Джеймс Шульц
Странники пустыни

Дымовой сигнал

Глава I

Какую разную жизнь проживают люди! У одних она тихая и спокойная, как поверхность озера в безветренный вечер, у других бурная, словно море в шторм; одних с рождения до смерти преследуют несчастья; у кого-то, из-за самого обычного происшествия, внезапно всё сходит с накатанной колеи! Взять, к примеру, меня: если бы не вьючный мул, поскользнувшийся на скользком склоне, я до сих пор жил бы с индейцами хопи среди утесов Орайби, и сам был бы хопи, хотя кожа у меня белая, и сидел бы сейчас в киве братства Змеи, и вместе со всеми пел молитвы Богу Дождя. Было это пятьдесят два года назад, мне было семнадцать лет, и прожил я с хопи три года, когда из-за поскользнувшегося мула мне пришлось вернуться к цивилизованной жизни. Да, три года прожил я с этим удивительным народом в пустыне Аризоны, и было у меня там приключение, которое я собираюсь описать прежде, чем мои руки откажутся держать перо. Но вначале я расскажу, как случилось, что я стал обитателем Орайби, одного из «Семи городов Сиболы», как назвал их Коронадо, его священники и солдаты, которые вторглись туда в 1540 году.

Моя мать умерла, когда мне было десять лет, и после этого мы с отцом поселились в таверне в каком-то городишке в Индиане, названия которого даже не припомню. Там отец владел небольшой скобяной лавкой, которая с течением времени, казалось, все уменьшалась. Все меньше и меньше покупателей переступали её порог, и, когда мне было четырнадцать лет, она ушла с молотка, а в местной еженедельной газете появилось объявление о том, что Дэвид Пирс и его сын Натан уезжают на Дальний Запад. Точного назначения не указывалось – по той лишь причине, что мой отец и сам его не знал. С шестью сотнями долларов и небольшим сундучком с нашими скромными пожитками мы отправились в Сент-Луис и поселились в гостинице старого Плантера, где от разговорчивого мужчины из Вайоминга мы узнали, что Ларами, находящийся на этой территории – самый процветающий город к западу от Миссисипи, и через несколько лет население его превысит сто тысяч. Это было то, что хотел услышать мой отец, и, не слушая более других приезжих с запада, которые останавливались в нашем отеле, он купил прямой билет до Ларами.

Несколько дней спустя мы вышли из поезда в Ларами и с недоумением уставились на два-три магазина, салуны и единственный обшарпанный отель, из который город и состоял.

– Ха! Опять одурачили! Сынок, это место никогда не станет больше, чем сейчас! – печально произнес мой отец, когда мы шли по пыльной дороге к отелю, записали свои имена в потрепанный журнал и заказали завтрак. Я так устал от долгой дороги, что заснул, сидя за столом, и был рад подняться в комнату и лечь в постель. Я хорошо помню, каким печальным и угрюмым был мой отец, когда сидел рядом со мной и задумчиво курил свою трубку. Он был худым, высоким, хрупкого сложения мужчиной, и жизненные неудачи оставили глубокие морщины на его лице и седину на его волосах.

– Проснулся, сын? – сказал он некоторое время спустя.

– Да.

– А как думаешь, сколько стоил завтрак из плохой ветчины и полусырых блинчиков? Доллар с каждого! А всё, что у нас осталось – три сотни долларов. И я понятия не имею, что нам дальше делать. Ладно, выйду, оглянусь.

Он выглядел таким слабым, обескураженным и беспомощным, когда вышел из комнаты, что я едва не заплакал.

И как же он изменился, когда вернулся! Я с трудом узнал его. Он ворвался в комнату и подбежал к моей кровати, крича:

– Просыпайся, сын! Все отлично! У нас всё получится! Мы пойдём вместе со старым опытным горцем, который уверен в том, что отыскал богатую золотую жилу! Там тебе будет хорошо! Подумай только! У тебя будет лошадь. Ты увидишь множество дичи – бизонов, оленей, медведей и не знаю кого еще! Поторопись, одевайся, спускайся вниз и познакомься с золотоискателем!

Меньше чем через три минуты я по скрипящей лестнице сбежал вниз, к конторке, и остановился, уставившись на того, о ком говорил мой отец: невысокого коренастого человека, чьи большие добрые голубые глаза уставились на меня сквозь заросли серых волос. Никогда раньше не видел я столько волос: они были стянуты красной косынкой, но выбивались из-под нее и покрывали его плечи, а его лицо, за исключением глаз и носа, было скрыто серыми зарослями бороды и усов. И он сказал:

– Это, верно, и есть твой сын, о котором ты говорил – Натан, не так ли? Ну, сынок, я, может, и похож на рысь с кисточками на ушах, но ты сам увидишь, что характер у меня другой. Ну, подходи, познакомимся.

Его могучая волосатая кисть поглотила мою, когда отец пояснил мне:

– Нат, это мистер Уивер, который предложил нам присоединится к нему в поисках золотой шахты, о которой он слышал.

– Не мистер Уивер. Просто Билл Уивер, для краткости Билл, – сказал тот, потом он поднял меня и посадил себе на колено, продолжая разговор с отцом: из него я узнал, что жила золотоносного кварца, о которой он слышал, находится далеко на юге, в разломах Сан-Хуан, на реке, которая течет с западных склонов Скалистых Гор и впадает в Рио Колорадо. Мексиканец, которого он неделей ранее встретил в Ларами, ему о ней рассказал, и дал ему кусок кварца, снежно-белого, в котором были крупинки золота. Мексиканец прибыл в Ларами в поисках того, кто поможет ему разработать эту жилу и на первых порах готов вложиться в это дело, и Уивер согласился закупить всё необходимое и поделить добытое пополам; но в тот же вечер, готовя ужин, мексиканец замертво упал прямо у костра.

– Сердечный приступ или что-то типа этого, – объяснил Уивер. – Плохо дело! Жаль мне этого беднягу! Никто из горожан не помог мне его схоронить; я всё сделал один, ну и забрал все, что у него оставалось – хорошую лошадь, седло, вьючного мула и так далее. Но, к счастью для меня – для нас – когда я согласился стать его партнёром, он рассказал мне, где находится это место: в одном дне пути от гор вниз по течению река образует большую дугу, и прямо на этой дуге есть три острова – очень маленький островок между двумя большими. Кварцевая жила находится напротив маленького острова, в разломах на северном берегу реки. Вот так! Всё достаточно ясно, найти её будет нетрудно, не так ли?!

– Вроде так, – согласился отец, и добавил, что боится стать обузой, потому что всю жизнь прожил в небольшом городке на востоке.

– Научитесь! Я с удовольствием вас научу, тебя и твоего сына, как жить на Западе, – сказал он, быстро обняв меня с такой силой, что я едва не задохнулся. Я скоро понял, что именно его симпатия по отношению ко мне и моему слабосильному отцу, совершенно беспомощному в этих новых для него обстоятельствах, побудила его сделать нас своими партнёрами в предприятии, которое, как он считал, принесет нам быстрый успех.

Не сходя с места, он написал список того, что понадобится нам в длинном путешествии – всё это стоило около тысячи долларов, в том числе верховые лошади, вьючные мулы и ружья для меня и моего отца. Он только улыбнулся, когда отец сказал ему, как мало у него денег для того, чтобы вложиться в его предприятие:

– Купите что сможете, остальное за мной; расплатитесь, когда всё добудем, – сказал он и повёл нас через дорогу к самому большому магазину, где мы вручили клерку список требуемого. Мой отец настаивал на том, что не стоит покупать мне ружьё и патроны, так как я слишком молод, чтобы доверять мне опасное оружие.

– Пусть он и молод, но иметь ружьё должен. Я научу его, как им пользоваться, и пользоваться правильно. Лишних стрелков там, куда мы направляемся, быть не может, – ответил он, зашёл за стойку и, выбрав многозарядные винтовки системы Генри, вручил одну мне и одну отцу. Я был очень счастлив, взяв в руки тяжёлое, отделанное латунью ружьё и, желая похвастаться своей силой, приложил его к плечу и навел на цель. Уивер заказал по пятьсот патронов на каждое ружьё, и на слабые возражения моего отца, что этого слишком много, сказал, что, если бы они так много не весили, следовало бы иметь по тысяче каждому.

– Зачем так их много нужно? – спросил отец.

– Во-первых, нам нужно что-то есть, а питаться придется в основном тем, что мы добудем на охоте. А главное – более чем вероятно, что нам придется встретиться с ютами или навахами.

– Индейцы! Враждебные индейцы! О нет! Я не могу брать своего юного сына в такую опасную страну! – воскликнул отец.

– Не волнуйся, я за ним присмотрю! Я же всю жизнь сражаюсь с индейцами! Я знаю их, как облупленных, и знаю о них всё! Ад замерзнет в тот день, когда они меня одолеют! – вдохновенно произнес Уивер.

Мой отец ничего не ответил. Радость и оптимизм, с которым мы вошли в магазин, куда-то пропали, и, когда служащий с Уивером ушли на склад, чтобы выбрать несколько окороков бекона, он мне сказал:

– Ох, мальчик мой! Я боюсь, что подвергаю тебя большой опасности! Но нам ничего другого не остается. Ничего, абсолютно ничего больше!

– Я не боюсь этих индейцев; посмотри, как я могу целиться из ружья; я буду сражаться с ними, – сказал я ему. Но моя глупая бравада не вызвала и признака улыбки на его лице.

Из магазина мы прошли в конюшню и купили нужных нам лошадей, а к ним подержанные сёдла. Уивер подобрал для меня сильного упитанного пони, оседлал его, потом подсадил меня в седло и подтянул стремена под мои короткие ноги, а потом заставил меня проехать несколько кругов вокруг корраля. Я был счастлив – сбылось то, о чем я и мечтать не мог: у меня теперь была лошадь, седло и ружьё с пятью сотнями патронов, и мы отправлялись в богатую дичью страну. Я подумал о друзьях детства, которые остались в моем родном городе – как хотел бы я, чтобы они увидели меня верхом на пони! Я жалел их – ведь им предстояла такая скучная жизнь! Моя жизнь должна была быть совсем другой, полной приключений.

– На сегодня хватит. Пойдём в гостиницу и начнем упаковывать вещи; там, куда мы едем, сундуки не в ходу, – позвал меня Уивер, и я неохотно подчинился.

Часом позже я узнал, что на юг мы должны отправится не из Ларами, а из места под названием Зелёная Река, на западном склоне Скалистых гор. Перед закатом мы погрузили все свои вещи в товарный вагон, лошадей в том числе, и в конце него разложили постели. Поезд на запад должен был отправиться в полночь, но отправился только утром; через открытую дверь мы могли видеть обширные равнины, которые пересекала железная дорога, а потом глубокое ущелье, по которому поезд шел через Скалистые горы. Какие-то животные с покрытыми курчавой шерстью головами развернулись и бежали рядом с вагоном, поднимая облака густой коричневой пыли.

– Дайте мне ружьё! Я хочу подстрелить их! – крикнул я.

– Ну убьешь ты двух-трех, и что станешь с ними делать? – спросил Уивер.

– Ничего. Просто хочу их подстрелить, – ответил я.

– Сынок, я сейчас скажу тебе кое-что, что не хотел бы, чтобы ты забыл, – сказал старый старатель, направив на меня указательный палец. – Тот, кто добывает мясо, которое ему сейчас не нужно, обрекает себя на голодную смерть! Мой принцип таков: будь добр ко всем обитателям равнин и гор. Гораздо приятнее смотреть на то, как они пасутся, бегают друг за дружкой или друг с другом играют, чем застрелить их и оставить смердеть. Убивай, когда ты голоден, и даже тогда имей жалость к тем, кого убиваешь, потому что они хотят жить не меньше тебя!

Я ничего на это не ответил; я всё ещё чувствовал желание застрелить одно из этих больших животных, бежавших за нами. Поезд продолжал двигаться, потом замедлился и остановился рядом с водонапорной башней. Рядом с нашим вагоном лежало девять бизонов, только что застреленных пассажирами с нашего поезда, совершенно целых, за исключением хвостов, которые те взяли в качестве трофеев.

– Ну вот! – воскликнул Уивер. – Полюбуйся! Пропали тонны хорошего мяса; девять шкур, которые можно было бы выделать, гниют! Там, где по равнинам проходят белые, их путь отмечен подобным бессмысленным уничтожением. Вот почему индейцы так люто нас ненавидят, и я не могу их осуждать за то, что они убивают нас при каждой возможности. Для них мясо – такое же условие их жизни, как для нас хлеб. Для них терять мясо – всё равно, что для фермера сжечь урожай. Ну, сынок, ты всё ещё хочешь убить бизона?

– Нет! Не хочу! Я никогда не убью бизона, если не смогу им воспользоваться, но надеюсь, что скоро придет время, когда нам понадобится мясо, – ответил я.

И старый шахтер с моим отцом посмотрели друг на друга и улыбнулись.

С паровозом были какие-то проблемы, так что мы до следующего утра не смогли пропасть в Зелёную Реку, куда прибыли на рассвете. Мы с отцом пришли в изумление, когда проснулись и осмотрелись, потому что вместо привычных равнин мы оказались в прекрасной широкой долине, с рощами и зелеными лугами, а чуть позже мы заметили, что быстрая широкая река не зря получила свое имя – вода в ней действительно была зеленой, и при этом такой прозрачной, что мы могли видеть её дно на глубине более десяти футов.

Пока мы ехали, Уивер разделил наши вещи на пять тюков, по одному для каждого вьючного мула, а мы с отцом получили первые уроки, как правильно седлать лошадь, навьючивать на неё груз и крепить его «алмазной застежкой». Это все Уивер делал так легко и быстро, что мы удивлялись. Мы даже вздрогнули, когда он так туго затянул ремни, что лошадь стала задыхаться.

– Нельзя затягивать слишком туго; когда ремни и веревки слишком туго сжимают лошадь, она начинает задыхаться, пойдя пять миль, – объяснил он.

Через час мы были уже в пути, Уивер двигался впереди по едва заметной тропинке, идущей вдоль восточного берега реки, мы с отцом, ведя в поводу вьючных животных, двигались за ним. Мы лишь бросили взгляд на Зелёную Реку – посёлок из дюжины фермерских домишек и пары магазинов. Уивер сказал нам, что прежде, когда все только начиналось, там была большая ярмарка мехоторговцев, и сам Джим Бриджер¹ держал там свою штаб-квартиру.

Мы прошли не больше часа, мимо красивых рощ хлопковых деревьев и по широким лугам, покрытым высокой травой, когда Уивер дал нам знак остановиться на опушке рощи и молча указал на луг за ней, и мы, посмотрев туда, увидели небольшое стадо бизонов, которые пересекали луг, направляясь к реке. Я соскользнул со своего пони, схватил свое тяжелое ружье и побежал к Уиверу, крича:

– Нам нужно мясо! Позволь подстрелить одного!

– Тихо! Не ори, – оборвал он меня, потом повернулся к отцу и велел ему завести лошадей в рощу. Потом он спешился и повел меня через густые ивовые заросли к реке, а потом вдоль нее, пока мы не увидели бизонов – они стояли по колено и глубже в воде и жадно пили. Мы были не более чем в пятидесяти ярдах от ближайшего из них. Я так волновался, что с трудом мог дышать. Рядом, прямо перед нами, у края ивовых зарослей, лежало большое упавшее дерево. Мы подобрались к нему, и он шепотом велел мне положить на него ствол ружья, но не стрелять без его команды. Я был взволнован больше, чем прежде. Меня трясло, и мое ружье ходило ходуном, даже когда я положил его на ствол дерева. Уивер приложился к прикладу, прислушался, как бьется мое сердце, и прошептал мне на ухо:

– А теперь, сынок, успокойся, или я выстрелю вместо тебя!

– Да, постараюсь, как смогу, – выдохнул я и сказал себе: – Прекрати дрожать! Прекрати! Прекрати!

И я почувствовал, что успокоился.

Несколько бизонов скоро вышли на песчаный берег и спокойно стояли там, и Уивер шепнул мне, чтобы я прицелился в того, что дальше от реки, и целился в место сразу за его плечом. Он стоял боком к нам, головой в сторону луга. Я долго и тщательно целился, стараясь, чтобы мушка точно попала в прорезь прицела, как учил меня Уивер, и, наконец, нажал на курок. Ружье бабахнуло! Облако серого дыма накрыло мое лицо; я услышал громкий плеск воды и топот тяжелых копыт по отлогому берегу, а потом дым рассеялся – и вот он, мой бизон, он вытянулся на берегу и дергался в предсмертной агонии! Я бросил ружьё и побежал к нему, крича:

– Я убил его! Я убил его! Я убил бизона!

Подошел Уивер с моим ружьём, отругал меня за то, что я его бросил, и крикнул отцу, чтобы он привел сюда лошадей. Потом он приподнял голову большой коровы (это была именно корова), и повернул её так, чтобы туша поднялась и теперь стояла животом на земле. Несколькими движениями ножа он надрезал шкуру от головы до хвоста и с обоих боков спустил ее на землю. Потом он сделал надрезы по основанию горба, или спинных ребер, отрезал по колено переднюю ногу и несколькими ударами отломал горб от позвоночника. Повернувшись к нам с отцом, стоявшим с открытыми ртами и наблюдавшими за столь странным способом разделки туши, он сказал:

– Этот индейский способ очень удобен. Эти рёбра босса, как мы их называем – лучшая часть туши. Сейчас закончим разделку и отправимся дальше.

Еще несколько взмахов ножа – и у нас было пятьдесят фунтов прекрасного мяса. Он развязал один из тюков, достал несколько мешков с мукой и на их место уложил мясо, вернул на место муку, снова завязал их и пристроил на лошадь, и мы были готовы продолжать путь. Он поднял к небу руку и произнес несколько слов, странно звучавших для наших ушей.

– Ты молился. На каком языке ты говорил и что говорил? – спросил я.

– Я всего лишь повторил небольшую молитву арапахо, обращенную к Солнцу; я отдал ему оставленное нами мясо и попросил его заботиться о нас, – ответил он.

– Уверен, что ты сам не веришь в эту ерунду, – произнес отец.

– Нет – я не думал, что верю, пока…

– Ну?

Так тихо, что мы едва могли его расслышать, он ответил:

– В своё время я видел несколько странных ответов на индейские молитвы.

За спиной старика мой отец глянул на меня и тряхнул головой.

Но мне следует поторопиться, если я хочу всё же рассказать о том, как я стал членом племени хопи.

Никогда не забуду, как непривычно было для нас с отцом ночевать той ночью в долине Зелёной реки. Нам сказали, что прежде всего следует позаботиться о лошадях, их безопасности и удобстве; как сделать удобные постели из веток бальзамина, наших одеял и холщовых чехлов. Мы съели много добытого мной мяса и закусили блинчиками, которые Уивер поджарил на топленом масле. Хотя я и устал, но уснуть долго не мог, слушая странные звуки ночи и опасаясь стать добычей медведя или горного льва, или быть пронзённым стрелой, выпущенной индейцем из военного отряда; а потом неожиданно настал новый день, и я встал, чтобы помочь Уиверу, который уже разжёг костёр и готовил завтрак.

Я в тот первый день на Зелёной реке, если можно так сказать, был больше готов помогать Уиверу, и был полон энтузиазма, в отличие от моего отца, который пребывал в глубоком расстройстве и-за крушения своих надежд и страха за будущее. Много позднее он признавался мне, что за всю его жизнь те дни на Зелёной реке были для него самыми тяжелыми. Он ненавидел всё – заботиться о лошадях, укладывать груз и ехать, снимать груз и готовить пищу, стелить постель; ненавидел долины и горы, даже стада оленей и вапити, и даже группы толсторогов, которые, не пугаясь нас, с удивлением смотрели, как мы проезжаем через их пастбища.

За три года до этого, проходя с отрядом геологоразведчиков из Туссона на север к Толсторогу – горам Извилистой Реки, ища признаки золота, Уивер проходил по западному склону, и почти каждый день он показывал нам, где они останавливались и что там происходило. Мы с отцом не понимали, как он мог восстановить свой маршрут, потому что все приметы, о которых он говорил, были уничтожены дождями или снегом. Когда мы его об этом спросили, он ответил:

– Это просто; я помню вид этой местности – все горы, холмы, хребты и склоны сохранились в моей памяти. Я смотрю на них и вижу путь, по которому мы прошли.

Теперь мы оставили реку, ушли из глубоких, с обрывистыми стенами каньонов, и теперь путь наш пролегал по высоким горным склонам. Через несколько дней пути мы достигли Великой реки, которая текла на юго-запад, чтобы там слиться с Зеленой рекой и образовать Рио Колорадо. Она набухла из-за таявшего на вершинах Скалистых гор снега, и нам пришлось переправлять вещи на плоту, а лошадей вплавь. На противоположном берегу мы нашли тропу, ведущую на юг, про которую Уивер сказал, что ею пользовались охотничьи и военные отряды ютов и навахо. Этим летом по ней никто не ходил, кроме лосей и оленей – местность, где живут бизоны, осталась далеко позади – так что мы пошли по ней. Несколько дней спустя мы увидели под собой реку Сан-Хуан, которая протекала по глубоким крутым – порой с отвесными стенами – каньонам, прорезавшим поросшую кустами шалфея равнину. Уивер велел нам остановиться, посмотрел на поток вверх и вниз по течению и на горы на востоке:

– Ну вот мы и на месте! – торжественно произнес он, – но вышли мы выше тех трех островов, о которых говорил мексиканец, или ниже – это я сказать не могу.

– Мы выше них! Мы меньше чем в дне пути от гор! До них не более пяти миль! – воскликнул отец, страшно возбужденный тем, что мы наконец достигли реки, где нас ожидало богатство.

Уивер улыбнулся.

– Неплохо вы определили расстояние! – сказал он. – До этих гор двадцать пять миль, день пути. А теперь надо становиться на ночлег – уже поздно. Сейчас мы разобьем хороший лагерь, а завтра начнем искать три острова. Я думаю, что мы найдем их поблизости отсюда.

Глава

II

Мы прошли по краю глубокой расселины – настоящего каньона – и нашли звериную тропу, ведущую к реке, спустились по ней и устроили лагерь среди жидких зарослей ив и хлопковых деревьев, росших по её берегам; впервые, с тех пор как оставили Ларами, мы поставили палатку. В неё мы сложили все вещи, у входа расстелили постели, а перед ней Уивер сделал из камней небольшой очаг, где можно было приготовить еду – всё к удовольствию моего отца. Он был в хорошем настроении впервые с начала нашего путешествия – ведь мы уже нашли реку, на которой мексиканец обнаружил золото, и весь вечер он расспрашивал Уивера о шахтах и горном деле. Он даже предложил принять участие в приготовлении ужина, чего с ним никогда не случалось, и едва не сжег ломти мяса, которые нарезал и дал ему старый горняк.

Следующим утром, едва занялся рассвет, мы уже закончили завтрак и вымыли тарелки, и с первыми лучами солнца были уже в седле и поднимались к краю каньона. Оттуда повернули на запад, обошли небольшой каньон и, полные надежд, помчались так быстро, как могли только нас нести наши лошади, к тому месту, где каньон, по дну которого текла река, круто изгибался. Мой отец скакал очень быстро, и мы с Уивером позволили ему быть первым. Мы увидели, что он остановил коня на самом краю каньона и, подавшись в седле вперед, глянул вниз и сразу обмяк; он не увидел трех островов в реке. Когда мы присоединились к нему, он сказал:

– Я осмотрел реку далеко вниз по течению, но никаких островов там не видно. Я уверен, что три нужных нам находятся выше по течению, так что мы должны вернуться.

– Нет. Если они выше, то никуда не денутся; мы пройдем дальше и убедимся, что ниже нашего лагеря их нет.

И мы продолжили свой путь, срезая дорогу от одной излучины до другой, то и дело видя маленькие скалистые островки, но трёх или даже двух рядом нигде не было. Было далеко заполдень, когда Уивер дал команду возвращаться, и солнце уже садилось, когда мы привели в лагерь своих усталых лошадей. Лагерь не казался таким уютным, каким был накануне вечером; отец угрюмо молчал, да и Уиверу говорить было нечего.

На следующее утро мы с новыми надеждами сели в сёдла и пустились в путь, пересекли равнину и свернули на восток, осматривая реку с каждой возвышенности, не пропуская ни одного фута, но так и не нашли нужные нам три острова. Задолго до полудня отец сказал, что искать их бесполезно, что мексиканец соврал: он не находил золота ни в Сан-Хуане, ни в любом другом месте. Кусок кварца он где-то украл и стал рассказывать байки о месторождении, надеясь потом убежать и хоть немного пожить за чужой счет.

На это Уивер кратко ответил: «Там видно будет» и повёл нас дальше. К концу следующего дня мы добрались почти до подножия гор и убедились в том, что рассказ мексиканца о трёх островах – миф. Отчаяние отца было таким, что я не осмеливался даже взглянуть на него. Возвращаться в лагерь было слишком поздно. Мы спустились к реке, спешились, стреножили лошадей, и Уивер взял ружье и отправился в долину. Скоро мы услышали его выстрел, всего один, и я, будучи уверенным в том, что он что-то добыл, разжег костер. Он вернулся, нагруженный мясом оленя, и мы с ним часть мяса поджарили. Я дал отцу кусок, но он лишь откусил и отложил его, сказав, что не может есть мясо без соли. А потом он воскликнул:

– Ну и что нам теперь остается? Мы разорены! Разорены, и находимся в сотнях миль от цивилизации, от любого места, где я мог бы получить какую-нибудь работу!

– Да тихо ты! – оборвал его Уивер. – Я вас в это втянул и вижу, что ты думаешь. Ради парня, раз других причин нет, я не позволю тебе вернуться и найти какую-нибудь грошовую работенку – клерком или кем-то еще- в каком-то городке. Нет, сэр, положитесь на меня, и в один прекрасный день мы разбогатеем. Я это точно знаю! У меня предчувствие, что это скоро случится!

Отец ничего на это не ответил, но я видел, что он не разделяет веры Уивера в грядущие перемены. Чтобы укрыться, у нас были только привязанные к сёдлам одеяла, всю ночь мы мерзли и были рады, когда взошло солнце и мы смогли согреться. Взяв лучшие куски оленины, принесенной накануне Уивером, мы отправились в обратный путь, в горы, чтобы снять лагерь. Мне так не хотелось оттуда уходить – с покрытых соснами склонов и цветущих лугов приходилось возвращаться в пустыню, поросшую редкими кустами и изрезанную глубокими, с каменистыми стенами каньонами, в которых была такая жара.

В лагерь мы прибыли после полудня, обнаружив его нетронутым – если не считать того, что древесная крыса повредила одни их мешков с мукой. Как только мы расседлали лошадей и пустили их пастись вместе вьючными животными, которые были привязаны еще утром и теперь страдали от голода и жажды (траву вокруг они уже выщипали), Уивер спустился к реке за водой, и скоро вернулся, крича нам:

– Ну, Дэвид Пирс, ну, сынок, для вас есть прекрасная новость! Этот мексиканец соврал, да не совсем! Он нашел золотоносный кварц в Сан-Хуане, так и есть, но точное положение мне не сказал – не хотел, чтобы я обнаружил месторождение без него. Смотрите! Вот что я нашел на берегу реки!

И он протянул нам кусок белого кварца, покрытого пятнышками, которые отсвечивали красным, покрытый прожилками чистого золота. Он взял свою сумку, вынул из нее образец, который ему дал мексиканец, и сравнил их. Они были абсолютно одинаковыми; хотя у нас с отцом не было опыта в таких делах, мы ничуть не сомневались в том, что они из одной жилы.

– Этого пловца, которого я нашел, принесло откуда-то течением, – сказал Уивер, – и вы видите, что он совсем не обкатан: все его сколы острые. Ясно, что течение несло его не очень долго, если только он не вмёрз в лёд где-то в горах и был принесен в реку ледником. Так что условия игры таковы: месторождение мексиканца находится где-то между этим местом и истоком реки, и мы его найдем. Мы должны его найти! И когда это случится, я с удовольствием вложу пару сотен тысяч долларов в четырехпроцентные облигации дяди Сэма!

– Не понимаю! – воскликнул отец. – Скажи, как этот пловец, как ты его назвал, мог оказаться в реке, будучи вмороженным в лёд и принесённым течением?

– Да очень просто, – объяснил Уивер. – Этот кусок кварца прочнее, чем окружающая его порода, которая выветривается, и кварц оказывается на поверхности. Во время ливней или таяния снега большие массы грунта смываются со склонов холмов и оврагов потоками воды. Поток увлекает куски кварца и несёт их с собой – прямо в реку, иногда в каньон. Так, за многие сотни и тысячи лет эти кварцевые пловцы оказываются отнесенными от материнской жилы ливнями, землетрясениями, весенними паводками и движущимися ледниками на многие мили, и золотоискатель должен всего лишь двигаться вверх по течению, чтобы найти их источник. Так были разведаны самые богатые месторождения в мире. Так что скажете – будете искать пловцов вместе со мной?

– Да! Я с тобой до конца, до самого конца; здесь, в Сан-Хуане, нас ждет удача или ничего! – воскликнул отец.

Поиски белого, с золотыми прожилками кварца начались на следующее утро и оказались очень трудной работой, даже опасной, в этой реке, часть которой протекала по дну каньона. Обследовать её было очень сложно – берега были крутыми, а сама река была такой глубокой и бурной, что двигаться вверх по ней оказалось невозможно – ни пешком, ни верхом. Чтобы иметь возможность исследовать её берега и каменистые отмели, мы с отцом спускали Уивера вниз на веревках, а потом тем же способом помогали ему подняться. Справа от лагеря мы смогли перейти реку вброд и подняться на южную сторону каньона. И таким вот образом – день на одной стороне, день на другой – мы медленно двигались в сторону гор, находя иногда куски кварца. Были периоды, когда неделю и больше не находили ни одного – ни в реке, ни в подходивших к ней маленьких каньонах, но ничто не могло обескуражить моего отца. Он еще более Уивера одержим был идеей найти в один прекрасный день богатую жилу. Он первым вставал, еще до рассвета разводил костер, шёл к реке за водой и звал нас выползать из-под одеял и делать свою часть работы.

Так прошел месяц или больше, и наш лагерь был уже на полпути к горам, а в сентябре мы снова его перенесли – на этот раз к самым горам – и продолжали обследовать реку, находя куски кварца на её берегах. Продвижение наше было очень медленным, потому что обследовать приходилось много притоков. Наконец настал октябрь, с ним сюда, в горы, пришли зимние холода, и Уивер сказал, что нам придется отложить наши поиски до следующей весны. Отец стал возражать, но старый шахтер быстро заставил его молчать, сказав, что наши лошади погибнут от голода здесь, в глубоких снегах, а мы, даже если сможем обеспечить себя продовольствием, всё равно ничего не сможем найти ни в реке, ни на её берегах под слоем льда и снега.

Тем самым вечером начался снегопад, и было решено, что на следующий день мы покидаем горы и возвращаемся в Туссон, где, как сказал Уивер, может быть он и отец смогут найти работу, чтобы пополнить наши запасы для продолжения поисков следующим летом. Я хорошо помню, что он также заметил, что очень доволен той работой, которую мы успели сделать: мы доказали, что богатые месторождения находятся между нашим лагерем и истоком реки, не больше чем в пятнадцати милях к востоку, и мы наверняка найдем их следующим летом. В одном отношении нам удивительно везло: враждебные племена, юты и навахо, так и не обнаружили наш лагерь, разбитый на земле, которую оба этих племени считали своими охотничьими угодьями.

На следующий день мы собрались и двинулись в путь – от гор и от снега, и на следующий день вышли из долины Сан-Хуана и оказались в огромной пустыне, простиравшейся далеко на юг. Наш завтрак в тот день состоял из одного мяса – лосятины – и кофе без сахара. Провизия, которую мы весной закупили в Ларами, вся вышла, мясная диета не могла утолить нашего голода, поэтому Уивер решил, что мы должны направиться прямо к одному из селений хопи и обменять свои лосиные и оленьи шкуры на зерно. Эти люди, сказал он, мирные земледельцы, которые живут в небольших посёлках, построенных на вершинах почти неприступных утесов, которые находятся на месах, или плато, среди пустыни. В путешествии на север три года назад он с группой геологоразведчиков посетил одно их таких поселений, которое называлось Орайби, и они встретили там тёплый прием. Это было очень старое поселение, как и другие поселки хопи. В Туссоне францисканский священник сказал ему, что Коронадо, испанский конкистадор и путешественник, был там ещё в 1540 году – стало быть, этому поселению не одна сотня лет. Мы с отцом никогда не читали и не слышали о Коронадо, поэтому задали Уиверу много вопросов о нем, но он ответить не смог. Нам очень хотелось побывать в селении, которое было старым уже в те времена, когда Колумб открыл Америку.

С вершины высокого, частью поросшего лесом хребта, который отделял пустыню от глубокой долины с еще более глубоким каньоном Сан-Хуана, Уивер показал нам одинокую гору с покрытой снегом вершиной, которая возвышалась на юге, и сказал, что это пик Сан-Франциско, высотой он пятнадцать тысяч футов, и до него примерно две сотни миль, и что наш маршрут должен пройти к востоку от него. Он улыбнулся, когда отец спросил его, как он собирается найти селение хопи в этой огромной серо-коричневой пустыне, которая простиралась к востоку, западу и югу от нас и выглядела совершенно однообразной.

– Для тебя это выглядит так, но не для меня, – ответил он. – Я знаю, что мы должны держаться к востоку от горы, и тогда, завтра или послезавтра, я увижу несколько холмов, от которых смогу пройти прямо к Орайби.

Мы двигались весь день и разбили лагерь у небольшого родника, пробившегося у стены большой скалы. Со всех сторон к нему сходились протоптанные антилопами тропинки, и, открыв стрельбу, мы уложили пятерых животных из стада, пришедшего на водопой, получив таким образом еще пять шкур и пять жирных туш для торговли с обитателями пустыни.

Вечером следующего дня Уивер привёл нас прямо к другому маленькому роднику, у которого мы разбили лагерь, и сказал, что назавтра еще до полудня мы будем в Орайби, в одном из домов, где наедимся тушёным мясом, кукурузой и бобами. Наши рты наполнились слюной. Хорошего, жирного мяса антилопы у нас было вдоволь, но мы очень скучали по зерновым, отец и я. Уивер сказал, что ему всё равно, что есть, лишь бы еды было вдоволь; он больше года провёл на одном мясе, когда жил с арапахо, и пища цивилизованных людей ему больше не нужна.

Наутро мы вышли очень рано, и в десять часов Уивер сказал, что до утесов Орайби нам осталось не больше часа пути. Мы спустились по пологому склону столовой горы и двигались по каменистой пустыне, изрезанной оврагами, пересеченной хребтами и покрытой странной формы каменными холмами. Справа от нас была гора, с которой мы спустились, а впереди, в четырех-пяти милях, поднимался язык узкого утёса.

– Видите что-нибудь там, на самом верху? – спросил Уивер.

– Ничего, только большие скалы, – ответил отец.

– Думай, что говоришь! Эти скалы и есть дома Орайби! Не похоже, что это так, не правда ли?

– Опять твои шуточки! Мы не такие зелёные мальчишки, какими ты нас считаешь! – ответил отец.

– Но я и не шучу. Орайби находится на вершине этого утёса! – торжественно сказал он, и мы уставились на утёс и глаз с него не спускали, дивясь тому, как люди могут подниматься и спускаться по его отвесным стенам.

Невдалеке от нас, на краю пустыни, появилось пять человек – они выстроились в линию и медленно приближались к нам, двигаясь сквозь заросли шалфея и полыни.

– Хопи. На зайцев охотятся, – пояснил Уивер.

Они ненадолго остановились, посмотрели на нас и, убедившись в том, что мы белые и не враги, продолжили прочесывать заросли. Мне показалось странным, что они охотятся на зайцев, когда вокруг так много антилоп – я упустил из виду, как трудно приблизиться к антилопе на расстояние выстрела из лука – единственного оружия этих охотников.

Когда мы к ним приблизились, они продолжали подниматься по пологому склону хребта, и, дойдя до верха, вдруг замерли, посмотрели куда-то вдаль, потом развернулись и побежали к нам так быстро, как могли, крича что-то и показывая луками на что-то за их спинами.

–Враги! Они увидели врагов! Это и наши враги, понятное дело! Бери ружьё! – крикнул Уивер.

Всё, что потом случилось, произошло очень быстро. Напуганные бегущими хопи, наши вьючные животные развернулись и с фырканьем бросились прочь, отец пытался их схватить. Уивер крикнул, чтобы тот отпустил их. Когда хопи были рядом с нами, на вершине хребта появился большой отряд индейских воинов – в боевой раскраске, головных уборах из перьев и с громкими воплями они ринулись в нашу сторону, спускаясь по склону хребта. Я порядком струхнул. Словно во сне, я слышал, как Уивер кричит мне:

– Не беги! Стреляй в них и не прекращай стрелять!

Потом, когда он поднял своё ружьё, чтобы выстрелить, его лошадь вдруг скакнула вбок, он выпал из седла и оказался с одной стороны от лошади, а его ружьё с другой. Вопящие всадники мчались в нашу сторону, они разделились, чтобы обойти нас справа и слева, и стреляли в нас из луков и двух или трёх ружей. Моя лошадь испугалась, стала дёргаться и порывалась побежать. Я всё же смог заставить её оставаться на месте и выстрелил из своего ружья – дважды, в тех всадников, что были слева от меня. Я точно знаю, что ни в кого конкретно не целился, просто навел ружьё в ту сторону и спустил курок, но второй выстрел попал в одного из врагов – он упал на землю и больше не двигался. Хопи, которые были передо мной, при этом громко завопили и улыбнулись мне, а Уивер, который уже снова был в седле, крикнул:

– Отличный выстрел! Давай еще!

В это время враги обошли нас и набросились на отца и вьючных животных. Уивер помчался за ними, стреляя, едва успевая передёргивать затвор, а моя лошадь поскакала за ним. Но мне казалось, что она скачет недостаточно быстро: я видел, что враги догоняют отца и скоро он окажется в их руках. Внезапно мне стало плохо. Глядя на отца, я не заметил, что выстрелы Уивера сбили с лошадей трёх врагов. Потом я увидел их, одного за другим, распростершихся на земле, и внезапно заметил, что остальные разбегаются от нас во всех направлениях, подгоняя лошадей и постоянно оглядываясь на нас. Все, кроме одного, который продолжал гнаться за моим отцом и почти догнал его. Мой отец выстрелил в него и промахнулся. Потом бабахнуло ружье индейца, и лошадь моего отца вместе с ним упала наземь, продолжая дергаться. Ещё выстрел, и пуля из ружья Уивера прикончила индейца.

Уивер первым подбежал к моему отцу, и, крикнув мне: «С ним все в порядке!», поскакал за вьючными лошадьми.

– Пройдет время, пока я буду в порядке; моя левая нога сломана, – простонал отец, когда я подоспел к нему и, спешившись, увидел, что пятеро хопи спешат к нам и скоро будут здесь. Я осмотрел лошадь отца, убедился, что она мертва, и отец объяснил:

– Я не смог быстро спрыгнуть: лошадь упала на меня и сломала мне ногу.

Враги тем временем собрались вместе и отправились на север. Пятеро хопи тем временем подошли к нам – один из них был ранен в плечо стрелой, и мы увидели, что они успели снять с убитых оружие и другие ценные вещи. Некоторые из них похлопали меня по плечу и что-то мне сказали, указывая на моё ружьё, а потом столпились вокруг моего отца, что-то говоря ему и пытаясь странными жестами заставить его понять, что они говорят. Вернулся Уивер с вьючными лошадьми и сразу заговорил с одним из них по-испански. Это был седой человек с приятным лицом. Он долго что-то говорил, несколько раз оборачиваясь и указывая на стены месы, и Уивер перевел:

– Он говорит, что зовут его Белый Орёл, он вождь Орайби, и что его бедный дом – наш дом. И раз уж ты, Дэйв, не можешь из-за сломанной ноги ехать верхом, он предлагает отнести тебя на куске нашего брезента.

Отец попытался возразить, говоря, что не хочет причинять им столько забот. Вождь понял, о чем речь, и перебил его, заговорив на испанском, а Уивер перевел:

– Он говорит, что если бы не мы и не наши скорострельные ружья, эти враги – юты – перебили бы их всех, так что, что бы они для нас не сделали, это всё равно будет мало. Ехать ты все равно не можешь; им придется поднимать тебя на вершину утеса. Я сейчас принесу брезент.

Он принес большой кусок материала, расстелил его на земле, и мы осторожно положили отца на него, привязав к его сломанной ноге ружье и подложив под неё несколько луков и одеяло. И так мы отправились в путь – четверо мужчин несли моего отца, а Уивер, вождь и я шли за ними, ведя лошадей. Невдалеке спокойно паслась лошадь того юта, который застрелил лошадь отца. Уивер подъехал к ней и, взяв за повод, отвел её к вождю, и тот сел на неё, собрал лошадей убитых ютов и повел их вместе с нашими, по пути разговаривая с Уивером и задавая ему много вопросов. Первый вопрос был о том, как бог создал наше скорострельное ружье и как передал его нам. Уивер объяснил, что оно сделано людьми, и показал, как оно заряжается и стреляет, но тот так и не поверил, что оно сделано простым смертным. Немного времени спустя он сказал:

– Эти негодяи юты, они думали, что сейчас убьют нас и вас, белых, тоже. Но какой ужас овладел их сердцами, когда они увидели, что ваши сотворенные богом ружья делают бах! бах! бах! раз за разом, и при этом вы не отрываете их от плеча, чтобы перезарядить!

Переводя это, Уивер расхохотался так громко, что его услышал мой отец, а потом он сказал нам:

– Что ж, если они верят в то, что их ружья сотворены богом, пусть так! Это сделает нас их большими вождями; они на всё будут для нас готовы!

Со своего высокого утеса обитатели Орайби видели нашу стычку с ютами, и теперь, схватив луки со стрелами и три или четыре старых ружья, они бросились вниз, чтобы встретить нас. Они кричащей толпой бежали в нашу сторону, и, когда стало чуть тише, Уивер предложил нам поприветствовать их. Так что, подняв ружья, мы несколько раз выстрелили выше их голов, к огромному их изумлению. Они замерли с открытыми ртами, и, когда мы прекратили стрелять, окружили нас, спрашивая что-то у вождя и тех, что несли моего отца. Скоро они знали о сражении все и смотрели на нас с Уивером восхищенными взглядами, а дюжина их или даже больше сменила тех, что несли моего отца. Потом они затянули песню – негромкую, но очень необычную, непохожую на те, что мы слышали прежде – песню победы, как сказал нам вождь. Пока мы шли по пустыне, мы успели их рассмотреть – простую одежду из оленьей кожи, одеяла синего или белого цвета, украшения из раковин, костей и бирюзы. Их миниатюрное телосложение – на расстоянии их можно было принять за подростков лет двенадцати-шестнадцати – меня удивило, как и полное отсутствие у них перьев и ярких вышивок, так типичных для остальных индейцев. Я сказал об этом Уиверу, и тот ответил:

– Верно, эти люди маленького роста и очень простые, но при этом очень мудрые и очень хорошие, и ты это еще узнаешь. Ведь сами себя они называют словом, которое их характеризует – хопиту, что означает Мирный Народ.

Когда мы приблизились к подножию большого утеса Орайби, нам навстречу вышли женщины и дети, и они тоже узнали, что пятеро их охотников на зайцев спаслись от нападения ютов, и что мы убили пятерых нападавших, и на их радость было приятно смотреть. Они плотно окружили нас, приветствовали нас, улыбались и без малейшего страха смотрели на наши «богом сотворённые» ружья.

Приближаясь к утёсу, мы прошли мимо множества небольших возделанных полей, и я удивился, как можно выращивать кукурузу или что-то еще в такой сухой пустыне. Скоро мы приблизились к утесу и после долгого подъёма по крутой узкой тропинке оказались наверху, с другой стороны утёса, где и был сам поселок. Крутой подъем на много футов защищал поселок от вторжения врагов со стороны месы. Враги могли напасть, только поднявшись по крутой узкой тропе, где несколько человек легко могли бы сдержать любые вражеские силы.

Я не мог глаз оторвать от домов, составлявших это поселение – они были сделаны из камней или сырцовых кирпичей, некоторые были построены на крышах других, и, несомненно, многим их них была уже не одна сотня лет, когда Коронадо со своими солдатами и священниками ворвался сюда в 1540 году. Я был рад, что они не нашли там золота. В узком проходе между домами к нам приблизился худой мужчина с седыми волосами, остановил нас и, тепло приветствовав Уивера, побеседовал немного с Белым Орлом. Это был, как сказал Уивер, Тевакуаптева – Движение Солнца – верховный вождь Орайби и тот самый человек, у которого останавливался он со своими людьми три года назад. Белый Орёл повернулся к Уиверу и сказал ему, что вождь предлагает нам стать его гостями – за то, что мы убили пятерых ужасных ютов, его народ не сможет отблагодарить нас должным образом, и что он, Белый Орел, хотел бы, чтобы мы стали его гостями, а его дом – нашим домом, но у вождя на этот счет есть свое мнение.

Уивер ответил, что мы рады будем остановиться у Тевакуаптевы. Мы пошли дальше и вошли в нижнюю комнату дома вождя, двухэтажного и двухкомнатного. Там было очень чисто, пол был ровным, из утоптанной глины, пыли на нём не было. Вокруг очага в углу были тарелки, чаши и чашки из керамики прекрасной работы и большие котлы для приготовления пищи. Ровные стены были украшены чистыми новыми одеялами и одеяниями, которые, как я позднее узнал, были предназначены для отправления религиозных церемоний Мирного Народа. Три жены вождя и несколько его детей быстро очистили комнату от своих вещей; он подготовили её для нас, и мы сразу сделали постель для моего отца в одном из углов комнаты м осторожно положили его туда. Он не жаловался на страшную боль и даже не стонал, когда мы перекладывали его с носилок на ложе. Уивер взял несколько палок, предназначавшихся на дрова, зафиксировал перелом – он был между коленом и щиколоткой – и тщательно примотал шину ремнями от наших мешков из-под муки. Тем временем множество рук разгрузили наших вьючных лошадей, принесли всё к нам в комнату и уложили вдоль стены. Через Белого Орла Уивер сказал вождю, чтобы он одну тушу антилопы оставил для своего и нашего пропитания, а другими распорядился по собственному усмотрению. Скоро всё было сделано, наши лошади были отправлены пастись вместе с несколькими принадлежавшими жителям деревни лошадям и мулам, а мы с Уивером сели на наши ложа, чтобы насладиться отдыхом, которого нам так не хватало. Две жены вождя возились около очага, готовя что-то. Скоро они подали нам чаши с едой, и предсказания Уивера сбылись: мы наелись тушёного мяса с кукурузой, заедая еду кукурузным же хлебом, очень тонкими лепешками, приготовленными на горячих гладких камнях и сразу свернутыми в трубочку.

Вот так! Так я, Натан Пирс, весной четырнадцатого года моей жизни ушел от цивилизации, а осенью оказался желанным гостем в домах хопиту, Мирного Народа, в пустыне Аризоны. Ещё несколько слов в объяснение, и я перейду к описанию моих необычных приключений, пережитых с ними.

Глава

III

Разумеется, то, что случилось с моим отцом, изменило наши планы на зиму – он не мог продолжить путь в Туссон, потому что требовалось несколько месяцев для того, чтобы его нога зажила, и я, само собой, должен был оставаться с ним. Так что Уивер решил отправиться туда в одиночку и постараться заработать денег, чтобы обеспечить нас всем необходимым для того, чтобы мы смогли провести ещё одно лето на Сан-Хуане в поисках золотоносной жилы. Мы спросили Тевакуаптеву, можно ли нам с отцом остаться у него на зиму. Он счастливо улыбнулся и показал нам тёмную кладовку, примыкающую к его комнате, наполненную кукурузой, бобами, вялеными фруктами и курагой из персиков.

– Этого запаса продуктов хватит больше чем на две зимы для вас и моей семьи, – сказал он, – а внизу у меня есть стадо коз и отара овец. Разумеется, вы можете здесь остаться. Жить прямо здесь, и жить хорошо.

Так что всё решилось, и, вопреки настоятельным уговорам старого вождя и Белого Орла, которые убеждали его в том, что он никогда не пройдет через страну диких апачей, Уивер отправился на юг с нашими вьючными лошадьми. И для нас с отцом началась странная, непривычная жизнь здесь, в сердце пустыни в Северной Аризоне.

Несколько недель я почти не отходил от отца. Женщины старого вождя готовили для нас еду, а по вечерам он, Белый Орёл и много мужчин из селения навещали нас, прилагая множество усилий для того, чтобы мы смогли понимать их речь и не меньше для того, чтобы самим научиться понимать нашу. Когда отец уже мог передвигаться и был в состоянии сам себя обслуживать, я начал выходить чаще – играл со своими ровесниками, а иногда спускался вместе с ними, чтобы с помощью лука и стрел поохотиться на зайцев. Ружьем я, разумеется, не пользовался: патроны были слишком дороги и достать их было очень трудно для того, чтобы тратить их без крайней на то необходимости. Разумеется, постоянно играя с ребятами и слушая вечерами разговоры старших, я стал понимать их язык.

Так прошла зима. Настала весна. Уивер появился в апреле и привел легко нагруженных вьючных лошадей – в Туссоне он смог найти мало работы, потому что город был переполнен мексиканскими рабочими. Привезенные им запасы пищи были так скудны, что их едва хватило бы на двоих, даже если учитывать зерно, которое можно было получить в селении, так что отец решил, что я должен остаться в Орайби, пока они с Уивером продолжат обследовать Сан-Хуан. Так что я остался, не особо возражая; меня всё больше интересовали Люди Мира, язык которых я быстро учил и образ жизни которых перенимал.

Снова пришла зима, и прибыли Уивер с моим отцом. Они нашли много пловцов по берегам реки и, смолов их в муку и промыв, смогли получить золотого песка примерно на две сотни долларов. Материнскую жилу они не нашли, а еще они столкнулись с отрядом навахо и потеряли двух лошадей. Посоветовавшись, он решили отправиться в Юму, форт и городок дальше вниз по течению Колорадо, где, как уверен был Уивер, они смогут получить работу лучше, чем в Туссоне. К тому же за золотой песок, добытый ими, они смогут купить снаряжение, чтобы следующим летом продолжить свои поиски. Они ушли, оставив меня в Орайби до своего возвращения следующей весной. Я рад был, что смогу остаться со старым Тевакуаптевой, рад, что не расстанусь со своими друзьями, к которым очень привязался. Я уже свободно мог говорить с ними на их языке и одет был, как и они, в кожаную рубашку, леггинсы, мокасины и одеяло, которое подарил мне старый вождь. Я гордился тем, что стал настоящим хопи, хотя кожа моя была светлой и не загорала.

Настала весна, а Уивер с отцом не появились.

– Они убиты. Убиты и оскальпированы апачами, – сказал мне старый вождь, но я в это не верил. До середины лета я каждый день всматривался в пустыню, ожидая их появления, но, наконец, поверил в то, что старик был прав – они убиты, и я никогда больше их не увижу. Я долго плакал по ним. Тевакуаптева был одним из братства Змеи, и он со своими братьями-священниками утешали меня, говоря:

– Мы должны горевать, когда те, кого мы любим, уходят от нас, но не слишком долго, потому что это эгоистично. Нужно думать о том, что они ушли в мир, который лучше этого, и не хотят оттуда возвращаться.

И вот однажды вечером старый вождь сказал мне:

– Ты потерял отца. Все мои дети – девочки. Собаки-навахо убили моего единственного сына! Теперь ты будешь моим сыном. Будь добрым, будь храбрым, слушай моих советов во всем и тогда после меня ты станешь вождём Орайби.

Сможете ли вы проклинать меня за то, что я сразу принял это предложение? Какой мальчик не принял бы такого, будь он в моем положении – без отца, без родных, в сотнях миль от людей своего народа и окружённым враждебными племенами? К тому же мне понравилась эта простая и удивительно интересная жизнь, которую я вел здесь, среди утесов в пустыне. Я ни секунды не задумался над тем, что, принимая это предложение, я отрекаюсь от веры своего народа и принимаю веру Людей Мира. Нет, даже когда старик сказал мне:

– Все решено. Сегодня вечером, когда начинаются наши родственные отношения, я говорю тебе одно: реже играй со своими сверстниками, чаще, насколько священники позволят тебе, посещай киву братства Змеи, и прислушивайся к их мудрым речам, из которых юноша может многое почерпнуть.

Кивой называлась подземная комната, принадлежавшая одному из братств хопи или другого земледельческого племени Аризоны и Нью-Мексико. По сути своей она была церковью этих людей, но часто использовалась как место встречи членов братства, которому она принадлежала. В Орайби были – и есть до сих пор – две кивы, одна из них – братства Змеи, другая – братства Флейты. Очень редко, только в особых случаях, в них разрешалось войти женщинам, а в то время, когда проходила тайная встреча, двери кивы были закрыты для всех остальных. Члены этих братств, настоящие священники удивительной религии племени, были хранителями его истории и верили, что их странные и удивительные церемонии могут повлиять на то, что боги принесут обильные дожди, которые напоят их поля, на которых росли кукуруза, бобы и тыквы, что для них означало жизнь. Кстати, интересно, как хопиту, зуньи и другие умудряются выращивать урожаи на своих сухих землях: острыми, похожими на колья палками они делают лунки в земле, кидают туда зерна и слегка присыпают землей. Небольшого количества влаги, которое выпадает во время дождя, оказывается достаточно для того, чтобы земля на дне лунки оставалась достаточно влажной для того, чтобы семена проросли и побеги пошли в рост. Неурожай бывает редко, но его всегда боятся, и, как страховку на такой случай, племя всегда имеет в хранилищах годовой запас кукурузы и других продуктов, которые они выращивают. Если неурожай случается два года подряд, начинается голод, так что вполне естественно, что их религиозные центры находятся под покровительством тех, кто, как они полагают, имеет власть над дождями: солнца, луны, звезд, которые путешествуют в синеве, богов подземного мира, рая, находящегося глубоко под землей, откуда вышли древние предки племени, чтобы остаться жить на поверхности, и где их ожидает счастливая жизнь после смерти. Но сейчас я не хочу рассказывать все, что я узнал о верованиях и церемониях хопи – места не хватит. После меня известные археологи и антропологи изучали их, особенно доктор Дж. Уолтер Фьюкс и доктор Джордж А. Дорси. Я отсылаю читателя к их работам, которые он сможет найти в Смитсонианском институте и Полевом Колумбийском музее.

Среди всех моих приятелей Кохена – Носящий Дрова – юноша моего возраста, но заметно меньше меня ростом, был самым моим близким другом. Когда я сказал ему о предложении, которое сделал мне Тевакуаптева и о совете, который дал мне старый вождь, он сказал, что для него тоже пришло время перестать играть и чаще бывать в киве, принадлежащей братству Змеи, как велел ему отец. Отцом его был никто другой, как Белый Орёл, которого мы спасли от военного отряда ютов, и который в юности перенёс много испытаний; он был захвачен навахами, был их рабом, потом продан был мексиканцам, на которых работал несколько лет, когда он и выучил испанский язык. И, наконец, после того, как его сильно избили, он украл одну из лошадей, на ней пересёк пустыню и, избежав преследования всех врагов, вернулся в Орайби.

– Что же, пойдем в киву общества Змей, – предложил я.

– Если она для нас открыта, – ответил он.

Мы подбежали к ее плоской, выложенной камнями крыше – она была частью площади посёлка, в которой было отверстие, из которого торчали концы лестницы. Потом, встав на колени у края отверстия, Кохена крикнул:

– Нам можно?

– Входите! – прогудел снизу глубокий голос, и мы спустились по лестнице в большую комнату с каменными стенами. Несколько стариков в конце её курили, разговаривали, приводили в порядок свои церемониальные костюмы, а центре комнаты, ближе к западной стене, еще один священник, Добрая Утка, лежал на алтаре из разноцветного песка, причудливой формы, участвуя в тайной церемонии в честь одного из богов, которая проводилась тем вечером. Нам сказали, что нам рады и велели сесть в дальнем конце комнаты вместе со священниками, один из которых сказал мне:

– Тевакуаптева сказал мне о вас. Ты пришел учиться, и Кохена тоже? Хорошо. Садитесь с нами и слушайте.

Он посоветовался с остальными о том, с чего лучше начать, и все сошлись на том, что это должна быть история Сапапу, Нижнего Мира. Старик сразу описал его – пустынную подземную страну, населенную всеми хопиту, которые ушли туда прежде, и многими другими, которые никогда не поднимались оттуда на поверхность земли. Там нет горя, нет страданий, нет недостатка в еде, так нам сказали. Там всегда лето. Это земля, над которой всегда светит солнце и идут дожди, орошающие рощи и луга, а люди живут в красивых поселках по берегам ручьев. Однажды, когда хопиту голодали из-за того, что долго не было дождей, один из них, юноша, отправился искать то, что поможет принести дождевые облака, и нашел Паучиху, которая сидела у большой дыры в земле, и попросил её помочь. Она ответила, что не может принести дождь, но может отвести его к тому, кому это по силам. Потом она сплела корзину, они вместе сели в неё и стали на одной из паутинок спускаться в дыру, прямо в Нижний Мир, где боги показали им церемонии и молитвы, которые могли принести дождь. Потом он поднялся на землю, вернулся к своему народу, и по сей день они пользуются знаниями, которые он принес.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джим Бриджер (1804-1881) – известный американский первопроходец. Торговый пост, о котором идет речь, был основан им в 1843 году. (перев)

Вернуться