Дмитрий Сергеевич Шимохин
Каторжник

Пролог

– Ну что, пацаны, испытаем, б***дь, судьбу? – донеслось от Костяна моего закадычного друга, который всегда любил острые ощущения. Война, рискованные авантюры, конфликты с рейдерами, финансовые махинации, – всё это было частью нашей жизни.

Впрочем, вся наша компания ему подстать, маменькиных сынков тут нет! Одним словом, приключения мы любим, а они любят нас.

И нам пришла блестящая идея, прыгать с тарзанки! И мы тотчас перетерли эту мысль и, изрядно подогревшись местным ромом, решили, что бейсджампинг – идеальное развлечение для настоящих мужчин, да еще и в самом большом местном каньоне. И вот мы стоим на шатком, не вызывающем никакого доверия мостике, сляпанном, как и вообще всё здесь, из дерьма макак и бамбуковых палок, вовсю ржём, шутим и подначивали друг друга.

– Ну хватит п****ть, я пошёл. Вяжи свои узлы, головешка! – весь красный от свежего загара и местного пойла, перебил наш галдёж Вася. – Серёга, скажи им!

Вася – отличный мужик, но увы, по-заграничному он знает буквально два слова, одно из которых «фак».

Я кивнул тамилам, указав на Васька и произнеся:

– This gentleman wants to jump, – и сотрудники бейсджампер-парка в форменных красных поло засуетились вокруг нашего коренастого приятеля.

– Васёк, ты же пэвэошник! Вот куда ты полез? Вы же сами не летаете и другим не даёте? – галдела наша компаха.

Наконец, всё было готово: Вася встал у края пропасти, размашисто перекрестился, сказал «фак» по-русски и рыбкою нырнул вниз.

– Ааааа, красава! Васёк, за****ца! – наша разгорячённая компания просто взорвалась восторженными возгласами. Снизу, как будто в ответ, до нас донеслось протяжное «Е****ть!» – это Вася от души выплёскивал эмоции широкой русской души на просторы Хиндустана.

– Ну что, Серега, давай, твоя очередь! – пихнул меня в бок Костян. – Эй, хау ду ю ду? – развязно размахивая руками, крикнул он ближайшему тамилу в форменном поло, – давай, вяжи вот этого!

Инструктор, тощий тёмнокожий парень с каким-то невообразимым тюрбаном на голове и белоснежной обезоруживающей улыбкой, увидав мою плотную фигуру, поначалу с сомнением покачал головой.

– Ты что, обезьяна? – воскликнул Юрик, хлопая того по плечу. – Бабосов хочешь? Или пи****лей?

– Давай, обвязывай нас, – продолжал надрываться Юрец – мы вместе прыгнем, на брудершафт! Да, Сергеич?

Несмотря на эту экспрессивную речь, смуглокожий тамил явно продолжал сомневаться! Он что-то быстро сказал другому сотруднику на своём гортанном тарабарском наречии, и тот, оценивающе взглянув на меня, пожал плечами.

– Чувак, ну что ты тут паришься? – продолжал напирать на тамила наш правовой гений. – Сергеич – скала, он Чечню прошёл, что ему ваши резинки, нах… ну-ка, пойдём, потолкуем!

И Юрец нежно увлёк тамила в сторонку, где тотчас сунул ему пару купюр.

Посовещавшись с ним несколько секунд, инструктор с сомнением кивнул, разрешая прыжок.

– No problem, sir, – сказал он, хотя в глазах его скользнула тень беспокойства.

Перед прыжком меня тщательно обвязали ремнями, проверяя крепления.

Разумеется, с любезной улыбкой подали документ, подтверждающий, что в случае несчастного случая у него не будет претензий.

– Слыш, Юрас, а это можно подписывать? У меня по этой грамоте почку не заберут? – скорее в шутку, чем всерьез спросил я.

– Да ладно кипишить! Стандартная бумага, ее все тут подписывают. Вон Вася уже идёт. Щас спросим. С почкой или нет! Аха-ха!

Я огляделся по сторонам, окидывая взглядом открывающийся с этой высоты роскошный вид – море джунглей, кофейные плантации, жмущиеся к подножию гор деревушки.

– Ну что, давай уже, ныряй рыбкой, да поехали в Зук![1] – хлопнул меня по плечу Костян.

– Тебе хорошо, ты десант, а я-то мотпех! – отшутился я, с сомнением поглядывая в разверзшуюся внизу многометровую зеленую бездну.

– Нахрен Зук, поедем на гоу-гоу![2] – Юрик сегодня явно решил порвать все баяны, какие только попадутся ему на пути. – Ну, прыгай же, чего кота за яйца тянешь? Он бедный орать уже устал, – рассмеялся Юрик.

Действительно, зачем обижать котика, подумал я и, зажмурившись, шагнул в пустоту.

Тотчас же ветер мгновенно ударил в лицо, а сердце ухнуло вниз. В этот момент перед глазами пронеслась реально вся прошлая жизнь: школа, война, Карелия, Красноярск, Якутск, Хабаровск – все города бескрайней родины, где довелось побывать на моём извилистом жизненном пути… Сильный рывок – это включился в работу резиновый шнур, и пока всё шло по плану.

И вдруг раздался резкий как выстрел хлопок, что-то сильно ударило в спину, и я продолжил падение! Следом снова хлопок, походу страховке тоже хана! Это уже явно не по плану – проклятая тарзанка всё-таки не выдержала!

Секунды, короткий миг. Краем глаза заметил, как стремительно приближается земля. А потом – тишина…

Глава 1

Мне снился сон, странный и удивительный, но такой реальный, и где я, это совсем не я!

Темная, покосившаяся изба с земляным полом с горящими лучинами, которые давали чуть света.

Отец сидел на почтительном расстоянии и напряженно тер глаза ладонями: делал он это лишь для того, чтобы не глядеть на деда. Как обычно, он пытался обсуждать с дедом план предстоящих работ с достоинством большака и рассудительного хозяина, а старик, как всегда, постоянно отвешивал ему словесные подзатыльники, всячески унижая и давая понять, кто в доме настоящий хозяин. Отец на все эти выпады отмалчивался, и лишь иногда бил ногой подвернувшуюся под столом кошку.

Женщины присели за свои гребни прясть куделю. Бабушка в чулане бормотала что-то про себя, звеня горшками.

Братец Прошка, подмигнув мне, начал одеваться. Мы с ним сговаривались пойти на улицу, на гору, к ребятам – подраться на кулачках и пройтись под гармонь через все село.

– Куда это вы? – остановил Прошку дед. – Валенки надо подшивать. Зосим скоро придёт, акафист почитает – слушать надо!

Братец с готовностью, скороговоркой ответил:

– Да я на двор, дедушко! Лошади надо замесить, – сейчас только говорили. Овец поглядеть надо. Пестренькая-то суягнится!

Слушая его, я понимал, что Прошка попросту ловко заговаривает старому хрычу зубы. Любой предлог хорош – лишь бы свалить из избы, от этого вздорного драчливого старика, погулять на воле!

Тем временем братец бочком-бочком, незаметненько благополучно исчез за дверью.

– А Лукерью-то замуж надо, а то засидится в девках, кто на нее посмотрит. Позор будет, – деловито произнес дед глянув на сестрицу. – А там и Прошку оженим, сменяем, – и старик натужно засмеялся. Твоя-то вон совсем уж безрукая! Да и Лукерья вся в нее пошла.

Отец сидел за столом хмуро и нелюдимо. Привык уже к попрёкам за супружницу – старику вечно всё не так! Однакож, в делах и он имел право подавать голос:

– Ежели Лукерью замуж отдавать батюшка, приданное давать надобно! А это овец надо продавать. Чего же у нас останется?

Дед провёл ладонью по седой широкой бороде, да так важно, будто совершал некое священнодействие, выдаивая из головы разные «вумныя» мысли.

– В извоз поедешь… от Митрия Пудова. В Нижний! Кожи ему повезешь, мед, холстину. Сходно! И Ваньку с собою бери, пущай приучается копейку зашибать!

По мрачному виду отца сразу подмечаю – в извоз идти ему очень не хочется.

– А Ваньку-то к чему приставишь? Второй подводы-то нетути!

– У Каляганова кобыленку возьму, старые дровни подправим, да и всё! Всё, решено – поедешь в извоз с Ванькою! Прямо с завтрева давай приготовляйси! А тебе, Ванёк, шубу сошьём – в ней и пойдёшь!

Слыша такое, папаша мой окончательно помрачнел. Мать испуганно глядела на отца, но тот не обращал на нее никакого внимания.

Отец потом еще несколько раз подступался к деду, пытаясь отговорить его, но старик твёрдо стоял на своём:

– Уж уговорено всё, Федька! Давай, не шуми! Никшни!

И вот, хмурым декабрьским утром, загрузив на свои дровни товар местного богатея Пудова, мы отправились в долгий путь до Нижнего, и наша деревня Малые Выселки вскоре исчезла за стеной метели. Самое обидное, что идти мне пришлось в старой шубейке – новую деревенский скорняк Ефимыч, всегда подходивший к делу очень аккуратно и скрупулезно, пошить попросту не успел.

Целый день понадобился нам, чтобы выйти с покрытого снегом просёлка на тракт. Мы с отцом, вовсю костеря недавно прошедшую метель, с трудом шагали по намётам, свежевыпавшего снега ведя коней в поводу. Тракт был пустынный, лишь изредка встречались крестьянские розвальни с лесом или странники-богомольцы, в поисках благодати бредущие от монастыря к монастырю, а оттого путь оказался «ненаезженный». К тому же, поверх груза мёда и кож мы предусмотрительно везли в санях целые копны сена, – небогатые путешественники всегда так делают в дальних поездках, чтобы без затрат кормить своих лошадей. Увы, это без меры обременяло и так не очень-то крепких крестьянских лошадок: кое-где пришлось даже подсоблять не справлявшимся с тяжело груженными санями одрам.

Тут дело пошло веселее: столбовая дорога хорошо укатана санями путешественников и купцов. Здесь то и дело нам попадались почтовые сани и поезда купцов, крестьянские дровни, везшие господам в Москву деревенскую снедь, а однажды нам пришлось сворачивать в снег, пропуская поставленную на полозья, запряженную шестеркой лошадей карету.

На третий день мы встали на тракте в пустынном месте где-то между Вязниками и Гороховцом, покормить лошадей. Но в этот день тишину нарушил далёкий гул голосов и отдалённый звон железа. Отец остановился, прислушался.

– Ну-ка, погоди. Что там впереди?

Ответ не заставил себя ждать: на повороте дороги, из-за заснеженных елей вдруг показалась длинная серая колонна устало бредущих по обледенелому, укатанному санями тракту людей. Мерный звон тяжелых железных цепей не оставлял сомнений: это была партия каторжников.

Впереди ехала верхом пара казаков, за ними по четыре в ряд, друг за другом шли арестанты в блинообразных шапках на бритых головах, с мешками за плечами, волоча закованные ноги и махая одной свободной рукой, а другой придерживая мешок за спиной.

Шли они звеня кандалами, каторжники, все в одинаковых серых штанах и халатах с тузами на спинах. Шаг их, стеснённый ножными железами, был неловок и короток, плечи у всех покорно опущены; когда они приблизились, я с ужасом увидел, что все скованы одной, шедшей посередине строя цепью. Вслед за этими, столь же покорно брели люди в таких же одеждах, но без ножных кандалов, лишь скованные рука с рукой ручными кандалами, их поток показался мне бесконечным. Каждый шаг арестантов отдавался глухим стуком железа.

За ними шли женщины, тоже по порядку, сначала – в казённых серых кафтанах и косынках, также скованные кандалами, потом – женщины в беспорядке шедшие в своих городских и деревенских одеждах. Некоторые бабы несли грудных детей за полами серых одежд. С женщинами шли на своих ногах дети, мальчики и девочки. Дети эти, как жеребята в табуне, жались между арестантками. Мужчины шли молча, только изредка покашливая или перекидываясь отрывистыми фразами, а среди женщин слышен был несмолкаемый говор.

Наконец, за пешими каторжанами шёл целый санный поезд. В санях везли какие-то пожитки, кое-где далее лежали солдатские ружья, на некоторых сидели женщины в таких же серых тюремных халатах с грудными детьми на руках. Конвой из солдат с ружьями на плечах шёл по бокам, их лица были суровы и безучастны.

Я со страхом смотрел и крестился, ведь знал, что встреча с каторжниками – не к добру. Отойдя к обочине, старался не привлекать внимания, но судьба, казалось, уже приготовила для него свою ловушку.

– Ты! – раздался вдруг резкий голос. К нам подошёл один из солдат, его глаза горели злобой. – Ты видел, куда он побежал?

– Кто побежал-то, служивый? – торопливо спросил отец. – Мы ничего и не ведаем, идём себе на Макарьевский торг…

– А ты чего молчишь-то? – солдат, презрительно отвернувшись от отца, вдруг обернулся ко мне. – Видал кого?

– Нет, – сконфуженно пробормотал я, – я просто здесь стоял…

– Молчать! – не дав мне договорить, рявкнул унтер-офицер, подходя к нашим розвальням вслед за солдатом и окидывая меня суровым, внимательным взглядом. – Не сметь укрывать беглых! Ты теперь за него и пойдёшь. У нас счёт должон сходиться! Да давай, не балуй мне! Попробуешь бежать, тут же палками забьем да закуем. Петров, веди его в строй!

Высокий, худой солдат в перевязанной шлыком бескозырной фуражке крепко ухватил меня под руку.

– Что вы! Куда? Да я ж не вор! Хрестьянин я тутошний! – попробовал отболтаться «я» от страшной участи, чувствуя, как сердце холодеет от внезапного страха.

И не успел я опомниться, как подоспевшие служивые скрутили меня, связав руки кожаным ремешком. Я пытался, и кричать, но всё было тщетно: солдаты лишь смеялись.

Очередная попытка вырваться окончилась ни чем, так еще и по морде прилетело.

– В Сибири разберёшься, – холодно бросил один из них, толкая меня в спину.

В отчаянии я оглянулся на отца, но тот стоял потупясь, не смея противоречить вооруженным людям, настроенным решительно и зло. Тут вдруг я заметил офицера, ехавшего сбоку строя каторжных на каурой лошади. Поверх мундира его была натянута добрая, подбитая мехом шинель.

– Помилуйте, господин охфицер! Я ж не каторжник, это ошибка! – понимая, что это последняя надежда, взмолился, но тот, едва бросив на меня взгляд, тотчас отвернул на другую сторону дороги, и надежда погасла, уступив место всепоглощающему ужасу.

– Да ты долго тут будешь вертеться, прохвост? – раздался над ухом злобный рык унтера. – Ну-ка, Петров, врежь ему промеж глаз. Обломай-ко ему рога-то!

Я попытался вывернуться и рвануть в сторону леса, но страшный удар приклада обрушился на голову. Искры тут же посыпались из глаз, дыхание сперло, свет померк в глазах.

* * *

– Ну што, оклемалси? – прямо над ухом раздался какой-то старческий, надтреснутый голос.

Я попытался пошевелиться. Голова буквально раскалывалась: лоб горел, будто от сильного удара, перед глазами прыгали весёлые разноцветные чёртики, затылок отдавал глухой, ломящей болью.

Вот чёрт…

– Да куда ты, голубь, рвесси? Лежи, покамест, начальство дозволяет, а то набегаешси ищщо! – в голосе склонившегося надо мною человека послышалась насмешка. Одновременно до меня донёсся запах чеснока и прелой овчины. Точно так пахли размокшие казённые полушубки стрелков нашего мотострелкового батальона, когда в ноябре девяносто четвертого мы стояли в пригородах Грозного…

Так, а я же вроде бы был с парнями на Шри-Ланке. Откуда тут полушубки и этот деревенский говор?

Усилием воли я открыл глаза и привстал на локте. С удивлением я увидел, что из ноздрей моих вырывается пар, что лежу я в запряженных санях, медленно скользящих по заснеженной, обледенелой зимней дороге. И, наконец, в поле зрения появился неопрятного вида старик с растрёпанной седой бородой и такими же седыми патлами, выбивающимися из-под серого шерстяного колпака. И всё это совершенно не похоже на Шри-Ланку!

– Где я? – невольно сорвался с моих губ вопрос, и вместе с ним из лёгких вырвалось облачко пара.

– Так в партии же ты, в арестантской! По этапу идём, до Нижнего. Вот же попал ты, паря, не свезло тебе! В Сибирь теперича почапаешь с нами, на каторгу. Эхх!

– Какую Сибирь? – тупо спросил я.

– Дак каку-каку, одна она, земля Сибирская. Пытал я начальство – не говорят, куда. Можа покуда и сами не знают. Где наш брат кандальник пригодится, там и останемси. Можа до Красноярского острогу, а то Иркутскаго, а надобно будет и до самого Нерчинску побредём… Старик тяжело вздохнул. – Да ты паря не боись, в Сибири тоже люди живут. Я вот, вишь, второй раз туда отправляюсь, и ничего. Молись, и Господь смилостивится, поможет!

Тут только я осознал, что видимо сон был совсем не сон. Как и последнее воспоминание о прыжке и то, чем он кончился.

Моё тело расшиблось где-то на Шри-Ланке, а дух мой, получается, каким-то невообразимым образом оказалось в чьём-то чужом?

Некоторое время у меня просто кружилась голова, казалось, что я схожу с ума. Медленно в голове всплывали воспоминания моего, кхм, «реципиента». И эти чужие для меня воспоминания казались теперь моими, как будто все эти проплывающие перед глазами картины действительно относились к моему собственному прошлому.

– Твою ж душу, – вырвалось из меня, когда в голове все устаканилось. – Вот тебе и хруст французкой булки!

– Эй, что там? Очнулся? Ну так иди вон в строй, неча сани занимать! – раздался надо мною предельно уверенный в себе и злой голос унтер-офицера. – Чего сидишь? Аль во дворянство попал? Ну-ка, давай слазь, дровни тока для баб с дитями и для благородных. Пошёл, говорю, а то щас снова прикладом приласкаю!

Глава 2

Я же не спешил бежать по первому крику, и попытался оценить ситуацию и глубину жопы, в которую угодил. Если на секунду сойти с ума и предположить, что мой сон был не совсем и сон, а реальность, и я попал в чужое тело. То степень этой смой жопы, становиться весьма высокой, так сказать задачка со звездочкой.

«Попытаться сбежать?» – мелькнула мысль, и я с тоской осмотрел зимнюю сельскую дорогу.

Унтер же все время сверлил меня злым взглядом. Он показался мне страшно похож на рыбу с выпученными глазами: худой и снулый, но зато – с шикарнейшими, залихватского вида, усами.

«Предположим даже если убегу, то куда? Далеко ли по зиме я уйду, без еды и теплой одежды? У меня даже ножа нет! А я, судя по всему, весьма отличаюсь от местных. Даже если я доберусь до „дома“, то совсем не удивлюсь, если папашка очень скоро отведет меня обратно! Нет, Серега, так дело не пойдет – горячку пороть мы не будем. Ей и так несладко! Лучше-ка присмотрюсь я пока, разберусь, что и как, а там и с побегом решу» – мелькали мысли, не смотря на головную боль.

– Шагай! – крикнул унтер, злобно ощерившись, и ближайший солдат, внимательно следивший за нами, тут же пихнул меня в поясницу прикладом и я соскочил с саней.

Вот же сука! Но делать нечего, и стиснув зубы, я сделал первый шаг, а следом и второй и третий.

– Ну что, болезный, поправился? Ну всё, баста – полежал, и будя тебе, далече ножкой топай. Невелик барин! – с таким напутствием унтер поставил меня в общий строй арестантов. Хмурые мужики в серых халатах хмуро покосились на меня, когда, повинуясь приказу унтера, давно небритые солдаты в грубых, пропахших дымом шинелях привязали меня сбоку к общей длиннющей цепи, шедшей через всю партию арестантов. Рядом оказался сгорбленный, худой мужичок, по самые брови заросший черной густой бородой.

– Сидорчук, приглядывая за этим отдельно – как бы он дорогой веревку-то не перетёр! Смотри, головой отвечаешь! – на прощание сказал унтер-офицер, отправляясь к хвосту колонны. Впрочем, названный солдат Сидорчук оказался крайне пофигистичным конвоиром: снова ткнув меня в спину прикладом, с ценным указанием:

– Слышь, паря, не балуй! – И он отошёл к группке других солдат, и не обращал уже на меня никакого внимания.

Я покосился на бородатого соседа, хмуро бредущего рядом. Когда-то давно прошлая жизнь научила меня, что в любой компании надо завести знакомства и поставить себя на правильную ногу.

– Во зверюга, а? – Попробовал я завести с ним разговор, вспоминая каждому знакомый тюремный сленг. Впрочем, чернобородый посмотрел на меня с ироничным удивлением:

– Эт ты, паря, на кого лаешси? На Палицына, штоле? Смотри, как бы не услышал, а то, как есть, зашибёт!

Я тотчас же прикусил язык. Да, расслабился же ты, Серёга, от мирной жизни, ничего не скажешь! А надо бы помнить, что, находясь со связанными руками среди незнакомых вооруженных людей, базар надо фильтровать особенно тщательно!

– Гм… Тяжело тут у вас! – выдал я спустя десяток секунд.

– Эт разве тяжко! – с презрением откликнулся мой сосед, сплёвывая себе под ноги. – Вот повесят на тебя пудовые кандалы, да примкнут к железам – тогда и узнаешь, что тяжело! Ну да ты не сумлевайся – свои браслеты ищщо получишь!

– Я, вообще-то, тут случайно, – легкомысленно сказал я.

– Да понятно, как же иначе-то! Тут все не за что страдают! – иронично откликнулся сосед.

Я вновь оглянулся по сторонам. И где же это я оказался? Шагающая рядом масса одетых в серые халаты каторжников, гремящих ножными кандалами, явственно навевала мысли о проклятом царском режиме. Форма солдат – широкие ремни крест-накрест, плоские фуражки без козырька, грубого сукна шинели со стоячим воротником, здоровенные, как мне показалось с кремневыми замками, ружья – всё это очень сильно смахивало на школьные картинки про николаевские недобрые времена – декабристы, Пушкин, и всё такое.

– А звать-то тебя как? – поинтересовался я, вновь обращаясь к соседу.

– Меня-то? Викентием!

– А фамилия?

– Фааамилия? – насмешливо протянул чернобородый. – Да какая-такая фамилия? Я ж не дворянин, ни купчина первой гильдии – в нашей деревне-то фамилиев ни у кого отродясь и не было!

– А я вот Иван – представился и я именем, что мне приснилось. Осознавая, что реципиент мой тоже никакой фамилии за собою не помнит. Иван и Иван, и вся недолга.

– Ивааан? Ну эт ты врёшь! – насмешливо воскликнул Викентий, крутанув бородой. Из соседних рядов арестантов послышались ехидные смешки. – Ты теперича свою жизнь то и забудь, ты ныне совсем другой человек! Как бишь того звали что сбежал-то? Панкрат? Ну вот, значится, с крещеньицем! Запомни имя-то, а то ежели не будешь отзываться, шпицрутеном попотчуют, только ах!

– Это как это? – не понял сначала я.

– Тебя заместо другого взяли. Вот егойное имя теперича и носи. А то карачун устроит тебе унтер Палицын! – ответвил кто-то из задних рядов, слушавший наш с Викентием разговор.

Сказанное заставило меня задуматься, и вот совсем не хотелось в происходящее верить. Вот только суровая реальность не оставляла надежды. Хотя была мыслишка, что я на отдыхе переборщил и сейчас мне это привиделось. Вот только было весьма холодно, да и окружающее казалось через чур реальным.

– А год то какой нынче? – нарушил я молчание.

– Хах, а мне то откель знать то, – ощерился мой сосед.

– Ну царь то кто? – попытался я уточнить хоть так, хотя в истории я ни когда не был силен.

– Ну ты, паря, даешь! – хмыкнул Викентий, а сзади даже смешки раздались.

– Видать крепко ему по голове досталось, – сквозь смешки расслышал я.

– Как бы блаженным не стал, – вторил ему кто-то.

– Совсем, видать, того, – вторили другие.

– Так известно кто! Алехсандр Николаевич царь батюшка, храни его бог, – выдал Викентий и даже попытался перекреститься, но вышло это у него из-за кандалов не очень.

– Вот те… – вырвалось из меня, так как это именование мне ни о чем не сказало.

Следующий час мои мозги скрипели, пытаясь вспомнить школьную программу и историю России, и это было не зря. У меня произошло озарение! Ведь это был Александр Второй, тот самый царь, что крепостничество упразднил, освободив крестьян. Его еще «Освободителем» прозвали, вот только сосед мой его так не назвал, а значит этого еще не было. Как не вспоминал годы его правления так и не припомнил, а это значит, что сейчас от тысяча восемьсот пятидесятого до шестидесятого.

Даже как то легче на мгновение стало, а после меня накрыло. Еще не давно я грелся на солнце, планируя на вечер выбрать мулатку или азиаточку по симпатичней, а сейчас бреду в Сибирь как каторжник. Так еще и самого крестьянского происхождения, которые нынче бесправные.

– И никакой французской булки, – усмехнулся я. – Ни чего, прорвемся!

Путь арестантской партии оказался трудным и очень нервным из – за того что все были прикованы к железной цепи, а шаг арестантов сильно сковывался длиной ножных кандалов. Идти надо было более-менее в ногу, иначе начинались толчки, рывки; одни подталкивали, другие задерживали, и из-за этого постоянно вспыхивала ругань. Конвойные солдаты то и дело поторапливали заключенных:

– Шевелись! Шибче шагай! А то в лесу ночевать положим, и железа не снимем, мать вашу!

Иной раз угрозы эти сопровождались чувствительными тычками прикладами. В общем, ближе к ночи нас заставили чуть ли не рысцой бежать, гремя замёрзшими, заиндевелыми кандалами.

– Это о чём они? – недоумённо спросил я у соседа Викентия.

– Да знамо что! – устало, ответил он, досадуя, видимо, на то, что приходится ему объяснят все на свете свалившемуся ему на голову. – Надобно дойти нам до этапа, где барак есть для нашего брата – арестанта, караулка для охраны, ну и поснедать всем дадут. А у нас, вишь, всё кака-то неустойка: то один сбежал, то другой пристёгнут, – тут он покосился красноречиво на меня. – Да и идём мы недружно – бабы с детьми сильно мешкают. Оттого ход дневной и не выполняем!

Я было хотел его еще расспросить, да только Викентий, видать, не был расположен со мною болтать.

– Ладно, замовкни да шевели поршнями. А то тоже придётся тебя обчеству за собою волочить!

В середине партии какой-то слабосильный арестант уже едва передвигал ноги. Увлекаемый общей цепью, он то и дело падал и волочился по утоптанному снегу, вызывая яростную ругань других арестантов. Те, не имея возможности никак ударить его, вынуждены были ограничиться бранью, вкладывая в разные интересные слова всё своё негодование на нестойкого.

Мне и самому приходилось несладко. Привязанный сбоку основной парии, я то и дело оказывался на обочине, с трудом передвигая ноги через глубокий, неутоптанный снег.

Лишь затемно наша партия добралась до установленного места ночёвки – этапа в селе Большак. Сначала казаки, съездившие на разведку, доложили что до этапа осталась буквально верста.

– Поднажали, бубновые! – раздался крик.

И действительно – четверти часа не прошло, как впереди показались тусклые огоньки, а затем и деревянный частокол с тяжёлыми, выкрашенными чёрными и белыми полосами, воротами.

Стоявший у ворот в такой же полосатой будке солдат немедля вызвал начальство. Последнее пришлось подождать, – командир этапного пункта, как оказалось, уже спал, и никто из местных служителей не осмеливался его разбудить. В конце концов, глядя на своих, приплясывающих на морозе людей, сопровождавший партию офицер заявил, что это чёрт знает что такое, и решительно вошёл внутрь.

Только после этого из дежурки показался заспанный обер-офицер в накинутой прямо на рубашку шинели, перекинулся парой слов с начальником парии, хмуро оглядел колонну арестантов и махнул рукой. И лишь тогда отворились тяжелые скрипучие ворота, впуская насквозь замерзших людей внутрь.

Во дворе находилось несколько деревянных построек – унылые, покрытые облупившейся жёлтой краской, крытые дранкой бараки. В один потянулись конвойные солдаты, в другие повели арестантов. Часть баб одетых по-крестьянски и без кандалов потянулась вслед за мужиками, но унтер Палицын с нехорошей усмешкой остановил их:

– Паазвольте, барышни, пройтить в вот эту, – и он указал на караульное помещение. – Где будет вам тепло и чисто, и может быть, даже сытно!

Бабы переглянулись, по их рядам пронесся испуганный шёпот, тем не менее, оглядываясь по сторонам, женщины несмело проследовали в караулку.

– А вам, мадама, бальный билет надобен? Чего тут топчесси? Заходи уже!

– Я не каторжная, господин охфицер, я мужняя жена. Своею волей за мужем иду, в Сибирскую землю. Мне с энтими марамойками в ваш вертеп идтить невмочно!

– Да ты как смеешь нашу кордигардню вертепом обзывать! – нарочито возмутился унтер.

– Пустите к мужу, господин охфицер, а то я господину коменданту на вас нажалуюсь! Где это видано, жену к мужу не пускати?

– Не положено! Иди сюды, а не хочешь – на морозе будешь ночевать! – сурово оборвал её унтер. – Ну што, идёшь?

Баба возмущённо покачала головой, оставшись на месте. Чем кончилось дело, я не увидел: нас ввели внутрь мужского барака.

Внутри было темно и очень холодно. Похоже барак никто не удосужился протопить, и было в нём ничуть не теплее, чем на улице! Как оказалось, внутри были только дощатые, в два этажа, нары, причём кое-где присыпанные снегом, который вдувался неугомонным ветром сквозь многочисленные щели в дранке крыши.

Арестанты начали роптать, те кто стоял сбоку и был на виду шёпотом проклинали судьбу, а вот колодники в середине колонны, спрятавшись от взоров охраны за спинами товарищей, бузили много решительнее и громче.

– Да мы тут околеем! Где это видано – зимою, да не топить?! – раздавались возмущённые вопли.

Тем временем пришёл заспанный мужик, и начал размыкать кандалы. Происходило это очень-очень медленно – ведь мастер был один, а скованных арестантов – добрая сотня!

– Да пошевеливайся ты, ирод! – погоняли каторжные мастерового, сначала тихонько бурча себе под нос, потом ропща всё громче и громче. Присутствовавшим в казарме солдатам тоже не нравилась эта задержка – им явно не терпелось развязаться со всем этим делом и идти уже к себе в тёплую караулку. В конце концов у унтера Палицына не выдержали нервы:

– Ша! Никшни! – грозно рыкнул он колодникам, затем, обернувшись к солдатам, приказал:

– Федот, иди-тко скажи начальству, чтобы еще прислали какого ни есть мастерового, а то куковать нам тут до морковкиного заговения!

– Да нетути николе другого – не прерывая работу, отозвался кузнец. – Один токмо Васька Патлатый, да он сейчас женскай пол расковывает. Тот ишшо работничек!

Услышав это, толпа арестантов буквально загудела. Всем хотелось уцепить зубами краюху хлеба и упасть на нары, а тут приходилось ждать!

Смотрел я на всё это, и мысли мои метались, как бурундук по сосне. Крепко усвоенная в армии манера поведения: «не высовывайся, кто везет, на том и едут» вступила в яростную, до зубовного скрежета, борьбу с природной активностью и понятым на гражданке принципом: спасение утопающего дело рук самого утопающего.

– Господин офицер, а может спросить кого из арестантов, – небось есть тут кузнец аль подмастерье какой, что сможет подсобить с кандалами? – громко выдал я.

Унтер Палицын уставился на меня своими оловянными глазами.

– А ты откель, такой прыткой? Деревня-деревней, а туда же – «подсобить»! Тьфу! Ты сам-то с металлом работать могёшь?

– А то нет? Что там уметь-та? – с искренним изумлением спросил я.

Как я уже успел заметить, работа была совсем несложная – просто выбить заклёпку ударом молотка по керну. И, повысив голос, чтобы перекричать ропот арестантской команды, воскликнул:

– А есть тут кузнец?

– Тит вон, говаривал, что ковалем был! – тотчас послышалось откуда-то из заднего ряда.

– Энто кто тут такой?

– Да вон он, вон! – зашумели арестанты, указывая на высокого, молчаливого бугая. Он, пожалуй, один из всех нас не возмущался и не кричал, просто тихонько стоя в своём арестантском халате и наивно хлопая задумчивыми, как у молодого бычка, глазами с белёсыми ресницами и веснушками на веках. Да и был он молод, на вид едва двадцать лет не больше.

– Не положено! – грозно повышая голос, прокричал Палицын, пытаясь, видать, утихомирить наш гомон, но тут вдруг солдаты, до того довольно расслабленно внимавшие возмущению колодников и даже, вроде бы, сочувствующие нам, начали шикать и колотить людей – кто прикладами, а кто ножнами от тесаков. Оказалось, на крики в барак зашёл наш конвойный офицер и комендант этапного острога – лысоватый толстяк в накинутом прямо на рубашку тулупе.

По тому, как вытянулись солдаты и затихли арестанты, тотчас же стало ясно – офицер здесь это царь и бог, и зависит от него очень многое, возможно, и сама жизнь арестанта.

– Отчего же не топлена печь? – удивлённо спросил наш офицер, указывая на стоящую прямо посреди барака приличного вида голландку.

– Дурно сложена, дымит! – скривившись, как от зубной боли, произнёс комендант.

– Ну, подышали бы колодники дымом. От этого никто еще не умирал. А вот как кто замёрзнет – вот это будет штука! Распорядитесь выдать дров!

– Ну это решительно невозможно! Тут всё в дыму будет. И истопник-то спит давно, и дров некому принести…

Комендант явственно включил дурака и совершенно не желал тратить дров на обогрев наших замерших тел.

Тут и решился вновь выступить, благо стоял как раз с самого краю, на видном месте.

– Ваше высокоблагородие, господин офицер! Не дайте нам тут погибнуть совсем, извольте разрешить подсобить мастеровому, снять наше железо! Вон у нас кузнец есть, пусть поработает на благо! А дрова принести – это тоже сможем, вон уже раскованные, лишь дайте солдат сопроводить до поленницы и обратно! – Влез я.

Не успел я договорить, как унтер Палицын, громыхая подкованными сапогами, вплотную подошёл ко мне и замахнулся с очевидным желанием врезать по уху.

– Это кто тут смелый такой?

– Погоди, – поморщившись, негромко произнёс офицер, и унтер, как простой солдат, вытянулся по стойке смирно.

– Расковать вот этого и вот этого, – негромко и как будто устало произнёс офицер. – Ему – он показал на кузнеца – дать молоток и керн для работы, а этот, – и он ткнул в меня, – говорливый, пусть возьмёт себе еще двоих и притащит дрова с дровяного склада по указанию Николая Карловича – он кивнул в сторону коменданта.

Арестанты радостно зашумели.

– Эй, Сидорчук! – распорядился унтер. – Этому ухарю руки развяжи, а ноги евойные оставь связанными, а то больно он прыток!

Солдаты отвязали меня от общей цепи, оставив на ногах путы из конопляной веревки.

– Ну шта, пошли за дровами! – велел солдат, выводя меня и еще пару колодников во двор, обратно на зимнюю стужу.

Мы прошли по хрустящему снегу мимо длинного строения, где судя по всему располагалась канцелярия и была караулка, где помещались унтер-офицеры и солдаты конвоя, и зашли за угол, где высилась огромная, засыпанная снегом поленница.

– Эвона, скока тут дров! – изумлённо присвистнул один из арестантов, долговязый молодой паренек с нечесаными рыжими вихрами. – А што же не давали-то нам дровей-то?

– Да известно што! – откликнулся Сидорчук, запахивая поплотнее шинель. – Дрова энти давно уже кому-нибудь запроданы, вот и жилиться их благородие. Вам ежели правильно топить – это сажень сжечь, а то и полторы. А оно всё денех стоит, кажно полено!

– Ну, не по-людски это – заметил второй наш сотоварищ, приземистый коренастый крепыш со скуластым лицом.

– Ну а кто спросит-та? Разве на Страшном суде, так оно когда еще будет? Ну так их нее благородие уж найдётся что отвечать: для жены, мол, для детишек стараюсся, а этим варнакам всё одно в Сибири помирать лютой смертью, так чего их и жалеть?

– Вам может подсобить? А то я туточки всё одно зря мёрзну! – вдруг послышался женский голос.

Я оглянулся и увидел бабу, – ту самую, что давеча не хотела заходить в караулку.

– А вы… А ты что тут делаешь?

– Дак, вот, осталася тут куковать! В караулку не пойду, к охальникам этим, а к вам, в общую, не пускають! Вот и торчу на морозе-то, не знаю как жива наутро буду!

– А, так ты вольная, за мужем в Сибирь идёшь? – догадался я, вспомнив только что виденную сцену с унтером.

– Дак вот, муж мой у вас в бараке теперича, а я туточки мёрзну. А он у меня – тут в голосе бабы послышались слёзы – сам-то телок-телком, пропадёт среди варнаков каторжных!

– Ну, ну, не реви! – остановил я близящееся бабьё слёзоизвержение. – Давай, сейчас чего-нибудь придумаем!

Не без удивления посмотрел я на эту простую женщину, которая сама решилась пойти за мужем ни много ни мало – в Сибирь, на каторгу. Она вызывала у меня уважение. Вот так вот бросить все и отправиться за своим мужиком на край света – это, знаете ли, дорогого стоит! Настоящая женщина, может это то самое, что мы потеряли. Не чета свистулькам, которые орут, на каждом углу мужик должен зарабатывать триллион долларов в секунду, чтобы она на него посмотрела.

Вообще, я человек совершенно не сентиментальный. Две войны и последующая, хм, деятельность совершено выбили из меня все иллюзии относительно рода человеческого. Но вот этой простой деревенской бабе мне вдруг искренне захотелось помочь, да и унтеру заодно в суп плюнуть, – задолжал он мне, как и предыдущему хозяину тела. Ведь именно благодаря ему я здесь оказался в кандалах, а долги я привык отдавать!

– Слышь, как тебя там… Сидорчук, да? – обратился я к солдату. – Пусти бабу к мужу, чего тебе стоит?

– Не положено! – отрезал служивый, почему-то оглядываясь на дверь караулки.

– Да чего ты! Никто и не узнает! – почувствовав колебания служилого, наседал я, но Сидорчук снова как-то тоскливо оглянулся на дверь караулки.

И тут я понял, что унтер Палицын, видимо положил на эту бабу глаз, и теперь он ждёт, когда она, намучавшись на морозе, сама придёт в караулку.

Вот только шиш ему, и я осклабился, готовясь к переговорам ведь у меня было, что предложить солдату.

Глава 3

– Ну Сидорчук ты ж православный? – начал я вкрадчиво, и тут же получил кивок.

– Воот, – и я воздел в вверх палец. – А все православные братья во христе, а некоторые даже сестры, – кивнул я на женщину, закутавшуюся в шаль.

– Хах, – хмыкнул он, будто хохму, остальные же слушали меня с интересом.

– А как звать то тебя? – переключился я.

– Петруша, – протянул он.

– Петр значит, – заключил я, и солдат даже горделиво расправил плечи. – Так вот Петр. День был длинный и холодный все устали. Как мы, так и вы! Вот только в караул тебя поставили еще полночи стоять да охранять, дабы всякого не было, – и я повертел рукой в воздухе.

– Ну и? – хмуро кивнул он, и смерил меня взглядом.

– Вот! А охота же отдохнуть. Давай поступим так, ты поможешь нашей сестре во христе, не оставишь ее на погибель. Ты на нее глянь, она здесь замерзнет, но не пойдет! А мы поможем тебе, – предложил я.

– И как же ты! Сможешь мне помочь то? – со скепсисом и в тоже время с интересом спросил он.

– Так не только я, а посчитай все обсчество. Коли чего в бараке начнётся. Так мы сами и утихомирим буянов, а коли не справимся, вас кликнем, и будет спокойная ночь. Чего поможем то бабаньке то? – оглядел я катаржников.

– Поможем, чего не помочь то, – хмыкнул один из моих соседей.

Сидорчук ответил не сразу, и внимательно оглядел нас и с сомнением произнес.

– А ежели унтер углядит? – наконец выдал он и поежился.

– Не углядит, мы в уголок ее за спинами спрячем. А под утро она уйдет, ни кто и не приметит. Сейчас же ее дровами загрузим. Да за спинами спрячем, а ты и не оглядывайся, ежели чего не видел. За то ночь будет спокойна, и ты православную душу спасешь, – закончил я.

– Я за тебя молиться буду Петр, ну помоги а? – подключилась женщина с мольбой в глазах.

– Ах, ну смотри! Коли достанется мне, то и тебе несдобровать! – сдался солдат. – А ну пошевеливайтесь! Чего застыли! – прикрикнул он.

Нагрузившись дровами по самые глаза, мы обступили со всех сторон женщину и двинулись в обратный путь за Сидорчуком.

На обратном пути наткнулись на нашего офицера, стоявшего у распряжённых саней. Он разговаривал с какой-то чудной личностью в арестантской форме:

– Корнет, ну что же вы, в общий-то барак? Извольте к нам, вон к Николаю Карловичу в пристрой, вы там совершенно покойно устроитесь! – увещевал наш офицер этого странного типа.

Человек этот и вправду был примечателен: вроде одет примерно также, как и остальные каторжные, но тюремная форма на нём явно хорошей ткани, а поверх одет весьма приличный тулуп, кроме того, кандалов на нём не было и в помине.

– Буду весьма признателен, господин капитан, однако, не будет ли это обременять вас? И, особенно, не послужит ли мой визит в караульное помещение какой-то дискредитации? – очень вежливо ответил необычный арестант.

– Ах оставьте! Какие счёты! Буду рад услужить образованному человеку! – возмутился конвойный офицер.

Дальнейшего я не услышал: мы с поленьями вошли в наш заиндевелый барак. Тут же высыпали дрова возле печки, я схватил женщину за руку и тут же увел в самый конец, на нее косились с интересом, но ни кто ничего так и не сказал. А там пару минут розыска и ее не путевый мужичок нашелся.

Был он не высокого роста, худощавый и чуть горбился, и с большой растрепанной бородой.

– Глашка, – едва слышно прошептал он замерев на месте. – А ты тут чего? А как же хозяйство?

– А вот, так! – и она шагнув обняла его, тут же положив голову на его плечи. – А чего хозяйство, на старшего оставила. Собралась да за тобой. Куда ж ты без меня дуралей. Куда ты, туда и я!

Они так и замерли обнявшись, а на душе у меня как то тепло стало, и я тихонько раздвигая толпу вернулся к печке, все таки погреться хотелось.

Не без труда разожгли мы огонь, печь, действительно, отчаянно дымила, к тому же в ней не было ни вьюшки, ни топочной, ни поддувальной дверки. Зато, когда дрова всё-таки разгорелись, все арестанты с удовольствием смотрели на ярко-красные угли, несущие такое долгожданное тепло.

Вскоре объявился Сидорчук и захватив пару ссыльных, которые возвратились с огромным закопчённым котлом с пшеничной кашей. Её разложили на множество солдатских котелков, арестанты тотчас достали деревянные ложки и бросились шуровать ими. У меня ничего подобного не оказалось.

– Накося. Держи! – протянули мне широкую щепку. Ею то ешь а что поделаешь? – и пришлось черпать кашу, стараясь уберечь язык и губы от случайных заноз.

Несколько солдат задержалось с нами. Я воспользовался этим, чтобы подробнее расспросить – куда я попал и как зовут местное каторжанское начальство.

Оказалось, нашего конвойного офицера звали капитан Рукавишников. Солдат Сидорчук охотно рассказал, что тот – боевой офицер, отличился под Севастополем, имел ордена, но по ранению был отправлен в служить в конвойную службу.

– Как же его с орденами так сильно понизили? – удивился было я, но Петр не согласился.

– Ты што, милой? Охфицеры тут доброе жалование получают! Служба, конечно, тяжёлая, но и доходная очень: им и кормовые, и с арестантского содержания вашего кое-чего небось перепадает… Почитай, раза в три больше получают конвойные-то, чем в обычном линейном батальоне!

– А ваш брат чего имеет? – продолжил я распрашивать.

– Не, у нас одна служба. Только и знай, что с вами, варнаками, шарахаться туда-сюда. Ну мы дальше Нижнего не пойдём, сдадим вас там в острог, да и марш-марш обратно. А вас дальше Нижегородский линейный батальон поведет. Только капитан и пойдёт с вами, до самого Нерчинска!

– Слушай, а это что за тип был, что с капитаном давеча разговаривал? Не пойму, одет как арестант, а с ним на вы…

– Дворянин это осуждённый, – пояснил Сидорчук. – Им поблажка есть: дозволяется в санях кататься, не своим ходом до Сибири чапать.

Меня это конечно удивило. Не знал, что дворяне тоже ссылаются в Сибирь с простым народом. Нет, про декабристов я, конечно, слышал, но думал, что это была разовая акция, а тут, оказывается, это обычное дело.

– И за что его?

– Да кто знает? Он с нашим братом не откровенничает! – отмахнулся солдат.

Ночью сидя на нарах, когда суета улеглась, и я остался один наедине со своими мыслями. Я пытался уложить в голове, что нынче у меня новая жизнь, и я оказался в прошлом. И ни какой надежды на возвращение нет, а мне вспомнились последние мгновения моей жизни. Так то весьма интересно могло сложиться, если бы я попал в какого-нибудь дворянина и имел деревеньки крепостных.

«Мне бы водки речушку, да баб деревеньку. Я бы пил потихоньку и любил помаленьку» – вспомнился мне стих Есенина, а на губах заиграл улыбка.

С утра пока еще нас не подняли, Глашку вытолкали на улицу, пока не заявился унтер.

Палицын с утра выглядел не выспавшимся и злым, и вовсю раздавал зуботычины, что арестантам, что солдатам. Судя по всему, ночь его прошла не так интересно, как он рассчитывал. Нас вывели во двор и начали сковывать, приклёпывая к длинной общей цепи, пронизывающей весь строй арестантов.

– Так, а у этого ведь нету кандалов! Николай Карлович, не найдётся ли у вас пары вериг для этого молодца? – заметив меня без железа на запястьях, обратился к коменданту Рукавишников.

– Александр Валерьяныч, ножные у нас есть с того, беглого… – начал было Палицын, но капитан, обернувшись, так яростно посмотрел на унтера, что он тотчас же заткнулся.

– Раз есть, так не морочьте мне голову! Одеть на него, и вся недолга! – проскрипел офицер.

– Слушаюсь! – тут же выпрямился унтер.

Я же молча наблюдал за происходящим, а в голове лишь мысли бегали, что и к офицерику у меня счет есть, да еще и не малый.

«Ни чего и до тебя доберусь, морда ты офицерская. На всю жизнь меня запомнишь», – со скрытой злобой смотрел я на него.

Меня сковали в одной четвёрке с Викентием, которого все коротко и уважительно звали Фомич, рыжим балагуром Софроном, которого все звали Чурис и молчуном-кузнецом по имени Тит. На ноги мне сначала накрутили кожаные ремни – «подкандальники», а поверх них повесили тяжеленые, килограмм, наверное, в восемь, ножные кандалы.

Как водится, сборы заняли очень много времени, но, наконец, мы двинулись. Как же неудобно оказалось идти! Цепи на ногах ощутимо резали шаг, полоски кожи подкандальников не очень-то защищают от холода, и железо, остывая на морозе, буквально обжигало холодом, а иной раз еще и натирали так, то сдиралась вся кожа до мяса. И никакие жалобы не принимались! Хочешь не хочешь, а двигаешь ногами – ведь все привязаны к общей цепи, или как ее тут кличут, к «шнуру».

– Это еще добрые порядки теперя, что на цепь всех сажат! – рассказывал нам, бывалый Фомич. – Раньше то, нас на прут сажали. Вот беда-то была! Он жёсткий, кованый, с гранью: и как идёт кто невпопад, так пиши пропало – одни дёргают, другие тормозят, третьи тащут… А как по городу идёшь, иной раз и не завернуть: не изогнуть прут сходу-то. Так что цепь, это, братцы, милое дело теперя. И не заметишь, как до Тобольска дотопаем!

– А что Тобольск? Нас там оставят? – спросил я.

– Ни! У кажного своё место определенно еще в судебном присутствии было. А ежели нет – в Тобольске распределят. Так что ты того, поинтересуйсси, куда тебя отправят-то. А то Сибирь, знаешь, большая, и живут там люди ох как по-разному!

Два дня мы шли в Нижний Новгород. За это время я успел перезнакомиться с большей частью команды. Народ тут был самый разный, но большинство – крестьяне или дворовые. Был купец, Еремей Парамонов, подвергнутый торговой казни, лишению всех прав состояния и ссылке. Зосим Новиков, из духовного сословия, не признававшийся, в чём виноват, но, вроде бы, укравший какой-то ценный крест у протоиерея, и обвинённый за то в святотатстве и богохульстве. А так же варнак Фомич, бежавший когда-то с пожизненной каторги и водворяемый теперь обратно.

Ну и наконец, был таинственный для нас, простых колодников, корнет Левицкий, ехавший отдельно от партии, в санях.

Потянулись улицы нижегородских предместий. Набежали дети, и тут же бросились швырять в нас снежками. Взрослые, особенно женщины, напротив, подходили ближе, подавали хлеб и мелкие деньги. Арестанты истово, со слезой в голосе благодарили дарителей.

– Давай-давай, пожалостливей вой, бабы – оне такое любят! – учил неопытных арестантов Фомич. Я же лишь кривился на такое.

Наконец, показалась застава: изба с полосатым шлагбаумом, обозначавшая въезд в город. После долгой переклички нас пустили, наконец внутрь, и по не мощённым улицам мы побрели туда, где возвышался каменный нижегородский тюремный замок. На наших арестантов вид округлых каменных башен произвёл самое лучшее впечатление:

– Гляди, гляди, цельный дворец для нас тут заготовили! Вот уж где разместимся в лучшем виде! – пробежал по рядам возбуждённый говор. И только опытный Фомич не разделял этих восторгов:

– Не, робяты, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Ищщо неведомо, как оно там унутри-то будет! Я, помнится, в прошлый-то раз тут неделю стоя спал…

И он, увы, оказался прав.

Здесь нас поместили на несколько дней. И, несмотря на внушительный вид этого острога, теснота тут оказалась просто неимоверная! Конечно, тюремный замок поражал своими размерами, и, казалось, бы, наша партия могла запросто разместиться тут с полным комфортом. Однако, как оказалось, острог уже был полностью забит собственными нижегородскими узниками, да так, что не было ни одной свободной камеры! И вот, когда мы, гремя цепями, вошли на тюремный двор, пришлось не только ждать, когда нас раскуют, но и еще дожидаться пока местное начальство освободит для вновь пришедших несколько помещений, распихав сидевших в них арестантов по соседним камерам.

Когда нас, наконец-то, развели по камерам, оказалось что места в них хватает лишь для того, чтобы стоять. Двое солдат буквально утрамбовали нас, как в автобусе, и оставили стоять. И действительно, здесь почти всем нам пришлось спать стоя, как лошадям. Ноги затекали мгновенно, а спать стоя было еще то мучение.

Увы, не оправдались и надежды на тепло. Каменные стены острога буквально источали ледяной зимний холод. В довершение всего, в остроге нам принялись брить полголовы, как положено арестантам.

В одно утро загремели засовы, и в камеру вошли капитан Рукавишников, еще два каких-то чина и тюремный доктор. Мы все, как положено, сдёрнули шапки.

– Отчего же они у вас не стрижены? – удивился один из местных офицеров.

– Да вот, в Москве в Бутырском замке не стали их брить! – пожаловался Рукавишников. – Такой уж попался там доктор – страшный либерал, отказал наотрез! Заявил, что по правилам на зимних этапах стричь их нельзя. Мол, головы у варнаков мёрзнут! Я говорю – а зачем же им тогла шапки? Нет, ни в какую! Так и не стали их брить, а у меня под Гороховцом один так и сбежал… – тут он покосился на меня – насилу отыскали и обратно водворили!

– Ну, хоть посекли для острастки? – добродушно спросил один из нижегородцев.

– Да посечь-то милое дело, но ведь не всегда же их поймаешь! Они и неклеймёные нынче почти все, и чего? Он скинул бубновый халат, и всё, – почитай, честный поселянин! А так, ежели полголовы обрито – всем и каждому сразу понятно, что за птица. Любой, кто посмелее только, сразу же его на съезжую и поволокёт!

– Ну, дело ваше. Желаете побрить – мы сделаем! – отозвался врач.

Постриг арестантов устроили в коридоре. Явились два местных сидельца, один с овечьими ножницами, другой с довольно-таки тупой бритвой, сделанной из осколка косы, и принялись без мыла драть наши головы. Как освободились арестантские лбы, я и заприметил у Фомича на лбу выжженную букву «О» едва заметную.

– А «В» и «Р» у меня на щеках. Под бородой-то и не видно! Вот «О» на лбу, эт да – пришлось выводить. – рассказал он. – Мне тогда наколку порохом сделали, так я, как сбёг, чтобы вывести, значит, энтот порох раскалённой иглой поджигал. Больно было – страсть! Но ничего, почти не видно под патлами-то было.

Увы, Рукавишников распорядился обновить ему татуировку, и вскоре буква «О» красовалась на лбу старого арестанта новыми красками, синяя на сизом фоне отёкшей от клейма кожи.

– Ништо! – не унывал Фомич. – Господь не выдаст, свинья не съест! Зато все видят теперя, што не простой я мужик!

Так всем нам выбрили правую половину головы. К счастью, после этого начальство решило устроить нам баню, что было очень кстати – мы все уже, обросли грязью.

– Эх, а в солдатчине-то после бани нас к девкам водили! – пожаловался Чурис.

– Так что-же ты сбежал из солдат-то, ежели там так привольно? – Хмыкнул Фомич, но Чурис ничего не ответил отвернувшись.

Из-за тесноты в камере я постоянно думал, как бы оказаться где-нибудь, где хоть немного свободнее. И, когда в камеру вошли, ну как «вошли» – открыли ее и встали у порога, с сожалением разглядывая наше людское месиво, надзиратели и один из них выкрикнул:

– Кому чистить снег охота, выходи!

Я охотно вызвался в числе первых. Подышать свежим воздухом и помахать лопатой – что может быть прекраснее после душной, пропахшей камеры?

Ночью прошла сильная метель, и свежевыпавший снег на тюремном дворе покрывал его белоснежною девственно-чистою пеленою. Взявшись за неудобные деревянные лопаты, мы недружно скребли плац, откидывая кучи рыхлого снега поближе к стенам острога. Кто-то даже затянул тюремную песню. Тут, оглянувшись во время короткого передыха по сторонам, я заметил нечто необычное: ворота острога отворились, и в них, влекомая четвёркой почтовых лошадей, въехала частная карета на санном полозу.

С трудом преодолев заснеженный двор, карета остановилась у главного тюремного корпуса. С запяток сошёл лакей в добротной шубе и, оглядевшись, открыл дверцу.

На пороге кареты, с ужасом осматривая окрестности тюремного двора, появилась очаровательная красавица в пышной серебристо-серой шубке и горностаевом манто. Рассеянно скользнув взглядом по нашим нескладным фигурам, она тотчас обернулась к спешно подошедшему к ней тюремному офицеру.

Барышня эта заинтересовала меня. Не каждый день встретишь такую красотку, особенно если ты таскаешь на себе кандалы в полпуда весом! Кроме того, красивая и добротная карета, слуги и то обстоятельство, что ей позволили заехать на тюремный двор, недвусмысленно говорили, что дамочка эта непростая.

«Может, это дочка начальника?»! – подумалось мне, и я начал разгребать снег в сторону этой кареты, приближаясь к ней все ближе и ближе.

Вскоре я оказался шагах в десяти. Барышня, как будто бы, кого-то ждала, наконец дверь тюремного корпуса растворилась и на пороге появился… узник Левицкий! Тот самый дворянин, что шёл с нашей партией в качестве заключенного. За ним вышел прежний конвойный офицер, но если корнет бросился к девушке, раскрыв объятия, то Рукавишиников, напротив, закурил папироску и остался топтаться у двери.

– Вольдемар! – воскликнула барышня и бросилась Левицкому на шею.

Корнет обнял ее, и они что-то быстро и бурно начали обсуждать на французском.

«О, как. Интересно, а я их пойму? Сильно ли мой французский отличается от их» – мелькнуло у меня в голове.

Я шваркая своею лопатою по плацу, приближался к ним всё ближе, что, впрочем, нисколько не смущало молодых людей. Разумеется, они считали, что никто из этих скотов в серых халатах не может знать здесь французского. Конечно, они были бы правы, не будь тут меня. Но, я то здесь!

Глава 4

Интерлюдия

Я стоял перед облупленным зданием вербовочного пункта в тихом квартале Марселя. В голове гудело, тело ныло от усталости, а в душе было странное чувство – не то надежда, не то обречённость.

Простояв пару минут разглядывая здание, я наконец решился и открыв дверь шагнул вперед.

Внутри пахло потом, табаком и чем-то ещё, едва уловимым, но тревожным. С потолка лениво спускался сизый дым, запах был резкий, терпкий, от дешёвых сигарет «Gitanes». За столом сидели двое мужчин в простых серых рубашках. Один – пожилой, с седыми висками, другой моложе, с насмешливыми глазами. Они молча разглядывали меня.

– Nom? – донеслось от молодого.

– Не понимаю, – только и развел я руками.

– Имя? – спросил седой, с сильным акцентом.

– Сергей, – ответил я, сглотнув. – Сергеевич Курильский.

Седой усмехнулся, стряхнул пепел в стоявшую рядом пепельницу в форме гильзы:

– Ты хочешь служить в Легионе? Тогда можешь забыть своё старое имя и начинать придумывать себе новое!

Я кивнул.

– Пять лет. Жизнь, дисциплина, братство. Мы не спрашиваем о прошлом, не требуем объяснений. Ты будешь жить среди таких же, как ты, мужчин без прошлого, но с будущим. Взамен – всё, что даёт Легион. Французский паспорт. Честь. Шанс начать всё заново.

Пожилой посмотрел на меня внимательно:

– Россия? Украина? Польша?

– Россия.

– Жарковато для парня из такой холодной страны! – затянувшись сигаретой, философски заметил он. – Выдержишь? Там некому жаловаться! За этим порогом тебя ждёт пыль, кровь, жар Африки, духота джунглей и иссушающие ветры Корсики. Сейчас мы набираем людей во второй иностранный пехотный полк, его батальоны сейчас дислоцированы в Чаде. Пустыни, горы… и война, о которой не принято говорить. Но зато ты увидишь мир. Легион пройдёт через твою кровь, через твои кости. Ты станешь другим. Французский знаешь?

Я пожал плечами.

– Немного.

Вербовщик окинул меня внимательным, цепким взглядом.

– Формально ты должен знать его хорошо, чтобы служить в Легионе. Но на самом деле, я вижу, ты парень сообразительный, не то что эти макаки, что приходят к нам последнее время. Выучишь! Жалованье небольшое, но кто сюда идёт ради денег? Через пять лет – гражданство.

Ручка дрожала в пальцах, когда я подписал. В тот момент я не знал, что жду впереди. Только одно было ясно: назад дороги больше нет.

В Легионе я оттрубил пять лет. Чад, Мали, ЦАР – всё, как положено. Чернокожих обезьян действительно оказалось многовато, а жалованье – маловато, и контракта на второй срок я не подписал. Впрочем, когда моя пятилетка закончилась, я уже точно знал, чем буду заниматься…

* * *

Воспоминания растаяли в серебристой дымке, вернув меня из жаркой Африки в морозную русскую реальность, с каретами, крепостными стенами, и этими двумя аристократами.

Барышня уткнулась лицом в грудь Левицкого, плечи ее содрогались. Когда она вновь подняла на него глаза, её лицо было бледным, а во взоре застыло беспокойство. Капитан Рукавишников, кажется, совсем слился с серыми стенами острога; конвойные у ворот равнодушно наблюдали за этой душераздирающей сценой.

– Вольдемар! – вновь тихо произнесла она, когда наконец подняла голову.

Левицкий ласково смотрел на нее сверху вниз, с высоты своего роста; он по-прежнему держался прямо, с каким-то упрямым достоинством.

– Ольга… Ты настигла наш конвой… – голос его был хриплым, но в нём теплилась улыбка. – Право же, не стоило! Отправляться в такой путь, по зимней дороге, одной!

– Со мною мадам Де Лаваль! – Как ты? Что с тобой? Пока ты содержался в Москве, я писала письма, но не знала, доходят ли они… – Ольга сжала его руку, словно пытаясь согреть её в своих.

– Доходят, верно, не все. Как я? Ну, ты сама можешь это видеть! Путь в Сибирь – не праздничный выезд по Невскому! Голод, холод, кандалы… Конечно, мне приходится далеко не столь плохо, как этим вот бедолагам, – тут он кивнул на меня – Но каторга есть каторга, а Сибирь, сестрёнка, есть Сибирь. Мне очень тяжело, скорее нравственно, чем физически, я каждый день думаю о произошедшем. Но, видишь, пока ещё живой.

– Ты спас меня, – Ольга прикусила губу, сдерживая слёзы. – Ты нуждаешься в чём-то? Я привезла немного денег, хлеба… Может быть, что-то ещё можно передать? – она взглянула на стоящего неподалёку Рукавишникова, но тот старательно отворачивался.

Владимир Левицкий чуть заметно усмехнулся:

– Деньги всегда нужны. Боюсь, только, что не смогу их взять – тебе они теперь нужнее меня. Я что? Я – конченный и пропащий человек! Не беспокойся за меня, Ольга.

– Как я могу не беспокоиться? – голос девушки задрожал. – В поместье дела идут плохо. Над Семизерово установили опеку, и крестьяне в смятении а чужие люди теперь хозяйничают в нём, наживаясь на нашем несчастье… Если бы ты знал, сколько бед свалилось после твоего ареста…

Владимир вздохнул и отвёл взгляд в сторону.

– Я знал, что так будет. Но ничего не изменить, Ольга. Я должен был так поступить, как верный сын! Мне остается лишь думать о вас, о доме, пока шаг за шагом буду уходить в Сибирь. А ты… Ты береги себя. Ты одна теперь за нас обоих.

Ольга кивнула, смахнув слёзы. В этот момент Рукавишников, докурив папиросу, решительно двинулся в сторону молодых людей:

– Господа, мне жаль, но ваше время вышло! Прошу прекратить разговоры!

Ольга, услышав это, вздрогнула, но не отошла.

– Владимир…

Левицкий слабо улыбнулся ей:

– Прощай, сестра. Пусть Бог хранит тебя.

– Вот деньги, возьми! – торопливо произнесла она, пытаясь сунуть ему бумажник, но Левицкий не взял, но его сестра все же извернулась и умудрилась сунуть ему в руку и быстро отбежать.

Я смотрел на Левицкого, он держался с благородным достоинством, в его взгляде не было отчаяния, только твёрдость и печаль.

До самого окончания дня мы разгребали рыхлый свежевыпавший снег, и всё это время я думал об Ольге. Приглянулась мне девушка, что уж тут. Было в ней что-то эдакое, что меня цепляла. Чистота что ли? После моей прошлой жизни и окружающий уже в этой хари, она действительно смотрелась ангелом.

* * *

Из Нижегородского тюремного замка нас выводили под Рождество. Стояла чудесная, поистине рождественская погода: морозное утро окутало город лёгкой призрачной дымкой, а редкие снежинки мерцали в пронизанном солнечным светом утреннем воздухе, словно алмазные искры. Я шагал в первых рядах, тяжесть кандалов сковывала каждый шаг, а холод пробирал до самых костей. Слева и справа от нас – солдаты, их лица суровы, ружья наперевес. Впереди – бесконечный путь в Сибирь, позади – жизнь, оставленная в мёртвом прошлом. Но каторжники сейчас не задумывались об этих высоких материях: все они предвкушали вал пожертвований и милостыни от сердобольных горожан. Старый варнак Фомич заранее потирал руки, обещая всем неслыханное обогащение:

– Это нам, робяты, страшенно свезло, что нас в самый Сочельник отправляют на этап! – объяснил он всем, нашу удачу. – Под божий праздник народец страсть как любит нашего брата милостить, штобы мы, значит, в Сибири лютой их добрым словом поминали и молились за благодетелей наших. Так что не зевай, калачи хватай, да пожалостливее так смотри на всех. Особливо купчихи добрые, да кержаки!

– Фомич, а кто такие кержаки? – тут же спросил молодой Чурис.

– Ну, староверы, по-вашему. Ты им двумя перстами перекрестисси, и оне тебя завалят гостинцами, – с усмешкой пояснил чернобородый каторжанин.

– А как креститься-то в железах? – ехидно спросил Чурис, на что Викентий лишь отмахнулся:

– Ну, изобрази што-нибудь такое-этакое, сложи два перста, сделай вид что хочешь крестное знамение на себя наложить, а железа не пускают. Стони, да глазами вращай яростно. Вот мол, слуги диавольские, и крест наложить не дают истинно православному человеку!

Каторжные тут же всё уяснили и «намотали на ус». В общем, как начали выводить нас из скрипучих ворот тюремного замка на свет божий, на лежащую перед нами площадь, мы уже все прекрасно знали, что делать и как себя вести. Я теперь не отличался от других арестантов: у меня отняли мой деревенский армяк, котомку и лапти, выдав обычный серый арестантский халат из невообразимо колючей, пропахшей влагой шерсти, шапку и широкие штаны, а также новые, неношеные ко́ты из рыжей коровьей шкуры. Окончательно канул в лету мой деревенский вид, и теперь я сливался с общей серой арестантской массой.

Первым делом нас вывели на Острожскую площадь.

Горожане толпились вдоль Варваринской улицы. Все арестанты уже предвкушали угощение и вовсю репетировали жалостные морды, истово молились, изображая религиозный экстаз, сдёргивали шапки с наполовину обритых голов.

– Слыш, Подкидной – сдёрни-ко с меня шапку, я не дотягиваюсь! – попросил вдруг Фомич, наклоняясь к моим рукам. Оказалось, цепь его слишком коротка, и он действительно не мог сам снять шапку, а сделать это было необходимо, иначе не получалось достаточно слезливого и почтительного вида.

– Ну что ворон ловишь, давай! – одёрнул меня варнак, наклоняя голову ко мне, и я, опомнившись, стащил с него серый шерстяной колпак.

Мне же было не по себе от такого, не привык я просить и клянчить!

– Подайте, Христа ради! – тут же заголосил он. – Барышня, подайте, чего не жалко!

Жертвовали, кто чем мог: кто-то нес в руках пару калачей, кто-то прятал в кармане медный грош. Купцы привозили целые воза с хлебом и одеждой, распрягали лошадей и сами раздавали милостыню. В их глазах – сострадание, страх, а у некоторых даже слёзы.

Люди пробирались через ряды солдат, всовывали нам в руки еду, деньги. Я успел схватить аппетитно пахнущий крендель, но солдат тут же больно ударил меня прикладом по плечу, выбивая из рук. Кто-то из арестантов выхватил у меня этот крендель и тут же и спрятал за пазуху – здесь каждый был сам за себя. Рядом кто-то бубнил молитву, другой громко проклинал свою судьбу.

Толстая купчиха в необъятной пёстрой юбке и душегрейке на меху, плача, сунула мне калач и булку.

– Вот, бедненький, поснедай, да помолися за Домну Матвеевну, благодетельницу твою! – плачущим голосом прокричала она.

– Кланяйся, дурак! Благодари! – грозно прошипел мне на ухо опытный в делах Фомич.

– Всенепременно! Весь вот прям на молитву изойду! – серьёзно пообещал я купчихе, и та, довольная, принялась одарять других арестантов, то и дело оборачиваясь к лежащему перед ней на санках объемистому мешку с булками и прочей выпечкой.

– Смотри, староверы! – вдруг вполголоса молвил Фомич, – и заголосил пуще прежнего:

– Подайте, ради Христа! Пожалейте злую долю мою, снизойдите к несчастному собрату! За веру свою гонения переношу безвинно!

Старовер, крепкий, приземистый старик с окладистой, как у Карла Маркса, бородой, в поддёвке и картузе, степенно крестясь двумя перстами, подавал арестантам пятаки и гривенники. Арестанты, увидев деньги, буквально подняли вой, пытаясь привлечь внимание старика.

Всё это продолжалось, пока из ворот тюремного острога выводили заключённых и формировали из них общую колонну.

Вдоль улицы неслись удары цепей, металлический звон заполнял улицы, заглушая даже крики. Нас гнали, будто стадо, не давая остановиться ни на миг. Как прежде, впереди шли мы, каторжные, за нами брели ссыльные, затем женщины с детьми, чьи лица казались исполнены той же безысходной тоски, что и наши; в конце шел санный обоз.

На мою долю достались два калача, сайка и десять копеек денег. Я было потянул булку в рот, но Фомич тотчас пресёк мои поползновения:

– А ну брось, дурак! Ты продай его лучше!

– Кому? – не понял я.

– Щас, обожди; вот набегут торгаши, им и отдашь!

На заставе нас остановили, устроили перекличку и снова пересчитали. Действительно, появились барышники: они шныряли между нами, скупая булки и калачи за копейки, или прямо меняя их на водку. Деньги и водка здесь ценнее еды.

Прощание было последним испытанием. Крики, слёзы, драки. Кто-то бросался к родным, кого-то оттаскивали стражники. Я глядел на это молча. Меня некому было провожать, никто не бросился ко мне с плачем. Только старуха у дороги перекрестила меня дрожащей рукой; впрочем, она тут крестила всех проходящих мимо нее.

Вскоре нас снова выстроили, цепи вновь зазвенели. Пройдя через весь город и вежде собирая милостыню сердобольных горожан, мы, гремя цепями, спустились к Волге. Перейдя реку по заснеженному льду, прошли большое село Бор; и вскоре потянулись мимо нас бесконечные заснеженные поля и леса.

Продав напиханные горожанами булки, я оказался гордым владельцем четырёх тяжёлых медных пятаков и двух крохотных копеечных монет. Итого, значит, двадцать две копейки. Здесь – не такие уж и малые деньги! Народ тут же нахватал у барышников скверной, мутной водки, и шёл довольный, даже горланя песни.

– Глотни, паря! – добродушно предложил мне шедший впереди Тит, показывая полупустой шкалик. С трудом изогнувшись набок, я приложился к горлышку. Какая же гадость! В нос мне ударил запах сивухи; жидкость была не сильно крепкая, может быть двадцать пять или тридцать градусов, и невероятно противная. Но за то чуть согрелся!

– Эй, шевелись! – раздался недовольный голос, и идущий сзади Фомич пихнул меня в спину. – Не задерживай обчество!

Я не стал обижаться на старого варнака. В общем-то, он был прав: любые задержки сильно нервировали всю партию арестантов.

– Что лучше приобресть-то мне, дядя? – спросил я старого каторжника. – Я водку не особо люблю!

– Ну, милок, сударик-да-соколик, если есть деньга́, то ты везде – кум королю! Можешь, к примеру так, кандалы сымать…

– В смысле? – поразился я. – Вот так, за деньги, снять кандалы?

Глава 5

– Ну да! А что бы и нет-то? Дашь, значит, две копейки конвоирам, оне с тебя их на цельный день и сымут! Конечно, за тобою, бескандальным, надобен будет особливый присмотр. Приставят к тебе, значится, солдатика, чтоб ты без кандалов-то не сбежал, ему те две копейки и пойдут, за беспокойство-то!

– Понятно. А что еще?

– За пятак к бабам пустят, – ощерился Фомич.

Гм и тут я задумался. Несмотря на самые суровые испытания, я поглядывал на особо симпатичных каторжниц. Ну, а чего тело теперь молодое, позывы естественны.

– Ну, конечно, энто дело такое, – неопределённо покрутил он наполовину бритой головой – пустют то тебя пустют, но в женской барак – не возьмут.

– И зачем всё это тогда?

– Ну, как-то устроитьси можно. Скажем, сняли с тебя кандалы, ну, идёшь ты на этапе с ими рядом, с женским-то полом, знакомишьси, сговариваешьси, ну а на привале даешь, значит, пятак конвоиру, да и идёте себе с любезной тебе молодкою в кусты!

– Дак это… Привалы-то короткие! – скривился я.

– Ну так, сударик-да-соколик, энто уж тебе надобно успевать!

Нда… Непритязательный тут народ, миловаться среди придорожных ёлок, да ещё и в условиях жёсткого цейтнота и на снегу!

– Так, ну а еще что можно тут за деньги? – поинтересовался я.

Фомич усмехнулся.

– Ну, ежели целковый наберёшь, так можешь другие кандалы себе купить, легкия…

– Чего? – у меня от удивления аж бровь дернулась, и я окончательно охренел. Покупать себе кандалы? Да еще и за целый рубль? Да что тут за порядки такие? Купи продай какой-то!

Фомич, видя мои сомнения, сокрушённо покачал головой.

– Ээх, сударик-да-соколик, не знаешь ты жизни-то! Тебе эти железки до самой Сибири переть, такую тягу. Подумай-ко, есть ли разница тебе – полпуда на себе переть, двадцать фунтов то бишь, или, скажем, всего шесть?

Чуть меньше трех килограмм быстренько перевел я для себя в привычные меры.

– Ух ты! – не удержался я от возгласа изумления. – Это такая разница?! Вот же ж… …

– Ты, сударик-да-соколик, такими словами тут не разбрасывайсси! – обиделся Фомич. – Тут за лишнее слово язык-та вмиг могут подрезать!

– Да, извини! – сконфуженно произнёс я.

Действительно, в мужском коллективе, что в армейском, что в тюремном, за словами надо следить. Забыл я это, расслабился на гражданке…

– Так, ну и что там с кандалами? Где их взять-то, «лёгкие»?

– Тут, дело такое: есть кандалы старого обрахзца, их наш брат таскает ищщо со времен государыни Екатерины, а есть новые, «газовские» – вот оне-то лёгкие, как пух! И вот, выходит так, что старые-то нам забесплатно выдают, а ежели хочешь идтить на всех кондициях, с газовскими кандалами – то надобно конвой-то ува́жить!

Услышав такое, я только скривился. Коррупция, мать её! И в моём времени, и за сто пятьдесят лет до этого – всё было одинаково, ничего не меняется… Только здесь она возведена была на какую-то прям недосягаемую высоту.

– Наверно дело хорошее, только где же го взять, целковый-то? – хмыкнул я задумчиво.

– Да я вас умоляю! Это сущие гроши, честное благородное слово! – раздался вдруг над ухом голос с характерным еврейским выговором.

Я покосился назад и глянул на одного из новеньких, что в Нижегородском остроге к нашей арестантской партии добавили еще и нижегородских каторжников. Соответственно, в Казани, Перми и в Екатеринбурге нам еще подкинут местных, и таким образом среди нас появились незнакомые лица.

Один из таких подкидышей следовал по левую руку от меня. В этом море бородатых рязанских рож выглядел он, прямо скажем, очень и очень экзотично. Высокий, худой, в круглых очёчках, с явно иудейскими чертами лица.

– Я, в самом деле, таки послушник Спасского Собора, Зосим, – сразу пояснил он свою принадлежность видя нашу реакцию.

– Что? Ты? Послушник? Не брехай, – донеслось, откуда то сзади.

– А чем вы таки, сударь, недовольны? – улыбнувшись спросил тот, глядя на всех нас поверх своих круглых очочков.

– Да ты с виду, как бы это сказать, человек такой… не православный! – с улыбкой ответил я ему.

Зосим на это лишь фыркнул.

– Ой, я вас умоляю! Если видите горбатый нос, сразу думаете, что я-таки иудей? А вот и нет! Ну, то есть, таки да, по рождению я Ицхак Моисеевич Шнеерсон. Но, хвала законам Российской империи, в православие перейти может каждый и всегда! Так что я таки Зосим, послушник Спасского староярмарочного собора! Вот тебе крест, – и он попытался что-то эдакое исполнить гремя канадалами.

Поначалу я ничего решительно не понял, но слово «староярмарочного» вывело меня из ступора.

– А, так это что, церковь возле… Нижегородской ярмарки? – поинтересовался я.

– Она самая! – кивнул Зосим.

– Ага… – только и выдал я вспоминая, что вроде бы евреи имели черту оседлости, то есть где родился там и пригодился. Вот только странно, как он там оказался или я чего-то не знаю и не понимаю.

– Вот. Вы сразу сказали «ага». Узнаю интеллигентного человека! А я сразу вас заметил, – и «Зосим» оглядел окружавших нас. – Разве какой-нибудь деревенский вахлак сказал бы так «Ага»?

– Ну, то есть, ты, будучи евреем, перешёл в православие, специально чтобы преодолеть «черту осёдлости» и проворачивать всякие делишки на Нижегородской ярмарке? Да ты, «Зосим», я посмотрю, тот еще фрукт! – уточнил я.

– Ой, ну я вас умоляю! Разве я-таки в чём виноват? Таковы законы Российской Империи. Я тут решительно не при чем, – скривился сын еврейского народа.

– Ну-ну. И как ты загремел на цугундер? – спросил я, ну а чем еще на этапе себя развлекать только разговорами.

– Тю, да разве это сложно в наше время? Ну да, я в свободное от службы время имел свой маленький интерес на ярмарочной бирже. И, да, я-таки впарил хивинцам несколько ассигнатов… ну, не совсем настоящие. А что такова? Это же враги православия – хивинцы! У них там рабство и прочие ужасы! Тем более, они увезут эти деньги к себе в Хиву, и здесь их больше никто бы и не увидел! Но нет, начальство раздуло из мухи слона, и вот я здесь в самом прежалком виде! Разве это плохо? – с грустью закончил он и на некоторое время опять наступила тишина, разбавляемая звоном кандалов.

– Тит, а Тит! – окликнул я впереди идущего.

– Чего? – охотно откликнулся подобревший после выпивки здоровяк-кузнец.

– А дай-ка этому шлемазлу отхлебнуть из шкалика! – произнёс я, догадываясь, что этот забавный крендель может порассказать еще много всего интересного, стоит только развязать ему язык как следует.

– Ой, я вас умоляю! – произнёс «Зосим» с видом герцогини, которой предложили вместо чистого кокаина понюхать солдатской махорки. – Да кто же пьёт эту гадость? Я же Вам не поц какой-то! А впрочем, давайте! – ухватил он протянутую емкость, отхлебнув из почти опустевшего шкалика, Изя-Зосим слегка порозовел и принялся бойчее греметь кандалами.

– Так а где ты жил сначала – то? – не отставал я от этого аналога Остапа Бендера.

– Житие мое протекало в славном городе Одессе, где тепло и очень много всякого гешефту! – начал еврей.

– Ну а сбежал-то чего? – подзадорил я его.

– Увы, – Зосим попытался воздеть кверху руки, отчего только загремел кандалами. – Злая судьба навлекла на меня несправедливые обвинения, и я вынужден был бросить всё и покинуть столь чудный край…

– Украл чего, что ли? – напрямик спросил Фомич, с хитринкой в глазах прислушивавшийся к нашему разговору.

– Ой, ну я вас умоляю? Ну отчего сразу «украл»? Ну да, тот вексель был поддельным. А что делать? Ко мне пришли, таки уважаемые люди, и говорят: «Изя, можешь сделать вексель?» Ну, то есть они так, конечно, не сказали, упаси Боже! Нет, они сказали мне: Изя, можешь сделать бумагу по образцу? А это были, между прочим, друзья моего покойного батюшки! Ну я, как хороший мальчик, значит, применил всё своё искусство, и сделал всё в лучшем виде, и что же? Оказалось, я подделал вексель на полмиллиона! Вы понимаете? Вексель! И один очень уважаемый в городе зернопромышленник очень на меня обиделся. А он, между прочим – грек. А они все головорезы, каких поискать! Этот, безо всякого преувеличения, достойный человек на досуге приторговывал оружием с сербскими и болгарскими инсургентами. И тот вексель как-то затрагивал их интерес. Боже милосердный! Я когда всё это узнал – на мне же лица не было! И натурально, пришлось мне бежать, а куда мне бежать? Такой воспитанный человек как я, в провинции просто зачахнет. За границу мне было нельзя – не было паспорта… тогда. И куда, спрашивается, мне-таки ехать? В Киев? Он и так скоро лопнет от ашкенази! Конечно, столь тонко чествующему человеку как я следовало податься в столицу. И вот, я быстренько окрестился и оказался…

– В Нижнем? – перебил его кто-то.

– Ну что вы! В Москве! Поначалу-то я в Москве обретался.

– А что же ты оттуда в Нижний-то рванул? – давясь от смеха, спросил я.

– Ой, ну это вообще смешная история. Приходят ко мне люди, и говорят – а можешь ли ты, Изя, сделать то-то и то-то, и показывают мне образцы. Ну я, говорю – «конечно, об чём вы сомневаетесь?» Ну и сделал, по самому разумному прайсу. Кто же знал, что я сделал нотариальную форму? И что же вы думаете? Эти люди оформили на бланке договор купли продажи на… Что бы вы думали?

– На что?

– На дом уважаемого человека и купца первой гильдии! Вот так вот, ни много ни мало! Продали его какому-то английскому милорду! Открыли на один день фальшивую нотариальную контору, оформили всё моими бланками, получили задаток в семьдесят тыщ, и фьють – скрылись на тройках, будто бы их и не было! И когда начался весь этот кипишь, куда было податься бедному Изе?

– И куда же? – поддержаял я его тон. Наверняка в саму столицу блистательный Санкт-Петербург (Петроград я не помню как называли тогда). Эх балы, мамзели и хруст французской бурки!

– Точно! И как ви-таки догадались? Нет, я определённо в вас не ошибся! Ещё когда под Рождество ви чистили снег, а я наблюдал за тем, как ви слушаете разговор того молодого господина и юной особы, я задал себе вопрос: «Изя, зачем бы деревенский парень стал бы слушать господские толки? Что он в этом вообще понимает? А потом присмотрелся и понял – ви таки понимаете, об чём они балакают»!

«Ух ты, какой глазастый! Ему палец в рот не клади!» – подумал я. Вот же хитрый Изя Шнеерсон!

Однако Фомич посматривал искоса на Изю-Зосима с ироничной хитринкою, будто бы говоря про себя «Ой, кому ты паришь?»

– А скажи-ка, мил человек – вдруг спросил он – а как же ты туда-сюда слонялсси, ежели на всех заставах требуют с приезжего пачпорт? И пачпорт энтот еще пойди получи!

– Ой, ну я вас умоляю! – с видом оскорбленной добродетели хмыкнул Изя-Зосим. – Да неужели человек еврейского происхождения не сможет добыть себе какой ни есть пачпорт? Я попросил почтенных людей, они записали меня своим приказчиком и рассказали в Городской Думе, что желают отправить меня по торговым делам во внутренние губернии нашей великой Империи.

– А что так можно? – прогудел Тит.

– Ой, я вас таки умоляю! Ви стряпчий? Законник? Может быть, ви секретарь судебного присутствия, городничий или даже прокурор? Раз так, ви би лучше представили нам Уложение о каторжанах, или Устав о содержащихся под стражею! Вот это было бы полезный предмет, а не то что ви тут говорите! Вот если бы вы нашли там скажем Уложение о каторжных – вот это было бы дело!

– Что, в смысле? Какое Уложение? Какой Устав? – не понял я.

– Уложение, по которому мы все тут устроены! Уверен вы увидели бы там много всего интересного!

Так мы и шли переговариваясь обо всем и ни о чем.

Прошло несколько дней, и я стал задумываться о покупке «лёгких» кандалов. Так как таскать на себе эту тяжесть мне уже надоело.

К тому же порвались подкандальники, кольцо сползло с петли, давит ногу все сильнее и сильнее, а до привала далеко, не дают остановиться, переобуться, поправить подкандальники: а солдатский приклад тут как тут! Солдатская партия была уже другая. Лишь офицер Рукавишников следовал с нами до самого конца, а конвойные партии от этапа к этапу менялись. Поэтому, ни унтера Палицына, ни солдата Сидорчука я уже не видел: конвойные Владимирского линейного батальона сменились на нижегородцев, конвоирующих нас до Казани. И, если с Владимирцами мы как-то уже сговорились, то как к новым подойти мы еще не знали, и арестанты страдали от излишних строгостей.

Но ведь можно было снять кандалы за две копейки в день, и это позволило бы мне хоть один день отдохнуть от этих железок.

Абзац о снятии кандалов, завидел Левицкого рядом едущего и подошел к нему.

Улучив время, я подошёл к нему и спросил:

– Господин, эээ… Левицкий?

Молодой человек с лёгким презрением посмотрел на меня. Я ни разу даже не видел его достаточно близко. Пожалуй, ему не было даже тридцати, я еще не очень хорошо определял возраст местных, все они, в сравнении с людьми моего времени, казались старше своего возраста. Так что, возможно, ему и было года не больше двадцати пяти. Усики, бакенбарды, – когда-то, очевидно, аккуратные, а теперь – неровно постриженные, один бак выше другого, не очень хорошо выбритое лицо со следами обморожения.

– Держи, бедолага! – наконец произнёс он и, достав руку из массивной меховой рукавицы, подал мне серебряную монету.

Деньги были мне конечно нужны. Даже две копейки – это день без этих проклятых железок, а корнет подавал мне, кажется, полтину. Вот только если ты себя продаешь задешово, то задешево тебя и купят!

Интерлюдия:

Я остановился перед зеркальной дверью бизнес-центра на Тверской. Москва 2005-го года шумела вокруг: улицы выли сплошь завешаны крикливой рекламой, тут и там по улице неслись дорогие иномарки, у входа в расположенный по соседству ювелирный магазин курил охранник в дорогом костюме. После чеченских гор и пыльных равнин Африки, где я наслаждался всеми прелестями службы в составе Иностранного легиона, столичная суета кружила голову. Наконец, поправив воротник потёртой кожаной куртки, купленной еще на гражданке и уже тесной в плечах, я шагнул внутрь.

В просторном холле пахло кофе и дорогим парфюмом. Шумели разговоры по мобильникам, по-деловому одетые дамочки нервно цокал каблуками по мраморному полу. Сергей назвался девушке на ресепшен, и вскоре охранник в тёмном костюме проводил его до нужной двери.

Виктор Алексеевич принимал его в светлом кабинете с большим окном. За окном гудел город, а внутри было накурено и тихо. Сам хозяин – мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в волосах – поднялся навстречу гостю.

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич, – слегка охрипшим от волнения голосом произнёс я.

– Сергей? Заходи, присаживайся, – произнёс хозяин, указывая на кресло у стола.

Я скованно присел, держа спину прямо. Виктор оценивающе окинул меня с головы до ног. Я знал, о чем он в тот момент подумал: коротко стриженные волосы, широкие плечи, на скуле заметен светлый шрам – сразу видно, не офисный клерк пришёл.

– Костя о тебе хорошо отзывался! – будто бы между прочим обронил Виктор.

Я только кивнул. Костян вернулся из Чечни еще три года назад, и как-то сразу нашел себе место под солнцем. Теперь он уже второй год работал в службе безопасности холдинга «Объединенные машиностроительные заводы», перед одним из хозяев которого я теперь и сидел. Я же, не надеясь найти нормальную работу, завербовался в Легион, и теперь, вернувшись в Россию, был рад воспользоваться протекцией бывшего однополчанина.

Виктор склонился над столом, позвонил по интеркому, небрежно бросил в него:

– Маша, принеси досье на Курильского!

Вскоре девушка в тесной белоснежной блузке вошла в кабинет, внесла ему тощую папку. Виктор раскрыл ее, бросил взгляд на меня.

– Чай? Кофе?

Я отказался. Девушка Маша ушла, и бизнесмен погрузился в изучение моего «досье». Перелистав бумаги, он наконец откинулся в роскошном кресле, сцепил пальцы на столе, губы его тронула тень улыбки.

– Значит, с войны вернулся. И в Иностранном легионе успел послужить?

– Да, недавно! – ответил я.

– Что ж, опыт у тебя серьёзный. Рекомендации от людей, которым я доверяю, тоже многого стоят. А мне как раз нужны такие люди, – Лицо бизнесмена потяжелело, будто туча накрыла горную долину. – Положение моё, скажем так, боевое. Один из моих бизнесов недавно отжали рейдеры. По беспределу: людей моих выкинули, бумаги подделали. В ОБЭП, понятное дело, даже заяву отказались принимать. Прокурорские тоже лишь руками разводят: «спор хозяйствующих субъектов, идите в суд». А пока суд судит, от завода одни стены останутся. Да и те непойми чьи. Понимаешь?

Я только кивнул: такое в те времена случалось нередко – и в Москве, и в других городах моей необъятной Родины.

– Мне надо вернуть своё, – продолжал Виктор, постукивая пальцами по столу. – Нужны головы и руки. Особенно – головы холодные и соображающие! Костя уверен, что тебе можно доверять и ты не струсишь, когда поднимется пальба. Заметь, я сказал «когда», а не «если». Понимаешь?

В глазах Виктора вспыхнул жёсткий огонёк. Впрочем, вот как раз этим меня было не удивить. Это для него, торгаша, стрельба в новинку, а нам с парнями пришлось хлебнуть всякого.

– Видал и не такое, – спокойно ответил я – Если надо – справлюсь.

– Проверим, – кивнул Виктор. – Теперь к условиям. Сколько ты хочешь получать?

Хороший вопрос! Деньги для меня всегда были делом второстепенным: в армии платили копейки, в легионе – вроде бы и неплохо, но по факту лишь на жизнь и хватало. Но надо было что-то отвечать:

– Мне много не надо. Думаю, долларов двести в месяц хватит.

Виктор приподнял брови.

– Двести? – переспросил он. – Плохо дело, парень, ты себя не ценишь.

Я опустил глаза, понимая, что сморозил глупость. Виктор продолжил жёстко, почти как командир на плацу:

– Запомни: если сам себя дёшево продаёшь, тебя дешево и купят! Твой опыт и риск стоят куда больше.

Он откинулся на спинку кресла.

– Я плачу своим людям нормально. Ты будешь получать полторы тысячи в месяц. Подъемные – тысяча. Купи себе хороший костюм, галстук – Константин знает, где это сделать в разумные деньги…

Мне показалось, что я ослышался.

– Полторы тысячи долларов? – уточнил я.

– А то! – усмехнулся Виктор. – Чувак, не позволяй оскорблять себя, соглашаясь получать мелочь! Я хорошо плачу своим людям, Костя не даст соврать, но и спрос будет серьёзный. Подходит?

Повисла тишина – не менее напряжённая, как тогда, в горах, перед тем как мы попали в засаду… Ощутив на себе цепкий взгляд Виктора, я твёрдо кивнул:

– Подходит. Я готов!

Виктор встал и неожиданно протянул мне руку:

– По рукам. Завтра в девять жду тебя здесь. Познакомишься с ребятами из охраны и сразу займёмся делом.

Я тоже поднялся и крепко пожал твёрдую ладонь бизнесмена. Никак не ожидал, что с ходу получу здесь такие деньги, Виктор, похоже, тоже остался доволен.

– Спасибо за доверие, – произнёс я на прощанье.

– Свою благодарность ты покажешь делом, – жёстко отозвался Виктор, кивнув на прощание. – До завтра. Маша проводит тебя в кассу – получишь подъёмные.

И он снова потянулся к интеркому.

На улице пахло приближающимся дождём, и я вдохнул полной грудью прохладный влажный воздух. В груди у меня поднимались одновременно облегчение и азарт: я получил работу – не подачку, а настоящее дело, где пригодятся мои навыки, а простор для карьерного роста, как уверял меня Костян, был просто безграничен. А еще я получил очень важный урок.

Не стоит размениваться на мелочи.

* * *

Я навсегда запомнил этот урок. И теперь спокойно глядя в глаза молодого дворянчика швырнул монету ему обратно и произнёс на чистом французском:

– Мне следовало бы считать себя оскорбленным, если бы я не был осведомлен, что вы, месье, находитесь относительно меня в плену заблуждения!

Глаза Левицкого раскрылись от изумления. Ведь я, арестант с рязанскою рожей и в обычной серой робе, говорил с ним по-французски.

Трудно передать словами ту перемену, которая случилась с бедным Левицким буквально на протяжении нескольких секунд. Если до того он совершенно не замечал моей укутанной в серый халат фигуры, смотрел сквозь меня, будто я был стеклянный, то теперь он глядел на меня круглыми от изумления глазами.

И только я собрался продолжить, как впереди раздался шум крики, и все шедшие каторжники замерли, и вытянули головы вверх пытаясь рассмотреть произошедшее, а солдат охранявший меня ухватил меня за плечо и потянул в сторону кандальников.

Глава 6

Пожалуй, ему не было даже тридцати. Конечно, я еще не очень хорошо определял возраст местных, а все они, в сравнении с людьми моего времени, казались старше своего возраста. Так что, возможно, ему и было не больше двадцати пяти. Усики, бакенбарды, – когда-то, очевидно, аккуратные, а теперь – неровно постриженные, один бак выше другого, не очень хорошо выбритое лицо со следами обморожения.

– Держи, бедолага! – наконец произнёс он и, достав руку из массивной меховой рукавицы, подал мне серебряную монету.

Деньги были мне, конечно, нужны. Даже две копейки – это день без этих проклятых железок, а корнет подавал мне, кажется, полтину. Вот только если ты себя продаешь задёшево, то задешево тебя и купят!

Интерлюдия

Российская Федерация, 16 марта 2005 года

Я остановился перед зеркальной дверью бизнес-центра на Тверской. Москва 2005-го года шумела вокруг: улицы выли и были сплошь завешаны крикливой рекламой, тут и там по улице неслись дорогие иномарки, у входа в расположенный по соседству ювелирный магазин курил охранник в дорогом костюме. После чеченских гор и пыльных равнин Африки, где я наслаждался всеми прелестями службы в составе Иностранного легиона, столичная суета кружила голову. Наконец, поправив воротник потёртой кожаной куртки, купленной еще на гражданке и уже тесной в плечах, я шагнул внутрь.

В просторном холле пахло кофе и дорогим парфюмом. Шумели разговоры по мобильникам, по-деловому одетые дамочки нервно цокал каблуками по мраморному полу. Я назвался девушке на ресепшен, и вскоре охранник в тёмном костюме проводил меня до нужной двери.

Виктор Алексеевич принимал в светлом кабинете с большим окном. За окном гудел город, а внутри было накурено и тихо. Сам хозяин – мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в волосах – поднялся навстречу гостю.

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич, – слегка охрипшим от волнения голосом произнёс я.

– Сергей? Заходи, присаживайся, – произнёс хозяин кабинета, указывая на кресло у стола.

Я скованно присел, держа спину прямо.

– Костя о тебе хорошо отзывался! – будто бы между прочим обронил Виктор.

Я только кивнул. Костян вернулся из Чечни еще три года назад, и, даром что десантник, как-то сразу нашел себе место под солнцем. Теперь он уже второй год работал в службе безопасности холдинга «Объединенные машиностроительные заводы», перед одним из хозяев которого я теперь и сидел. Я же, не надеясь найти на гражданке нормальную работу, завербовался в Легион, и теперь, вернувшись в Россию, был рад воспользоваться протекцией друга.

Виктор склонился над столом, позвонил по интеркому, небрежно бросил в него:

– Маша, принеси досье на Курильского!

Вскоре девушка в тесной белоснежной блузке, цокая высокими каблуками, вошла в кабинет, подав шефу тощую папку. Виктор раскрыл ее, бросил поверх нее на меня цепкий взгляд.

– Чай? Кофе?

Я отказался. Девушка Маша ушла, и бизнесмен погрузился в изучение моего «досье». Перелистав бумаги, он наконец откинулся в роскошном кресле, сцепил пальцы на столе и губы его тронула тень улыбки.

– Значит, с войны вернулся. В Иностранном легионе успел послужить?

– Да, недавно! – ответил я.

– Что ж, опыт у тебя серьёзный. Рекомендации от людей, которым я доверяю, тоже многого стоят. А мне как раз нужны такие люди, – лицо бизнесмена потяжелело, будто туча накрыла горную долину. – Положение моё, скажем так, боевое. Один из моих бизнесов недавно отжали рейдеры. По беспределу: людей моих выкинули, бумаги подделали. В ОБЭП, понятное дело, даже заяву отказались принимать. Прокурорские тоже лишь руками разводят: «спор хозяйствующих субъектов, идите в суд». А пока суд да дело, от завода одни стены останутся. Да и те не пойми чьи. Понимаешь?

Я только кивнул: такое в те времена случалось нередко – и в Москве, и в других городах моей необъятной Родины.

– Мне надо вернуть своё, – продолжал Виктор, постукивая пальцами по столу. – Нужны головы и руки. Особенно – головы холодные и соображающие! Костя уверен, что тебе можно доверять, и ты не струсишь, когда поднимется пальба. Заметь, я сказал «когда», а не «если». Понимаешь?

В глазах Виктора вспыхнул жёсткий огонёк. Впрочем, вот как раз этим меня было не удивить. Это для него, стрельба в новинку, а нам с парнями пришлось хлебнуть всякого.

– Видал и не такое, – спокойно ответил я. – Если надо – справлюсь.

– Проверим, – кивнул Виктор. – Теперь к условиям. Сколько ты хочешь получать?

Хороший вопрос! Деньги для меня всегда были больным вопросом: в армии платили копейки, в легионе – вроде бы и неплохо, но по факту лишь на жизнь и хватало. А главное – я не в том положении, чтобы торговаться. Средств на житье в Москве у меня было просто «раз-два и обчёлся». Я просто не мог упустить это место!

Виктор вопросительно поднял бровь, давая понять, что пора было что-то отвечать:

– Мне много не надо. Думаю, долларов двести в месяц хватит.

Виктор приподнял брови.

– Двести? – переспросил он. – Плохо дело, парень. Ты себя не ценишь!

Я опустил глаза, понимая, что сморозил глупость. Виктор продолжил жёстко, почти как командир на плацу:

– Запомни: если сам себя дёшево продаёшь, тебя дешево и купят! Твой опыт и риск стоят куда больше.

Он откинулся на спинку кресла, оценивающе осматривая меня с головы до ног.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ночной клуб в Коломбо.

Вернуться

2

Восточное шоу эротического характера.

Вернуться