Валерий Лонской
Путешествие в беду и обратно
Повести

* * *

© Лонской В. Я., 2015

© ООО «БОСЛЕН», издание на русском языке, оформление, 2015

По кругу

Это был старый московский дом, в три этажа, с одним подъездом, построенный в начале двадцатого века. Купец первой гильдии Иван Ерофеев, человек обстоятельный и преуспевающий, строил его с целью сдавать комнаты внаем состоятельным мещанам и иной публике, у которой имелись деньги заплатить за жилье.

В восемнадцатом году, в самом конце его, Ерофеев уехал за границу (большевики говорили: сбежал), а дом, как водится, захватили безродные пролетарии, кичившиеся тем, что, с оружием в руках, боролись против буржуев в октябре семнадцатого за счастье трудового народа. Часть жителей дома из числа малоимущих новые власти не тронули, оставили жить на прежнем месте, ну а жильцов побогаче уплотнили или выбросили вон. Нечего! Попили нашей пролетарской кровушки, и будет! Освободившиеся комнаты заняли новые люди.

Ко времени, о котором пойдет наш рассказ, население дома сложилось окончательно. Жильцы давно обустроились, хорошо узнали друг друга. Некоторые похаживали к соседям в гости, пили вместе водку «рыковку», после чего пели популярные песни нового времени о Каховке, о паровозе, который летит вперед, а после выхода на экраны фильма «Веселые ребята» с участием Леонида Утесова пели «Сердце, тебе не хочется покоя!» На общих кухнях потные от трудов хозяйки, занимавшиеся приготовлением еды на керосинках, ворчали по поводу роста цен в магазинах, поругивали местную власть за плохую работу городского транспорта («Вечно трамваи переполнены и конца этому не видно!») и недостаток хороших больниц («Попал на больничную койку, считай, пропало!»).

При Ерофееве в подъезде была идеальная чистота, которую поддерживали нанятые им две уборщицы; за двадцать лет после его отъезда состояние лестниц в доме основательно ухудшилось. И, несмотря на то, что их время от времени мыли, все же было грязно. Случалось, кто-то мочился по пьяному делу в углах (что свойственно отдельным малоразвитым натурам из пролетарской среды), но ни разу за этим занятием никого не поймали. Или не хотели поймать. И в подъезде устойчиво пахло мочой. Но жильцы дома к этому как-то попривыкли и уже не обращали внимания на неприятный запах, будто так оно и должно было быть.

Надписей и рисунков на стенах не было (это вошло в городской обиход гораздо позднее): юные граждане Страны Советов еще только осваивали грамотность и как-то стеснялись выражать свои мысли на стенах. Только внизу у лестницы, что вела в подвал, где жила семья дворника-татарина, были начертаны на штукатурке три слова карандашом: «Маша мыла раму». Это сделал сын дворника – Ришат, за что и получил от отца подзатыльник. Но надпись так и осталась, где была.

В период летних проливных дождей мимо дома всякий раз текли бурные водные потоки, выплескиваясь мутными волнами на тротуар, окатывая ноги прохожих и животы дворовых собак, – водостоки не справлялись с количеством обрушеной на город воды. Лишь некоторое время спустя после окончания дождя вода уходила с улицы, оставляя на асфальте разводы грязи и мелкий мусор.

Василий Мартьянович Орлухо-Майский, высокий рыхлый мужчина пятидесяти лет, бывший артист Театра Корша, живший с сестрой Елизаветой на втором этаже в двух смежных маленьких комнатках, всякий раз, глядя на эти потоки, бегущие перед парадным, прежде чем ступить в воду и замочить обувь, философски восклицал: «Так и жизнь катиться мимо, полная бульканья и мусора! И виноватых нет!» И театрально разводил в стороны руки с широкими ладонями. Однажды к этим словам он прибавил еще кое-что. «И никакая власть, – заявил он, – ничего не может с этим поделать… Ни царская, ни какая иная!» Эти слова были услышаны и стоили Орлухо-Майскому очень дорого.

Но об этом позднее – когда за бывшим артистом Театра Корша придут два сотрудника НКВД в штатском, посадят Василия Мартьяновича в черную, траурного вида машину и увезут в неизвестном направлении.

Но это случится еще не скоро. А сейчас, вступая в поток и поднимая ноги выше обычного, словно так можно было избежать проникновения воды в ботинки, Василий Мартьянович Орлухо-Майский изрек привычную фразу и двинулся в сторону трамвайной остановки, откуда собирался с пересадкой на другой трамвай доехать до Театра транспорта, в котором нынче служил.

Пока артист ехал в театр на репетицию, сестра его Елизавета – в отличие от брата, худенькая, субтильная, с темными живыми глазами, словно рожденная от других родителей, – шла по Палашевскому рынку с намерением купить говядины с костью для супа и немного картошки. Шла и думала о встрече с Пелагеей по прозвищу Чума и словах, сказанных ею.

Пелагею она встретила у входа на рынок. Та, как обычно, торговала там семечками. Местные жители хорошо знали ее. Знали ее способность предсказывать будущее, часто неприятное, за что и прозвали ее Чумой. Пелагея, баба с рябым лицом, лет около пятидесяти, одетая в темную юбку и старую кофту, сидела на деревянном ящике и, когда появлялся покупатель, зачерпывала из мешка стаканом, служившим ей меркой, семечки и пересыпала их в газетные кульки. Свертывая кульки, она внимательно следила за тем, чтобы на газетном листе не оказалось портретов Сталина и прочих вождей – не дай бог использовать такой в качестве упаковки! Пелагея хорошо знала, что любой идейный дурак, узри он это, может донести куда следует.

Увидев Пелагею, Елизавета решила купить семечек. Остановилась, протянула деньги за стакан. Пелагея отмерила нужный объем, пересыпала семечки в газетный кулек. Отдавая их, глянула Елизавете в лицо колкими черными глазами.

– Погоришь, дамочка, погоришь. Опалит тебя жизнь!

– Как это? – не поняла Елизавета и обиженно поджала губы. Была у нее такая привычка – поджимать губы, когда слышала что-либо неприятное для себя.

– А вот так. И не ты одна, – добавила Пелагея. – И соседи твои беспокойные тоже погорят…

– Это что же, пожар в доме будет? – растерялась Елизавета.

– Хуже!

– Да что уж может быть хуже?

– Много чего… Болезнь, смерть. Сама узнаешь, когда время придет.

И вот теперь Елизавета шла по рынку и думала над словами Пелагеи. Что та имела в виду? Смерть? Но она, Елизавета, женщина еще не старая, ей всего сорок три. Болезнь? От этого, конечно, никто не застрахован. Но вроде бы и с этим у нее всё в порядке: никаких хвороб. Тьфу-тьфу!

Как бы то ни было, но торговка ей настроение подпортила. Однажды Пелагея напророчила жене комбрига Дударева, соседа Орлухо-Майских, тяжелую болезнь. И когда та умерла, оставив мужа с малолетней дочерью, Дударев, знавший о пророчестве Чумы, будучи в отчаянном состоянии, хотел бежать на рынок и зарубить предсказательницу своей именной шашкой, полученной им в свое время от товарища Буденного. Словно Пелагея была непосредственной виновницей смерти жены! Слава богу, находившиеся рядом друзья удержали комбрига от этого безумного поступка, напоили до бесчувствия водкой. А когда тот протрезвел, то больше уже не хватался за шашку с намерением бежать на Палашевский. После смерти жены дочку комбрига взяла к себе на воспитание его сестра.

Прошло, наверное, не меньше получаса, прежде чем Елизавета успокоилась и перестала думать о словах Пелагеи.

Сделав покупки на рынке, она не пошла домой, а отправилась проведать приболевшую подругу, жившую в Козицком переулке. Провела она там часа два – слишком о многом хотелось с подругой переговорить. И в первую очередь о том, что Москву накрыла волна арестов – арестовывали не только партийных работников, связанных с троцкистами, или военачальников, которые, по утверждению властей, подрывали мощь армии, выбалтывая секреты иностранным разведкам, о чем писали все газеты, но и рядовых граждан. Неужели и они, простые работяги, – враги народа? Тема была опасной, и подруги, даже закрывшись в комнате, говорили об этом полушепотом, точно курсистки, которые делятся друг с другом впечатлениями от первых любовных опытов.

Когда Елизавета вернулась домой и поднялась на свой второй этаж, то обратила внимание на непривычную тишину в квартире. Соседские дети не толкались в коридоре, хозяйки не гремели на кухне посудой. Не звучал, как обычно, патефон в комнате Моргулисов, чья дочка Роза могла бесконечно слушать песни в исполнении Вадима Козина. Везде было тихо. В этой тишине отчетливо было слышно, как капает вода из плохо закрытого крана на кухне…

И лишь когда Елизавета, разложив покупки, отправилась готовить обед, она встретила на кухне Дусю Кацавейкину, нормировщицу из трамвайного депо, обычно оживленную, игривую, что-либо напевающую, а теперь словно прибитую, и узнала от нее, в чем причина. Час назад арестовали и увезли их соседа, Яворского Федора Ивановича.

Яворский, уже немолодой человек, был школьным учителем, преподавал литературу. Жили они вдвоем с женой, Ариадной Сергеевной, в двенадцатиметровой комнате, расположенной в середине коридора. Был у них сын Иван, который давно вырос и пребывал в данное время на Дальнем Востоке, где проходил службу в Красной армии.

Дуся, у которой нынче был выходной, рассказала Елизавете, как все произошло. Явились три человека в серых пиджаках и таких же кепках («Ну прямо близнецы, ядрена вошь!») – она сама, Дуся, открыла им дверь. Прошли в комнату Яворских и стали производить обыск. Вели себя при этом бесцеремонно, побросали на пол вещи, книжки, которых у Федора Ивановича немало, потоптали их своими копытами (Дуся так и сказала – «копытами»), затем увели его и Ариадну Сергеевну, а комнату опечатали.

Жильцы квартиры, находившиеся в это время дома, узнав, что у Яворских идет обыск, разбежались по своим углам и затаились, опасаясь за себя. Потому-то и тихо. «За что ж Федора-то Ивановича? – спросила Елизавета. – Он же не партийный, не военный, рядовой учитель… Да и человек тихий!» – «Кто ж его знает – за что! – вздохнула Дуся. – С виду тихий, а там, глядишь, какое-нибудь безобразие в школе учинил или еще что… О, господи! Что я говорю! – Дуся перекрестилась, понимая, что сказала глупость. – Федор Иваныч! – Она подняла глаза кверху. – Прости меня, дуру!»

Прошло некоторое время. Постепенно нервы у жильцов успокоились, и к вечеру хозяйки повылезали из своих комнат, дети, словно вынырнув из небытия, замелькали то там, то тут, заходили по коридору мужчины, вернувшиеся с работы. Жизнь вошла в свою колею. Но ни женщины, крутившиеся у своих керосинок, ни мужчины, выходившие на лестницу покурить, не затевали каких-либо дискуссий по поводу случившегося.

Если и заговаривали об аресте Яворского, то вели речь сдержанно, не давая оценки действиям власти и не спеша ругать арестованных – все знали их как людей весьма достойных и не верили, что те способны совершить что-либо дурное.

Один лишь Колька Петрик, токарь с завода «Калибр», человек весьма возбудимый, не сдерживал эмоций. Нет-нет да и выплескивал из себя поток матерной брани. Слова его звучали сами по себе, без привязки к каким-либо поясняющим фразам, и желающий обвинить Кольку в сочувствии к арестованным врагам народа, окажись он здесь, не смог бы понять, чем тот так недоволен. «Твою мать! Сучий потрох!» – завершил Колька свой спич и, кинув окурок на каменный пол, ушел к себе: минутой ранее жена его, Клавдия, выглянув на лестницу, позвала Кольку ужинать.

Орлухо-Майский явился домой после восьми. Он пришел не один, а привел гостя. Елизавета хорошо знала его. Это был артист Василий Осипович Топорков, товарищ ее брата по работе в Театре Корша. Ныне он служил в Московском Художественном театре, где ярко сыграл несколько ролей, которые отметили театральные критики. Елизавета видела его в роли Чичикова в «Мертвых душах» и восхищалась им. Помнила она и роль Труффальдино в «Слуге двух господ», сыгранную Топорковым еще в Театре Корша.

– Принимай гостя, Лизонька! – зычно воскликнул Орлухо-Майский. И поставил на стол принесенную с собой бутылку водки. – Мы чертовски голодные!

Елизавета своими маленькими невесомыми ручками пожала обе руки Топоркова. Вгляделась в его морщинистое лицо.

– Как я рада вас видеть! – сказала она. И, обращаясь к обоим, спросила: – Щи будете? Мясные! Я их недавно сварила.

– Как, Вася, будем щи? – спросил Орлухо-Майский у гостя.

Топорков весело глянул на хозяйку из-под стекол очков.

– Мясные? А почему бы и нет?

Елизавета поставила на стол тарелки, рюмки. Достала из шкафа сыр, хлеб. Ушла на кухню.

Пока Елизавета подогревала щи в кастрюле и разделывала селедку, купленную утром на рынке, она всё время думала о том, как сказать брату об аресте Яворского.

Орлухо-Майский и Яворский были людьми одного возраста, близкими по духу. Помимо всего прочего, их объединяла любовь к литературе. Они могли часами беседовать о творчестве Антона Чехова или о поэзии Серебряного века. С другими соседями Орлухо-Майский вел себя сдержанно, был вежлив, но не более того. Старался держать с ними дистанцию. Отчего многие из них считали его барином. Даже с комбригом Дударевым, человеком просвещенным, театралом, Орлухо-Майский был холоден в общении и строг, помня, что тот махал шашкой на полях Гражданской войны и порубил немало достойных сынов России, воевавших против большевиков. И только Яворский знал, каков Василий Мартьянович на самом деле, знал о его ранимой неуспокоенной душе, жаждущей справедливости и человеческого совершенства. О чем он пытался говорить со сцены, если попадалась подходящая роль. Но в пьесах нынешнего репертуара это случалось редко.

Елизавета принесла блюдо с селедкой, потом кастрюльку со щами. Разлила щи половником по двум тарелкам.

Орлухо-Майский и Топорков уже выпили по рюмке и оживленно беседовали. Топорков рассказывал о том, как проходили репетиции «Мертвых душ» на квартире у Станиславского: когда Константин Сергеевич затеял свои бесконечные этюды для подведения артистов к роли, Тарханов, репетировавший Собакевича, сразу сообразил, что к чему, и схватился за бок. «Михаил Михайлович, что с вами?» – спросил Станиславский. «Печень…» – ответил тот со страдающим выражением на лице. И ушел. И больше ни разу не появился во время бесчисленных репетиций. И сыграл Собакевича блестяще! Эта история развеселила Орлухо-Майского, и он долго смеялся, заполняя своим зычным смехом пространство комнаты. Топорков улыбался, и его морщинистое лицо, казалось, разглаживалось.

Потом хозяин и гость стали вспоминать разные истории из того времени, когда оба работали в Театре Корша, где каждую неделю требовалось давать новую премьеру. Вот это была гонка! Но ничего, как-то успевали и сил хватало. «А вот у нас в Художественном по нескольку лет пьесы репетируют! И это бывает обременительно!» – признался Топорков.

Елизавета, присев к столу, с интересом слушала рассказы брата и гостя. Мужчины выпили еще по рюмке.

Елизавета все никак не могла решиться и сообщить брату об аресте Яворских. Не хотелось его огорчать. Но лучше пусть он узнает об этом от нее, чем от кого-либо из соседей. При соседях он в первую минуту может не сдержать эмоций. А это ни к чему. Но Елизавета все тянула и тянула и не могла начать неприятный разговор. Пусть порадуется еще некоторое время встрече с давним другом.

Майское небо за окном оставалось светлым, но уже проклюнулись на нем первые звезды, неяркие, еле заметные, ждущие своего часа, когда они смогут засверкать в полную силу.

Мужчины тем временем за разговором доели щи, отодвинули тарелки в сторону. Василий Мартьянович вновь наполнил рюмки.

И тут Елизавета наконец решилась.

– Вася, не хотела тебе говорить… Яворского и Ариадну Сергеевну арестовали… – выдохнула она и обидчиво поджала губы от того, что приходится сообщать эту неприятную новость.

Орлухо-Майский приоткрыл было рот, чтобы набрать воздуха, да так и замер.

– Кто такой Яворский? – спросил Топорков.

– Наш сосед, школьный учитель… – пояснил Орлухо-Майский.

Оба как-то сразу помрачнели. Тема, связанная с участившимися арестами граждан, была болезненной. Василий Мартьянович взял рюмку и, не сказав ни слова, выпил. Топроков последовал его примеру.

– Вот ведь как… – произнес после долгой паузы Орлухо-Майский. Настроение было испорчено окончательно.

И гость, и хозяин в эту минуту вспомнили о недавнем процессе над Бухариным, Рыковым, Ягодой и другими видными деятелями большевистской партии, о котором в течение многих дней писали все центральные газеты. Большинство подсудимых были приговорены к высшей мере, чего требовали на митингах возмущенные граждане, – о чем тоже писали газеты. Вспомнив о процессе, ни тот, ни другой не высказались на эту тему вслух.

Еще с полчаса сидели, говорили о чем-то несущественном, как-то стесняясь глядеть в глаза друг другу. Потом Топорков попрощался и ушел.

Пока Елизавета убирала со стола и мыла на кухне посуду, Орлухо-Майский лежал на диване, устремив глаза в потолок, обуреваемый невеселыми мыслями. Все его существо противилось тому, что происходило в стране. Но выхода не было, и приходилось мириться с существующим порядком вещей. Откровенно говорить на эти темы он мог только с сестрой, ну еще с парой приятелей, которых знал с дореволюционных времен и которым полностью доверял. Если бы Театр транспорта, в котором он теперь служил, отправили бы в заграничные гастроли (был же вот, к примеру, в прошлом году МХАТ в Париже), то он мог бы там остаться, подумал Василий Мартьянович. Но тут же отмел эту мысль: бросить здесь Лизу одну он не смог бы. И от этого на душе стало еще муторнее.

Ход мыслей Орлухо-Майского прервал стук в дверь.

– Войдите! – подал голос Василий Мартьянович, не поднимаясь с дивана.

В комнату деликатно заглянул, а потом вошел сосед по фамилии Карманов. Карманов вместе с женой и двумя сыновьями-школьниками занимал две небольшие смежные комнаты в дальнем конце коридора – ближе к кухне. Это был сорокалетний мужчина, склонный к полноте, с лысеющей головой и пухлыми, как у женщины, губами. Внешним видом он напоминал Василию Мартьяновичу бухгалтера, хотя таковым не являлся, а работал кем-то вроде завхоза в каком-то полунаучном учреждении. В каком – Орлухо-Майский этого не помнил, да и вообще не обременял себя запоминанием всякого рода ненужных вещей.

Когда Карманов оказался в комнате, Орлухо-Майский нехотя поменял позу, сел.

Гость извинился за свой поздний визит.

– Что вам угодно, любезный? – с некоторой долей высокомерия поинтересовался Орлухо-Майский.

– Книжку какую-нибудь… Почитать. Детям. Обычно я у Федора Ивановича брал… Но вот, видите, как вышло… Нет теперь Федора Ивановича и его супруги. Слышали?

– Да, – коротко подтвердил Орлухо-Майский. – И какую вам книжку, милостивый государь? – Он поднялся, прошел к книжной полке. – Есть трагедии Шекспира. «Фауст» Гёте. Будете?

Карманов замялся.

– Для детей это тяжеловато… Нам бы чего-нибудь полегче – без трагедий.

Орлухо-Майский протянул руку к книжной полке.

– Вот «Робинзон Крузо»! – Он сунул книгу Карманову в руки, желая поскорее избавиться от него.

Тот взглянул на обложку, удовлетворенно хмыкнул. Но уходить не спешил. Тянул время.

– Как вы думаете, Василий Мартьянович, что будет с Федором Ивановичем? Отпустят или как?

– Да кто ж его знает, – насупился Орлухо-Майский. И с подозрением посмотрел на Карманова. – Могу сказать только одно, что он – человек порядочный, и не может быть причастен к недостойному делу!

Вошла Елизавета с вымытыми тарелками.

– Вот, за книжкой пришел, – объяснил ей свое присутствие Карманов, будто та спрашивала его об этом. – Обычно я у Федора Ивановича брал… А теперь… – он не договорил.

Сестра и брат молчали.

– Ладно, я пойду, – сказал Карманов и вышел за дверь.

– Неприятный человек, – заметил Василий Мартьянович, когда они остались одни.

– Ты слишком строг к нему, – не согласилась Елизавета. – И дети у него милые, вежливые…

– Причем здесь дети? Что-то в нем есть отталкивающее… И брат мне его не нравится… Подозрительная личность!

Тут самое время рассказать об одной любопытной истории, участником которой был Карманов. Месяца за полтора до описываемых событий пришел к нему человек. Одет он был в офицерскую шинель без знаков различия. На лице – темные усики, небольшая бородка клинышком, глаза живые, нагловатые. И представился двоюродным братом Карманова, Парамоном, прибывшим из Саратова. Выходило, что покойный отец Карманова, Константин Петрович, умерший в начале двадцатых годов от тифа, являлся ему дядей.

– Но у меня нет никаких братьев! – взволновался Карманов. – Ни родных, ни двоюродных…

– Ну как же нет, а я! – запротестовал этот самый Парамон. – Давай обнимемся, Степа!

– Не знаю, не знаю! – отстранился от него Карманов. – Отец мне никогда не говорил, что у него есть брат, а у брата – сын!

Но человек в офицерской шинели был настойчив: он не собирался так быстро сдаваться и убираться восвояси.

– Ну как же! – Он сунул руку под борт шинели, покопался там и извлек наружу пару фотографий. Одну из них сунул под нос Карманову: – Это кто?

Карманов посопел, пожевал своими пухлыми губами и вынужден был признать, что на фотоснимке изображен его отец.

– Правильно, это Константин Петрович Карманов, твой папаша, – подтвердил новоявленный брат Парамон. И следом протянул Карманову другую фотографию. – А на этом снимке он с братом, моим отцом, Антоном Кармановым! Смотри, как похожи. Словно близнецы!

На снимке, сделанном в фотоателье на фоне расписного задника, стояли рядом плечом к плечу двое мужчин в студенческих тужурках, а перед ними на стуле сидела немолодая женщина в длинном платье. Карманов узнал ее. Это была мать отца, то есть его, Карманова, бабушка, тоже нынче покойная. Снимок был наклеен на картон, на котором светилась позолоченная надпись «Cabinet portret», как это делали в начале века.

Наличие у нежданного гостя снимков с изображением отца убедило Карманова больше всяких слов. Если бы Карманов был человеком более сообразительным, то его могли бы одолеть сомнения в подлинности данной фотографии: уж слишком похожи были мужчины, словно один и тот же человек был напечатан на снимке комбинированным путем дважды. Но Карманов, хотя и почитывал книжки, которые брал у Яворского, был не слишком умен, чтобы заподозрить, что здесь дело нечисто.

– Наши отцы долгое время были в ссоре, – пояснил Парамон. – Потом твой умер, и поэтому ты ничего не знал о нас, своей родне… Но мы с тобой, Степа, должны исправить это положение, – заявил он проникновенно. И потребовал:

– Обними меня!

Слабовольный Карманов, на которого обрушилось столь неожиданное «счастье», подчинился. От шинели Парамона пахло чем-то неприятным, но Карманов не сразу сообразил, что запах этот похож на запах опаленной на огне шкуры свиньи.

Так вот этот самый Парамон, мало того, что назвался братом, напросился пожить пару-тройку дней у Кармановых, пока не определится в Москве с жильем. Так и застрял он в двух кармановских комнатках, где ему стелили на полу в комнате детей. Прошло уже полтора месяца, а он все жил и жил, как ни в чем не бывало, и, судя по всему, съезжать не собирался. Поди, плохо: за квартиру платить не надо, да и подхарчиться можно за чужой счет.

Чем Парамон занимался в Москве, никто не знал. Говорил, что работает в одном закрытом учреждении. Когда на улице стало тепло, он сменил свою шинель на серый френч. Постепенно Парамон так освоился у Кармановых, что стал, не стесняясь, оказывать знаки внимания жене Карманова, Серафиме, словно она была незамужней. И та, поначалу встретившая его с неприязнью, теперь, можно сказать, принимала его ухаживания благосклонно. А мягкотелый Карманов ревновал, но терпел: всё же не чужой человек, а брат, хоть и двоюродный! Да и Серафима – разумная женщина, не вертихвостка, чтобы переходить в отношениях черту!

Детям Карманова, школьникам третьего и пятого класса, новый член семьи скорее нравился, чем нет, хотя он и стеснял их и без того ограниченное жизненное пространство. Кроме того, он по ночам храпел, что доставляло мальчишкам немало радости, и они, захлебываясь от восторга, рассказывали товарищам в школе, как во время сна храпит их дядя. Будто силится выплюнуть попавшую в рот муху. Иногда кто-то из братьев щекотал ему ноздрю газетной бумажкой, и тогда Парамон, издав хрюкающий звук, переворачивался на другой бок и затихал. Еще детям нравилось, что дядя иногда, расщедрившись, приносил им пряники.

Прошел месяц со дня ареста Яворских. Все это время их комната стояла опечатанной. Потом приехали хмурые, недружелюбные люди в штатском, распечатали комнату. Следом за ними явились грузчики и стали выносить мебель и все, что было внутри.

Колька Петрик, оказавшийся в этот час дома и находившийся уже с утра в подпитии, спросил у одного из хмурых мужиков, что курил в коридоре и наблюдал за выносом вещей: «И куда все это отвезут?» Ему было ясно: раз выносят вещи, значит, Яворские здесь больше не появятся. Никогда. «Куда надо, туда и отвезут», – ответил ему наблюдатель. «На склад, что ли? – не унимался Колька, чувствуя в себе глухую злость. – Большой, видать, склад, если там вещи всех врагов народа помещаются!» – «Не болтай лишнего!» – оборвал его «наблюдатель». Бросил папиросу на пол, придавил ее ботинком и ушел в комнату Яворских, опустевшую, словно цветущий куст после налета саранчи.

А Колька ушел к себе – допивать. Когда он разделался с бутылкой и ощутил в себе пьяную силу, то возжелал отмщения за арест соседа и его добрейшей жены, дававшей ему нередко деньги в долг.

Оглядев комнату, он наткнулся глазами на кувалду, принесенную им когда-то с улицы и стоявшую с тех пор в углу. Жена Татьяна неоднократно требовала выбросить ее. Колька подхватил кувалду и с глухим криком: «Я им, сукам, покажу!» – бросился к выходу. Старая мать его, сидевшая понуро на топчане и тихо наблюдавшая, как он пьет водку, бросилась к сыну и повисла у него на руках. «Колька! Не надо! Пожалей Таньку, детей!» – хрипела она. Руки ее, старые, натруженные, уже немощные, не могли сдержать одуревшего сына. Он отбросил мать уже в коридоре, протащив ее за собой несколько метров.

Когда, избавившись от мешавшего ему груза, Колька добрался до комнаты Яворских, там уже никого не было. Ни грузчиков, ни наблюдателей из числа энкаведешников. Только мелкий мусор устилал пол у входа. Дверь вновь было опечатана. «Волки!» – выругался Колька. Лишившись тех, с кем можно было посчитаться, он некоторое время пялился на дверь и, не придумав ничего лучшего, обрушил кувалду на нее – раз, другой. Прочная дверь выдержала, но на ней остались заметные вмятины.

Через два дня в комнату вселились новые жильцы. Мужчина с хмурым лицом, в черной кожаной куртке и такой же фуражке, его жена, решительная особа, и дочь их, беленькая девочка пяти лет. Принесли с собой чемодан и узлы с вещами. У девочки в руках была новая кукла. Затем грузчики привезли кое-какую мебель.

Появление новых жильцов квартирный люд встретил настороженно. Старались не смотреть на них, не заговаривать с ними. Новый сосед – человек явно не случайный, рассуждали про него. Сами подумайте, кого еще так быстро могут вселить в чужое жилье? Ведь у Яворских есть сын, красноармеец, служащий на Дальнем Востоке. Видимо, и ему, бедному парню, придется туго!

Дочку новых жильцов, бегавшую по коридору и ткнувшуюся в ноги Елизаветы, та спросила: «Ты кто?» – «Катя… Полозова, – ответила девочка. И гордо добавила, хотя ее об этом не спрашивали: – А папа мой – шофер!» – «Вот как! – кивнула Елизавета. И спросила, проявив не свойственный ей интерес: – И кого же он возит, твой папа?» – «Начальников!» – бросила девочка и убежала.

Жена Полозова, с гладким лицом, аккуратно причесанная, появившись на кухне, огляделась по сторонам и спросила, где стол, который она могла бы занять. Женщины, готовившие в это время еду и громко болтавшие между собой, хмуро оглянулись на нее и, не ответив, отвернулись. И лишь одна Елизавета, в силу мягкости натуры, не могла поступить подобным образом. Она указала на стол Яворских, где стояли в беспорядке керосинка, пара кастрюль и эмалированная миска. Жена Полозова – по виду не из тех, на ком воду возят, – не смущенная столь холодным приемом, прошла к указанному столу. Оглядела лежащую на нем посуду. Сняла по очереди всё, что там было, включая керосинку, и сложила на пол. С брезгливой гримасой отряхнула ладони, словно боялась подцепить какую-либо заразу, и ушла. Тишина, бывшая в кухне, сменилась оживленным говором. Женщины вернулись к прежним разговорам. О жене Полозова и ее брезгливой мине, когда она отряхивала ладони, не было сказано ни слова. Будто ее не существовало в природе. Пройдет немало времени, прежде чем соседки по квартире начнут замечать ее и отвечать на вопросы.

Парамон, бывший в тот день на каком-то общественном сборище и явившийся вечером в приподнятом настроении, узнав о появлении новых жильцов, занявших комнату Яворских, изменился в лице. Некоторое время с мрачным видом теребил свою острую мефистофельскую бородку, затем напустился на Карманова:

– Что же это ты, брат милый, ушами хлопаешь!

Карманов, сидевший у стола и просматривавший в ожидании ужина газету «Правда», где в очередной раз сообщалось о кознях врагов социализма, испуганно уставился на него.

– Ты о чем?

– О комнате Яворских, которую ты просрал!

– В каком смысле?

– В том самом…

– У меня свои две комнаты… Зачем мне еще? – Карманов не понимал, почему так озлился двоюродный брат.

– Ты имеешь двух детей, верно? Скоро они вырастут, им больше места потребуется… – принялся объяснять Парамон. – Кроме того, у тебя прибавление в семействе…

– В каком смысле?! – напугался Карманов, знавший о заигрываниях Парамона с Серафимой. «Неужто доигралась баба и забеременела?» – ужаснувшись, подумал он.

Парамон сообразил, что так напугало Карманова.

– Дурак! – скривился он. – Я о том, что у тебя теперь брат проживает! И нужна дополнительная жилплощадь. Следовало написать заявление, чтобы освободившуюся комнату отдали тебе. – Парамон присел напротив Карманова. – И сейчас это сделать еще не поздно. Мало ли, еще какая-нибудь комната рядом освободится… – И он выразительно посмотрел на брата.

Карманов побледнел.

– Ты хочешь сказать…

– Да, хочу. Время сейчас не простое… Врагов социализма, как пчел в улье!

Карманов сник.

– Так ты что же, Парамон, насовсем у нас поселился? – спросил он упавшим голосом.

– А куда мне идти, если я один остался? Только к родне! Ты что же, хочешь выгнать меня? Своего брата?

Тут со сковородкой в руках, на которой шипела жареная картошка с салом, вошла в комнату Серафима. Поставила сковородку на деревянную подставку в центре стола, застеленного новой клеенкой в праздничных цветочках.

– Садитесь есть! – сказала она. И, метнувшись к окну, высунулась по пояс и позвала детей, игравших во дворе: – Юрка! Ванька! Идите ужинать!.. Что значит не хотим? Домой, немедленно!

Карманов и Парамон засиделись допоздна, беседуя о нынешней жизни и ее непростом характере. Карманов, будучи человеком осторожным, больше слушал, меньше говорил. Парамон сетовал на то, что много развелось врагов нынешней власти, не желающих построения социализма. «А социализм – это не побрякушки, а радость для всего человечества!» – заявил он.

Дети крепко спали на одной кровати, посапывая во сне. Серафима, намаявшаяся за день, только мужчины завели умные разговоры, постелила Парамону на полу и ушла в свою комнатушку. И вскоре тоже уснула.

– Знаешь что, – заявил Парамон, заглянув к Серафиме и убедившись, что та спит, – ты должен написать заявление…

– Какое еще заявление? – не понял Карманов. – Кому?

Парамон взял с полки, где лежали школьные принадлежности детей, чернильницу, ручку и чистую тетрадь. Положил все это перед Кармановым на стол. И пояснил, куда следует написать письмо:

– В органы НКВД.

Карманов, которого уже клонило в сон, тут же отрезвел.

– Зачем?

– Ты же преданный советской власти человек, ведь так? – Парамон пристально смотрел на него.

– Ну.

– Значит, должен сообщать в органы о вредителях и шпионах, как это делают настоящие патриоты.

– Но я не знаю никаких шпионов!

– А ты пораскинь мозгами… Вот комбриг Дударев… Вспомни, сколько военных было арестовано по обвинению в шпионаже! Все эти Тухачевские, Уборевичи, Корки оказались врагами! И Дударев из их числа. У него на лице написано, что он не любит нашу власть!

– Мало ли у кого что на лице написано! Мне о Дудареве ничего толком неизвестно… Мы при встречах здороваемся, и только… О погоде можем поговорить разве что. Он большую часть года проводит по месту службы в своей дивизии… Вот жену его я знал лучше, но она, несчастная, умерла…

– Я тут слышал пару раз, как он высказывался в троцкистском духе! Понимаешь? – Парамон говорил вполголоса, не желая разбудить детей, но твердо, как убежденный в своей правоте человек.

– Ну, коли ты слышал, ты и напиши, – сказал Карманов.

– Он твой сосед, а не мой! – заметил Парамон, раздражаясь. – Я – человек в вашей коммуналке новый! Мне могут не поверить…

Будучи существом слабовольным, недолго отбивался Карманов от насевшего на него коршуном брата. Парамон разгуливает во френче, рассуждал про себя Карманов, работает неизвестно где, может, в тех же органах – ему виднее! В общем, Карманов сдался и написал под диктовку Парамона заявление в местное отделение НКВД, в котором сообщал о троцкистских взглядах Дударева, что, по его мнению, не украшает командира Красной армии. Парамон сам взялся отнести письмо на почту. Видимо, не доверял Карманову и опасался, что тот выбросит письмо в мусорную кучу в первом же дворе.

Ночью Карманов спал плохо. Ворочался с боку на бок. Мешало чувство стыда от содеянного. Правда, ситуацию можно было еще поправить. Для этого следовало забрать у Парамона это самое письмо, которое тот убрал в карман френча, но у Карманова не хватало решимости. Более того, он боялся столь неожиданно обретенного брата, который свалился, словно снег на его несчастную голову.

Когда же под утро Карманову все же удалось уснуть, ему приснился Дударев. Рассерженный комбриг скакал за ним по пятам на лошади с шашкой наголо, желая отрубить ему правую руку, которой было написано это самое злосчастное письмо. И Карманов в ужасе убегал от него по каким-то узким закоулкам.

Прошло несколько дней. В жизни Дударева не случилось никаких изменений.

В один из вечеров в комнате комбрига собралась компания. Там играл патефон, слышались веселые голоса. Говорили на разные темы, больше об искусстве и литературе. Поминали имена Шекспира, Чехова, из современных – Бабеля (который был здесь же в гостях) и Шолохова… Этот разговор уловил Орлухо-Майский, проходивший мимо по коридору, и порадовался, что Дудареву, хоть он и военный, не чужды художественные интересы.

Гости веселились часов до одиннадцати. Потом дверь в комнате отворилась, и разгоряченные участники вечеринки шумно двинулись по коридору к выходу. Замыкал шествие сам комбриг, в военной форме, при фуражке. Видимо, решил проводить гостей и прогуляться перед сном. Так подумалось Орлухо-Майскому – тот вновь оказался в коридоре, по дороге в туалет, и вежливо раскланялся с комбригом.

Правда, чуть позже, когда Василий Мартьянович, облегчившись, возвращался обратно, он услышал в комнате Дударева звуки музыки. Это играл патефон. Значит, не все ушли, подумал он, кто-то остался.

Около часа ночи в дверь квартиры настойчиво позвонили. И раз, и другой, и третий. Кому-то срочно требовалось попасть внутрь.

Орлухо-Майский, читавший перед сном сочинение графа Владимира Соллогуба «Тарантас», отложил в сторону книгу. «Может быть, комбриг забыл ключ от входной двери?» – подумал он.

– Лизонька! Ты не спишь? – Василий Мартьянович заглянул с дивана в приоткрытую дверь второй комнаты, где находилась сестра и горел свет. И получив утвердительный ответ, сказал: – Сходи, милая, открой! Вероятно, наш кавалерист забыл ключ!

Елизавета, в силу мягкости характера никогда не возражавшая брату, надела поверх ночной рубашки халатик и вышла в коридор.

Спустя минуту Василий Мартьянович услышал в коридоре грохот сапог. Пришедшие намеренно стучали каблуками – словно специально игнорировали тот факт, что время позднее и живущие в квартире давно спят.

– Что это? – спросил Орлухо-Майский у сестры, когда та вернулась в комнату.

Елизавета была бледна, губы ее дрожали.

– Это из НКВД…

– Ясно… – произнес после паузы Василий Мартьянович. И хрипло спросил: – За кем на этот раз?

– За комбригом… – ответила Елизавета. И добавила, подумав о малолетней дочери Дударева. – Бедная девочка! Сначала мать, теперь отец…

А из коридора уже неслись глухие удары – ночные гости барабанили руками и ногами в запертую дверь Дударева.

На шум в коридоре выглянул пробудившийся Парамон, некоторое время понаблюдал за происходящим. Увидел, что сотрудникам НКВД, барабанившим в дверь, открыл не комбриг, а какой-то незнакомый приземистый мужчина, с крупным лбом, с залысинами, в небольших очках. Одет он был в штатские брюки и светлую рубашку, расстегнутую на груди.

– Дударев Денис Петрович? – спросил у него один из спецслужбистов, сухощавый, с редкой серой шевелюрой, видимо, старший в группе.

– Нет… – растерянно ответил мужчина в очках.

Старший решительно отодвинул его в сторону, и вся группа, за исключением одного, оставшегося сторожить в коридоре, вкатилась в комнату комбрига.

Парамон вернулся к себе. Сидел некоторое время на постели поверх одеяла, расставив в стороны крупные колени, и темнота скрывала выражение его лица.

А в комнате комбрига тем временем происходило следующее. Вошедшие туда четыре сотрудника НКВД встали полукругом, перекрыв путь к выходу. Взоры всех были устремлены на того, кто находился в комнате, а там, кроме мужчины в очках, была еще женщина в светлом летнем платье, с огненно-рыжими волосами, с румянцем на щеках, красивая.

Старший выступил вперед, бросил взгляд на неприбранный стол с остатками закусок и питья, и строго спросил:

– Где Дударев?

– Его нет, – ответил мужчина в очках, решив, что именно он, как представитель сильного пола, должен объясняться с пришедшими.

– А вы кто такие?

– Мы его друзья! – вступила в разговор женщина, поправив прядь волос, упавшую на лоб. – А вы кто? – спросила она невозмутимо, хотя сразу поняла, что за люди перед ней.

– У нас ордер на арест гражданина Дударева… – заявил старший. И дал знак своим товарищам – оглядеть всё вокруг.

Те шустро, со знанием дела, устремились в разные углы, точно тараканы, разбежавшиеся при свете включенной лампочки. Комната была большой, перегороженной в двух местах высокими шкафами разного назначения и ширмой, отделявшей кровать и туалетный столик возле нее. Было очевидно, что пришедшие заняты не поиском Дударева, который не стал бы от них прятаться, а приступили к обыску.

Старший прошел к ширме, заглянул за нее. Увидел плохо прибранную постель, и лицо его исказила брезгливая гримаса. Он обернулся к мужчине и женщине. Те в эту минуту сошлись вместе, и стояли теперь у края стола – рука к руке.

– Значит, вы – друзья Дударева, – уточнил старший. – И валялись тут в постели врага народа! Развратничали!

– Что вы себе позволяете? Вы! – возмутилась женщина, тряхнув рыжей челкой. И ее щеки стали еще более пунцовыми от возмущения.

– Бросьте, дамочка! Я хорошо знаю, что такое половая распущенность!

– Я вам не дамочка! Я – Евгения Соломоновна Ежова, жена наркома внутренних дел Николая Ивановича Ежова, вашего начальника! А этот человек, – она кивнула на мужчину в очках, – товарищ Исаак Бабель, писатель! – И добавила: – Весьма уважаемый человек!

– Да бросьте вы! – отмахнулся старший, но в лице тем не менее изменился.

Услышав заявление, сделанное женщиной, сотрудники НКВД, занятые обыском, перестали копаться в вещах и обратили на Ежову взоры.

– Позвольте вас спросить: чем же вы в таком случае здесь занимались? – уже не столь агрессивно поинтересовался старший.

– Я могла бы вам не отвечать на этот вопрос, – высокомерно заметила Евгения. – Но тем не менее отвечу… Сегодня у Дениса Петровича день рождения, и мы, его друзья, были приглашены отметить это событие. Он ушел провожать гостей, мы же задержались обсудить кое-что… К вашему сведению, я являюсь заместителем главного редактора журнала «СССР на стройках», а товарищ Бабель – один из авторов нашего журнала, пишет для нас статьи.

– Да-да, – подтвердил Бабель, застегивая рубашку на груди.

Один из тех, что до этого занимались обыском, приблизился к старшему и что-то пошептал ему на ухо.

Поведение и тон того резко изменились.

– Извините, товарищ Ежова! – сказал он, вытягиваясь в струнку. – Кто же мог знать… – И, пытаясь объяснить свое поведение, добавил с виноватым выражением на лице: – У нас ордер на арест гражданина Дударева…

Евгения же, почувствовав перемену в ситуации, жестко продолжала:

– Ордер? Это недоразумение! Дударев – честный, преданный партии человек, я убеждена в этом!.. Где-то в коридоре был телефон. Сейчас я позвоню Николаю Ивановичу, и он отменит ваш ордер.

Евгения устремилась к выходу. Один из сотрудников открыл перед нею дверь и указал на телефонный аппарат, висевший в середине коридора. Евгения набрала номер, и, стараясь сдерживать эмоции, не повышая голоса, долго объяснялась с тем, кто находился на другом конце провода. Потом с царственным видом протянула трубку старшему, стоявшему поодаль. Тот взял трубку, и выслушал то, что ему говорили, стоя по стойке смирно. «Слушаюсь, товарищ народный комиссар!» – хрипло рявкнул он, когда говоривший закончил речь, и прищелкнул каблуками, словно тот, кто его отчитывал, мог это увидеть. Положив трубку на рычаг, старший безрадостно взглянул на Евгению: «Извините, товарищ Ежова», – и поспешил к своим подопечным.

Когда Евгения, справившись с нервным состоянием, в котором была все это время, неспешно вернулась обратно в комнату, сотрудников НКВД там уже не было. Среди беспорядка, царившего внутри, среди бумаг и лежащих на полу книг, стоял Бабель, протирая носовым платком стекла очков. Увидев в дверях Евгению, он надел очки и растерянно улыбнулся, словно в произошедшем была его вина.

Евгения выключила свет, который после всего случившегося казался ей нестерпимо ярким. В темноте они шагнули друг к другу. И сблизившись, долго стояли, то ли обнявшись, то ли прислонившись один к другому, не проронив при этом ни слова. Потом Бабель поцеловал ее руку.

– Ах, Геня! – воскликнул он, назвав Ежову именем, каким ее называли близкие друзья. – Я не перестаю восхищаться тобой…

Каково же было удивление Парамона, когда на следующий день он встретил Дударева в коридоре. Комбриг с полотенцем на плече, как ни в чем не бывало, шел на кухню умываться. От этой неожиданной картины Парамон испытал чувство сильной досады. Как такое возможно? Вчера за комбригом приехала группа сотрудников НКВД с намерением арестовать его, а уж эти ребята свое дело знают! Следовательно, Дударев должен был сейчас сидеть в камере на Лубянке, а не шагать с невинным видом по коридору! Что же помешало этому? Загадка!

Удрученный, сидел Парамон за завтраком. Рассеянно пил чай. Был выходной день, и вся семья Кармановых была в сборе.

– Ты чего? Приболел, Парамоша? – спросила Серафима, заметив, что родственник не в себе.

– Да нет, – отозвался тот. – Я здоров.

Участливый тон Серафимы был не по душе Карманову, он продолжал ревновать ее к Парамону. Чтобы скрыть свои чувства, Карманов взял в руки вчерашнюю газету и, закрыв лицо, стал просматривать ее.

Дети ерзали за столом, толкали друг друга. Им не терпелось сбежать на улицу, где была своя, более интересная компания.

– Хватит баловаться! – набросилась на них Серафима. – Пока не попьете чаю, никуда не пойдете!

Мальчишки затихли на короткое время, чтобы вскоре опять начать дергать друг друга.

За стеной в комнате Моргулисов заиграл патефон. «Сияла ночь. В окно врывались гроздья белые. Цвела черемуха. О, как она цвела!..» Это дочь Моргулисов, Роза, слушала своего любимого Вадима Козина.

Серафима, стоявшая у стола, несколько мгновений вслушивалась в пение Козина.

– Роза Моргулис – милая девушка… – сказала она. – Но на Козине, по-моему, просто помешалась!

– Роза Моргулис… – повторил за нею механически Парамон. – Моргулис… Моргулис… – Он словно что-то вспоминал. И в глазах его мелькнул нездоровый блеск, как это обычно бывало, когда он затевал что-либо сомнительное.

Повеселевший взгляд Парамона скользнул по столу, задержался на пепельнице, в которой лежал его погасший папиросный окурок. И мальчишки, которые вновь ерзали, ожидая удобной минуты, чтобы сбежать, с удивлением обнаружили, что конец окурка неожиданно ожил и засветился ярким огоньком, будто кто-то невидимый принялся раскуривать его. У мальчишек округлились глаза от непонимания, что происходит. Переглянувшись, они вновь устремили взоры на окурок, но тот уже погас.

А за стеной Козин тянул свое: «Пришла весна, но нет тебя, любимая… Как хорошо с тобой мне было и легко…»

Роза Моргулис, девушка семнадцати лет, была привлекательной особой, несмотря на свой удлиненный носик. Темные брови вразлет, большие красивые глаза, округлые по-девичьи щеки. Роза училась в университете, где изучала историю Средних веков, и в текущем году окончила первый курс.

Когда после окончания школы Роза решила поступать на исторический факультет, отец посоветовал ей идти именно на эту кафедру. Не на кафедру истории СССР или истории Нового времени. Там у студентов, случись что, могут возникнуть проблемы. И то не так, и это не соответствует новой жизни! «А Средние века – дело далекое, – заключил он. – Там не было ни большевиков, ни троцкистов!» Роза, будучи девочкой сообразительной, поняла, что он имеет в виду, и послушалась отца.

Отец Розы, Борис Моисеевич Моргулис, был адвокатом по уголовным делам: специализировался в основном на связанных с крупными денежными хищениями. Клиентами его были директора магазинов, продовольственных складов и советские чиновники средней руки, души которых, выпестованные в бедной пролетарской среде, однажды дали слабину, не выдержав искушения обогатиться за государственный счет. От публики, которая привлекалась к суду по политическим статьям, адвокат Моргулис старался держаться подальше. Как человек искушенный, он предполагал, и не без оснований, что может настать такой день, когда власть начнет привлекать к ответственности и тех, кто защищал «политических» на судебных процессах. И тогда мало не покажется.

Жена Бориса Моисеевича, Софья Абрамовна, была родом из Харькова. В двадцатом году она приехала в Москву к родственникам, да так и осталась здесь жить. В двадцать первом она познакомилась с Борисом Моисеевичем и вскоре вышла за него замуж. Благодаря знакомству с Авелем Янукидзе она в течение многих лет работала в аппарате Наркомпроса секретарем-машинисткой.

Софья Абрамовна была женщиной чистоплотной, и именно ей принадлежала идея поставить в комнате, где жила ее семья, рукомойник с раковиной, чтобы не умываться вместе со всеми на общей кухне, где, по ее мнению, всегда было грязно. А в комнате умылся, вынес ведро с водой в туалет, и – никаких проблем! Борис Моисеевич не стал спорить с женой: и вскоре в доме появились рабочие, они поставили в комнате у входа раковину с рукомойником и сливное ведро под ней, спрятанное от посторонних глаз в специальном шкафчике.

К появлению персонального рукомойника с раковиной на жилплощади Моргулисов соседи отнеслись по-разному. Орлухо-Майский сказал сестре Елизавете, что им тоже, наверное, следует сделать подобное приобретение, чтобы лишний раз не ходить на кухню. Жена Кольки Петрика заявила, что это буржуйские замашки. «Может, они еще и баню у себя в комнате устроят, чтобы не ходить в Сандуны?» Еще не арестованный тогда учитель Яворский пошутил по поводу рукомойника: «Растет зажиточный уровень трудящихся! – И добавил уже всерьез: – Персональный рукомойник способствует гигиене!» Серафима Карманова, узнав о приобретении Моргулисов, уточнила: «Значит, у людей есть лишние деньги! Оно и понятно: Борис Моисеевич неплохо зарабатывает! – И бросила мужу: – Учись, Карманов!» – «Было бы чему! – буркнул тот. – Я б не стал, как он, защищать расхитителей государственных средств!» Мать-одиночка, воспитывающая двух детей, Дуся Кацавейкина только вздохнула: «Вольному – воля!..» И, склонившись к корыту, продолжила стирку.

Больше всех радовалась персональному умывальнику Роза Моргулис: в комнате можно помыться по пояс, и даже более того, а не только вымыть лицо и руки. Роза, как и мать, была особой чистоплотной. На радостях она пригласила к себе в гости подругу, Фаню Швейцер. Девушки попили чаю с пирожными, потом, вымыв тут же руки, завели патефон с пластинкой Козина.

Следующим этапом в деятельности Софьи Абрамовны по переустройству домашнего быта стало появление в семье кухарки. Та приходила через день и готовила еду, освободив тем самым занятую на работе хозяйку от этой обязанности. Когда кухарка, строгая женщина, одетая в черное, впервые появилась на кухне и взялась за кастрюли Моргулисов, местные хозяйки буквально остолбенели, так поразило их появление нового лица и непривычный статус этой особы. «Вася! Ты бы видел эту картину. Это было почище немой сцены в „Ревизоре“», – рассказывала вечером Елизавета брату. Василий Мартьянович долго смеялся, представляя, какой глупый вид был у женщин. «Уверен, они решили, что это старорежимная блажь – завести себе кухарку»! – заключил он. И умолк, задумавшись о чем-то своем.

Поздно вечером, когда дети уже спали, Парамон поднялся со своего ложа на полу. Присел к столу, вынул из кармана френча, висевшего на спинке стула, папиросы, закурил.

В соседней комнате скрипела кровать, свидетельствуя о любовных утехах Карманова и Серафимы. Серафима при этом постанывала, а Карманов натужно сопел.

Когда кровать перестала скрипеть, Парамон, выждав некоторое время, заглянул к ним в комнату.

– Выйди, братишка! – позвал он Карманова.

– Ты чего это? – воспротивилась Серафима. – Ночь на дворе!

– Посоветоваться надо кое о чем…

Карманов натянул на голое тело брюки. Вышел в комнату к Парамону, плотно прикрыв за собою дверь.

– Садись! – предложил Парамон, словно был в доме хозяином.

Карманов послушно присел к столу, подставив под свет лампы, светившей из-под абажура, свою лысеющую голову. Рыхлое бабье лицо его было скорбным.

Парамон взял с полки со школьными принадлежностями чернила, ручку и тетрадь. Положил все это перед Кармановым.

– Опять? Зачем? – ощетинился Карманов. – Хватит с меня писанины про комбрига! Больше я ничего писать не буду!

– Сам живешь, как пан, а брат твой пусть без своего угла мается? – нахмурился Парамон.

– Я же написал заявление в домоуправление, что нуждаюсь в расширении жилой площади для брата…

– Ну и молодец! – одобрил Парамон. – Теперь дело за малым. Нужна свободная комната, а иначе как?.. Вон Моргулис… Защищает в судах не кого-нибудь, а жуликов, расхитителей народного добра! Дочь его часами слушает упадническую музыку вместо песен патриотического содержания! Жена, работающая в Наркомпросе, завела кухарку, лишь бы самой не готовить, что входит в противоречие с принципами всеобщего равенства… Пора от этой гнилой публики очистить наш социалистический воздух!

– Ты что! – оторопел Карманов. – Борис Моисеевич хороший человек! Помог мне на приличную работу устроиться… Да и Софья Абрамовна – женщина достойная… Хоть убей, ничего писать не буду! – В глазах Карманова была решимость.

– Это что, бунт?! – нахмурился Парамон.

– Понимай, как знаешь! – заявил Карманов, сам удивляясь своей решимости, и ушел за дверь к жене.

Парамон прошелся по комнате, поглаживая свой бритый затылок, словно хотел собрать воедино разбежавшиеся в разные стороны мысли. Сел к столу. Взял в руки ручку.

На кровати застонал один из спящих мальчишек, младший, Ваня, – видимо, увидел страшный сон…

Оживленные голоса звучали в комнате комбрига Дударева в воскресный день.

Проходя мимо по коридору, Карманов невольно вспомнил о своем доносе, написанном под диктовку Парамона, и почувствовал себя неуютно, словно надел грязную, давно не стираную рубаху. Захотелось раздеться по пояс, встать на кухне к крану и омыть себя. Что он и сделал, выйдя из туалета.

Евгения Ежова, она же Хаютина, и Бабель вновь были в гостях у комбрига. После смерти жены, а прошло уже больше года, у Дударева, наконец, появилась близкая женщина. Звали ее Таня, ей было двадцать лет, и работала она у Ежовой в журнале «СССР на стройках».

Все четверо сидели за столом. Пили грузинское вино под фрукты и печенье. Бабель, как обычно, был остроумен, шутил.

Рассказал женщинам о своем знакомстве с Дударевым. Было это в двадцатом году. Бабель приехал в конную армию Буденного в качестве журналиста. Потом стал ее бойцом, политработником и прошел с армией всю польскую кампанию. Посмеиваясь, вспомнил, что, когда вышла его книга «Конармия», Семен Михайлович Буденный, возмущенный ее содержанием, требовал привести к нему автора, обещая изрубить Бабеля своей шашкой в капусту. А потом разразился ругательной статьей в журнале «Октябрь». Если бы не Горький, вступившийся за Бабеля, неизвестно, чем кончилось бы дело.

– Семен Михайлович вообще мужик горячий… – сдержанно отметил Дударев, знакомый с Буденным около двадцати лет.

Сегодня комбриг был молчалив, его не веселили шутки Бабеля. Не радовало и общество двух красивых женщин, одна из которых полюбилась ему, потеснив в сердце покойную жену. Мысли комбрига уже не первый день были связаны с его несостоявшимся арестом. И если бы не присутствие в тот вечер у него в доме Евгении, задержавшейся с Бабелем на любовном свидании и давшей отпор сотрудникам НКВД, сидел бы он теперь в тюрьме на Лубянке. Ежов, муж Евгении, строго отчитал ее на следующий день за то, что она позвонила ему и потребовала отменить арест Дударева, что ему и пришлось сделать. «Больше ко мне с подобными просьбами не обращайся! – заявил он, глядя на нее пьяными недобрыми глазами. – Случайностей в подобных делах не бывает… Он – военный, твой Дударев… А тебе хорошо известно, сколько шпионов окопалось в Красной армии. Вспомни о прошлогодних судебных процессах!»

Об этом разговоре Дудареву сообщила сама Евгения, умолчав о том, что муж соединил в одну компанию Дударева с осужденными в прошлом году военачальниками. Комбриг и сам догадывался, что мог говорить нарком в таком случае. Как человек далекий от разного рода иллюзий, комбриг знал, что если однажды его «миновала чаша сия», то повторно рассчитывать на удачу нельзя. Он твердо решил: если повторится ситуация, он не даст себя арестовать, окажет сопротивление. Теперь он постоянно носил с собою наган и дополнительную обойму. Больше всего в сложившемся положении комбрига беспокоила дальнейшая судьба дочери, проживающей в настоящее время у его сестры. Если его арестуют, то девочка попадет в разряд «членов семьи врагов народа», так же, как и сестра Екатерина. Девочку отправят в детдом, Екатерину – в ссылку. Не меньше он был озабочен и судьбой Тани. Желая уберечь любимую девушку от возможных неприятностей, Дударев не спешил официально оформлять свои с нею отношения.

Вот такие печальные мысли занимали в этот вечер комбрига Дениса Петровича Дударева.

Евгения, поначалу тоже невеселая, выпив вина, оживилась. На щеках ее усилился румянец, который приятно сочетался с рыжим цветом ее волос. Бабелю нравилось, когда она была такой. Глядя на ее повеселевшее лицо, он ощущал прилив остроумия. Ему хотелось, чтобы Евгения смеялась над его шутками, как это делала сейчас Таня, далекая – в силу своего молодого возраста – от вещей, угнетающих зрелого человека.

– Хочу танцевать! Фокстрот! – вдруг заявила Евгения и сорвалась со стула. – Дударев! Где ваш патефон? – Она озорно вспушила коротко остриженные волосы. И вдруг, вспомнив о чем-то, сказала с выражением провинившегося ребенка: – Денис Петрович, в прошлый раз я разбила одну из ваших пластинок…

– Да черт с ней – с пластинкой! – отозвался комбриг.

И, посветлев лицом, полез в шкаф за патефоном.

Пока он открывал крышку патефона и заводил ручкой его механизм, Евгения выбрала пластинку.

– Поставьте вот эту! – сказала она.

Комбриг поставил пластинку. Зазвучал разудалый фокстрот. И всем вдруг подумалось, что жизнь все же хороша и мир, окружающий их, прекрасен!

Дударев хотел вернуться к столу, но Евгения решительно удержала его.

– Э, нет, товарищ комбриг! Давайте танцевать!

Дударев вздохнул:

– Нет настроения…

– Настроение зависит от нас. Придется подчиниться, товарищ комбриг. Вы теперь мой должник!

– Предлагаю взамен Исаака. – Дударев кивнул на Бабеля.

– Пусть Таня мучается с Исааком! – заявила Евгения. – Писатель он хороший, но вот танцор – не ахти!

– У Шиллера есть драма «Коварство и любовь», – отозвался со своего места Бабель. – Вот образец типичного коварства! Опасайся эту женщину, Денис!

Дударев оправил гимнастерку под широким ремнем и, обхватив Евгению за талию, энергично задвигался вместе с нею в пространстве комнаты от стола до двери.

Оказавшись в очередной раз у стола, Евгения чуть отстранилась от Дударева, ухватила пальцами свой бокал, допила его содержимое. И вновь увлекла партнера в круговерть танца.

Душа Евгении была неспокойна, но сегодня ей хотелось забыть обо всем, пить вино, веселиться, делать глупости… И она старалась быть веселой, крутила комбрига и вправо, и влево, и смеялась, смеялась, радуясь тому, как он послушен ее рукам и отзывается на каждое ее движение, пытаясь быть столь же ловким. Евгении хотелось поймать то счастливое состояние души, которое бывает только в юности, когда на сердце легко и тебя переполняет радость бытия… Но судьба ее уже была предопределена. Пройдет меньше полугода, и она уйдет из жизни, приняв большую дозу снотворного. Евгения отравится, узнав об аресте двух своих близких подруг и желая сама избежать ареста.

Минует год, и Бабель, который смотрит сейчас на Евгению умными веселыми глазами, будет арестован и, спустя некоторое время, расстрелян…

Борис Моисеевич Моргулис, уснувший после сытного обеда на диване, проснулся с сильно бьющимся сердцем. Что ему снилось, он тут же забыл, но ощущение тревоги осталось. Усевшись, он некоторое время пристально оглядывал комнату, предметы вокруг, пытаясь понять причину своего беспокойства.

Из смежной комнаты доносились стук пишущей машинки и оживленные голоса.

Борис Моисеевич поднялся с дивана, сунул ноги в тапочки, прошел туда.

Софья Абрамовна сидела за письменным столом и печатала на пишущей машинке. Она часто брала халтуру на дом: перепечатывала рукописи пьес молодых драматургов. Борис Моисеевич был против того, чтобы жена работала и дома. «Софа, зачем тебе это? – всякий раз недовольно спрашивал он. – У нас что, нечего кушать? Ты голодаешь?» Но Софья Абрамовна только упрямо мотала головой и продолжала делать свое дело, испытывая неистребимую потребность помогать молодым талантам.

Кроме Софьи Абрамовны в комнате находились Роза и ее подруга, Фаня Швейцер. Девушки сидели у окна, отгороженные ширмой, и оживленно беседовали, обсуждая знакомых молодых людей, с которыми собирались отправиться в кино на вечерний сеанс. Время от времени их разговор прерывался веселым смехом, свидетельствуя о счастливом состоянии души, свойственном молодости.

Беззаботный смех дочери и ее подруги только усилил беспокойство Бориса Моисеевича.

– Софа, остановись! – велел он жене, понизив голос, чтобы девушки его не слышали.

– В чем дело?

– Остановись!

Софья Абрамовна остановилась не сразу, лишь после того, как допечатала абзац.

– Что ты хочешь?

– У меня нехорошее предчувствие… – сказал Борис Моисеевич. И хмуро вздохнул. – Пусть Роза сегодня же уедет к твоей сестре в Харьков. Немедленно!

– Боря! – оторопела Софья Абрамовна. – Ты здоров?

– Вполне! Собирай ее в дорогу… Я поеду куплю билет, и на первом же поезде отправим ее.

– Я не понимаю, – воспротивилась Софья Абрамовна, – почему Роза должна ехать в Харьков! Твое нехорошее предчувствие – это не повод!

– Ты слышала меня?! – нервно оборвал ее Борис Моисеевич, проявив не свойственную ему строптивость. – Иначе я снесу твою машинку в утиль!

Софья Абрамовна была поражена. Она никогда не видела мужа в таком состоянии. Обычно он был покладист, подчинялся ей, а тут – словно другой человек стоял перед ней.

– Ну, хорошо, – сказала она и стала послушно складывать свои бумаги.

Когда Борис Моисеевич уехал за билетом, Софья Абрамовна выпроводила из дома Фаню, предварительно что-то пошептав ей.

Роза была удивлена поведением матери.

– Куда ты отправила Фаню? Через час нам надо быть у кинотеатра, мы идем с ребятами в кино.

– В другой раз, – сказала Софья Абрамовна. – Отец хочет, чтобы ты срочно уехала в Харьков к тете Басе.

– В Харьков? Почему?!

– Он беспокоится за тебя. Видимо, у него есть основания.

– Но я не хочу ехать к тете Басе! – Роза готова была расплакаться. – Я не маленькая и не надо за меня беспокоиться!

Но Софья Абрамовна уже достала чемодан и положила его на кушетку.

– Не спорь, девочка, – сказала она тоном, не терпящим возражений. Это может показаться странным, но ей вдруг передалось беспокойство мужа. Предчувствие чего-то нехорошего охватило ее. – Возьми самое необходимое. Надеюсь, недели через две ты вернешься…

И, торопясь, ушла на кухню, чтобы успеть сварить курицу дочери в дорогу.

Когда Моргулисы попрощались с Розой на перроне и поезд тронулся и пошел, набирая ход, они еще долго смотрели вслед хвостовому вагону, на котором светились красные огоньки, особенно яркие в густеющих сумерках, при виде которых у Софьи Абрамовны сжалось сердце.

Потом они медленно шли к трамвайной остановке, каждый думая о своем.

– Ну вот, слава богу! – заговорил Борис Моисеевич. И облегченно вздохнул.

– Ты опасаешься чего-то конкретно? – спросила Софья Абрамовна у мужа.

– Не знаю… – ответил тот. – Но я верю своему предчувствию. Если с нами что-то случится…

– Боря, кому мы нужны?! Беспартийный адвокат, защищающий уголовников, и рядовая машинистка! – Софья Абрамовна прислонилась головой к плечу мужа. – Им нужны овцы пожирнее… – Она так и сказала «им».

– И всё же, и всё же… – проговорил Борис Моисеевич, довольный тем, что удалось отправить дочь из Москвы.

Когда они сошли с трамвая и направились к дому, Борис Моисеевич предложил:

– Давай купим вина… Хочется выпить.

Софья Абрамовна не стала возражать. Они зашли в магазин и купили бутылку «Киндзмараули».

Уже сидя за столом, разлив вино по бокалам, Борис Моисеевич сказал:

– Спасибо тебе… – И пояснил: – За нашу жизнь.

– Боря! Что такое ты говоришь? – воскликнула Софья Абрамовна, хотя поняла, что он имел в виду. – Ты хочешь меня бросить? У тебя появилась другая женщина?

– Перестань!

– Тогда что же?

– Я хотел сказать, что был счастлив с тобою все эти годы… Даже не представляю, кто бы мог быть вместо тебя.

– Боря, ты что же, прощаешься со мной? Надеюсь, мы еще долго будем вместе.

Софья Абрамовна поднялась, обошла стол, поцеловала мужа в темя и вернулась на свое место.

На стене тикали часы в деревянном футляре. Золотой круг маятника отмеривал время, плавая туда-сюда.

За окном остро светились яркие звезды, и холодный свет их, казалось, леденил душу.

Но звезды были далеко, в кромешной тьме за стеклом, а здесь, в комнате, горел яркий свет, лившийся из-под абажура на стол, у которого сидели Моргулисы, давая ощущение тепла и надежности.

Борис Моисеевич неожиданно поднялся со стула. Прошел за ширму, отделявшую угол дочери и ее кровать. Принес оттуда патефон и пару пластинок. Поставил одну из них. Зазвучал голос Козина, песни которого так любила Роза. И обоим от голоса певца стало хорошо и покойно. Казалось, что Роза здесь, дома, только вышла на короткое время к соседям…

Ночью в дверь Моргулисов решительно постучали.

Пока шел обыск в комнатах, Борис Моисеевич и Софья Абрамовна сидели в молчании у стола, взявшись за руки. Лица их были спокойны. Обоих согревала мысль, что они вовремя отправили дочь из города. В Харькове девочку не станут искать.

Утром с корзиной продуктов в квартире появилась кухарка Антонина, одетая в черное платье, с аскетическим лицом монашки, нанятая Софьей Абрамовной готовить еду.

Минуя дверь Моргулисов, она прошла на кухню и приступила к приготовлению обеда. Пока варилось мясо, Антонина нарезала овощи для борща: свеклу, капусту, лук, картофель.

Женщины, находившиеся в этот час на кухне, хмуро поглядывали в ее сторону, не решаясь остановить Антонину и сообщить ей об аресте Моргулисов.

И только Полозова, далекая от всякого рода сантиментов, понаблюдав некоторое время за действиями кухарки, неприветливо заявила ей:

– Бросай, гражданка, свое варево! И отправляйся домой. Некому твою еду есть…

Антонина оторвала взгляд от разделочной доски, где лежали нарезанные овощи, с недоумением взглянула на Полозову.

– Твоих Моргулисов ночью арестовали! – объяснила та. – Теперь им самое время тюремную баланду жрать, а не борщи с пампушками! Ищи себе, баба, другое место.

Антонина хмуро оглядела женщин и, не сказав ни слова, вернулась к прерванному занятию. Провела она на кухне больше часа, вызывая почтительное удивление у местных хозяек, и ушла только после того, как завершила приготовление обеда. На столе Моргулисов остались кастрюля с борщом и накрытая тарелкой сковорода, где еще испускали жар котлеты и жареная картошка.

Так они и стояли на столе и день, и два, и три, словно Моргулисы могли вернуться и пообедать.

Как-то Полозова попыталась выбросить содержимое кастрюли и сковородки в помойное ведро, но жена Кольки Петрика резко остановила ее.

– Оставь! – сказала она сурово. – Не твое и не лезь!

– Но всё это скоро вонять начнет! – возмутилась Полозова.

– Когда начнет вонять, тогда и выбросишь! – тоном, не терпящим возражения, заявила жена Кольки Петрика. – Ты здесь человек новый и свои порядки не устанавливай…

Полозова, закусив удила, удалилась.

Прошел еще день, и жена Кольки Петрика сама отнесла на помойку испортившуюся еду, на которую тут же набросились две оголодавшие дворовые собаки.

Орлухо-Майский, вернувшись с дачи приятеля, где он провел два дня, блаженствуя на природе, узнал об аресте Моргулисов и запил.

В перерывах между употреблением водки он лежал на диване, скрестив на груди руки, точно покойник, разражаясь длинными монологами из любимых москвичами пьес А. Островского. Монологи эти всякий раз начинал он бойко, но потом его энергия источалась, и он лишь неразборчиво бормотал слова. Потом и вовсе затихал. Но стоило ему выпить, все повторялось сначала.

На тумбочке в изголовье дивана возвышалась бутылка водки, уже почти пустая, рядом – блюдо с мясными пирожками, которые напекла Елизавета. Орлухо-Майский закусывал мало. Выпив шкалик, съедал половину пирожка. Вторую половину возвращал обратно на блюдо. На полу у тумбочки стояли пустые бутылки.

– Вася! У тебя же завтра репетиция, – переживала за брата Елизавета. – А ты второй день не в себе.

– Не понимаю! – с пафосом восклицал Василий Мартьянович, не обращая внимания на стенания сестры.

– Чего ты не понимаешь?

– Идут аресты приличных людей, а народ безмолвствует… Это как?!

– Народ не безмолвствует, наоборот – требует расстрелять всякого рода троцкистов, как бешеных собак. Ты же читаешь газеты.

– Но забирают не только троцкистов, будь они неладны! А и соседей, родственников, друзей… А публика молчит! Что случилось с Россией?

– Тише! – умоляла шепотом Елизавета.

– Купи еще водки! – требовал Василий Мартьянович.

Елизавета не могла ослушаться брата и бежала в магазин.

Если звонили из театра и просили Орлухо-Майского к телефону, Елизавета говорила, что Василий Мартьянович болен, у него простуда. И, услышав слова сочувствия, вешала трубку, не желая вдаваться в объяснения.

– Вася! – вслед за этим говорила она брату. – Из-за тебя я вынуждена лгать! Нашей маме вряд ли бы это понравилось!

– Прости, Лизонька! – отзывался тот.

И выпив очередной шкалик водки, начинал громко, с пафосом произносить очередной монолог из пьесы Островского.

К примеру, монолог Курослепова из «Горячего сердца»: «И с чего это небо валилось? Так вот и валится, так вот и валится. Или это мне во сне, что ль? Вот угадай поди, что теперь на свете, утро или вечер?..» После слов «Неужели я в аду?..» энергия его стала затухать, и он перешел на бессвязное бормотание.

Ближе к вечеру Орлухо-Майский попросил сестру позвонить Топоркову и, если тот дома, позвать его в гости. Хотелось поговорить о многом с ним, близким приятелем. Но Топоркова дома не оказалось.

Прошла не одна неделя, а комнаты Моргулисов так и стояли опечатанными. Никто не приходил, не интересовался ими.

Парамон заметно нервничал. Появляясь вечером у Кармановых, задавал Серафиме (именно ей, а не Карманову) один и тот же вопрос:

– Дверь у Моргулисов не вскрывали? Мебель и вещи не трогали?

И получив отрицательный ответ, шел на кухню с мрачным выражением лица, чтобы помыть перед ужином руки.

Позже, когда Серафима и дети уже спали, а они с Кармановым сидели у стола, отчитывал брата за инертность.

– Зайди в домоуправление и поинтересуйся, что там с комнатой Моргулисов. Почему тебе ее не дают, коли уж она освободилась… Под лежачий камень вода не течет!

– Да пойми ты, не могу я через день бегать туда и требовать комнату! Надо мною и так уже смеются.

– Тюфяк! Форменный тюфяк! – сокрушался Парамон. – А еще Карманов!

И недовольный взгляд его устремлялся вверх – на лампочку внутри абажура, висевшего над столом. И нить в лампочке начинала моргать. А потом и вовсе гасла. И несколько мгновений оба сидели в темноте, пока нить в лампочке вновь не загоралась. Потрясенный Карманов в ужасе пялился на Парамона, способного на такие штуки.

– В общем, так, – подвел черту Парамон. – Завтра идешь к начальнику домоуправления и требуешь комнату Моргулисов. Скажешь, брат у тебя – заслуженный человек! Участник Гражданской войны, форсировал Сиваш, подорвал здоровье. Нуждается в отдельной жилплощади.

– Ты форсировал Сиваш? – дрогнувшим голосом поинтересовался Карманов, глядя в сытое лицо Парамона, цветущий вид которого свидетельствовал о его незаурядном здоровье и о том, что он проживет еще не один десяток лет.

– Какая разница? Я контру выбивал из Крыма… Где я только не был!

Измученный Карманов пообещал сходить на следующий день в домоуправление. Что он и сделал.

Начальник домоуправления, к кому Карманов попал на прием, – сухощавый мужик с глубоким шрамом от сабли на левой щеке, прихрамывающий на одну ногу, – встретил просителя откровенно неприязненно.

– Какой, к черту, Сиваш! – воскликнул он, выслушав речь Карманова, посвященную заслугам Парамона, и его кадык нервно дернулся на шее. – А я вот под Царицыном блохой вертелся, отбивая белых, – заявил он. – Чуть богу душу не отдал! И живу с семьей из пяти человек в комнате шестнадцати метров и не бегаю по начальству! А мне, между прочим, сам товарищ Сталин за заслуги именное оружие вручал – там же, в Царицыне. – И несколько смягчившись, добавил, объясняя ситуацию:

– По поводу освободившегося жилья в вашей квартире есть указание: держать его пока в закрытом виде, до особых распоряжений. Вот так, мил товарищ, иди и работай на благо мирового пролетариата!

Узнав о разговоре Карманова с домуправом и о том, что комнаты Моргулисов законсервированы до особого распоряжения, Парамон стукнул ладонью по столу.

– Бюрократы! Люди живут в тесноте, а они свободное жилье держат в запечатанном виде!

Он долго сидел молча, звякая ложечкой в стакане с чаем, который поставила перед ним Серафима. Чай давно уже остыл, а он всё мешал и мешал его ложечкой. И думы разного рода теснились в его голове.

Поздно вечером, когда все Кармановы спали, Парамон поднялся со своего ложа на полу.

Включил свет. Достал с полки чернильницу, ручку и бумагу и сел к столу. Писал долго, часов до трех ночи. Лоб его вспотел, глаза светились от вдохновения. Непосвященный подумал бы, что у Парамона поэтический зуд, и он сочиняет поэму о славной поступи социализма или пишет книгу воспоминаний о походе через Сиваш (к слову сказать, Парамон там никогда не был). Когда он закончил свой труд, перед ним лежало с десяток страниц, исписанных крупным почерком, где вдохновенно была описана жизнь нескольких кармановских соседей, их имевшие и не имевшие место сомнительные высказывания по поводу нынешней власти. Собрав исписанные листы, Парамон свернул их и убрал в карман френча. Затем выкурил папиросу и с чувством выполненного долга лег спать.

Через две недели в квартире вновь появились сотрудники НКВД. На этот раз они пришли за Колькой Петриком.

Жена Кольки, Клавдия, была потрясена: чем мог провиниться перед советской властью ее муж, простой рабочий? Видимо, сболтнул что-нибудь лишнее по пьяному делу? Подавленная, она сидела на кушетке. Колька пытался ее успокоить, говорил, что это недоразумение, что он – токарь, а не партийный начальник, способный на саботаж, и что через пару дней всё выяснится и он будет дома. Но Клавдия знала, что это не так, и что она не увидит своего Кольку долгое время. Слава богу, дома не было дочерей, живших на каникулах у родни в деревне.

Мать Кольки, усохшая старуха, смотрела обреченно на происходящее, изредка утирая тряпкой, которую доставала из кармана кофты, слезящиеся красные глаза.

Пока сотрудники НКВД шарили по углам, проводя обыск, Колька, воспользовавшись тем, что остался без присмотра, неожиданно вскочил на подоконник и выпрыгнул в окно. Приземлился он неудачно – сломал ногу. Так его и погрузили с волочащейся ногой в черную легковушку, на которой и увезли.

Клавдию не тронули. И комнату не забрали, где она осталась жить с детьми и матерью Кольки. Соседи думали, что их выселят куда-нибудь в барак или отправят на поселение, но и этого не случилось.

Клавдия замкнулась, перестала с кем-либо из соседей вести откровенные беседы. Появляясь на кухне, безмолвно готовила еду. Закончив, так же безмолвно уходила. Понимая ее состояние, местные женщины – Елизавета, Серафима Карманова, Анна Пернатых, жена фельдшера Андрея Пернатых, крепкого сорокалетнего мужика, – не лезли к ней с досужими разговорами. А уж о Полозовой и речи не было – та и до этого не баловала Клавдию своим вниманием. Особенно после истории с едой, оставленной кухаркой на столе Моргулисов. Клавдия же, встречаясь с нею где-либо в коридоре, на кухне или у подъезда, смотрела на Полозову с ненавистью, пребывая в твердом убеждении, что это она подговорила своего мужа, возившего больших начальников с Лубянки, написать на Кольку донос. Клавдия, надо сказать, заблуждалась на счет Полозовой. Той многое можно было предъявить, в силу ее дурного характера, но на доносы она была не способна. У Полозовой в прошлом тоже не все было гладко. Отец ее, справный крестьянин из Воронежской губернии, в период коллективизации был раскулачен и выселен с семьей в Сибирь. Самой Полозовой тогда повезло. Она жила в то время в Москве, училась на рабфаке. Вышла замуж за Полозова, сменила фамилию.

– Не твоих ли рук это дело? – спросил как-то Карманов у Парамона, имея в виду арест Кольки.

Был выходной день, и оба сидели в пивной на Пушкинской, пили пиво. В пивной было шумно, звякали кружки, галдел пьющий народ. В воздухе стояло плотное облако табачного дыма.

– Ты о чем? – глянул на Карманова Парамон.

– Я о Кольке…

– Нужен мне твой Колька!

Но Карманов не поверил брату.

– Моргулисов же ты утопил, – сказал он, понизив голос, – и про Кольку мог написать…

– Моргулисы – это другое дело. Не люблю евреев, – признался Парамон. – Слишком они умные. А это угроза основам государства! Если есть где какой-либо заусениц, ищи там еврея!

– Но Моргулисы хорошие люди! Мы прожили с ними бок о бок немало лет…

– Я тоже хороший человек! – заявил в ответ убежденно Парамон. – К тому же я твой брат! И мне нужна жилплощадь!

– И ты форсировал Сиваш… – добавил без тени иронии Карманов, лишенный чувства юмора. – Прошу, не делай так больше, – обратился он к Парамону. Хотя Карманов и был человеком мягкотелым, но когда что-либо задевало его за живое, он не мог промолчать. – Кольку ты зря… Комната, как видишь, не освободилась. И Клавдия теперь без мужа, а ей одной три рта кормить!

– Я тебе сказал уже: нужен мне твой Колька, как борову одеколон! – поморщился Парамон. – Сам, видимо, где-то вляпался. Пить меньше надо и меньше по пьяному делу языком трепать!

Но Карманов так и не поверил брату. И впоследствии смог получить подтверждение своим предположениям.

Из дымного табачного облака выплыл бородатый всклокоченный мужик, весьма нетрезвый, с незажженной папиросой, зажатой во рту. Пошатываясь, приблизился к столу, где сидели братья.

– Товарышши! – прохрипел он. – Дайте прикурить!

Парамон неприязненно оглядел бородача. Задержал взгляд на папиросе, которая прыгала у того во рту. И Карманов вдруг с ужасом обнаружил, что на кончике папиросы появился красный огонек.

– Зачем тебе прикуривать? – сказал Парамон. – Горит твоя папироска! Протри зенки!

Бородач вынул папиросу изо рта, увидев на конце огонек, удивился:

– Вот ё!

И затянувшись с наслаждением, исчез в дыму пивной.

– Как это тебе удается? – спросил Карманов, у которого необычные способности Парамона вызывали тревогу: то лампочка погаснет под его взглядом, то загорится кончик папиросы! – Я ведь даже не знаю, где ты работаешь! Уж не в цирке ли?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответил тот.

За стеклом на улице появилась колонна людей. Впереди – красные флаги, духовой оркестр. В толпе – возбужденные лица. Над головами идущих в колонне – портреты Сталина и других вождей.

– Славный у нас народ! – изрек Парамон, глядя в окно. – А ты хочешь, чтобы разные там вредители и шпионы портили ему жизнь, – сказал он, обращаясь к Карманову. – Не выйдет! – И добавил со значением: – Подумай об этом, братишка.

Карманов боязливо промолчал. Ему вдруг отчетливо представилась картина, как однажды ночью по наводке брата к нему в жилье врываются крепкие мужики с Лубянки и уводят его. А Парамон, облапив его жену, несет Серафиму в постель и там овладеет ею.

Как-то Карманов выносил ведро с мусором на задворки и столкнулся нос к носу с Дударевым. Тот вернулся домой после недельной отлучки. Комбриг был в военной форме. Лицо загорелое. На груди светились два ордена Красного Знамени.

– Здорово, сочинитель! – проговорил комбриг мрачно, преградив Карманову путь, и в глазах его полыхнули злые огоньки. – Расскажи о своих, так сказать, литературных успехах.

Карманову ни разу не доводилось видеть комбрига в таком рассерженном состоянии.

– Вы чего-то перепутали, Денис Петрович! – струхнул он. – Я – по хозяйственной части, и в писателях никогда не числился…

– Нет, ты писатель! Да еще какой!

– Что вы, товарищ комбриг! Бог таланта не дал…

– Разве? А не ты ли меня к изменникам причислил и бумагу в органы отправил? Там твоя фамилия стоит. Твоя, а не чья-либо другая! Нашлись, к счастью, добрые люди, сообщили об этом. Пристрелить бы тебя прямо здесь, да пацанов твоих жалко!

Карманов понял, что отпираться бессмысленно, и признался:

– Это не я, товарищ комбриг! Честное слово! Это мой двоюродный брат, Парамон. Он за меня и расписался…

– Брат? – Дударев, державший Карманова за ворот рубашки, разжал пальцы. – Это тот, с наглыми глазами, что у вас живет?

– Он самый!

– Ему-то это зачем? Он меня совсем не знает. Я с ним за одним столом кашу не ел… Это с тобой мы не один год соседствуем. А он-то с какого боку?

– Вот и я о том же… – Карманов не стал рассказывать о желании Парамона получить комнату, что послужило причиной доноса. И воспользовавшись тем, что лицо комбрига несколько смягчилось, пожаловался ему:

– Он и меня замучил. Свалился, как снег на голову, говорит: я твой брат! А я о нем до той минуты и слыхом не слыхивал. Поселился у нас, и съезжать не хочет… Я прямо не знаю, как быть!

– Значит, писатель – это он… – Дударев задумался. – Ладно, иди. О нашем разговоре ему ни слова. Я вот улажу свои дела и им займусь.

На том и расстались.

Орлухо-Майский, пивший три дня подряд водку после ареста Моргулисов, узнав о том, что забрали Кольку Петрика, долго сидел у стола, погруженный в невеселые думы. Хотел было налить себе водки из графина, голубоватый бок которого светился в буфете, но отказался от этой затеи: накладно пить всякий раз, когда забирают кого-либо из твоих знакомых! Здоровья не хватит! И хотя он не особенно жаловал Кольку, но парня всё же было жаль.

Нынче Василий Мартьянович был в театре и играл в спектакле по пьесе А. Островского «Бешеные деньги». Спектакль имел большой успех и Орлухо-Майский, выступавший в роли Кучумова, тоже. Когда он выходил на поклоны, аплодисменты становились гуще и громче. Чувствовалось, что зрители выделяют его исполнение среди прочих. И Василий Мартьянович в ответ на это склонялся в глубоком поклоне, приложив широкую ладонь к сердцу. С радостным чувством он ехал на такси домой, глядя на мелькающие за окном огни.

И вот на тебе – арест Кольки! Елизавета, сообщившая эту печальную новость, была бледна и выглядела усталой.

– Есть будешь? – спросила она.

– Не хочется… Вот чаю выпью.

Когда Елизавета пришла с кухни и поставила перед братом стакан чая в металлическом подстаканнике с изображением паровоза со звездой, несущегося на всех парах, тот все так же сидел задумчиво у стола. Сделав пару глотков, он посмотрел на сестру и неожиданно сказал:

– Лизонька! Почему бы тебе не выйти замуж?

– Ты что, Вася?!

Елизавета с удивлением посмотрела на брата. Тот никогда не заводил разговора на эту тему. Такое случилось впервые.

В тысяча девятьсот четырнадцатом году тогда еще юная Лиза была помолвлена с гвардейским поручиком Евгением Дмитриевичем Гуральским, в которого была без памяти влюблена. Но началась война с германцами, и Евгений Гуральский, полный патриотических чувств, отправился на фронт, где и погиб через несколько месяцев. Елизавета тяжело переживала потерю жениха. Верная памяти погибшего, она так и не вышла замуж.

Пока была молода, к ней еще проявляли интерес достойные молодые люди, но девушка не решилась принять предложение кого-либо из них. Ей все думалось, что, быть может, Гуральский жив и находится в плену.

Но шло время. Случилась Февральская революция, потом Октябрьский переворот. Большевики подписали Брестский мир. Пленные давно вернулись домой. И стало ясно, что Евгений никогда уже не вернется. С годами Елизавета усохла, потеряла былую привлекательность, и теперь, будучи женщиной за сорок, не представляла для ровесников интереса. Да и сама она давно уже перестала думать о том, чтобы изменить свое семейное положение (никто с Гуральским не выдерживал сравнения), и всю свою любовь Елизавета отдавала брату, овдовевшему в середине двадцатых.

Орлухо-Майский, как никто другой знавший об умонастроениях сестры, о ее сильной любви к погибшему поручику, проявляя деликатность, ни разу до сего дня не заводил разговора о Лизином замужестве. И вдруг сегодня заговорил на эту тему.

– Вася! Что случилось? Почему ты говоришь об этом? – Елизавета присела на диван и растерянно посмотрела на брата.

Тот некоторое время молчал, думая о своем, потом заговорил участливым тоном:

– Видишь ли… Всякое может быть… Сегодня я здесь, а завтра могу оказаться в другом месте… – Орлухо-Майский говорил уклончиво, стараясь не использовать в своей речи слова «арест», «НКВД», «ссылка» и прочее.

Но Елизавета поняла, что брат имеет в виду.

– И я не хочу, чтобы ты оставалась одна… – продолжил Василий Мартьянович. – Тебя любой может обидеть.

– Во-первых, ничего еще не произошло! – с жаром начала свою отповедь Елизавета. – Во-вторых, ты – известный человек, заслуженный артист республики! Тебя знает театральная Москва! Не могут такого человека взять и запросто отправить в тюрьму!

– Милая! Вспомни Тухачевского, Бухарина и прочих арестантов! Они были известны и уважаемы не только в Москве, но и повсюду в СССР, и что? Помогло это им?

Елизавета некоторое время молчала, обдумывая слова брата, потом тихо, но твердо заявила:

– Если тебя отправят в ссылку, я поеду за тобой…

– Вот тебе раз! – всплеснул руками Орлухо-Майский. – К одной испорченной жизни ты хочешь прибавить вторую. Никуда ты не поедешь! – И желая изобразить из себя меркантильного субъекта, добавил: – Ты останешься здесь и будешь сохранять до моего возвращения нашу жилплощадь… А если выйдешь замуж за достойного человека, я буду только рад. У нас в театре есть артист, по фамилии Радищев, он недавно овдовел… Я вас непременно познакомлю. Это будет весьма полезно для каждого из вас.

– Вася! Мне поздно замуж. Да и не хочу я.

За окном раз-другой вспыхнула молния, озарив темное ночное небо, потом загрохотало… И мгновение спустя пошел сильный ливень. Струи его сквозь открытое настежь окно били в подоконник, барабанили по нему и острые мелкие брызги летели в комнату на паркет.

Елизавета поднялась с дивана. Закрыла окно. Некоторое время смотрела через стекло на бушующий ливень, завороженная буйством природы.

Внизу на улице, словно в припадке безумия, раскачивались кроны деревьев, текли потоки воды по асфальту, похожие на черные мертвые реки. Билось в истерике полотнище флага на доме напротив, будто хотело сорваться с флагштока и унестись в темную даль. И прохожие, которых стихия застала на улице, безуспешно пытались продраться сквозь стену ливня, – мокрые раздерганные тени, бывшие когда-то людьми.

– Я пойду спать, – сказала Елизавета и ушла к себе.

Утром следующего дня Елизавета отправилась на Палашевский с намерением увидеть Пелагею Чуму и поговорить с ней о будущем.

Чума, как обычно, восседала на деревянном ящике у входа. У ног ее стоял мешок с семечками. В ожидании покупателей Чума курила папиросу, поглядывая по сторонам. Елизавета впервые видела ее курящей. Дым от папиросы уходил вверх и растворялся в воздухе серого дня.

– Здравствуй, Пелагея! – поздоровалась Елизавета.

– Здравствуй, коли не шутишь! – ответила та. – Тебе чего, семечек?

– Поговорить! – выдохнула Елизавета и добавила поспешно, желая задобрить предсказательницу:

– Я и семечек возьму…

– Поговорить? – Чума повернула к ней свое лицо. – О чем?

Елизавета несколько мгновений мялась, не зная, с чего начать. Потом решила напомнить Чуме о разговоре, который состоялся между ними много недель назад.

– Ты сказала мне как-то, что я вот погорю… Не в смысле пожара, а по-другому… И моих соседей ждет та же участь.

Чума бросила папиросу на землю, вгляделась в лицо Елизаветы.

– Да, я тебя помню… Ты часто бываешь здесь на рынке, – сказала она. – И разговор наш помню… Все, что тебя ждет, на лице у тебя написано. Только надо уметь это увидеть. Я вижу… Ну, что тебе сказать… Есть у тебя близкий человек, очень близкий, и его ждет беда.

Елизавета вцепилась руками в кофту, которая была на Чуме.

– Неужели ничего нельзя сделать?! Изменить что-либо?! Прошу тебя! – И ее губы предательски задрожали.

Чума резко отвела от себя руки Елизаветы. Ее темные глаза, блеснувшие над загорелой, в оспинках, кожей щек, строго смотрели на несчастную.

– Что я тебе, Господь Бог?! Судьбу изменить нельзя! – произнесла она неприязненно. И, уже смягчившись, добавила:

– Одно могу тебе сказать: не помрет он, в живых будет, там, куда попадет…

Когда Елизавета, поникшая, бледная, с кульком семечек в кармане платья, вернулась с рынка, снова пошел проливной дождь, правда, не такой сильный, как ночью.

Через четверть часа он стих. Но этого было вполне достаточно, чтобы перед домом, как обычно, образовался бурный водный поток, препятствующий нормальному движению. Нельзя было пересечь его, не замочив основательно ноги. Плохо работающие водостоки не справлялись со своей задачей.

В это время Орлухо-Майский, отправившись в театр, вышел из дома и остановился перед потоком, выискивая место, где бы он мог с наименьшими потерями, не проваливаясь в воду выше лодыжки, пересечь его. Позади Василия Мартьяновича задержались какие-то люди, озабоченные тем же. Занятый мыслью, как преодолеть препятствие, он даже не посмотрел за спину. Просто чувствовал, что сзади кто-то стоит.

Мутные воды, катившие у ног, походили на бурную реку в пору весеннего разлива, и Орлухо-Майский, разведя театрально руки, разразился философской сентенцией:

– Так и жизнь катится, полная бульканья и грязи! И никакая власть ничего не может с этим поделать… Ни царская, никакая иная!

Стоп! Зачем же он произнес это?.. Но слова о власти, увы, уже сказаны, и один из тех, кто стоит сзади, проживающий в том же доме, вскоре резко повернет штурвал судьбы Василия Мартьяновича в направлении грозы. И ничего теперь не исправить. Дело только во времени. Скоро легкий, как бабочка, лист бумаги, которому цена копейка и на котором будет описан этот случай, запустит тяжелый маховик государственного насилия.

Но это, как уже было сказано, произойдет позже. А пока Орлухо-Майский, найдя сужение в потоке, перебросил через него в прыжке свое крупное тело, зачерпнув воду лишь одним ботинком, и направился к трамвайной остановке. «Успею до выхода на сцену обсушиться в театре», – успокоил он себя. Василий Мартьянович шел и насвистывал вальс Штрауса «Голубой Дунай», в тон проглянувшему между серых туч яркому летнему солнцу.

Не успел комбриг Дударев, занятый в течение недели делами в Главном штабе РККА, переговорить с Парамоном. Хотя готовил себя к этому разговору, обдумывал, как наказать доносчика. Это было не просто. Не мог же он, армейский командир, действовать подобно уголовнику – избить лжеца или прострелить ему одну из конечностей, чтобы тому впредь неповадно было. В военное время за подобное очернительство лжеца можно было бы отдать под трибунал. И тому мало не показалось бы!

Но разговору не суждено было состояться.

В конце недели поздно вечером в дверь комбрига постучали. Стук был настойчивый, но сдержанный. И это поначалу дезориентировало хозяина жилья. Затем дверь деликатно подергали за ручку, но она была закрыта на ключ изнутри.

Дударев, в гимнастерке без ремня, сидел в эти минуты у стола и обсуждал с Таней, куда они поедут отдыхать в сентябре, когда у него будет отпуск. Он предлагал поехать в Сочи, в военный санаторий. Но Таня, девушка умная и не по возрасту рассудительная, сказала, что Сочи – это, конечно, хорошо, но сейчас, в столь неспокойное время, лучше поехать в какое-либо тихое место, в деревню, подальше от людских глаз. К примеру, под Рязань, в село Константиново, на родину Есенина, где чудная природа, река Ока под боком, и провести отпуск там.

Услышав стук, Дударев подумал: «Кого это принесла нелегкая в столь позднее время?» Он прошел к двери, но открывать не стал, и спросил:

– Кто там?

– Откройте! – потребовали за дверью.

– Но кто это? Я уже сплю…

– Откройте, Дударев! У нас есть к вам вопросы…

Комбриг сразу все понял. Люди за дверью – сотрудники НКВД и явились они, чтобы его арестовать. Увы! Ненадолго хватило индульгенции, полученной Евгенией Соломоновной от Ежова!

– Подождите, я не одет! – крикнул Дударев. Он тянул время, мучительно соображая, что следует предпринять, чтобы уберечь Таню от последствий, связанных с его арестом.

Он метнулся к столу.

– Это за мной! – шепнул он девушке. И приказал ей: – Спрячься в шкафу!

Таня заупрямилась.

– В шкаф не полезу! Это унизительно! Словно я любовница, которую застала жена! Я буду рядом с тобой.

– Сейчас не время для споров! Ты должна спрятаться, чтобы потом уйти. Я уже не молод, кое-что повидал на своем веку… А у тебя вся жизнь впереди, зачем тебе ее портить?

В дверь резко забарабанили.

– Дударев! Немедленно откройте!

– Полезай в шкаф! – гневно потребовал комбриг, обращаясь к Тане. – Сейчас здесь будет большая свалка!

Таня полезла в шкаф и затаилась среди платьев покойной жены Дударева.

Комбриг плотно прикрыл за нею дверцу. Метнулся к комоду, резко вырвал на себя один из ящиков. Вынул оттуда пистолет. Проверил наличие в нем обоймы, вторую – сунул в карман галифе.

Снаружи уже не барабанили, а ломились. Но большую прочную дверь, сработанную еще при строительстве дома мастерами купца Ерофеева, выбить было не так-то просто. Для этого требовалось время и немало усилий.

Комбриг, пользуясь этим, надел поверх гимнастерки ремень, застегнул все пуговицы на воротничке, желая привести в порядок свой внешний вид. Потом присел на стул в нескольких метрах по диагонали от двери. Снял пистолет с предохранителя и принялся ждать. Лицо его было бледным, но без каких-либо признаков страха. Комбриг предполагал, что за первой неудачной попыткой его арестовать непременно последует другая, и был готов к этому.

Наконец ломившимся в дверь удалось, с помощью взятого где-то лома, выбить замок, и в комнату как-то разом втиснулись три человека. Комбригу даже подумалось, что это был один человек, который, оказавшись внутри, разделился на три отдельные фигуры. Люди эти были не в штатском, как обычно, а в форме сотрудников НКВД. Все офицеры. «Уважают, потому и при полном параде!» – мелькнула у Дударева в голове смешливая мысль.

Желая перехватить инициативу (а это было необходимо, чтобы избавить от ареста и последующих мук Татьяну) и понимая, что отныне ему терять нечего, комбриг поднял руку с пистолетом и выстрелил в грудь офицеру, вбежавшему первым. Тот тут же завалился на пол, задев при падении одного из своих товарищей. Слетевшая с его головы фуражка откатилась в сторону.

Энкаведешники, привыкшие к тому, что те, за кем они приходят, будучи в подавленном состоянии, ведут себя покорно, точно овцы на закланье, встретив вооруженный отпор, растерялись. А комбриг, не давая им опомниться, произвел еще несколько выстрелов. Один из них поразил в шею того, кто находился слева, другой – опрокинул навзничь шагавшего справа. Этому даже удалось выхватить пистолет из кобуры, но выстрелить он не успел. Пуля комбрига попала ему в сердце.

Убедившись, что путь свободен, Дударев метнулся к двери, выглянул в коридор. Там, на полпути к выходу, мелькнула спина четвертого. Человек бежал, оглядываясь и боясь получить пулю сзади. Но комбриг не стал стрелять в спину. Это было не в его правилах.

В коридоре тянуло запахом горелого – кто-то из хозяек, когда в дверь комбрига стали ломиться, покинул кухню, забыв при этом погасить керосинку, где жарилась картошка.

Дударев вернулся обратно в комнату. Распахнул дверцу шкафа, выдернул оттуда бледную Таню. При виде трех мертвых тел, лежавших у входа, лицо девушки стало серым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.