.

Он снова сел за стол. Посмотрел на окно, выходящее во двор-колодец. Напротив – глухая кирпичная стена. Темная, мокрая от тающего снега. Он перевел взгляд на чернильный прибор. Красивая вещь, из прошлой жизни. Малахит. Наверняка реквизированный из какого-нибудь особняка. Он поднял чернильницу. Тяжелая. Под ней ничего не было. Он взял пресс-папье в виде бронзового льва. Тоже ничего. Он открыл бювар – кожаную папку для бумаг. Внутри лежал лист промокательной бумаги. Он поднес его к свету. Зеркальные, расплывчатые отпечатки букв. Бесполезно.

И тут он почувствовал его. Едва уловимый, чужеродный запах. Не табак, не пыль, не карболка. Что-то тонкое, сладковатое. Он принюхался. Запах шел откуда-то из-под стола. Он снова наклонился. И увидел. Маленький, темный комок, застрявший между ножкой стола и плинтусом. Он осторожно подцепил его кончиками пальцев и вытащил на свет. Это был кусочек ткани. Темно-синий бархат. Он растер его между пальцами. Ткань была пропитана тем же сладковатым запахом. Духи. Дорогие, французские духи. Такие, каких в Петрограде уже давно не достать. Такие, какими пользовались женщины определенного круга. Такие, какими когда-то пользовалась Наталья.

Рожин на мгновение замер. Нет. Это безумие. Он спрятал кусочек ткани в карман. Это была еще одна деталь, которая не вписывалась в общую картину. В этом аскетичном, мужском, функциональном кабинете – запах женских духов и кусочек бархата.

Его взгляд снова упал на книжный шкаф. Он подошел к нему и начал осматривать не папки, а сами полки. Он провел рукой по корешкам. И на одной из папок, в самом верхнем ряду, его пальцы наткнулись на едва заметную неровность. Он достал ее. Папка как папка. «Дело о заговоре в Морском ведомстве». Он открыл ее. Бумаги. Протоколы. Но что-то было не так. Папка была толще, чем казалось. Он провел пальцем по внутренней стороне картонной обложки. И нащупал. Разрез. Аккуратный, почти незаметный. Он осторожно просунул палец внутрь и вытащил несколько сложенных вчетверо листков.

Это были не бланки ЧК. Это была тонкая папиросная бумага. И на ней, убористым почерком Кострова, шли ряды фамилий, а напротив каждой – цифры и какие-то пометки. Шифр. Рожин сразу это понял. И цифры были слишком большими для номеров дел. Это были суммы. Тысячи. Десятки тысяч. В царских рублях, в золоте, в валюте. Он быстро пробежал глазами фамилии. Некоторые он знал. Крупные промышленники, банкиры, аристократы, которые считались пропавшими без вести или бежавшими за границу. А здесь, в этом списке, они были помечены как «оплачено» или «в работе». Вот они. Фальшивые списки. Доказательство существования целой подпольной конторы по продаже жизней, работающей под крышей Чрезвычайной комиссии.

Он услышал за спиной покашливание.

Нашли что-нибудь интересное, Рожин? – голос Зайцева был ровным, но в нем слышалась сталь.

Рожин медленно закрыл папку. Его сердце колотилось, но лицо оставалось непроницаемым. Он не мог позволить Зайцеву увидеть эти листы. Если Зайцев в деле, он его убьет на месте. Если не в деле – доложит Яновскому, и тогда дело у него отберут, а его самого, как лишнего свидетеля, могут… изолировать.

Он обернулся, держа папку в руках.

Пока только рутина, товарищ комиссар. Бумаги, бумаги. Костров был большим аккуратистом.

Он намеренно небрежно поставил папку на место, но не на верхнюю полку, а на среднюю, среди других. Чтобы не привлекать к ней внимания. Ему нужно было вернуться сюда. Одному.

Хотя, есть кое-что, – добавил он, словно размышляя. – Корзина для бумаг пуста. Слишком пуста. И на столе идеальный порядок. Такое чувство, что здесь прибирались совсем недавно. И очень тщательно.

Зайцев кивнул, его подозрительность, кажется, немного ослабла. Это было логичное, профессиональное наблюдение. То, чего от него и ждали.

Уборщица приходит по утрам.

Возможно, – согласился Рожин. – Но обычно они не вычищают все до последнего окурка. Я бы хотел поговорить с ней.

Хорошо. Я распоряжусь. Что-нибудь еще?

Пока нет. Мне нужно подумать. Систематизировать то, что я увидел.

Он подошел к столу и демонстративно взял верхний лист из стопки – ту самую докладную о типографии.

Я возьму это с собой. Чтобы ознакомиться с последним делом, над которым он работал. Для начала.

Зайцев на мгновение замялся, потом кивнул.

Валяйте. Но утром бумага должна быть у меня на столе. С вашими выводами.

Рожин кивнул и направился к выходу. Проходя мимо Зайцева, он почувствовал на себе его пристальный, цепкий взгляд. Он вышел в коридор, и только когда дверь кабинета за ним закрылась, позволил себе выдохнуть. В его кармане лежал клочок бархата, а в голове – содержимое тайника. Лабиринт становился все глубже, а выходов из него было все меньше.

Он спускался по широкой лестнице, стараясь не смотреть на людей, сидящих вдоль стен. Людей, ждущих своей участи. Мужчины, женщины, старики. Их лица были серыми от усталости и страха. Раньше, в прошлой жизни, он ловил преступников. Убийц, воров, мошенников. Он служил закону. А сейчас? Кому он служил? Яновскому, который использовал его как цепного пса? Революции, которая пожирала своих и чужих детей с одинаковым аппетитом? Или самому себе, своему упрямому желанию докопаться до истины, даже если эта истина его убьет?

Он вышел на улицу. Ветер не утихал. Снег валил гуще, превращая город в белую, безмолвную пустыню. Рожин поднял воротник пальто. Ему нужно было вернуться в свою холодную комнату на Гороховой. Ту самую, где его разбудили этим утром, чтобы бросить в самое сердце этого ледяного ада. Ему нужно было остаться одному. Разложить перед собой все, что у него было. Пуговица со старого гвардейского мундира. Записка от якобы мертвого человека. Клочок синего бархата с запахом французских духов. И знание о существовании тайных списков, спрятанных в кабинете с видом на террор.

Ни одна из этих вещей не сочеталась с другой. Это были осколки нескольких разных историй, насильно брошенные в одну коробку. И его задача была собрать из них цельную картину. Он чувствовал себя человеком, идущим по тонкому льду над темной, глубокой водой. Один неверный шаг, один неосторожный вопрос, и лед треснет. И никто даже не услышит всплеска. В этом городе люди исчезали бесследно. Особенно те, кто задавал слишком много вопросов. А он только начал.

Призрак с Литейного

Литейный проспект встретил Рожина недружелюбно, словно старый знакомый, затаивший обиду. Здесь ветер был другим, не таким откровенным и размашистым, как на просторах Невы. Он таился в подворотнях, вылетал из темных арок внезапными, злыми порывами, бросая в лицо ледяную крупу, будто пытался высечь, наказать за саму дерзость идти по этим стылым камням. Фонари, редкие и тусклые, выхватывали из мглы куски обледенелой мостовой, щербатые фасады доходных домов, чьи окна были темны и слепы, как глаза мертвецов. Петроград превратился в город теней, и Рожин был одной из них, но отличался от прочих тем, что еще помнил солнце.

Пальцы в кармане пальто стискивали три предмета, три осколка разбитой напрочь логики. Пуговица гвардейского мундира – привет из прошлого, из того мира, где честь и верность еще пытались что-то значить. Клочок темно-синего бархата, источающий едва уловимый, но въедливый аромат дорогих духов, – намек на женщину, на тайну, несовместимую с аскетичным кабинетом чекиста. И, наконец, мысленный образ тех списков, спрятанных в папке с казенным названием, – ряды фамилий и цифр, кровавая бухгалтерия, где товаром была человеческая жизнь. Эти три вещи не складывались в единую картину. Они принадлежали разным историям, разным мирам, насильно втиснутым в рамки одного дела. А над всем этим парила записка, два слова, написанные рукой мертвеца: «Я жив. Молчи».

Он шел, не разбирая дороги, погруженный в лабиринт собственных мыслей. Он вел теперь два расследования. Одно – официальное, для Яновского и Зайцева. Расследование убийства комиссара Кострова, врага революции. В этой игре он должен был быть предсказуемым, методичным, даже немного туповатым – бывшим царским ищейкой, чьи старые методы едва поспевали за новой, революционной реальностью. Он должен был докладывать о каждом шаге, делиться каждой находкой, позволять Зайцеву дышать себе в затылок. Это была роль, и от того, насколько хорошо он ее сыграет, зависела его жизнь.

И было второе расследование. Настоящее. Тайное. Поиск призрака по имени Глеб Костров. Поиск ответа на вопрос, кто лежит в морге на Шпалерной и почему понадобилось так жестоко инсценировать смерть человека, который и так собирался исчезнуть. Это расследование он должен был вести в одиночку, в тени, не доверяя никому. Каждый неосторожный вопрос, каждый неверный шаг мог привести его не к истине, а на дно Фонтанки с камнем на шее. Он чувствовал себя канатоходцем, балансирующим над пропастью, а в руках вместо шеста у него были лишь три разнородных, ничего не значащих для постороннего глаза предмета.

Его комната на Гороховой была не убежищем, а скорее временным пристанищем, логовом, где можно было перевести дух перед следующей вылазкой. Она встретила его тем же застарелым холодом и запахом одиночества. Он не стал зажигать свет. В слабом сером сумраке, просачивающемся сквозь заиндевевшее стекло, он подошел к столу и выложил из кармана свои сокровища. Пуговица. Кусочек бархата. И докладная о подпольной типографии, которую он взял из кабинета Кострова как прикрытие. Список он держал в голове. Переносить его на бумагу было бы безумием.

Он сел на скрипучий стул и долго смотрел на эти предметы. Пуговица. Медь потускнела, но рельефный орел еще был хорошо различим. Гвардейский полк. Возможно, Преображенский. Или Семеновский. В этом городе тысячи бывших гвардейцев теперь работали извозчиками, грузчиками, торговали папиросами на углах или просто медленно умирали от голода в своих нетопленых квартирах. А кто-то, возможно, не смирился. Кто-то хранил старый мундир и старую ненависть. Мог ли такой человек убить комиссара? Мог. Но зачем такая сложность с подменой тела? Враг революции убил бы просто и показательно. Здесь же была не ненависть, а расчет.

Бархат. Он поднес его к лицу. Запах почти выветрился на морозе, но в тепле комнаты он снова проступил, тонкий, сладковатый, тревожащий. Он знал этот аромат, но не мог вспомнить названия. Запах другой жизни, бальных залов, оперных лож, шуршания шелковых платьев. Запах женщины, которая не стояла в очередях за хлебом. Такой, как Наталья. Мысль была неприятной, липкой. Он отогнал ее. Нельзя. Нельзя позволить прошлому отравить настоящее. Слишком много женщин в Петрограде могли носить такие духи. Или, вернее, слишком мало. Круг сужался. Это была нить, за которую можно было потянуть.

И списки. Фамилии аристократов, промышленников, банкиров. Люди, официально числившиеся «пропавшими без вести» или «бежавшими за рубеж». А в списке Кострова напротив их имен стояли пометки: «оплачено», «в работе», «ожидание». И суммы. Огромные суммы в золоте, в валюте. Чрезвычайная комиссия не только истребляла врагов. Кто-то внутри нее поставил спасение этих врагов на поток. Костров был в центре этой схемы. Либо как организатор, либо как казначей, либо как простой исполнитель, который слишком много узнал. И его решили убрать. Но не убить, а заставить исчезнуть, инсценировав смерть. Почему? Чтобы их подпольная контора по продаже жизней могла продолжать работать. Они убрали ключевого свидетеля, повесив на него все грехи, и получили чистое поле для дальнейшей деятельности. А настоящий Костров… Где он был? В заложниках? Или он был их партнером, который решил забрать кассу и скрыться, а они теперь искали его, используя Рожина как ищейку?

Он встал. Нужно было действовать. И действовать нужно было по правилам первого, официального расследования. Докладная о типографии. Последнее дело Кострова. Логичный и единственно безопасный первый шаг. Он аккуратно завернул бархат в носовой платок, пуговицу сунул в карман жилета. Затем подошел к рассохшемуся паркету у стены, поддел ножом одну из дощечек и спрятал платок в неглубокое подполье. Это был его тайник, его архив, его единственное доказательство того, что он еще не сошел с ума. Он вернул дощечку на место, надвинул на нее ножку кровати. Теперь можно было идти.

Адрес подпольной типографии был на Песках, в одном из глухих, серых переулков, где дома стояли так близко друг к другу, что, казалось, поддерживают друг друга, чтобы не рухнуть от усталости. Рожин добирался туда долго, сначала пешком, потом на набитом до отказа, звенящем и скрипящем трамвае, где люди стояли молча, плотно прижавшись друг к другу, делясь не теплом, а только общей безнадежностью. Воздух был спертый, пах мокрой одеждой, махоркой и страхом.

Нужный дом оказался шестиэтажным гигантом с темным, гулким двором-колодцем. Парадная, в которую ему нужно было войти, встретила его запахом кошек, гнилой капусты и сырости. На четвертом этаже он нашел квартиру номер двенадцать. Дверь была опечатана сургучной печатью ЧК, но сама печать была сорвана, а дверь приоткрыта. Кто-то уже побывал здесь после официального обыска.

Внутри царил хаос. Не беспорядок обыска, а что-то более яростное, исступленное. Словно здесь искали не компрометирующие бумаги, а нечто маленькое, но жизненно важное. По полу были разбросаны книги, вывороченные ящики комода, разбитая посуда. Обои в нескольких местах были содраны со стен. Кто-то простукивал стены. Или уже нашел то, что искал. Рожин медленно прошел по комнатам. Маленькая гостиная, спальня, кухня. В спальне на полу валялся распоротый матрас, из которого жалкими клочьями торчала вата. В углу стоял небольшой печатный станок, измазанный типографской краской. Рядом – стопки листовок с призывами свергнуть «комиссародержавие». Дело было ясным. Типограф, некий Марк Голубев, действительно был врагом власти. Но Рожина интересовало не это. Его интересовала связь Голубева с Костровым.

Он ничего не нашел. Ни бумаг, ни записок, ни намека на то, что здесь бывал комиссар. Тот, кто устроил здесь второй обыск, работал тщательно. Рожин уже собирался уходить, когда его взгляд упал на маленькую деталь, которую в общем хаосе легко было пропустить. На подоконнике, за пыльной шторой, стояла пепельница, полная окурков. Но один окурок был другим. Он был от дорогой папиросы, с золотым ободком и монограммой «Г.К.». Костров курил именно такие. Рожин знал это по окуркам, которые видел в пепельнице в его кабинете. Значит, он был здесь. И был недавно.

Рожин осторожно взял окурок, завернул его в бумажку и спрятал в карман. Он вышел из квартиры и постучал в соседнюю дверь. Долгое время было тихо. Потом за дверью послышался шаркающий звук и испуганный женский голос спросил: «Кто там?».

«Открытое письмо, гражданка», – спокойно сказал Рожин, используя старую формулировку. Он услышал, как за дверью замерли, потом загремела цепочка. Дверь приоткрылась на ее длину. В щели виднелся выцветший глаз и седая прядь волос.

«Мне писем не носят», – прошептала старуха.

«Я по поводу вашего соседа, Голубева», – так же тихо сказал Рожин. – «Я не из ЧК. Мне нужно задать всего один вопрос». Он не знал, почему она ему поверит, но что-то в его голосе, в его усталом лице, не похожем на лица одержимых идеей чекистов, заставило ее снять цепочку.

Она впустила его в крохотную, заставленную старой мебелью прихожую. Пахло нафталином и валерьянкой.

«Вы его знали?» – спросил Рожин.

Старуха кивнула, глядя в пол. «Тихий был. Вежливый. Всегда здоровался».

«К нему приходили гости?»

Она испуганно вскинула на него глаза. «Я ничего не видела. Я старая, плохо слышу».

Рожин вздохнул. Он достал из кармана маленькую плитку шоколада, которую берег на крайний случай. Реликвия из прошлой жизни. Он протянул ее старухе. «Это не вам. Вашим внукам, если они есть. Пожалуйста. Это очень важно».

Ее рука дрогнула, но она взяла шоколад. Она смотрела на него несколько секунд, словно решая, стоит ли эта маленькая радость возможной большой беды.

«Приходил один», – наконец прошептала она. – «Дня три-четыре назад. Несколько раз приходил. Важный такой, в хорошем пальто. И в шляпе. Они говорили громко, спорили. Я слышала, как сосед кричал: "Это безумие! Нас всех расстреляют!" А тот, важный, отвечал тихо, но я разобрала слова: "У тебя нет выбора, Марк. Ты в игре. И выйдешь из нее только так, как я скажу"».

«Вы видели лицо этого человека?»

Она покачала головой. «Нет. Он всегда стоял спиной к моему глазку. Высокий, темноволосый. Уверенный. Властный. Таким раньше полицмейстеры были».

Описание подходило под сотни людей. И под Глеба Кострова тоже.

«Спасибо», – сказал Рожин, поворачиваясь к выходу. – «Вы мне очень помогли. И я здесь не был».

Она ничего не ответила, только поспешно закрыла за ним дверь на все замки.

Следующая нить – бархат. Запах духов. В старом мире Рожин знал бы, куда идти. На Невском или на Большой Морской были десятки парфюмерных лавок, где хозяева знали своих клиенток в лицо и по шлейфу их ароматов. Но тот мир сгорел. Теперь такие вещи можно было найти только на черном рынке, в тех местах, где осколки старой роскоши продавались за мешок муки или несколько поленьев дров.

Он поехал на Апраксин двор. Рынок был огромным, грязным, крикливым организмом, живущим по своим, неписаным законам. Здесь торговали всем: крадеными подсвечниками, солдатскими сапогами, американской тушенкой, фамильным серебром. Воздух был пропитан смесью запахов гнили, дешевого табака и отчаяния. Рожин пробирался через толпу, где лица бывших княгинь и профессоров мешались с лицами спекулянтов и откровенных бандитов. Он искал человека по имени Антуан. До революции у него был лучший парфюмерный салон в городе. Теперь, как говорили, он промышлял тем, что скупал у разорившихся аристократок остатки их былой роскоши и перепродавал их женам новых хозяев жизни.

Он нашел его в одном из самых темных рядов, за занавеской из мешковины. Антуан сильно изменился. Он высох, осунулся, от былого лоска не осталось и следа. Только руки, тонкие, с длинными пальцами, все еще были руками артиста, волшебника, способного смешивать ароматы. Он сидел на ящике и сортировал флаконы.

«Мсье Рожин», – сказал он, не поднимая головы, когда Алексей вошел в его закуток. – «Какая неожиданность. Не думал, что в новой России есть место для таких тонких материй, как работа следователя».

«Иногда старые навыки пригождаются, Антуан. Как и ваши».

Рожин протянул ему платок с кусочком бархата. Антуан взял его двумя пальцами, поднес к лицу, прикрыл глаза. Его ноздри дрогнули. На мгновение он снова стал тем самым Антуаном с Невского, королем ароматов.

«Ах…», – выдохнул он. – «Герлен. "L'Heure Bleue". Сумеречный час. Анис, бергамот, гвоздика и очень много ириса. Аромат для меланхоличных и страстных натур. Очень редкий. До войны его привозили из Парижа по специальному заказу. Теперь… теперь его можно найти только во флаконах, которые прячут на дне сундуков».

«Кто в городе мог им пользоваться?»

Антуан открыл глаза. В них мелькнула хитрая, рыночная искра. «Информация стоит денег, мсье Рожин. Или товаров».

«У меня нет ни того, ни другого, Антуан. Но если я найду того, кого ищу, возможно, у вас станет меньше проблем с людьми в кожаных куртках, которые интересуются происхождением вашего товара».

Это был грубый шантаж, но он сработал. Антуан поморщился. «Вы не меняетесь. Хорошо. Этот парфюм любили в артистической среде. Балерины Мариинки. Актрисы Александринского театра. Это был их знак, их шик. Покойная Вера Холодная, когда бывала в Петрограде, всегда покупала его у меня. Из тех, кто остался…» Он замялся. «Многих он мог украшать. Например, госпожу Кострову. Она была моей постоянной клиенткой. У нее был безупречный вкус».

Сердце Рожина сделало неприятный, холодный скачок. Наталья. Он ожидал этого, боялся этого, и все равно это был удар.

«Давно она у вас была?» – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

«О, мсье, я не видел госпожу Кострову уже больше года. С тех самых пор, как мой магазин… национализировали. Но женщина не меняет любимый аромат, как перчатки. Она верна ему, как старому любовнику».

Он поблагодарил Антуана и вышел из его затхлого укрытия обратно в бурлящую, смрадную толпу. Итак, Наталья. Мог ли кусочек ее платья оказаться в кабинете ее брата? Мог. Она могла приходить к нему. Но почему он был спрятан под столом? Она могла его просто обронить. Но это не вязалось с идеальным порядком, царившим в кабинете. И с тем фактом, что мусорная корзина была пуста. Кто-то убирал следы. И упустил эту маленькую деталь. Или Костров сам спрятал его? Как знак? Как улику, которую он оставлял тому, кто будет искать? Улику против собственной сестры? Бред. Но в этом деле все было бредом.

Сумерки уже сгустились окончательно, когда он вышел с рынка на Садовую и повернул в сторону Литейного. Снег повалил гуще, превращая город в белую, зыбкую декорацию. Рожин шел, не замечая ничего вокруг. Мысли о Наталье вытеснили все остальное. Она солгала ему? Она в игре? Она защищает брата или того, кто его убил? Их прошлое, их мучительная связь, которая, как он думал, оборвалась навсегда, теперь казалась не оконченной драмой, а лишь антрактом.

Он остановился у витрины закрытой булочной, чтобы закурить. Руки дрожали от холода и внутреннего напряжения. Он чиркнул спичкой, прикурил папиросу и поднял глаза. И в этот момент он его увидел.

На другой стороне улицы, в неверном свете фонаря, стоял человек. Он покупал у уличной торговки жареные пирожки. Человек был в длинном темном пальто, на голове – зимняя шапка-ушанка. Ничего примечательного. Но когда он повернулся, чтобы взять свой пирожок, Рожин увидел его профиль. Всего на секунду. Но этой секунды было достаточно. Высокий лоб. Прямой нос. Резко очерченный подбородок. Профиль Глеба Кострова.

Рожин замер. Дыхание перехватило. Папироса выпала из пальцев, погаснув в снегу. Этого не могло быть. Галлюцинация. Игра света и тени. Усталость. Но тело уже действовало само. Он шагнул с тротуара на мостовую, не глядя по сторонам. Проехавший мимо извозчик обругал его, но Рожин не слышал. Он смотрел только на фигуру на той стороне улицы.

Человек, словно почувствовав его взгляд, обернулся. Их глаза встретились на долю секунды через заснеженное пространство. В глазах незнакомца мелькнул не испуг, а скорее узнавание и досада. И он, бросив пирожок, быстрым шагом, почти бегом, свернул в ближайший темный переулок.

Призрак.

Рожин бросился за ним. Он перебежал Литейный, едва не попав под редкий автомобиль, который взвизгнул тормозами и обдал его грязным снегом. Он влетел в переулок. Тот оказался узким и темным. Впереди, метрах в пятидесяти, мелькала спина убегающего. Рожин бежал, не чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие. Сапоги скользили на обледенелых булыжниках. Он был не так быстр, как раньше, годы кабинетной работы давали о себе знать. Но он не отставал.

Они выскочили в глухой двор-колодец. Убегающий метнулся к одной из арок, ведущих в следующий двор. Лабиринт. Рожин следовал за ним, ориентируясь на звук шагов, на мелькающую во тьме тень. Он вытащил из кармана тяжелый браунинг – единственное, что связывало его с прежней жизнью, и что новая власть милостиво позволила ему оставить.

В третьем дворе призрак исчез. Двор был тупиковым, окруженным глухими стенами. Несколько темных дверей парадных. Ни звука. Рожин остановился посреди двора, тяжело дыша, пытаясь услышать хоть что-то, кроме стука собственного сердца. Пар валил изо рта. Снежинки таяли на разгоряченном лице.

Он медленно двинулся вдоль стены, заглядывая в каждую темную нишу, проверяя каждую дверь. Все было заперто. Он не мог испариться. Он должен был быть где-то здесь.

И тут он услышал. Тихий скрип наверху. Он поднял голову. На уровне четвертого этажа одна из черных полос пожарной лестницы едва заметно качнулась. Он здесь. Он лезет на крышу.

Рожин бросился к лестнице. Она была ледяной, скользкой. Он полез наверх, цепляясь окоченевшими пальцами за холодный металл. Ветер здесь, на высоте, был сильнее, он раскачивал хлипкую конструкцию, пытался сбросить его вниз. Он добрался до крыши и с трудом перевалился через заснеженный парапет.

Крыша была покатой, скользкой. Трубы, покрытые инеем, торчали, как надгробия. Вдалеке виднелись огни Смольного. А впереди, у самого края крыши, стояла темная фигура. Призрак ждал его.

Рожин медленно пошел к нему, держа браунинг перед собой.

«Костров?» – хрипло спросил он.

Фигура не двигалась.

«Глеб, это я, Рожин. Что происходит?»

Когда он подошел ближе, он понял свою ошибку. Это была не фигура. Это была водосточная труба сложной формы, облепленная снегом и льдом так, что в полумраке она приобрела очертания человеческого силуэта. Он был один на крыше. Призрак исчез. Растворился в петроградской ночи.

Он опустил пистолет. Усталость навалилась на него свинцовой тяжестью. Он был одурачен. Его завели в ловушку и оставили. Или это действительно была лишь игра его воображения? Нет. Он видел его глаза. Узнавание. Это был человек. И этот человек был дьявольски похож на Глеба Кострова.

Обратный путь, вниз по обледенелой лестнице, в темные дворы, показался ему вечностью. Когда он снова вышел на Литейный, улица казалась ему уже совсем другой. Она была живой. В каждой тени ему мерещилось движение. Каждый прохожий казался либо шпионом, либо убийцей. Он больше не был охотником. Он был дичью. Тот, кого он преследовал, знал его в лицо. А он… он гнался за призраком.

Он шел домой медленно, стараясь держаться освещенных мест. Паранойя – профессиональная болезнь сыщика. Но сейчас это было нечто иное. Это была холодная, расчетливая уверенность. За ним следят. Он не мог их видеть, но чувствовал их присутствие спиной, затылком. Это было похоже на давление, на изменение плотности воздуха вокруг него. Они были здесь. Они видели, как он гнался за призраком. Они оценивали его. Ждали его следующего шага.

Подойдя к своему дому на Гороховой, он остановился на противоположной стороне улицы, прячась в тени арки. Он смотрел на свои окна на втором этаже. Темные, безжизненные. Потом его взгляд скользнул ниже, к подворотне напротив его парадной. Там было темнее обычного. И в этой темноте на мгновение вспыхнул и тут же погас крохотный оранжевый огонек папиросы.

Они ждали.

Рожин не стал показывать, что заметил их. Он вышел из тени и спокойным, размеренным шагом пересек улицу. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его голове. Он чувствовал себя актером на сцене, вышедшим под свет рампы. Он знал, что на него нацелены невидимые взгляды. Возможно, и не только взгляды. Он вошел в свою парадную, и тяжелая дверь за ним захлопнулась, отрезая его от внешнего мира. Но он знал, что это иллюзия. Настоящая тюрьма была не снаружи. Он был заперт в этом деле, в этом городе, в этом времени. И призрак, которого он видел сегодня, был не просто ключом к разгадке. Он был его тюремщиком.

Чернила и кровь

Дверь за его спиной захлопнулась, и звук щелкнувшего замка показался громче выстрела в оглохшем мире. Рожин не стал зажигать свет. Он остался стоять в темноте прихожей, прислушиваясь не к звукам снаружи, а к гулкому стуку крови в собственных висках. Иллюзия безопасности, которую давала эта хлипкая дверь и три пролета грязной лестницы, была не просто тонкой – ее не было вовсе. Тюрьма была не снаружи. Он принес ее с собой, в своей голове, в кармане своего пальто, в ледяном ужасе, который сковал его внутренности там, на крыше, когда он понял, что гнался за искусно созданной тенью.

Он был одурачен. Профессионально, чисто, с издевательской легкостью. Его, Алексея Рожина, который когда-то мог по едва заметной царапине на паркете рассказать о последних мгновениях жизни человека, провели как мальчишку. Ему показали приманку, и он, забыв обо всем, бросился за ней, пока те, кто дергал за ниточки, спокойно наблюдали за его бегом из какой-нибудь теплой комнаты, посмеиваясь над его тщетностью. Призрак с Литейного. Это был не ключ к разгадке. Это было предупреждение. Знак, вывешенный специально для него. «Мы знаем, кто ты. Мы знаем, где ты. И мы можем появиться где угодно и когда угодно». И главное – «Мы похожи на того, кого ты ищешь». Это была самая жестокая часть их игры. Они не просто следили, они дразнили его, играли с ним, превращая его расследование в фарс.

Он прошел в комнату. Воздух здесь был спертым, холодным, пахнущим застарелым табаком и одиночеством. Это был запах его новой жизни. Рожин подошел к окну, осторожно, держась сбоку, чтобы его силуэт не был виден с улицы. Он смотрел вниз, на противоположную сторону Гороховой, в темный провал подворотни. Там, где мгновение назад он видел огонек папиросы. Сейчас там была лишь темнота. Но он чувствовал их. Они не ушли. Они просто стали невидимыми, растворились в городском сумраке, но их присутствие ощущалось как падение барометра перед бурей. Он был под колпаком. Каждый его шаг из этой комнаты будет отслежен, каждое слово – подслушано, каждый взгляд – истолкован.

Нужно было думать. Думать так, как он не думал уже много лет. Не как следователь, идущий по следу, а как дичь, пытающаяся понять логику охотника. Что они знали? Они знали, что он был у Натальи. Вероятно. Они знали, что он был в кабинете Кострова. Точно. Но знали ли они, что он нашел? Знали ли они о тайнике в папке? О списке? Если да, то почему он все еще жив? Лишних свидетелей в этом городе убирали быстро и без сантиментов. Значит, они не знали. Или он был им нужен живым. Нужен как ищейка, которая, сама того не ведая, приведет их к настоящему Глебу Кострову и к тому, что он унес с собой. Возможно, к деньгам. К кассе их кровавого предприятия. Эта мысль была самой логичной и самой отвратительной. Они использовали его вслепую.

Рожин отошел от окна и плотно задернул штору. Он зажег фитиль керосиновой лампы. Тусклый желтый свет вырвал из мрака убогую обстановку: железную кровать, шаткий стол, два стула. Его крепость. Его ловушка. Он сел за стол и выложил перед собой то немногое, что у него было. Пуговица с гвардейским орлом. Он повертел ее в пальцах. Металл был холодным. Привет из мира, где такие вещи имели значение, где мундир был символом чести, а не мишенью. Второй уликой был окурок папиросы Кострова, найденный в квартире типографа Голубева. Доказательство того, что комиссар был там. Третьим был мысленный образ клочка бархата с запахом духов Натальи, который сейчас лежал под половицей. И четвертым, самым главным и самым опасным, был список, который он не посмел записать, но выжег в своей памяти. Чернила и кровь.

Он закрыл глаза, восстанавливая его перед мысленным взором. Фамилии, цифры, пометки. «Князь Оболенский, пятьдесят тысяч, золото, оплачено». «Барон фон Мекк, тридцать тысяч, валюта, в работе». «Купчиха Морозова, сто тысяч, бриллианты, ожидание». Это была бухгалтерия смерти и спасения. Кто-то в недрах Чрезвычайной комиссии создал конвейер. Официально эти люди попадали в расстрельные списки, которые составлял тот же Костров. Их имущество конфисковывалось. А неофициально, за огромные деньги, их имена заменялись другими, менее удачливыми, или же им просто давали исчезнуть, инсценировав побег или смерть. Костров был в центре. Но кем? Архитектором? Кассиром? Или винтиком, который слишком много узнал? Его исчезновение и подмена тела говорили о том, что игра продолжается. Они убрали фигуру, но сохранили доску.

И теперь они охотились за ним, за Костровым. И использовали Рожина, чтобы найти его. А что, если призрак на Литейном был не двойником, а самим Глебом? Что, если он пытался выйти на Рожина, связаться с ним, но его спугнули? Маловероятно. Движения человека были слишком уверенными, он вел Рожина, а не убегал от него. Он был частью спектакля.

Нужно было действовать. Но действовать не так, как они от него ожидали. Они ждут, что он продолжит официальное расследование. Будет допрашивать свидетелей, копаться в бумагах Кострова, ходить по официальным адресам. Он должен был дать им это. Он должен был играть роль туповатого царского сыщика. Но параллельно, в тени, он должен был вести свою игру. Ему нужно было проверить список. Найти ниточку, которая вела не к Кострову, а к самой этой подпольной конторе. Найти того, кто платил. Или того, кто не смог заплатить.

Его взгляд снова пробежал по невидимому списку. Большинство фамилий были громкими. Этих людей и их семьи наверняка пасли со всех сторон. Но была одна запись, которая показалась ему странной. «Голубев, Марк. Типограф. Услуга. Оплачено». Та самая типография на Песках. Голубев был не клиентом, который платил деньги за жизнь. Ему оказали «услугу». Какую? Он печатал фальшивые прокламации, рискуя головой. Возможно, услуга заключалась в том, что его «не замечали». Он был мелкой сошкой. Но в его квартире был Костров. И старуха-соседка слышала их разговор. «У тебя нет выбора, Марк. Ты в игре». Значит, Голубев был частью механизма. Он печатал что-то для них. Фальшивые документы? Пропуска? Удостоверения? Вероятнее всего. И если он в игре, то он – слабое звено. Он боится. Испуганный человек говорит. Или совершает ошибки.

Но идти сейчас к Голубеву было самоубийством. За Рожиным следили. Любой его контакт будет зафиксирован. И тогда Голубева уберут. Нужно было найти другой вход. Он снова вернулся к списку клиентов. «Вдовина, Елизавета Павловна. Супруга ювелира. Пятнадцать тысяч. Валюта. В работе». Фамилия не такая громкая, как у князей и баронов. Ювелир. Человек, имевший дело с ценностями. Его наверняка «уплотнили» или расстреляли одним из первых. А вдова осталась. И она «в работе». Это означало, что она в процессе сделки. Она еще не заплатила всю сумму или не получила то, за что платит. Она была в подвешенном состоянии. А значит, она тоже боялась.

Рожин нашел в старом справочнике «Весь Петроград» за семнадцатый год адрес ювелирной лавки Вдовина на Большой Морской и его домашний адрес – доходный дом на Мойке. Вероятнее всего, ее давно переселили из огромной квартиры в какую-нибудь каморку. Но начать стоило оттуда.

На следующий день он играл свою роль. Он пришел на Гороховую, потребовал у Зайцева дела, связанные с последними арестами, произведенными по спискам Кострова. Он сидел в пыльном углу архива, перебирал папки, делал вид, что ищет связь, ищет мстителя среди родственников «врагов революции». Зайцев несколько раз проходил мимо, бросая на него свои бесцветные, холодные взгляды. Рожин чувствовал себя насекомым под стеклом. Он намеренно говорил с архивариусом, задавал глупые, очевидные вопросы, создавая образ человека, который топчется на месте. Это была его дымовая завеса.

Ближе к вечеру он покинул здание ЧК. Он не пошел прямо на Мойку. Он долго петлял по городу, заходил в проходные дворы, смешивался с толпой на Невском, делая вид, что высматривает кого-то. Он должен был убедиться, что оторвался от «хвоста», или, по крайней мере, сделать так, чтобы его маршрут выглядел случайным. Он чувствовал себя чужим в собственном ремесле. Раньше он выслеживал, теперь – заметал следы.

Дом на Мойке был величественным и обветшалым. Фасад, некогда гордый, теперь шелушился, обнажая кирпичную кладку, как раны. Атланты, поддерживающие балкон, казалось, согнулись не столько под тяжестью камня, сколько под тяжестью новой эпохи. В парадной пахло сыростью и кислыми щами – верный признак коммунального быта. Квартира Вдовиных была на третьем этаже. Теперь на ее массивной дубовой двери висело несколько звонков и бумажек с фамилиями новых жильцов. Фамилии Вдовиной среди них не было.

Рожин позвонил в первую попавшуюся. Дверь открыла изможденная женщина в платке, с вечным выражением подозрительности и усталости на лице.

«Вам кого?»

«Я ищу Елизавету Павловну Вдовину. Она здесь проживала».

«Проживала», – подтвердила женщина, находя какое-то злорадное удовольствие в этом слове. – «А теперь не проживает. Их выселили. Как классовый элемент. А нам вот, рабочему классу, жилплощадь предоставили».

«А вы не знаете, куда их могли переселить?» – Рожин постарался придать голосу максимум смирения.

Женщина хмыкнула. «Знаем. Вон, в дворницкую ее определили. Во флигеле, во дворе. Пущай теперь узнает, как пролетариат живет».

Двор-колодец был темным и неуютным. В углу высилась гора смерзшегося мусора. Флигель был двухэтажным, мрачным строением. Дверь в дворницкую была низкой, обитая рваной клеенкой. Рожин постучал. Долгое время ответа не было. Затем за дверью послышался тихий, испуганный женский голос.

«Кто там?»

«Елизавета Павловна? Я от покойного Ивана Аркадьевича. По делу о его бумагах». Иван Аркадьевич был известным в городе адвокатом, который вел дела многих состоятельных людей, включая, наверняка, и Вдовина. Это была ложь, но ложь правдоподобная.

За дверью замолчали. Рожин слышал ее затаенное дыхание. Она решала, впускать ли в свою крохотную жизнь еще одну, возможно, смертельную опасность. Наконец, замок проскрипел.

Дверь приоткрылась. Вдовина оказалась женщиной лет сорока, но выглядела гораздо старше. На ней было темное, поношенное платье, поверх которого была накинута шаль. Когда-то она, должно быть, была красива, но теперь от былой красоты остались только огромные, полные ужаса глаза на бледном, осунувшемся лице. Она смотрела на Рожина так, словно он был призраком.

Комната была крошечной. Узкая кровать, стол, стул. Из всей прошлой жизни здесь была лишь одна вещь – маленькая икона в серебряном окладе в углу. Воздух был холодным.

«Я не знаю, о каких бумагах вы говорите», – сказала она тихо, не приглашая его сесть.

«Не бойтесь», – сказал Рожин так мягко, как только мог. – «Я не из ЧК. Наоборот. Я пытаюсь помочь тем, кто попал в беду. Иван Аркадьевич перед смертью просил меня позаботиться о некоторых его клиентах».

Ее глаза сузились. «Я вам не верю. Все лгут. Уходите».

«Пятнадцать тысяч», – сказал Рожин почти шепотом. – «В валюте. Сделка "в работе". Я знаю. Я знаю, во что вы ввязались, Елизавета Павловна. И я знаю, что это смертельно опасно. Я не хочу вам вреда. Я хочу понять, кто они».

При упоминании суммы ее лицо стало белым как бумага. Она пошатнулась и схватилась за спинку стула. Страх в ее глазах сменился отчаянием. Она поняла, что он не лжет. Что он знает.

«Кто вы?» – прошептала она.

«Человек, который ищет убийц. Эти люди, которым вы платите… они не спасают. Они торгуют. И иногда их товар оказывается порченым. Они убили человека. Очень важного человека. И я должен их найти».

Она молчала, глядя в пол. Ее руки теребили край шали.

«Помогите мне, и, возможно, я смогу помочь вам», – продолжал Рожин. – «Где вы с ними встречаетесь? Как передаете деньги?»

Она медленно подняла на него глаза. В них не было надежды, только горькое смирение.

«Нигде. Они сами приходят. Вернее, приходит один. Он не говорит, куда и как меня вывезут. Он только говорит, когда принести следующую часть. Он должен был прийти вчера. Но не пришел».

«Как он выглядит? Имя?»

«Он не называл имени. Высокий, в хорошем пальто, хоть и не новом. Лицо… злое. И у него трость. С набалдашником из слоновой кости в виде головы волка. Он всегда с ней».

Человек с тростью. Это была деталь. Конкретная, осязаемая деталь.

«И куда вы должны были принести деньги?» – надавил Рожин.

Она покачала головой. «Я не скажу. Они убьют меня. Они убьют моего сына. Он в Кронштадте, они обещали его вытащить…»

«Они его не вытащат, если я их не остановлю. Они возьмут ваши деньги и исчезнут. Или убьют вас как ненужную свидетельницу. Поймите же!»

Ее губы дрожали. Она смотрела на икону, словно моля о знаке.

«Последний раз, – прошептала она, – я должна была оставить пакет в камере хранения на Варшавском вокзале. Ключ – в условленном месте, в щели кирпичной кладки у входа в багажное отделение».

«А до этого?»

«До этого… в заброшенной часовне на Смоленском кладбище. В склепе. Он каждый раз меняет места. Он умен. Осторожен».

Рожин кивнул. Этого было достаточно. Он получил то, за чем пришел. Образ – человек с тростью. И принцип их работы – безличная передача через тайники.

«Если он появится, не говорите ему обо мне. Сделайте вид, что ничего не было. Соберите остатки ценностей и уезжайте из города. Сегодня же. Не ждите сына. Бегите», – сказал он и, не дожидаясь ответа, вышел из дворницкой, оставив женщину наедине с ее рухнувшей надеждой.

Теперь у него был след. Человек с тростью. Это был исполнитель, связной. Он не был организатором. Но через него можно было выйти на всю цепочку. Где его искать? Он мог быть кем угодно. Но трость с головой волка… это была примета. Заметная, аристократическая деталь. Такой человек должен был выделяться в серой толпе нового мира.

Рожин не пошел домой. Он знал, что там его ждут. Вместо этого он отправился туда, где прошлое еще цеплялось за жизнь, где осколки старого мира продавались и покупались. На Апраксин двор. Он уже был здесь в поисках Антуана, парфюмера. Теперь он искал другого человека. В воровском, спекулянтском мире Апрашки были свои законы и своя осведомительная сеть, которая работала порой лучше, чем агентура ЧК. Он искал человека по кличке Филин, старого скупщика краденого, который знал все и всех, кто имел дело с антиквариатом и ценностями.

Он нашел Филина в грязной чайной, где воздух можно было резать ножом. Старик с бельмом на глазу и цепкими пальцами выслушал его, не выказывая никаких эмоций. Рожин не стал ничего объяснять. Он просто описал трость. И положил на стол несколько купюр – остатки своего дореволюционного жалованья.

Филин долго смотрел на деньги, потом на Рожина.

«Любопытная вещица», – проскрипел он. – «Таких в городе по пальцам пересчитать можно. Была одна у графа Зубова, да только у его волка в глазах изумруды были. А та, что вы описываете… была такая у одного полковника жандармского. Фамилия на «Я»… Яновский, кажется. Феликс Адамович. Говорят, большой ценитель был всяких таких штук. Да только сгинул он. Говорят, большевики его к стенке поставили, еще в семнадцатом».

Рожин почувствовал, как холод пробежал по его спине. Яновский. Феликс Яновский. Заместитель председателя Петроградской ЧК. Не может быть. Совпадение? Или…

И тут он все понял. Жестокость. Беспринципность. Ум. Умение извлекать выгоду из всего. Слова Зайцева: «Товарищ Яновский этого так не оставит». Конечно, не оставит. Убийство Кострова – это удар по его бизнесу. А он, Рожин, – идеальный инструмент, чужак, которого не жалко, чтобы найти и наказать виновных, которые посмели вмешаться в его игру. Или, что еще хуже, он сам устранил Кострова, ставшего помехой, и теперь руками Рожина заметает следы, ища подставного «врага революции».

Чернила и кровь. Список, составленный рукой Кострова, был пропуском в жизнь. А трость Яновского, если Филин был прав, была инструментом, который собирал плату за этот пропуск. Чернила Кострова и кровь на руках Яновского. Они были связаны.

В голове все встало на свои места. Это была не просто банда внутри ЧК. Это была организация, возглавляемая, возможно, вторым человеком в петроградской Чрезвычайке. И Костров, который в ней состоял, решил либо выйти из игры, либо забрать кассу, либо его просто решили убрать как слабое звено. Его записка Наталье «Я жив. Молчи» приобретала новый смысл. Это был крик о помощи, адресованный единственному человеку, которому он мог доверять. Он жив, он в бегах, и за ним охотятся его бывшие партнеры.

Рожин вышел из смрадной чайной на морозный воздух. Город вокруг него изменился. Он стал еще более враждебным, еще более опасным. Теперь враг имел лицо. Лицо его собственного нанимателя. Каждый шаг, который он делал в рамках официального расследования, вел его в ловушку. Каждый доклад Зайцеву был докладом врагу. Он был один против системы, которая сама себя создала, сама себя пожирала и сама себя прикрывала.

Он шел по темным улицам, не разбирая дороги. Лабиринт стал ясен, но от этого не стал менее смертельным. Выхода из него не было. Любая дверь вела к стене. Он мог пойти к Яновскому и обвинить его. Его бы расстреляли в подвале на Гороховой в течение часа. Он мог попытаться найти Кострова сам. Но за ним следили люди Яновского. Он мог попытаться бежать из города. Но без документов, без денег он был обречен.

Он остановился на набережной одного из каналов. Вода была скована черным, грязным льдом. Таким же льдом были скованы его мысли. Он достал из кармана браунинг. Тяжелый, холодный металл привычно лег в руку. Единственный аргумент, который еще имел вес в этом мире. Он не знал, что будет делать дальше. Он знал только одно. Он не остановится. Если это игра без правил, он будет играть по своим. Он найдет доказательства. Не для суда, которого не будет. Не для справедливости, которая умерла. А для себя. Чтобы в этом мире тотальной лжи осталась хотя бы одна крупица правды, пусть даже она будет стоить ему жизни. Он посмотрел на темные громады домов, на редкие тусклые огни в окнах. Где-то там, в этом промерзшем городе, скрывались двое. Один – призрак, который пытался выжить. Другой – палач, который рядился в одежды революционного судьи. И он, Рожин, был между ними. Между чернилами и кровью. И ему предстояло смешать их, чтобы на этой кровавой бумаге проступила истина.

Белый след на красном

Воздух на набережной был другим. Когда Рожин вышел из смрадного тепла чайной, ему показалось, что он шагнул не на улицу, а в ледяную воду. Мороз не просто кусал – он впивался в легкие тысячами игл, вымораживая дыхание, превращая мысли в хрупкие, звенящие кристаллы. Истина, которую он только что купил за несколько дореволюционных ассигнаций и остатки своего душевного покоя, была тяжелее свинца. Яновский. Феликс Яновский, его наниматель, его куратор, серый кардинал петроградской ЧК, человек с холодными, как зимнее небо, глазами и тихим, въедливым голосом. Человек с тростью из слоновой кости. Палач и организатор. Враг, который все это время смотрел ему в лицо, оценивал, направлял, играл им, как фигурой на шахматной доске. Доске, где все клетки были черными.

Рожин побрел вдоль канала, не разбирая дороги. Черная, скованная льдом вода под тонким слоем грязного снега была похожа на застывшую кровь. Город больше не был просто декорацией трагедии. Теперь он стал ее полноправным участником. Каждый темный провал подворотни казался засадой. Каждая тень, скользнувшая по стене противоположного дома, была тенью убийцы. Паранойя была профессиональным инструментом сыщика, но сейчас это было другое. Это было знание. Холодное, трезвое, убийственное знание того, что он мертвец. Отложенный мертвец. Яновский не оставит его в живых. Не потому, что он что-то узнал – Яновский еще не знал, что он знает. А потому, что такова была логика их мира. Свидетелей не оставляют. Инструменты, выполнившие свою работу, выбрасывают. Или ломают.

Он остановился, прислонившись к холодному граниту парапета. Дрожь била его не от холода. В голове все встало на свои места, образуя картину настолько чудовищную, что хотелось вырвать себе глаза. Подмена тела на набережной. Записка Наталье. Призрак на Литейном. Все это была работа Яновского. Он инсценировал смерть Кострова, чтобы его кровавый бизнес мог продолжаться без помех. Костров, видимо, стал проблемой. Слишком много знал, или захотел слишком много денег, или, быть может, в нем проснулось нечто похожее на совесть. Яновский убрал его, но не по-настоящему. Он заставил его исчезнуть, а для всего мира, для ЧК, для врагов и друзей, подсунул другого покойника, обезобразив ему лицо. А потом, чтобы придать расследованию видимость и направить его по ложному следу, он привлек Рожина. Бывшего, чужого, которого не жалко. Идеальный козел отпущения. А погоня за призраком? Это была издевка. Демонстрация силы. Предупреждение. Яновский показывал ему, что может создать двойника, может вылепить из тумана любую реальность. Он играл с ним, как кот с мышью, наслаждаясь его растерянностью, его тщетными попытками сложить головоломку, ключи от которой были в руках самого игрока.

И он, Рожин, прилежно шел по этому пути. Докладывал Зайцеву, который, без сомнения, был ухом и глазом Яновского. Каждый его шаг, каждая находка становились известны врагу. Он сам вел себя на бойню. Нужно было что-то менять. Прямо сейчас. Играть по своим правилам. Но какие у него были правила? У него не осталось ничего, кроме собственного упрямства и тяжелого браунинга в кармане пальто.

Первое – Наталья. Она в опасности. Если Яновский знает о связи Рожина с ней, а он, скорее всего, знает, то она – его слабое место. Клочок бархата, найденный в кабинете Кострова, мог быть не случайностью, а подброшенной уликой, еще одной ниточкой, за которую дергал кукловод. Он должен ее предупредить. Но идти к ней на Лиговский было самоубийством. За ним наверняка следят. И ее дом теперь под наблюдением. Он не мог привести смерть к ее порогу.

Рожин оттолкнулся от парапета и зашагал быстрее, целенаправленнее. В его голове зрел план. План отчаянный, построенный на обрывках прошлого, на том, чего Яновский и его ищейки знать не могли. Он свернул на Гороховую, но не пошел к своему дому. Он прошел мимо, даже не взглянув на окна своей комнаты, где, возможно, его уже ждали. Он шел к книжной лавке старьевщика на Фонтанке. Место, которое они с Натальей когда-то любили. Она смеялась, что здесь пахнет вечностью и пылью, а он говорил, что это запах историй, которые уже закончились.

Лавка была на месте. Такая же темная, заваленная стопками книг до самого потолка. Старик-хозяин, похожий на древнего филина, поднял на него слезящиеся глаза из-за конторки. Рожин молча прошел вглубь, к полкам с поэзией. Он нашел то, что искал. Маленький, зачитанный томик Блока. Он открыл его на знакомой странице. «И перья страуса склоненные в моем качаются мозгу…». Он помнил, как она читала эти строки в полумраке своей гримерки, и ее голос дрожал от скрытого волнения. Подчеркнув карандашом слово «качаются», он вернулся к старику.

«Мне нужно, чтобы эту книгу доставили сегодня же актрисе Костровой. На Лиговский, сорок семь», – сказал он, кладя на конторку несколько купюр – больше, чем стоила вся эта полка. «Передайте, что это от старого поклонника ее таланта».

Старик посмотрел на деньги, потом на Рожина. В его старых глазах не было ни любопытства, ни страха. Только деловая хватка выжившего. Он кивнул. «Будет исполнено, сударь».

Это был сигнал. Условный знак, который они придумали в другой жизни, во время одной из своих ссор. «Качаются». Это означало опасность, шаткое положение, необходимость залечь на дно, исчезнуть. Она поймет. Она должна понять.

Теперь второе. Костров. Где он? Если Яновский его не убил, значит, он ему нужен. Живым. Возможно, как заложник. Возможно, он единственный знает, где деньги. Или у него есть документы, компрометирующие самого Яновского. Нужно было найти его раньше, чем это сделают чекисты. И единственной ниточкой, которая вела не к Яновскому, а от него, был Марк Голубев. Типограф. Испуганный человек, которого втянули в игру. Человек, в чьей квартире был настоящий Костров. И старуха-соседка слышала их разговор. «У тебя нет выбора, Марк». Голубев был слабым звеном. Он знал что-то важное. И он был напуган. А напуганный человек – это источник информации. Или труп. Рожин должен был успеть.

Он не стал возвращаться на Пески тем же путем. Он начал петлять. Вошел в проходной двор на Садовой, вышел на Сенной. Смешался с густой, серой массой людей на рынке, где отчаяние продавалось и покупалось наравне с мороженой картошкой и воблой. Он долго стоял у лотка с папиросами, наблюдая за толпой в отражении мутного стекла. Да. Вот он. Неприметный человек в поношенной шинели, который уже полчаса делал вид, что выбирает махорку. Он не смотрел на Рожина, но его внимание было приковано к нему.

Нужно было отрываться. Рожин нырнул в узкий проулок между рядами, потом еще в один. Лабиринт Апраксина двора был лучшим местом в городе, чтобы затеряться. Он бежал, лавируя между людьми, перепрыгивая через смерзшиеся кучи мусора, пока не выскочил на набережную канала Грибоедова. Он отдышался в темной подворотне, прислушиваясь. Кажется, чисто. Но он не был уверен. Они были профессионалами. Они могли передать его друг другу по цепочке.

До Песков он добирался уже в глубоких сумерках. Снег повалил гуще, превращая город в белую, молчаливую декорацию к последнему акту. Он не пошел прямо к дому Голубева. Он обошел квартал, заходя со стороны глухих дворов. Сердце глухо стучало в ребра. Это была авантюра. Он шел в ловушку, но другого пути не было.

Подъезд встретил его той же знакомой вонью гнилой капусты и кошек. Он поднимался по лестнице тихо, как тень, держа руку на рукояти браунинга. На четвертом этаже он замер. Дверь в квартиру Голубева была приоткрыта. Из щели не пробивался свет, но тянуло могильным холодом. Рожин толкнул дверь кончиком сапога. Она бесшумно отворилась.

Внутри царил тот же хаос, что он видел в прошлый раз. Но к нему добавилось что-то новое. Ощущение завершенности. Точка, поставленная в конце предложения. Воздух был густым, неподвижным, и в нем висел слабый, тошнотворно-сладкий запах. Запах крови.

Рожин вошел, затворив за собой дверь. Он зажег спичку. Короткое, дрожащее пламя выхватило из темноты разбросанные бумаги, перевернутую мебель. Он прошел в комнату. Вторая спичка. И он увидел его.

Марк Голубев сидел в кресле, откинув голову назад. Его глаза были широко открыты и удивленно смотрели в облупившийся потолок. На его груди, на серой рубахе, расплылось большое темное пятно. Кто-то ударил его ножом. Один раз, но очень точно. Рядом с креслом на полу валялась пустая бутылка из-под самогона. Убийцы хотели обставить все как пьяную поножовщину, бытовуху. Грубая, топорная работа. Они спешили.

Рожин погасил спичку. Он стоял в темноте, прислушиваясь. Тишина. Он был один. Он снова зажег свет, на этот раз от своей керосиновой зажигалки, прикрыв пламя ладонью. Нужно было осмотреться. Быстро. Убийцы могли что-то упустить. Они искали то же, что и он. Место, где прятался Костров.

Он опустился на колени рядом с телом. Руки Голубева безвольно свисали с подлокотников. Рожин осторожно взял одну из них. Холодная, окоченевшая. Он разжал пальцы мертвеца. Пусто. Он проверил карманы. Несколько мелких монет, носовой платок. Ничего.

Он обвел взглядом комнату. Хаос был не случайным. Они что-то искали. Они вскрыли матрас, вытряхнули все из ящиков. Они простукивали стены. Он уже видел это в квартире типографа. Нет, не здесь. В квартире на Песках. Это была та же квартира. Что он упустил в прошлый раз?

Его взгляд упал на печатный станок в углу. Он подошел к нему. Стопки листовок, которые он видел раньше, были разбросаны. Краска, запах свинца. Он провел рукой по станку. Холодный металл. И вдруг его пальцы наткнулись на что-то, засунутое в щель между валиком и станиной. Маленький, плотно сложенный комок бумаги. Он был пропитан краской, почти сливался с механизмом.

Рожин осторожно вытащил его. Его руки дрожали. Он развернул бумажку при свете зажигалки. Это была не записка. Это был квиток. Ломбардный квиток. На нем стоял штамп с адресом: Васильевский остров, 14-я линия, дом 7. И описание заложенной вещи: «Портсигар серебряный, с гравировкой». И подпись клиента, неразборчивая, но одна буква читалась ясно: «К».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.