Mythic Coder
Книга I: «Черпало Великого Огня»

Пролог. Пепел и Бульон

Храм Вкуса горел, как забытая на плите похлёбка, в которой выкипело всё, кроме последней надежды.

Купола трескались от жара, с них срывались слои золотистой глазури, осыпаясь в огонь. Пахло палёным миндалём, копчёной солью и чем-то старым, похожим на настойку из луковой шелухи. В воздухе стояла густая дымка – она резала глаза и язык, как перец, растёртый без уважения.

На самом верху, в зале котлов, стоял Архимагистр Умаст. Пламя плясало вокруг него, облизывало плиты, но не трогало центр зала, где кипел Котёл Первозвука.

Он держал черпало обеими руками.

– Первый не должен повториться, – прошептал Умаст.

Руны на древнем черпале вспыхнули багровым и погасли. В котле шумело нечто густое, словно в нём варилась не пища, а сама Память.

– Но если кто-то всё же услышит…

Он опустил черпало в варево. Выдержал три удара сердца. Поднял его – оно было пустым.

Под храмом, в коридорах, пахнущих уксусом и горькой солью, торопились люди в чёрных кулинарных робах.

– Быстрее! – скомандовала настоятельница, заворачивая младенца в тюк с пряностями. – Он не должен пахнуть страхом. Только памятью.

В нос ударил инжир, тмин, кардамон, еле заметная ваниль. Ребёнок не плакал. Он лежал тихо, будто вдыхал всё это – и впитывал в себя.

– Мы не успеем! – выкрикнул юный повар с обожжёнными руками.

Он протянул свёрток. Настоятельница вложила в него кусочек металла – чернёный, с еле заметной рунной трещиной.

– Всё, что осталось. Всё, что было первым.

Потолок с грохотом провалился. Треск шёл сверху вниз, как если бы рушился многослойный пирог. Люди побежали, неся ребёнка сквозь пар, пепел и сдобный жар.

Когда храм обрушился, небо на секунду потемнело, будто на него просыпали сажу.

А далеко на западе, среди холмов, караванщик, вёзший лепёшки, остановился. Он втянул воздух носом.

– Кто-то только что сварил что-то, но очень древнее.

Он не знал, где, не знал что, но вкус остался в его памяти до конца жизни.

Он родился в дыму и тишине. Не закричал. Не захныкал. Только распахнул глаза, когда под ним застонала земля.

Свёрток держали бережно, как слишком тёплое тесто. Его передавали от рук к рукам, запинаясь о развалины, сбиваясь с ритма.

– Не останавливаться! – выкрикнул кто-то впереди. – До соляного туннеля ещё шесть пролётов!

Гул катился за ними, как лавина сгоревших трав. Пепел летел в глаза, щипал горло, прилипал к коже, оставляя на языке странный вкус – одновременно горький и сладкий, как несказанное прощание.

Настоятельница шла последней. Она оглянулась, когда дверь в сводчатом зале взорвалась и выбросила наружу облако специй – фенхель, гвоздика, сандал. Она почувствовала, как зашевелилась ткань у неё на руках.

– Спи, – шепнула она. – Пока весь мир меняет аромат.

Они выбежали в задний двор, где раньше хранили горшки с заквасками. Теперь здесь были только обугленные столбы и один грузовой тележник с двумя кулями муки.

– Там! – показал поварёнок. – Караван!

На горизонте, словно запечённый на солнце пирог, шёл караван – из глиняных телег, поварских шатров, дымящихся походных печей. Один из них поднял глаза в подзорную ложку и пошептал.

– Храм Сольтена… Это что, дым?

Они мчались, запыхавшись, будто сами были наполнены кипящей подливкой. Навстречу им уже шли караванцы – с крюками, тросами, мешками для сбора уцелевшего.

– Что вы несли? – спросил старший.

Настоятельница молча развернула свёрток. Ткань раскрылась, и в воздух выплеснулся аромат – ни мускат, ни кориандр, а что-то тихое, хрупкое, как пар от первого утреннего хлеба. И чуть-чуть дыма.

Младенец смотрел на него. И старик почувствовал это – лёгкое пощипывание на языке, как если бы вкус сам дотронулся до него.

– Он у тебя впервые?

– Он… – Настоятельница качнула головой. – Он родился с этим.

Караванщик провёл пальцем по кромке черпака, торчащего из складки. Металл был тёплый. Не от солнца. От чего-то глубже.

– Он не должен знать, что носит это.

– Но он уже чувствует.

– Тогда… пусть забудет. И вспомнит, когда мир станет голоден.

Мешок с младенцем опустили в телегу, среди мешков с мятой, корнями пажитника и кристаллизованного сахара. Один из поваров подбросил сверху пучок укропа – чтоб не было видно.

Храм Сольтена исчез за горизонтом, оставив в небе только тонкую пепельную спираль. А в караване, в третьей телеге от конца, под тряпьем и специями, спал ребёнок, у которого не было имени.

Он шевельнул пальцами.

И черпало, лежащее рядом, вздохнуло.

Глава 1. Запах руин

Тейр проснулся от того, что воздух пах иначе.

Обычно в архивах стоял устойчивый аромат заплесневелого мускатного ореха и старой бумаги – запах, который просачивался в кожу, будто ты сам становился чуть-чуть сушёным, но сегодня было что-то иное: тёплый привкус кори, кислота уксуса, еле заметная горчинка обугленного.

Он сел, натянул куртку и медленно встал. Под босыми ногами камень был тёплым – не от солнца, а словно изнутри.

По треснувшим плитам он пробрался в дальний зал, где раньше хранили сборники рецептов Пятой Эпохи. Там всё давно обрушилось, и только пара открытых ниш в стенах осталась – в одной Тейр держал котёл, в другой – подушку.

Он подошёл к окну. Сквозь пыльное стекло руин храмового комплекса тянулся пейзаж выжженных равнин. Где-то вдалеке караванщики развешивали сушёную рыбу. Но именно изнутри, из камня под ногами, шёл этот запах – волнующий, тревожный. Он не знал, почему чувствует это.

– Опять играешь в нос, – пробормотал он сам себе и отвернулся.

Тейр был учеником архивариуса, а не каким-нибудь травником или поваром. Ему запрещалось даже прикасаться к древним утварям без разрешения. Но сегодня сегодня что-то в нём гудело, как если бы его язык вспомнил что-то раньше, чем мозг.

Он вернулся к камням и медленно опустился на колени. Провёл рукой по щели между плитами – пальцы наткнулись на металл. Осторожно, будто доставая горячий пирог, он вытянул его наружу. Это был обломок черпака: обугленный край, еле заметные руны вдоль ручки, и вес – тяжёлый, как будто он хранил внутри нечто.

Когда Тейр сжал его, мир замер.

Язык стал шершавым, как если бы кто-то посыпал его солью. Воздух сделался густым, как тесто перед расстойкой. Где-то в ушах прозвенел звук – не звон, не гул, а будто крышка котла слегка приподнялась.

Он вздрогнул и отдёрнул руку.

– Это…это… что?

Он огляделся. Пусто. Только серые плиты, пятна сажи, ветром переброшенная трава. И этот вкус – странный, сложный, как блюдо, которое никогда не пробовал, но будто знал. Тепло. Горечь. Что-то родное, тревожное. Что-то… старше его самого.

Он снова взял обломок. На этот раз крепче.

Черпало чуть дрогнуло, и на поверхности металла проступила тёплая рябь. На долю секунды Тейру показалось, что он слышит голос. Не слова. Не звук. А вкус.

Он резко выдохнул.

– Что бы ты ни был…ээ… ты не должен говорить со мной через слюну.

Он спрятал обломок под куртку и встал. Архивариусу он не скажет. И никому не скажет. Но он узнает, откуда это. Почему. И зачем.

Потому что, если однажды он снова почувствует этот вкус – он должен быть готов его понять.

Он не знал, что именно ищет, но ноги уже вели его по развалинам – туда, где камень был тоньше, а свет лился вниз широкими полосами сквозь трещины в потолке.

Ветер здесь был особенный. Не обычный сухой солёный, каким дул с равнин. Этот был слегка терпкий. Лёгкий и свежий, с кислинкой, как молодая зелень, которую впервые бросили в бульон. Он щекотал нос изнутри, будто не обдувал, а вдыхался прямо вглубь.

Тейр остановился. Закрыл глаза. Сделал короткий вдох – и сразу пожалел.

Вкус ворвался неожиданно: как будто в него воткнули ложку, размешали что-то невидимое и оставили таять. Ветром пахло спелым зерном, старым медом, гречкой, которая не досыпалась в миску. Это был не просто запах. Это было чувство – лёгкая тревога, тоска, тепло.

Он выдохнул.

– Ты серьёзно? – пробормотал он. – Мне что, теперь воздух кажется едой?

Вдалеке щёлкнула старая балка. Где-то сверху сползла плитка, ударилась об пол – глухо, как крышка кастрюли.

Он снова пошёл вперёд – шаги шуршали по песку, по осевшим травам, по зерну, случайно проросшему в щелях. Когда-то здесь была кухня – настоящая, храмовая. Место приготовления обрядовых блюд. Остались куски жаровен, погнутые крючки, даже стойка для специй с выщербленными ячейками.

Он дотронулся до стойки. По пальцам пробежал холод. Дерево зашипело.

Он отдёрнул руку.

Нет. Это не дерево. Это не ветер. Это что-то внутри него.

Он резко вдохнул ещё раз. Сильнее.

Мир сжался. Всё вокруг замерло – не в звуке, а во вкусе. Как будто язык коснулся запретного: недожаренного, недосказанного.

Перед глазами на секунду вспыхнули образы: чаша с дымящейся жидкостью, силуэт руки, черпало, вращающееся над пламенем. И звук – плеск, как если бы что-то кипело не в воде, а в памяти.

Он упал на колени.

Дышать стало трудно – как будто весь воздух вокруг стал супом, и чтобы вдохнуть, нужно было проглотить его вместе с чувством.

Он захрипел.

Но в следующую секунду вкус исчез.

Он резко выпрямился, хватая воздух ртом, как рыба. Всё снова стало обычным. Пыль, камни, ветер. Только губы всё ещё щипало. И язык, как будто тронутый солью.

Тейр медленно сел, прислонился к стене. Обхватил голову руками.

– Я схожу с ума. Я правда схожу с ума.

Он достал из-за пазухи обломок черпака. Он был холодным. Беззвучным. Безвкусным. Но когда Тейр приложил его к губам – почувствовал: в глубине металла всё ещё тлеет остаток того самого.

Он зажмурился.

– Ладно. Значит, мы играем. Только я играю тоже.

Он вернулся в архив к вечеру, когда тени становились похожи на брошенные мантии, а воздух – на вчерашний суп: чуть затхлый, но тёплый.

Обломок он держал в тряпке, как будто это могла быть специя, способная обжечь не кожу, а язык и горло.

Он разложил на полу три старых пергамента, отряхнул от пыли и положил черпало в центр. Вблизи оно выглядело ещё страннее: металл был тёмный, местами с трещинами, но гладкий, будто его когда-то полировали до блеска. На торце, где край был обломан, виднелся срез, как у хлеба – не рваный, а чёткий, почти чистый.

И вдоль ручки руны.

Он провёл по ним пальцем. Они не светились. Не шевелились. Под кожей что-то дрогнуло – как дрожжи, когда впервые попадают в тёплую воду. Каждая руна будто имела вкус: одна – как лаванда, другая – как солёная печаль, третья – как тёплая ячневая каша, которую он ел в шесть лет, в день, когда нашёл свой первый плесневелый манускрипт.

Он наклонился ближе.

Металл пах дымом. Не гарью, не углём – именно дымом, каким пахнут дрова после правильной варки. И ещё чем-то невозможно уловимым, как если бы старая легенда пыталась вспомниться через запах проникающий в нос.

– Ты настоящий, – выдохнул он. – И ты не должен быть здесь.

Он знал все утвари, хранившиеся в архивах. Архивариус лично проверял их и клеймил безопасными. Ни один предмет не должен был остаться неучтённым. Ни один – кроме этого.

Он посмотрел на окно. За ним вечер становился густым, как заварка.

Обломок всё ещё лежал на пергаментах, будто ждал.

– Ладно, – сказал Тейр. – Я не знаю, откуда ты. Но если вкус у тебя настоящий тогда я тебя сохраню.

Он вытащил старую кожаную сумку, вывернул её, стряхнул обломки сухих специй и вложил туда черпало. Плотно закрыл. Положил под голову, как подушку.

И лёг.

Долго не мог заснуть. В ушах ещё плескался звук. Тихий. Как будто в глубине, в чужом котле, кто-то помешивал бульон.

Глава 2. Карта вкуса

Утро пахло кисло словно тесто.

Тейр просн

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.