Клэр Дуглас
Моя новая сестра

Claire Douglas

The Sisters

Copyright © Claire Douglas, 2015

All rights reserved

© Смирнова М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается памяти моего брата Дэвида и моей сестре Сэм

Я хотела бы иметь больше сестер, дабы потеря одной из них не оставляла такой тишины.

Эмили Дикинсон

…мы близнецы и потому любим друг друга сильнее, чем прочие люди…

Луиза Мэй Олкотт, «Маленькие мужчины» [1]

Глава первая

Я вижу ее повсюду.

Она маячит за окном итальянского ресторанчика на углу моей улицы. В руке у нее бокал вина – какого-то игристого, наподобие просекко, – она смеется, запрокидывая голову, белокурое каре обрамляет ее лицо в форме сердечка, изумрудные глаза сверкают.

Она пытается перейти дорогу, сосредоточенно покусывая нижнюю губу, пока терпеливо ждет просвета в уличном движении, ее верная коричневая сумка покачивается на согнутой в локте руке.

Она бежит на автобус в своих черных сандалиях и облегающих джинсах, очки в тонкой оправе сдвинуты наверх и прижимают волосы надо лбом, подобно ободку.

И каждый раз, когда вижу ее, я бросаюсь к ней, машинально вскидывая руку, чтобы привлечь ее внимание. Потому что в эту долю секунды я забываю обо всем. В этот крошечный промежуток времени она по-прежнему жива. А потом память обрушивается на меня сокрушительным цунами эмоций, и я тону в них. Тону в осознании того, что это не она, что это никак не может быть она.

Люси повсюду – и нигде. Такова реальность.

Я никогда больше не увижу ее.

Сегодня, ранним шумным вечером пятницы, она стоит возле вокзала Бат-Спа и раздает рекламные листовки.

Я замечаю ее, когда сижу в кафе напротив, потягивая капучино, и даже сквозь залитое дождем окно сходство этой девушки с Люси заставляет меня получше присмотреться к ней. То же худощавое тело, окутанное алым плащом, светлые волосы до плеч и слишком широкий рот, неизменно создававший впечатление, будто ей весело – даже когда она была глубоко несчастна. Она держит над головой пятнистый зонтик, защищаясь от очередного нежданного весеннего ливня, и с ее лица не сходит улыбка, даже когда недовольные прохожие, спешащие в магазин или на пригородный поезд, игнорируют ее или когда проезжающий автобус посылает в ее сторону маленькую приливную волну, обдавая брызгами ее голые лодыжки и изящные туфли-лодочки с леопардовым принтом.

Мой желудок сжимается, когда группа мужчин в деловых костюмах на несколько долгих секунд заслоняет ее от меня, в едином порыве направляясь в сторону вокзала. И я испытываю почти осязаемое облегчение, когда вижу, что ее не унесло толпой, что она стоит на том же самом месте, протягивая листовки равнодушным прохожим. Она роется в огромной вельветовой сумке, пытаясь придерживать согнутым локтем рукоять зонтика, и по тени усталости, скрывающейся за бодрой улыбкой, я вижу – скоро она завершит свой рабочий день.

Я не могу упустить ее. Я залпом проглатываю свой кофе и даже не обращаю внимания на то, что горячий напиток обжигает мне нёбо, потом вылетаю за дверь, под дождь, на бегу надевая ветровку. Поспешно застегнув молнию, я натягиваю на голову капюшон – иначе волосы промокнут и слипнутся сосульками – и пересекаю дорогу. По мере приближения я вижу, что эта женщина лишь отдаленно напоминает мою сестру. Волосы у нее скорее рыжевато-каштановые, чем белокурые, глаза цветом напоминают прозрачный акациевый мед, а нос – чуть-чуть вздернутый, с россыпью веснушек. И еще она выглядит старше, возможно, чуть-чуть за тридцать. Но она так же красива, как Люси.

– Привет, – улыбается она, и я осознаю́, что стою рядом с ней и глазею на нее в упор. Но она не выглядит встревоженной. Должно быть, привыкла, что люди таращатся на нее. Похоже, она даже рада тому, что кто-то решил остановиться рядом с ней.

– Привет, – выдавливаю я, когда она протягивает мне размякшую от дождя листовку. Я беру бумажку и быстро пробегаю по ней глазами. Отмечаю яркую картинку и слова «Художники Бэр-Флэт» [2] и «Открытая студия» – а потом поднимаю на девушку вопросительный взгляд.

– Я художница, – объясняет она.

По двум красным пятнам, появившимся на ее округлых щеках, я догадываюсь, что она новичок в этой профессии, что еще не заслужила право называть себя художником – скорее всего, она просто взрослая ученица. Она говорит мне, что в ее доме есть студия и что она открывает ее для публики в рамках акции художников Бэр-Флэт.

– Я делаю и продаю украшения, но там будут и другие, со своими картинами или фотографиями. Если вам интересно, приходите, пожалуйста, будем рады.

Теперь, стоя рядом с ней, я вижу, что в ушах у нее непарные цветные сережки, и гадаю: то ли она сделала это намеренно, то ли надела утром по рассеянности, не заметив, что они разные. Мне нравится это – Люси тоже могла бы так сделать. Люси была из тех людей, которых не волнует, если оттенок губной помады отличается от цвета блузки или если сумка подобрана не в тон туфлям. Если она видела что-то, что ей нравилось, она надевала это вне зависимости от чего бы то ни было.

Девушка замечает, как я смотрю на ее уши.

– Я сделала их сама, – гордо говорит она, дотрагиваясь до левой сережки, желтой и изящной, в форме цветка маргаритки. – Кстати, меня зовут Беатриса.

– Я Аби. Аби Кавендиш.

Я жду ее реакции. Эта реакция почти неуловима, однако я уверена, что в глазах девушки мелькает узнавание при упоминании моей фамилии. И я знаю: она наверняка видела ее не в качестве подписи к моим заметкам в газете. Потом говорю себе, что я параноик; я постоянно работаю над этим со своим психотерапевтом Дженис. Даже если Беатриса в свое время читала статьи в прессе или смотрела новости относительно Люси, вовсе не обязательно, что она вспомнит об этом: это случилось почти полтора года назад. Другая история, другая девушка. Мне это хорошо известно, когда-то я ежедневно писала заметки о таких вещах. Теперь я нахожусь по другую сторону. Я сама фигурировала в новостях.

Беатриса улыбается, и я стараюсь выкинуть из головы мысли о сестре. Переворачиваю листовку, притворяясь, будто размышляю о возможности пойти на это мероприятие; дождь барабанит по зонтику Беатрисы и по капюшону моей ветровки с мерным «тук-тук-тук».

– Извините, она мокрая. Не лучшая идея – раздавать листовки под дождем, верно? – Она не ждет моего ответа. – Вы не обязаны ничего покупать, можете просто прийти и посмотреть, привести с собой друзей. – Голос у нее мягкий, такой же солнечный, как ее улыбка. В нем звучит легкий акцент, который я не могу опознать. Что-то северное, возможно Шотландия. Я никогда не умела распознавать акцент.

– Я в Бате достаточно недавно, так что у меня мало знакомых. – Слова слетают с моего языка прежде, чем я успеваю их обдумать.

– Ну, теперь вы знакомы со мной, – тепло отвечает она. – Приходите, я могу представить вас кое-кому, кого вы не знаете. Это интересные люди.

Она склоняется ближе ко мне и заговорщически шепчет:

– И кроме того, это отличный способ заглянуть в дом к другим людям.

Она смеется. Смех у нее высокий и звонкий. Точь-в-точь как у Люси – и это подкупает меня.

Все то время, пока я бреду по вымощенным брусчаткой переулкам, уголки моих губ невольно изгибаются вверх от воспоминаний о ее улыбке, ее теплоте. Я уже знаю, что завтра заеду к ней.

Мне не требуется много времени, чтобы добраться до моей однокомнатной квартиры. Она размещается в красивом георгианском здании на плотно застроенной домами стороне дороги, ведущей прочь от Сёркуса, – машины здесь припаркованы буквально бампер к бамперу. Вхожу в обшарпанный вестибюль с серым вытертым ковром на полу и стенами, облицованными лососево-розовыми древесно-стружечными плитами, останавливаюсь, чтобы отклеить бурый конверт от подошвы своего конверса. Смотрю на письма, раскиданные по вестибюлю, и с надеждой подбираю их, увидев, что они адресованы мне. Конверты «украшают» грязные следы – соседи прошлись по ним, даже не озаботившись поднять. Я просматриваю их, и мое сердце слегка опускается: здесь только счета. Никто больше не пишет письма – и уж точно не пишет их мне. Наверху, в коробке, стоящей на гардеробе, у меня хранятся письма, записки, корешки от входных билетов в музеи и другие следы жизни Люси. Я забрала их из ее комнаты после ее смерти. Мы обе хранили всю нашу переписку более чем за десять лет, с тех пор, как учились в разных университетах, – и до тех пор, пока не смогли приобрести компьютеры и ноутбуки, до тех пор, пока вообще не узнали, что такое электронная почта.

Я протискиваюсь мимо горных велосипедов, принадлежащих спортивной чете, которая проживает в подвальной квартире, изрекаю ругательство, оцарапав лодыжку о педаль, и взбираюсь по лестнице на верхний этаж. Я по-прежнему сжимаю рекламную листовку, которая уже начала расползаться от дождя.

Я отпираю входную дверь и вхожу в прихожую, которая выглядит намного круче, чем захламленный общий вестибюль внизу. Квартира съемная, однако ее хозяин еще до моего приезда покрасил стены в бледно-серый цвет и сделал деревянный пол «под дуб». Потом здесь побывала мама и быстренько украсила квартиру ковриками, пледами и фотографиями в рамках, чтобы придать этому месту более домашний вид – дабы у ее единственного оставшегося ребенка была хоть какая-то причина жить.

Когда я снимаю мокрую куртку, вижу на боковой полочке вешалки, отделанной черным шпоном, свой мобильный телефон, и мое сердце замирает. Я в страхе хватаю мобильник, надеясь, что на нем не будет пропущенных звонков, но их десять. Десять. Я пролистываю список. Большинство из них от мамы, но парочка – от Нии, наряду с голосовыми сообщениями, в которых меня просят перезвонить, и в голосах этих сквозит почти неприкрытая паника. Меня не было дома всего два часа, но я знаю: мои близкие думают, будто я пыталась покончить с собой. Почти год прошел с того момента, как я оказалась там – мне до сих пор невыносимо думать об этом, – но они по-прежнему считают меня психически нестабильной, неуравновешенной и полагают, будто меня нельзя надолго оставлять в одиночестве. Я натягиваю рукава джемпера на запястья, неосознанно пряча серебристые шрамы, которые почти перестали быть заметными.

Квартира заполнена угрюмыми тенями, хотя только-только пробило пять часов. Пейзаж за окнами выглядит так, словно на Бат набросили огромное грязно-серое полотнище. Я включаю лампу в гостиной, и ярко-оранжевое сияние мгновенно делает обстановку теплее; потом сажусь на диван, намереваясь позвонить родителям. Это нужно сделать как можно скорее, иначе папа примчится сюда на своей кислотно-зеленой «Мазде», притворяясь, будто он просто «проезжал мимо», хотя на самом деле он хочет убедиться, что я не лежу без сознания на кровати в окружении пустых флакончиков из-под таблеток.

Мобильник прерывает мои раздумья негромкой мелодией «Waterloo Sunset» в исполнении группы The Kinks, и я от неожиданности роняю его и в ступоре наблюдаю, как он скачет по полу. К горлу подступает паника. Я не узнаю́ имя, высветившееся на экране. Я не знаю, кто мне звонит. Сердце начинает учащенно колотиться, я чувствую, как потеют ладони, переворачивается желудок, сжимается гортань – такие знакомые ощущения. «Успокойся, вспомни дыхательные упражнения. Это должен быть кто-то, кого ты знаешь. Эта песня что-то означает для тебя. «“Waterloo Sunset”. Лондон. Ния». Конечно.

От облегчения я едва ли не смеюсь. Это звонит Ния. Всего лишь Ния. Мое сердце замедляет свое неистовое биение, и я наклоняюсь, чтобы поднять телефон. К этому моменту музыка умолкает, и в списке пропущенных звонков в очередной раз высвечивается имя Нии.

– Ради всего святого, Аби, ты заставила меня поволноваться. Я уже несколько часов пытаюсь связаться с тобой, – ворчит она, когда я ей перезваниваю.

– Меня не было дома всего два часа, я просто забыла взять с собой телефон.

– Чем ты занималась? – Я отмечаю нотки сомнения в ее голосе, как будто она подозревает, что я собиралась повеситься в лесу или сунуть голову в газовую духовку. – У тебя что, нет никакой работы?

Я подавляю вздох. Когда-то я работала выпускающим редактором в глянцевом журнале. Теперь я лишь время от времени занимаюсь фрилансом как журналист, когда у меня есть для этого настроение – или, скорее, когда у меня заканчиваются деньги. Лишь горстка знакомых не отвернулась от меня, и это неудивительно после всего, что случилось за последний год с лишним.

– Миранда говорит, что сейчас для меня нет особой работы, – лгу я.

Миранда, моя прежняя начальница, – одна из тех, кто от меня не отвернулся. Я бросаю в направлении кофейного столика листовку, которую все еще держу в руке, но промахиваюсь, и листок, тяжелый от дождевой воды, шлепается на пол. Теперь он превратился в комок бумажной массы, строки на нем невозможно прочесть, но эта надпись буквально запечатлелась на сетчатке моих глаз. Я сбрасываю кроссовки, потом кладу ступни на бархатные подушки и смотрю сквозь створчатое окно на крыши Бата, пытаясь разглядеть над кирпичными зданиями шпиль аббатства. Дождь резко прекращается, и солнце пытается пробиться сквозь черные тучи.

Тон Нии смягчается.

– Ты в порядке, Абс? Ты живешь теперь одна в едва знакомом тебе месте, и…

– Мама и папа живут в четырех милях отсюда.

Я заставляю себя рассмеяться, но ирония ситуации не ускользает от меня. В восемнадцать лет я отчаянно хотела поступить в университет, чтобы сбежать от родителей, прочь из маленького городка Фарнем в Суррее, где мы жили тогда. А теперь представьте мое нынешнее положение. Мне почти тридцать лет, и я, как маньячка, последовала за ними в этот город, куда они переехали, чтобы попытаться заново построить свои разбитые жизни. Вряд ли у них это получится, если я буду болтаться рядом и напоминать им об их потере.

Я не могу заставить себя рассказать Ние о Беатрисе. Пока не могу. Только не после того, что было в прошлый раз. Ее это только встревожит.

– Честное слово, со мной все в порядке, Ния. Я гуляла по Бату, а потом начался дождь, и я пошла в кафе выпить кофе. Не волнуйся за меня. Мне здесь нравится. В Бате спокойно.

«В отличие от моей души», – добавляю я про себя.

– Спокойно? – хмыкает она. – Я думала, там полно туристов.

– Только летом. Я имею в виду, здесь довольно многолюдно, но нет такой толчеи, как в Лондоне.

Она замолкает, и я понимаю: вот оно. Все, что осталось невысказанным между нами, заключено в одном слове. Лондон. Я знаю, что именно она думает об этом. А как иначе? Только об этом я и думаю, когда беседую с ней. Та тесная квартирка в викторианском террасном домике, где мы жили втроем. Тот последний вечер. Последние часы Люси.

– Я скучаю по тебе. – Голос Нии звучит тихо, умиротворяюще знакомо, с мягким валлийским акцентом.

На секунду я закрываю глаза и представляю свою прежнюю жизнь: шум и суету Лондона, работу, которую я любила, множество блестящих вечеринок и гламурных мероприятий, куда я попадала благодаря Ние, работающей в модном пиар-агентстве, Люси и Люк, Каллум…

Но, оглядываясь назад на тот вечер, я как будто наблюдаю чью-то чужую жизнь – настолько она отличается от той, которую я веду сейчас.

– Я тоже по тебе скучаю, – шепчу я, а потом принуждаю себя заговорить бодрее: – Как тебе живется в Мусвелл-Хилле? Похоже на Бэлем?

– Разница есть, но можно считать, что и нет. Ты понимаешь, о чем я, – вздыхает она. Я в курсе, что она имеет в виду. – Абс, я должна тебе кое-что сказать. Это уже давно меня беспокоит. Я до сих пор не уверена, стоит ли тебе знать…

– Ну… ладно… – Я начинаю испытывать тревогу.

– Дело в том, что Каллум… он связывался со мной.

Я жду, когда меня охватит паника. Но нет ничего, кроме легкого трепета в районе пупка. Неужели это антидепрессанты так подействовали на меня? Притупили ощущения, стерли саму память о нем? Я пытаюсь представить его: рост шесть футов два дюйма, почти черные волосы, голубые глаза с густыми ресницами, узкие джинсы и кожаная куртка. «Я любила его», – напоминаю я себе. Но он тоже связан с воспоминаниями о том вечере. Он навсегда запятнан ими, как и все остальное.

– Чего он хотел? – Я пытаюсь говорить беззаботно, но знаю, что Нию не обманешь. Она моя лучшая подруга, она присутствовала при тех событиях, и она знает, как много он для меня значил.

– Он попросил у меня твой номер. Он хочет поговорить.

– Черт побери, Ния, – выдавливаю я, рвано, хрипло дыша, – ты сообщила ему? Он знает, где я живу? Если он знает, то передаст Люку. Ты обещала мне, что не скажешь им, куда я переехала. Ты обещала. – Мой голос становится пронзительным, когда я вспоминаю лицо Люка, каким видела его в последний раз: застывшая маска скорби – и то, как бесстрастно он сказал, что никогда не простит мне смерть Люси. Его слова, как и его отстраненность, ранили меня так же больно, как и лезвие, которым я полоснула себя по запястьям.

– Аби, успокойся, – призывает Ния. – Я ничего ему не сообщала. По-моему, Люк и Каллум сейчас вообще живут порознь.

– Прости, пожалуйста, – лепечу я, пытаясь подавить тревогу и страх. – Я не смогу с ним говорить. Не смогу. Никогда больше…

– Все в порядке, Аби. Не волнуйся. Я ничего не рассказала ему о тебе. У меня есть его номер, если ты когда-нибудь решишь, что готова поговорить с ним… – произносит она.

Я молчу, зная, что никогда не буду готова. Потому что поговорить с ним – все равно что вернуться в тот вечер, когда я убила свою сестру.

Глава вторая

Дом, в котором живет Беатриса, стоит по левую сторону обсаженного деревьями тупика. Проезжую часть обрамляют горделивые пятиэтажные здания с террасами в георгианском стиле, устремленные к безоблачному небу, а там, где улица расширяется, оборудованы закрытые теннисные корты – предположительно для личного пользования жильцов.

Наконец-то выглянуло солнце, словно празднуя первый день майских выходных, и я слышу вдалеке жужжание газонокосилки и звонкий лай собаки. Я стягиваю кожаную куртку, сворачиваю ее и засовываю под мышку, застыв на тротуаре возле дома на Поупс-авеню, адрес которого я запомнила, прочитав листовку Беатрисы. Белый «Фиат‑500» с двумя параллельными полосами зеленого и красного цвета припаркован на дороге перед коваными воротами. Большие каменные ступени ведут к широкой двери насыщенного ярко-синего цвета с выгравированным на стекле фрамуги номером девятнадцать. Неужели это то самое место, которое мне нужно? Все здесь выглядит слишком богато, слишком роскошно. Это точно не та студенческая квартира, которую я успела себе вообразить.

Не успев убедить себя в том, что мне нужно уйти отсюда, я уже открываю ворота и иду по короткой дорожке, выложенной черно-белой плиткой, мимо толстого рыжего кота, который умывается на ухоженном газоне. Я колеблюсь, чувствуя сухость в горле, прежде чем нажать на старомодный латунный дверной звонок. Волна тошноты накатывает на меня, когда за этой богато украшенной дверью, которая может открыть мне путь к новому этапу моей жизни, раздается протяжный звон.

Я жду, и сердце бешено колотится. Затем я слышу глухой стук шагов, дверь отворяется, и передо мной появляется Беатриса с широкой улыбкой на лице. Ноги у нее босые, ногти на них покрыты черным лаком, платье антрацитового цвета ниспадает до колен, резко контрастируя с красивым серебряным кулоном, который свисает в ложбинку между маленькими грудями. Изящная татуировка в виде гирлянды из маргариток обвивает ее лодыжку, словно виноградная лоза.

– Я так рада, что ты пришла! – Похоже, она искренне рада меня видеть. – Проходи.

Она ведет меня по длинному широкому коридору, выложенному камнем кремового цвета в тон внешней отделке дома. Я рассматриваю причудливую цветную люстру, свисающую с потолка, стойку для одежды, которая выглядит так, будто вот-вот прогнется под тяжестью висящих на ней курток. Светодиодные гирлянды со стеклянными плафончиками-маргаритками вьются вдоль балюстрады лестницы, ведущей на верхний этаж, на полу лежат небольшие коврики, тоже в форме маргариток (должно быть, Беатриса неравнодушна к этим цветам), старомодный отопительный радиатор выкрашен в розовый цвет. В доме пахнет пармскими фиалками, этот аромат смешивается со слабым запахом сигаретного дыма.

– Ух ты! – не могу удержаться я, окидывая взглядом прихожую. Ваза со свежими маргаритками стоит на старинном приставном столике рядом с маленькой стеклянной пепельницей, заваленной связками ключей. Туфли с леопардовым принтом, которые были на Беатрисе вчера, аккуратно лежат рядом с радиатором. – Какой потрясающий дом. Чей он?

Она смотрит на меня с изумлением, а потом смеется уже знакомым звонким смехом.

– Конечно же, мой. Ну, то есть мой и Бена. Пойдемте, все спустились вниз. – Она прикрывает дверь, повернув ручку, но не запирает на ключ – чтобы не выбегать на звонки постоянно, как объясняет она. Не то чтобы она считала само собой разумеющимся, будто сюда придет много народа.

– Я сегодня впервые открываю для посетителей свою студию, – говорит она. – На этой улице довольно много тех, кто собирается присоединиться к открытому домашнему показу в эти выходные, и еще несколько человек с других улиц, так что в целом это должно вызвать интерес.

Она выглядит взволнованной, даже щеки у нее порозовели от предвкушения, по коридору она передвигается почти вприпрыжку. Я следую за ней, желая узнать, кто этот Бен, о котором она упомянула. Если она замужем, это может многое изменить.

Мы проходим мимо двух больших комнат-студий, в одной из которых на большом мольберте стоит забрызганный краской холст, а в другой – странная белая скульптура с гладкой поверхностью, напоминающая Цербера – трехголового пса из греческих мифов. У меня по коже пробегают мурашки.

Лестница из камня-плитняка плавными изгибами уходит вниз, в большую подвальную кухню с расписанными вручную шкафами серо-голубого цвета. Столешницы из бледного мрамора с темными прожилками напоминают с виду сыр сорта «Стильтон». За деревянным столом сидят две девушки и один мужчина, они пьют и болтают. Широкоплечая пухлая женщина с пирсингом в носу и вьющимися волосами, выкрашенными в черный цвет и стянутыми на затылке так туго, что брови у нее вздернуты, точно от удивления, стоит у старой печи Aga, потягивая из чашки что-то горячее – судя по курящемуся над напитком пару. Заметив меня, стоящую позади Беатрисы, она тепло улыбается, сверкнув золотым зубом.

– Привет, я Пэм, – говорит она с густым акцентом уроженки Уэст-Кантри. – Вы сестра Беатрисы? Вы похожи как две капли воды.

Беатриса смеется – чуть-чуть излишне громко.

– У меня нет сестры, – отвечает она, прежде чем повернуться ко мне. – Но я всегда хотела, чтобы она у меня была.

При мысли о Люси у меня в горле встает комок, и я понимаю, что чутье не подвело меня, когда я решила подойти к Беатрисе. Она защитным жестом кладет руку мне на плечо.

– Итак, это Аби. Она наш первый… Как бы это сказать? Потенциальный клиент?

Беатриса вопросительно поднимает брови. Я осознаю́, что все присутствующие смотрят на меня, и это вызывает у меня желание немедленно убежать обратно, в безопасность своей крошечной квартирки. Я не привыкла знакомиться с новыми людьми – точнее, уже отвыкла. Я всю жизнь – всю свою новую жизнь – старалась не выделяться и держала свои эмоции под контролем, и вот я в этом огромном, причудливо оформленном доме с незнакомыми людьми.

– Вы пришли посмотреть на наши работы? – спрашивает Пэм. – Это замечательно. Наверное, сразу понятно, что мы никогда не показывали их раньше?

Она смеется, раскатисто и от души, и я сразу же проникаюсь к ней симпатией.

Я стою и молчу. Когда я потеряла способность вести светские беседы? Хотя я знаю ответ. Люси всегда была более общительной из нас. Беатриса сжимает мое плечо, словно читает мои мысли, и я благодарна ей за это. Я знаю, что она уже понимает меня.

– Пэм пишет невероятные картины, она живет в одной из комнат в мансарде, – поясняет Беатриса. Убрав руку с моего плеча, она поворачивается, чтобы указать на симпатичную девушку с подстриженными под пикси обесцвеченными волосами, сидящую за столом. – А это Кэсс, она потрясающий фотограф. Она тоже живет здесь, а рядом с ней сидит Джоди. Она скульптор.

Я киваю Кэсс, а затем Джоди, которая выглядит ненамного старше Кэсс; у нее темно-русые волосы, яркие голубые глаза и капризно надутые губы. Я предполагаю, что именно она создала то трехголовое чудовище наверху.

Беатриса отходит от меня и направляется к единственному мужчине на кухне; все это время я старалась не смотреть на него, хотя чувствовала на себе его взгляд с того момента, как вошла в кухню. При ее приближении он поднимается, и становится видно, какой он высокий, но при этом крепко сложенный.

– А это мой Бен, – говорит она, обнимая его за талию.

Она достает ему макушкой только до плеча. Я отмечаю, что Бен – примерно ровесник Беатрисы, лицо его усыпано веснушками, глаза орехово-карего оттенка, лохматая шевелюра песочного цвета. Внезапно я понимаю, что он красив. Не совсем в моем вкусе, но тем не менее хорош собой. Он одет в элегантные джинсы цвета индиго и белую футболку поло от Ральфа Лорена. Я бросаю взгляд на его левую руку, проверяя, нет ли на ней обручального кольца, и по какой-то необъяснимой причине испытываю облегчение, когда вижу, что пальцы Бена ничем не украшены. Я не могу понять, почему это так радует меня, – и даже не знаю, хочу ли я видеть одиноким его или Беатрису.

К своей досаде, я заливаюсь румянцем.

– Привет, – робко здороваюсь я, размышляя о том, какая они красивая пара. – Вы тоже художник?

Его взгляд сканирует мое лицо, и у меня возникает ощущение, будто он пытается понять, кого я ему напоминаю.

– Определенно нет. Если только от слова «худо», – усмехается он. У него мягкий шотландский акцент, более выраженный, чем у Беатрисы. Он похож на Дэвида Теннанта [3].

Беатриса тычет его локтем в бок.

– Бен, – укоряет она, – не принижай себя. Мой брат – очень умный, он занимается компьютерами, – объясняет она, с нежностью глядя на него.

Брат. Конечно. Теперь, когда она это сказала, я вижу сходство: одинаковая россыпь веснушек на носу, одинаковая форма полных губ. Только глаза у них разные. Беатриса почти неохотно отстраняется от него и хлопает в ладоши.

– Так, давайте все разойдемся по своим местам. Аби, почему бы тебе не пойти со мной – мне бы не помешало честное мнение о том, как я все организовала. Ты не против?

Я киваю, польщенная просьбой, и мы все отправляемся за ней, будто послушная свита. Поднимаясь по лестнице вслед за остальными, я оборачиваюсь, чтобы бросить взгляд назад. Бен все еще стоит посреди кухни. Встретившись с ним глазами, я быстро отворачиваюсь и бегу вверх по ступенькам, мои щеки пылают.

– У меня сейчас нет студии, – говорит Беатриса, пропуская меня в свою спальню и подпирая дверь цветочным половичком.

Пэм, Джоди и Кэсс скрылись в своих комнатах, чтобы начать подготовку, хотя мне кажется, что Джоди не собирается в ближайшее время продавать трехголовую скульптуру, которую я видела внизу.

Комната Беатрисы огромна, с высокими потолками и замысловатой отделкой. Она могла бы принадлежать кинозвезде 1940-х годов; бархатное изголовье цвета соболиного меха с декоративными пуговицами, бледные шелковые простыни и стены, отделанные под алебастр. Мои ноги утопают в ковре оттенка «шампань». У створчатого окна Беатриса расположила туалетный столик во французском стиле с блестящими серьгами-гвоздиками, аккуратно разложенными на полуночно-синем бархате – словно россыпь звезд, мерцающих в ночном небе. За серьгами – подставка в форме дерева. С ее ветвей маняще свисают серебряные ожерелья.

– Ого, – говорю я, подходя к украшениям, – неужели это ты все сделала? Они великолепны.

– Спасибо, – застенчиво отзывается Беатриса. Она стоит позади меня, поэтому я не вижу ее лица, но по интонации догадываюсь, что она покраснела от моего комплимента, и мне кажется забавным, что она не осознает, насколько она талантлива.

И тут я вижу это, свисающее с одной из веток. Короткая серебряная цепочка с маргаритками, причудливо выложенными в форме буквы «А». Мое сердце замирает. Это украшение предназначено мне судьбой, я в этом уверена. Как будто Беатриса каким-то образом заранее знала, что в ее жизни появится девушка именно с таким инициалом. Я протягиваю руку и касаюсь его, проводя пальцами по маргариткам.

– Тебе нравится? – Беатриса так близко, что ее дыхание касается моей шеи.

– Очень нравится. Сколько оно сто́ит?

Она делает шаг ко мне и снимает ожерелье с подставки, положив его на ладонь. Потом протягивает его мне.

– Вот, я хочу, чтобы оно было у тебя.

– Я не могу… – начинаю я, но она жестом останавливает меня и просит повернуться и примерить ожерелье. Я убираю волосы, чтобы она могла надеть цепочку мне на шею. Ее пальцы холодят мою кожу.

– Вот так, – говорит она и, положив руки мне на плечи, мягко разворачивает меня к себе лицом. – Идеально.

– Пожалуйста, позволь мне заплатить тебе за него, – прошу я, испытывая неловкость от ее щедрости.

Она пренебрежительно машет рукой.

– Назовем это благодарностью за то, что ты поможешь мне сегодня. – Она озабоченно морщит нос. – Ты ведь останешься и поможешь, правда?

Я дотрагиваюсь до ожерелья на шее.

– Как я могу отказаться? – Я обращаю это в шутку, не желая, чтобы она знала, что я изначально намеревалась остаться. И что я сделала бы это даже безвозмездно.

День пролетает незаметно, в комнату Беатрисы стекается поток людей, желающих посмотреть на ее украшения. Некоторые из них – просто бездельники, пришедшие поглазеть на чудесный дом Беатрисы, другие спускаются из мансардных комнат, купив одну из фотографий Кэсс или картин Пэм. Мы быстро вживаемся в свои роли: Беатриса – в роль продавца, я – в роль кассира. И, несмотря на загруженность, я обнаруживаю, что получаю от этого всего удовольствие. Беатриса общается со всеми так уверенно и непринужденно, что я не могу не восхититься ею. Я испытываю разочарование, когда в семь часов вечера Пэм высовывается из-за двери, чтобы спросить, не пора ли закругляться.

– Определенно пора, я устала, – признаётся Беатриса, падая на кровать.

Пэм добродушно закатывает глаза и скрывается в коридоре – я слышу, как удаляются ее тяжелые шаги.

– Что ж, было очень весело. Ты останешься на бокал вина? – спрашивает меня Беатриса. – Думаю, нам нужно отпраздновать.

– С удовольствием, – говорю я, хотя предпочла бы еще побыть здесь, с ней. У нас был такой чудесный день, один на двоих, и я наслаждалась ее обществом сильнее, чем предполагала. Мы были одной командой, и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Если мы спустимся вниз, мне придется вести светские беседы с остальными. Мне придется делить Беатрису с ними. Я чувствую себя немного подавленной, когда помогаю ей упаковать немногие оставшиеся у нее украшения в коробочки нужного размера.

– Интересно, чем Бен занимался весь день? – рассуждает она, упрятывая под крышку один из браслетов. – Думаю, он хотел держаться подальше от всего этого.

Она издает короткий резкий смешок, но я чувствую ее разочарование от того, что Бен не пришел посмотреть, как у нее дела.

– Он старше тебя? – интересуюсь я, протягивая ей пару сережек.

Она берет у меня серьги и убирает их в коробку.

– Всего на пару минут. Мы близнецы.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Близнецы. Беатриса умолкает.

– Ты в порядке, Аби? Ты так побледнела…

Я откашливаюсь.

– Это… ну, я тоже близнец. Была близнецом. То есть я близнец.

Я говорю бессвязно, потому что ненавижу рассказывать людям о Люси. Ненавижу, когда они смотрят на меня со смесью жалости и смущения, страшась, что я могу разрыдаться. Неизбежно наступает неловкое молчание, потом они отворачиваются, чтобы уставиться на свою обувь или на свои руки – куда угодно, только не на меня, – и бормочут, как им жаль, и сразу меняют тему разговора, оставляя меня в раздумьях: не совершила ли я серьезный промах, упомянув о своей умершей сестре? Некоторые из моих старых друзей избегают меня с тех пор, как умерла Люси. Ния уверяет меня – это потому, что они не знают, о чем со мной говорить… Но почему они не могут понять: лучше сказать хоть что-то, чем вообще не вспоминать об этом?

Я задерживаю дыхание, ожидая чего-то подобного от Беатрисы. Но она прерывает свое занятие и смотрит мне прямо в глаза.

– Что случилось? – спрашивает она, и я вижу, что она искренне хочет знать. Она не отстраняется от меня, страшась моего горя. Она не испытывает замешательства при виде этого горя. Она встречает его лицом к лицу. Я чувствую невероятное облегчение от того, что она не такая, как все, и мне хочется ее обнять.

– Она… она умерла. – Слезы застилают мне глаза. «И это была моя вина», – хочу добавить я. Но не добавляю. Если она узнает правду обо мне, это все испортит.

– Аби, мне так жаль, – говорит она и кладет руку мне на плечо. – Ты хочешь поговорить об этом?

Я молчу, понимая, что не могу говорить о Люси. Да и что тут говорить? Что она была моей двойняшкой, что я любила ее больше всех на свете, что она была частью меня, моей второй половинкой – моей лучшей половинкой – и что без нее я потеряна, пребываю в преддверии ада, что без нее мне кажется неправильным жить, что это моя вина и что я никогда не смогу простить себя, пусть даже суд может оправдать меня. Я качаю головой.

– Понимаю, – произносит она мягким тоном. – Наши с Беном родители умерли, когда мы были маленькими, но мне до сих пор трудно говорить об этом, даже спустя столько времени. Я не думаю, что можно смириться с потерей близкого человека.

И в этот момент я чувствую, что между нами возникает связь, сформированная общим горем и особыми отношениями, которые могут быть понятны только близнецам.

К полуночи я теряю счет тому, сколько шампанского выпила, чтобы успокоить нервы и придать себе уверенности в разговорах с друзьями Беатрисы. Я ухожу от веселящейся компании и запираюсь в туалете на нижнем этаже, опасаясь, что меня сейчас стошнит. Мне следовало бы больше закусывать. Я наклоняюсь над раковиной и делаю глубокие вдохи, пока тошнота не проходит. «Мне нужно как-то попасть домой», – думаю я, ополаскивая лицо холодной водой и рассматривая себя в стекле туалетного шкафчика. Как всегда, я вздрагиваю при виде своего отражения: темные круги под глазами, светлые волосы, которые давно переросли аккуратную прическу-каре, слишком широкий рот, неизменно создающий впечатление, будто мне весело – даже когда я глубоко несчастна.

Я вижу Люси повсюду, но в первую очередь – когда смотрю в зеркало.

Глава третья

Хлопает входная дверь. Беатриса подходит к окну своей спальни как раз вовремя, чтобы увидеть две темные фигуры, появляющиеся из ворот и направляющиеся к автобусной остановке в конце улицы. Они хихикают и спотыкаются – любой может понять, что они навеселе. Мужчина обнимает женщину за тонкую талию, чтобы не дать упасть, и это похоже на позу кукловода, ведущего марионетку по сцене. Они проходят мимо уличного фонаря, попадая в конус света, и у Беатрисы сводит живот, когда она понимает, что это Бен и Аби.

Автобус номер четырнадцать неспешно, точно дряхлый старик, проезжает мимо окна, и когда он тормозит, шины скрипят о раскаленный асфальт. Беатриса смотрит, как Аби исчезает в салоне транспорта, как Бен продолжает махать рукой вслед даже после того, как автобус сворачивает за угол и скрывается из виду. Слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица брата, но Беатриса четко представляет себе это выражение. Блеск в орехово-карих глазах, кривоватая улыбка на полных губах. Такое увлеченное выражение она видела на его лице лишь однажды.

И когда он медленно, неохотно направляется к дому, она понимает – тем особым чутьем, какое бывает только у близнецов, – что это начало чего-то нового.

Беатриса задергивает шторы так резко, что они продолжают колыхаться, даже когда она отходит от окна и начинает расхаживать по комнате. Она не включает свет, предпочитая вслушиваться в доносящиеся снаружи звуки: скрип ключа в замке, стук модных ботинок Бена по плитке коридора, его шаги, когда он, преодолевая разом по две ступеньки, поднимается по лестнице к ее комнате. Почему осознание того, что брат, похоже, нашел кого-то, кто ему нравится, вызывает у нее желание заплакать?

Он распахивает дверь, и в спальню проникает свет с лестничной площадки.

– Почему ты сидишь в темноте, глупышка? – смеется он, щелкая выключателем.

Она пожимает плечами и садится за туалетный столик. Бен тяжело опускается на двуспальную кровать, матрас прогибается под его весом.

– Кэсс и Джоди ушли, а Пэм снова заснула за мольбертом. Ну, как, по-твоему, прошел нынешний день?

Кажется, он искренне переживает за нее, и от этого у нее замирает сердце.

– Хорошо, пожалуй. – Она вынимает из ушей серьги. – Я продала несколько украшений. И подарила Аби ожерелье.

Беатриса внимательно следит за выражением лица Бена в зеркале, ища намек на что-либо. Она замечает робкую улыбку при упоминании имени Аби, затем Бен встречает ее взгляд, и улыбка пропадает с его лица.

Он хмурится.

– Ты в порядке, Би?

– Я видела, как ты провожал Аби. – Беатриса знает, что не должна этого говорить, но ничего не может с собой поделать. – Она тебе нравится, да? Этого не было в планах, Бен.

– В планах? – На подбородке Бена бьется жилка, и Беатриса понимает, что разозлила его. – При чем тут какие-то планы? Мы всей компанией приятно провели время, немного выпили, посмеялись, а потом я проводил ее до автобусной остановки. Больше и упомянуть не о чем.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты должен быть осторожен. Ты знаешь, что она пережила.

– Она уже большая девочка. – Бен откидывается назад, заложив руки за голову, и смотрит в потолок. Беатриса замечает, что он все еще в ботинках, и это ее раздражает.

– Это я должна помогать ей, – огрызается она. – И я не думаю, что эмоциональная вовлеченность сейчас пойдет ей на пользу.

– Как скажешь, Би. Ты, очевидно, решила, что она – еще один твой проект?

– Проект? – недоуменно переспрашивает она. – Это не просто совпадение, Бен… Это знак.

– Знаю, ты уже говорила. – Бен снова садится прямо и вздыхает. – Слушай, я, кажется, выпил лишку. Надо идти спать.

Он встает и выходит из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Беатриса смотрит на себя в зеркало. Она не собирается плакать. Вместо этого проводит по глазам ватным диском, смоченным гидрофильным маслом для снятия макияжа, а затем привычными круговыми движениями очищает лицо и шею.

Едва встретившись с Аби, она сразу поняла, кто эта девушка. Эти большие зеленые глаза всколыхнули что-то в ее памяти еще до того, как та успела представиться. А ее имя окончательно довершило картину. Аби Кавендиш. Близнецы Кавендиш. Их нежные личики в форме сердечка смотрели со всех газетных полос с наивной серьезностью, не подозревая о будущем, которое их ожидало. Вернувшись домой вчера – неужели только вчера? – Беатриса достала газетную вырезку, спрятанную между лифчиками и трусиками в ящике с нижним бельем, и показала ее Бену, взволнованно водя пальцем по строкам и убеждая, что это должно что-то значить. Разве он не понимает, разве он не видит, что это судьба? Она вырезала этот листок из газеты больше года назад, и вот теперь, около года спустя после этого, она встретила ту самую девушку из статьи. Беатриса сказала брату, что если Аби придет на «открытую студию», то это будет знаком свыше. Именно этой девушке должна помочь Беатриса.

И Аби действительно пришла. «Видишь, Бен? Это судьба».

Беатриса сердито протирает лицо ватным диском. Нет, она не должна зацикливаться на случившемся. Сегодня был хороший день, удачный день. Она не только сделала первый шаг к тому, чтобы стать настоящей художницей, но и притянула на орбиту своей жизни Аби.

Беатриса знает, что совершила нечто ужасное, непростительное. Но, помогая Аби, она может сделать первые шаги к исправлению. Она еще может стать Хорошим Человеком. Так работает карма.

Она должна приложить все усилия, чтобы на этот раз Бен не помешал ей.

Глава четвертая

Вернувшись в свою холодную, пустую квартиру после тепла, шума и гомона, царивших в доме Беатрисы, я чувствую себя собакой, которую изгнали из натопленного жилища в садовую конуру.

Тишина угнетающе действует на меня, напоминая, что я живу одна – что рядом нет Нии, хлопочущей на кухне и постоянно заваривающей и разливающей по кру́жкам чай, или Люси, уютно устроившейся на диване за своим ноутбуком. Несмотря на то что они никогда не жили со мной здесь, в этой квартире, я все равно не могу привыкнуть к тому, что их нет, все равно ожидаю увидеть их призраки в каждом углу. Это одна из причин, по которым я покинула Лондон.

Я включаю лампу, а когда пересекаю гостиную, чтобы задернуть шторы, замечаю что-то – кого-то – на улице внизу. Мое сердце начинает учащенно биться. Мужчина стоит у ворот, и я едва могу различить его силуэт на фоне непроглядной ночи. Воротник поднят, сигарета уныло свисает с нижней губы; лицо видно смутно, словно тень или карандашный рисунок со стертыми ластиком чертами, но форма головы и долговязая фигура хорошо знакомы мне, и я сразу же понимаю: это Люк. Это Люк, он нашел меня. Я нащупываю свой мобильный, который лежит в кармане куртки – я ее так и не успела снять, – и дрожащими пальцами спешно набираю номер родителей. Затем он поднимает взгляд на мое окно, его глаза на мгновение встречаются с моими, и я замираю. Не выпуская из рук мобильник, я смотрю, как он бросает сигарету на бордюр и бежит по садовой дорожке, чтобы позвонить в квартиру, расположенную этажом ниже. Это не Люк, конечно же, не Люк. Ния никогда бы не нарушила данное мне обещание. Но это неприятное напоминание о том, что я не единственная, кто не может простить себя за то, что произошло в тот вечер Хэллоуина более восемнадцати месяцев назад.

Я мечусь по квартире, поспешно задергивая шторы и включая свет. Когда сердце замедляет свой бег, а дыхание приходит в норму, я устраиваюсь на диване с чашкой кофе и звоню маме. Мне нужно услышать ее голос, чтобы успокоиться после пережитого испуга.

Она отвечает хрипло, как будто я разбудила ее, и я понимаю, что уже за полночь.

– Аби? Ты в порядке?

Я представляю, как она сидит в постели в своей фланелевой пижаме, с бешено стучащим сердцем, ожидая услышать в трубке мои рыдания, поэтому сразу же заверяю, что все в порядке. А потом, не успев подумать, рассказываю ей о Беатрисе. И мысленно даю себе пощечину, когда слышу в мамином голосе беспокойство.

– Это ведь не то же самое, что было в прошлый раз, правда, милая?

– Конечно, не то, – заверяю я, мои щеки пылают при мысли об Алисии.

Мама колеблется, и я понимаю, что она хочет сказать гораздо больше, но у нее есть твердое убеждение: нужно думать, прежде чем говорить. И она просто отвечает мне – мол, как здорово, что я нашла подругу, что я начинаю обживаться в Бате. Затем, как обычно, напоминает мне, что я должна продолжать сеансы у Дженис, что я не должна забывать о приеме антидепрессантов, что я должна сделать все возможное, чтобы не оказаться там снова – она понижает голос, когда произносит последнюю фразу: а вдруг соседи услышат сквозь стены, что ее дочь побывала в психиатрической клинике!

По завершении разговора я продолжаю сидеть, положив телефон на колени. Когда я думаю о сегодняшнем вечере, о Беатрисе, это вызывает у меня небывало острые эмоции – впервые за долгое время. Танцы в ее гостиной после того, как все потенциальные «клиенты» разошлись по домам, ее крутые, артистичные подруги, выпитое вино, от которого мы стали легкомысленными и глупыми и находили всё невероятно смешным, а потом, когда свет погас и мы все уселись на бархатный диван, я оказалась между Беатрисой и Беном, и наши колени соприкасались; впервые за много лет я поверила, что принадлежу себе и только себе.

Я дотрагиваюсь до ожерелья, висящего у меня на шее, – ожерелья, которое Беатриса сделала своими руками. Ведь она та, кто мне нужен, верно? Даже наши имена сливаются друг с другом – Аби и Би – Аби-и. Неужели она тоже ощущает? Эту связь, эту уверенность в том, что нам суждено было встретиться?

Затем мою душу поглощает тьма, гася мою радость. Я не заслуживаю счастья. Вина – бессмысленное чувство, Дженис постоянно твердит мне об этом, но сегодня вечером я тону в этом чувстве. «Тебя признали невиновной, Аби». Я почти слышу мягкий голос Люси, ее дыхание у моего уха, как будто она устроилась на диване рядом со мной, а затем, к моему удивлению, ей отвечает мой собственный, более низкий голос, возникший ниоткуда, он эхом отражается от стен моей крошечной квартиры и пугает меня:

– Мне так жаль, Люс. Мне так жаль! Пожалуйста, прости меня.

Проходит два дня, а от Беатрисы нет известий. Два дня я безвылазно торчу в своей квартире, дождь барабанит по мансардным окнам в крыше, и мне уже кажется, что солнечная, жаркая суббота мне пригрезилась. Мама звонит и приглашает меня к себе, но я отказываюсь под предлогом срочной работы, хотя на самом деле мысль о том, чтобы провести выходные с родителями, но без Люси, снова наполняет мою душу такой тоской, что я почти тону в ней. Наша семья похожа на стол с отпиленной ножкой: дефектный, навсегда сломанный.

Я знаю, что мне вредно оставаться одной слишком надолго: чем дольше длится одиночество, тем сильнее одолевают меня навязчивые мысли о Люси, воспоминания о ее последнем вечере, паника, страх. Этот страх снова и снова приходит ко мне в те моменты, когда я меньше всего этого ожидаю: когда я лежу в постели на грани сна или когда просматриваю страницу Люси в соцсети, перечитывая соболезнования от ее трехсот с лишним подписчиков. Я внезапно начинаю ощущать запах мокрой травы, смешанный с вонью от выхлопных газов, вижу кровь, запекшуюся на голове Люси, ее прекрасное, но жутко неподвижное лицо, когда Люк держит ее в объятиях, слышу, как Каллум отчаянно кричит в мобильный телефон, вызывая скорую помощь, чувствую успокаивающее прикосновение руки Нии к моему плечу, когда я, скорчившись, прижимаюсь к дереву – кора шершавая, на губах металлический привкус крови, в горле желчь, и Ния снова и снова шепчет, что с Люси все будет хорошо, тщетно пытаясь успокоить меня или себя. И дождь, непрекращающийся дождь, который льет точно из ведра, так что наша одежда прилипает к телу; он льет, как наши слезы.

Чтобы отогнать эти неумолимые, разрушающие душу мысли, я пытаюсь вспомнить мягкий шотландский акцент Беатрисы, ее манеру говорить – торопливо, взволнованно, – ее тепло, ее юмор. Я до сих пор не уверена, знает ли она о том, что я сделала, – быстрый поиск в «Гугле» выявил бы все. Может, поэтому она и не выходит на связь? Кто захочет дружить с человеком, убившим собственную сестру-близняшку?

У меня есть нечто общее с Беатрисой – даже больше общего, чем мне казалось. Она не только близнец, но и знает, что такое потерять близкого человека, – она меня понимает. Теперь, когда я нашла ее, я знаю, что не смогу ее отпустить.

Дождь все еще идет, когда я появляюсь у ее дверей с зонтиком и охапкой крупных белых маргариток. Я нажимаю на звонок и жду, в испуге соскакивая с каменной ступеньки, когда сверху, прямо перед моим лицом, падает коричневый паук с желтыми пятнами, а затем спешно начинает карабкаться обратно по своей серебристой нити к фрамуге наверху.

Ответа нет, и я жду еще несколько секунд, прежде чем сделать шаг вперед и снова нажать на кнопку звонка. Когда никто не подходит к двери, я перегибаюсь через железные перила и заглядываю в окно первого этажа, где, кроме мольберта и пары книжных полок, заставленных томами нестандартного размера в глянцевых твердых переплетах, ничего нет. Я уже собираюсь разочарованно уйти, когда мой взгляд улавливает какое-то движение в окне подвального помещения – насколько я помню, это кухня. Размытое пятно, чьи-то волосы и одежда в движении, но мне становится не по себе, и знакомая паранойя пробирает меня до костей, заставляя мои подмышки вспотеть. С уверенностью, которой не испытывала еще утром, я понимаю, что меня не хотят видеть. Неужели я выставляю себя на посмешище, как это уже было однажды с Алисией? В памяти, вызывая тошноту, всплывают чувства, которые, как мне казалось, давно похоронены: я испытывала их до того, как меня прогнали, испытывала их, когда думала, будто Алисия – моя родственная душа. Неужели я так же ошиблась с Беатрисой, как и с ней?

До смерти Люси я была веселой, трудолюбивой, популярной в кругу друзей. А теперь – вы только посмотрите на меня! Я превратилась в нежелательную персону, которую другие стараются избегать, от которой прячутся. Слезы унижения застилают глаза, затуманивают зрение, и я, спотыкаясь, возвращаюсь по выложенной плиткой дорожке к автобусной остановке, маргаритки поникают в моих руках.

Ветер почти заглушает раздающийся за спиной голос, но я различаю, что кто-то зовет меня по имени. Я поворачиваюсь и вижу ее: она стоит в дверях, босая, с ногтями, покрытыми черным лаком, в толстом кардигане, накинутом поверх синего в горошек винтажного платья для чаепития, и неистово машет мне рукой, улыбаясь. Облегчение охватывает меня, и когда я рысцой направляюсь к ней, все застарелые сомнения уползают обратно в глубины моего сознания, где им и место.

– Извини, – говорит она, когда я приближаюсь, – я разговаривала по телефону с клиентом… Ох, как приятно это говорить! У меня действительно есть клиент! Я не собиралась открывать дверь, пока не увидела, что это ты. Заходи, заходи! – Она произносит все это в своей обычной торопливой, взволнованной манере, и я не могу перестать улыбаться.

Я переступаю порог и оказываюсь в прихожей, вдыхаю уже знакомый запах пармской фиалки, который я так люблю, и протягиваю Беатрисе помятые маргаритки. На мгновение черты ее лица меняются, становятся острее, так, что она даже кажется старше.

– Это мне? – Она хмурится.

Когда я смущенно киваю, объясняя, что это в благодарность за ожерелье, она берет у меня букет и застенчиво улыбается, ее лицо снова смягчается.

– Спасибо, Аби. Но ты не должна была этого делать. Я действительно хотела подарить тебе ожерелье. Ты оказала мне огромную услугу. Хочешь выпить чашечку чая?

Я отвечаю, что с удовольствием. Поставив мокрый зонт сушиться на коврик у двери, я снимаю кроссовки, радуясь, что сегодня утром не забыла надеть подходящие носки, и следую за Беатрисой через прихожую, чувствуя под ногами теплый камень, – конечно, у нее полы с подогревом, – а потом спускаюсь по лестнице в подвальную кухню.

– Мне нравится ваш дом, – сообщаю я, в очередной раз восхищаясь высокими потолками и замысловатой отделкой, полами из батского камня и стенами, покрашенными краской марки Farrow and Ball [4]. Учитывая, что в доме живет много молодежи, он на удивление опрятно выглядит.

К этому моменту мы уже входим в кухню, и я, отряхнув мокрую куртку, вешаю ее на спинку стула сушиться, а затем сажусь за деревянный стол; у меня такое ощущение, словно я вернулась домой. На антикварном кресле в углу спит, свернувшись калачиком, пушистый рыжий кот с приплюснутой мордочкой. Беатриса прослеживает мой взгляд и сообщает, что этот кот, перс по кличке Себби, принадлежит ей. Люси тоже любила кошек.

– Он уже старенький, – с нежностью говорит Беатриса. – В основном предпочитает дремать.

В доме тише, чем в субботу, слышен только стук дождя по водостоку, и я надеюсь, что мы здесь только вдвоем. Я не заметила у дома маленький белый «Фиат» с красной и зеленой полосами. В тот вечер Бен сказал мне, что это его машина, и я, помнится, пошутила – мол, зачем высокому мужчине ездить на такой маленькой машинке?

Я наблюдаю, как Беатриса деловито откручивает краны над глубокой белфастской раковиной, чтобы наполнить вазу, а затем ставит в нее цветы.

– Они прекрасны, спасибо, Аби, – произносит она, равномерно распределяя стебли. Я замечаю, что некоторые маргаритки склонились над краем вазы. – Очень мило с твоей стороны похвалить этот дом. Я считаю его особенным, но, возможно, это из-за людей, которые живут в нем вместе со мной.

Она поворачивается ко мне и одаряет одной из своих удивительных улыбок, и у меня в горле встает ком, когда я вспоминаю о своей пустой квартире.

– Это огромный дом, – замечаю я. Как художница и айтишник могут позволить себе такое роскошное жилье?

– Да. Слишком большой для нас с Беном. Поэтому хорошо, что остальные тоже живут здесь, хотя Джоди собирается съехать.

Эмоция, которую я не могу определить, мимолетно пробегает по ее лицу, как луч прожектора. Я тереблю ожерелье на шее, ожидая продолжения. У Беатрисы такой вид, будто она собирается сказать что-то еще, но потом, похоже, передумывает.

– Давай я поставлю чайник, – говорит она вместо этого. – Сегодня такой ненастный день, а в выходной было так солнечно! Честное слово, эта погода меня доконает!

– Бен на работе? – спрашиваю я. Ее стройная спина слегка напрягается при упоминании его имени. Я наблюдаю за тем, как она наливает кипяток в две чашки, прижимая ложкой чайные пакетики к краю, светлые волосы падают ей на лицо, и мне хочется подойти к ней, убрать шелковистые пряди за ухо, чтобы они больше не лезли ей в глаза.

– Да. Он работает по контракту. – В голосе ее звучит фальшивое веселье, и мне приходит в голову, что они, возможно, поссорились. – Я не совсем понимаю, чем он занимается, но знаю, что это связано с компьютерами. – Она смеется, протягивая мне чашку с чаем, выдвигает стул напротив меня и садится. – А что насчет тебя, Аби? В субботу ты сказала, что ты журналистка, так?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Перевод Анны Матвеевой.

Вернуться

2

Ассоциация художников, размещающаяся в Бэр-Флэт, одном из районов Бата, и часто проводящая открытые выставки-ярмарки. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

Вернуться

3

Дэвид Джон Теннант (род. 18 апреля 1971 г.) – шотландский актер театра и кино. Стал известен благодаря роли Десятого Доктора в телесериале «Доктор Кто». – Прим. ред.

Вернуться

4

Farrow & Ball – британский производитель красок и обоев. Особенно знаменит своими необычными названиями цветов. – Прим. ред.

Вернуться