Валерий Антонов
Греческая философия: Аристотель

Введение

Греческая философия и «нуменальный субстанциализм» Аристотеля.

l. Исходный пункт: особенности греческой мысли.

1. Цель анализа греческой философии.

Анализ греческой философии предпринимается не как историографическое описание учений, но как систематическое исследование уникального интеллектуального феномена, сформировавшего категориальный аппарат всей последующей европейской мысли. Выявление структурных и содержательных особенностей данного феномена служит необходимой пропедевтикой для адекватного понимания вершины его развития – философской системы Аристотеля. Без предварительного определения методологических оснований, онтологических допущений и специфики проблемного поля, характерных для досократиков, Сократа и Платона, невозможно оценить, как новаторский характер аристотелевского синтеза, так и преемственность по отношению к предшественникам.

Методологический исток европейского мышления.

Современные исследования, опирающиеся на работы таких авторов, как Пьер Адо, подчеркивают, что греческая философия с момента своего возникновения представляла собой не просто совокупность знаний, но особый образ жизни и практику рациональности. Анализ ее направлен на реконструкцию этого «духовного упражнения». Особое внимание уделяется переходу от мифологического космогонического нарратива, как он представлен в теогонии Гесиода, к поиску архэ – первоначала и универсального закона (логоса) у милетских философов. Согласно интерпретациям Жана-Пьера Вернана, этот переход был напрямую связан с социально-политическим контекстом полиса, где нормой стали публичная дискуссия и доказательность. Таким образом, цель анализа – показать, как формировался сам инструментарий философского исследования: понятие причины, принцип не противоречия, дихотомия чувственного и умопостигаемого. Проблема преемственности между Платоном и Аристотелем.

Одним из наиболее сложных и малоизученных аспектов, требующих детального разъяснения, является диалектическая связь между философией Платона и Аристотеля. Традиционная схема, представляющая Аристотеля как простого критика платоновской теории идей, признается современной наукой, в том числе на основе анализа новейших изданий и комментариев к «Метафизике» и «Никомаховой этике», глубоко упрощенной. Цель современного анализа – преодолеть эту дихотомию. Как показывают изыскания, отраженные в работах таких исследователей, как В.В. Петров, критика «идей» у Аристотеля является не отрицанием, а имманентизацией платоновского эйдоса. Если у Платона форма существует трансцендентно по отношению к материи, то Аристотель помещает ее в саму вещь как ее внутренний принцип (энтелехию) и сущность (ousia). Следовательно, целью анализа становится демонстрация того, что аристотелевская философия представляет собой радикальную переработку и развитие интуиций Платона, а не их отрицание. Это особенно ярко видно в учении об Уме-Перводвигателе, который, будучи чистой деятельностью (энтелехией) и мышлением о мышлении, является прямым развитием платоновской концепции Блага.

Эпистемологический разрыв и его преодоление.

Другой трудный вопрос заключается в кажущемся эпистемологическом разрыве между натурфилософскими работами Аристотеля («Физика», «О небе») и его трудами по первой философии («Метафизика»). Современные интерпретации, основанные на герменевтическом подходе, например, в духе Х.-Г. Гадамера, а также на тщательном текстологическом анализе, проводомом в академических изданиях под редакцией В. Примвези, настаивают на системном единстве корпуса. Цель анализа – показать, что «Физика» Аристотеля является наукой о сущем, обладающем началом движения и покоя в себе самом, тогда как «Метафизика» исследует сущее как таковое. Эти два подхода не противоречат друг другу, а, напротив, взаимно дополняют друг друга. Исследование конкретных природных сущностей через четыре причины (материальную, формальную, действующую и целевую) является эмпирическим фундаментом для умозрительного постижения чистой формы и чистого акта. Таким образом, углубленный анализ греческой философии позволяет увидеть в Аристотеле не просто «великого систематизатора», но мыслителя, осуществившего синтез физики и метафизики, эмпирии и теории, создавшего целостную иерархическую модель реальности, понятие которой остается предметом оживленных дискуссий в современной аналитической метафизике, о чем свидетельствуют работы Д. Чалмерса.

2. Идеал гармоничного греческого человека.

Античный идеал человечности, как верно отмечено, представляет собой модель целостного существования, где достигается синтез чувственного восприятия и рационального мышления, эмпирических влечений и этических императивов. Данная гармония реализуется не через подавление одной из сторон человеческой природы, а через их свободное и органичное взаимодействие, проявляющееся в творческой деятельности, продуктам которой присуща красота, понимаемая как воплощение идеи в чувственной форме.

Калокагатия (гармония тела и духа) как онтологический и этический принцип.

Современная историко-философская наука, опираясь на междисциплинарные исследования в области антропологии и культурологии, интерпретирует греческий идеал через призму концепции «калокагатии» (καλοκἀγαθία). Это понятие, выходящее за рамки простого сочетания физической красоты (καλός) и нравственной добродетели (ἀγαθός), рассматривается как фундаментальный онтологический принцип. Согласно интерпретациям, развиваемым в трудах таких ученых, как М. Фуко в «Истории сексуальности», калокагатия представляла собой не просто личное качество, а социальную технологию формирования субъекта. Эта гармония предполагала строгую аскезу, практики заботы о себе (epimeleia heautou) и систему воспитания (paideia), нацеленную на преобразование индивида в произведение искусства. Таким образом, спонтанность и «игра», о которых идёт речь, предстают не как отсутствие дисциплины, а как результат глубокой внутренней работы и интеллектуального усилия. Диалектика формы и содержания в эстетическом выражении.

Наиболее сложным аспектом для понимания является механизм, посредством которого внутренняя гармония находила внешнее выражение в продуктах культуры, спецификой которых была красота. Современные исследования, в том числе опирающиеся на теорию медиа, как у Ф. Китлера, показывают, что «великолепие идеи в разумных деталях» было следствием определенного типа рациональности. Греческое искусство – будь то скульптура, трагедия или архитектура – подчинялось не произволу гения, а строгим математическим и риторическим законам (логосу). Пропорции в архитектуре, канон Поликлета в скульптуре, триединство в драме – все это были видимые проявления незримого космического порядка. Следовательно, красота была не украшением, а модусом истины, ее чувственно воспринимаемым откровением. Этот подход радикально отличается от более позднего романтического понимания красоты как выражения индивидуального внутреннего мира творца.

Политическое измерение гармонии: индивид и полис.

Глубокий и часто недооцениваемый аспект греческого идеала лежит в его неразрывной связи с политической жизнью. Согласно исследованиям Ханны Арендт и ее последователей, реализовать человечность «par excellence» вне рамок полиса было невозможно. Гармоничный индивид был по определению гражданином (politēs), участвующим в публичной речи (lexis) и совместном действии (praxis). Его личная добродетель (aretē) была функцией от добродетели гражданской. Таким образом, гармония чувства и разума проецировалась на гармонию между индивидом и общиной. Современные дебаты, инициированные работами П. Слотердайка, поднимают вопрос о том, была ли эта гармония формой тотализирующего подавления индивидуальности во имя общего блага или же, напротив, единственной средой, в которой индивидуальность могла быть реализована. Этот вопрос остается открытым, указывая на непреходящую актуальность греческого идеала для критики современных моделей общества и субъективности.

3. Радость жизни и эстетическое восприятие действительности.

Следовательно, вся структура греческого бытия была пронизана утверждающим принятием человеческого удела, находящего свое выражение в чувстве меры и гармонии. Данное мироощущение порождало устойчивую потребность в эстетическом осмыслении действительности, воспринимаемой не как хаотичный поток явлений, а как манифестация жизненной силы и раскрытие изначально благоустроенного и сущностно доброго начала космоса.

Аффирмация бытия в противовес нигилизму.

Современная философская антропология, опираясь на ревизию ницшеанского понятия «дионисийского», интерпретирует греческую радость жизни не как наивный оптимизм, а как глубоко осознанную аффирмацию бытия вопреки трагизму и страданию. Исследования, подобные работам Ю. М. Лотмана в семиотике культуры, показывают, что эта установка была результатом семиотизации всего мира, его прочтения как системы знаков, указывающих на божественный порядок. Чувство меры (metron), воспеваемое в изречении «ничего сверх», было не ограничением, а инструментом навигации в этом упорядоченном космосе, гарантией от гибрической дерзости, ведущей к року. Таким образом, радость проистекала из уверенности в осмысленности и принципиальной познаваемости мироздания, что роднит данное мироощущение с некоторыми установками современного научного реализма.

Эстетическое созерцание как форма гносеологии.

Наиболее сложный аспект заключается в понимании эстетического восприятия как формы познания сущностного доброго начала. Согласно интерпретациям, развиваемым в феноменологии, в частности, в работах М. Мерло-Понти, греческое искусство и мифология были не просто отражением мира, но способами его конституирования и раскрытия его истины. Эстетическое созерцание (theoria) было актом интеллектуального постижения, где прекрасное (to kalon) было тождественно истинному и доброму. Этот взгляд, подробно разработанный в диалогах Платона, например, в «Федре», предполагал, что красота чувственного мира является стимулом для воспоминания (анамнесиса) об идеях. Следовательно, потребность эстетически созерцать действительность была онтологически укорененной гносеологической практикой, направленной на постижение блага как высшей идеи, структурирующей космос. Данный подход радикально отличается от кантовского понимания эстетического суждения как незаинтересованного удовольствия.

Космологическое добро как антитеза дуализму.

Утверждение о сущностно добром начале представляет собой один из краеугольных и трудных для интерпретации элементов греческого мировоззрения. В контексте классической античности это не означало отрицания зла, страдания или хаоса, но предполагало их подчиненный статус. Как демонстрируют современные исследования в области истории религии, опирающиеся, в том числе, на орфические и элевсинские тексты, греческий космос понимался как иерархия, где порядок (космос) изначально побеждает беспорядок (хаос). Эта победа закреплялась в постоянном усилии, поддерживаемом богами и ритуальными практиками полиса. Таким образом, доброе начало – это не моральная категория в современном понимании, а онтологическая: это сила бытия, порядка, жизни и оформленности, противостоящая небытию и дезинтеграции. Подобная космологическая установка, как отмечают такие мыслители, как А. В. Ахутин, делает греческую мысль иммунной к радикальному дуализму, свойственному, например, манихейству или некоторым направлениям гностицизма, где материя сама по себе считается злой. Эстетическое восприятие действительности было, таким образом, свидетельством и подтверждением победы космоса над хаосом.

4. Теория (созерцание) как высшая цель.

Следовательно, теоретическая деятельность, понимаемая как чистое умозрительное созерцание, занимала позицию высшей цели человеческого существования. При этом научное познание и философское исследование рассматривались как явления, родственные художественной практике, поскольку объединяющей задачей выступало восхождение к идеальным первоистокам, порождающим разумно устроенную красоту мироздания.

Биос теоретикос (Βίος θεωρητικός ) как реализация человеческой природы.

Современные интерпретации, опирающиеся на глубокий анализ аристотелевского корпуса, в частности "Никомаховой этики" и "Метафизики", раскрывают, что теория (theoria) представляла собой не пассивное наблюдение, а высшую форму деятельности (energeia), в которой ум (nous) полностью актуализирует свою сущностную природу. Согласно исследованиям, подобным работам П. Адо, bios theoretikos был образом жизни, аристократической практикой, свободной от утилитарных целей и политической необходимости. Этот идеал предполагал, что наивысшее блаженство (eudaimonia) достигается не в этико-политической деятельности (praxis), а в акте незаинтересованного постижения вечных и неизменных истин. Таким образом, созерцательная жизнь была способом уподобления божеству, которое, как утверждал Аристотель, "есть жизнь вечная и наилучшая, так что и мы на краткое время причастны к этому состоянию".

Гносеологическое единство науки, философии и искусства.

Утверждение о родственной природе науки, философии и искусства является ключевым для понимания античного мировоззрения. Современная эпистемология, проводящая жесткие границы между этими сферами, здесь неприменима. Как демонстрируют исследования в области античной эстетики, например, работы А.Ф. Лосева, все три деятельности были объединены общей ориентацией на постижение логоса – разумной основы, закона и формы, скрытой за чувственной данностью явлений. Искусство (techne) через мимесис выявляло внутреннюю форму (эйдос) вещи, наука (episteme) – постигала универсальные необходимые причины, а философия – восходила к самим первоначалам. Их общей целью было не утилитарное преобразование мира, а достижение катарсиса – интеллектуального и духовного очищения через приобщение к вечному и упорядоченному.

Восхождение к ноуменальным источникам красоты.

Наиболее сложный и малоизученный аспект – механизм "подъема к идеальным источникам разумной красоты". Этот процесс, детально описанный Платоном в "Пире" и "Государстве", современная философия, опираясь на феноменологические и герменевтические подходы, интерпретирует как многоуровневую гносеологическую практику. Восхождение начинается с восприятия физической красоты, которая служит катализатором для "воспоминания" (анамнесиса) души о занебесных идеях. Следующие ступени – красота душ, законов и наук – последовательно отвлекают познание от чувственной конкретики, направляя его к бестелесным структурам. Финальная цель – созерцание самой Идеи Красоты, которая есть чистая, самотождественная сущность, источник всякого оформленного и прекрасного бытия. Таким образом, теория завершается не накоплением информации, но экстатическим соединением с первоисточником, где познающий и познаваемое тождественны, что находит свое позднейшее отражение в неоплатонической концепции Единого.

5. Отношение философии и искусства: различие в степени, а не в качестве.

Следовательно, критика искусства, предпринимаемая греческими философами в пользу научного познания, проистекает из признания между этими двумя формами духовного творчества не антагонизма по своей сути, но различия в степени эффективности. Философское исследование призвано обеспечить непосредственное умозрительное постижение жизненных сущностей, в то время как искусство предлагает доступ к тем же сущностям, но опосредованный, через призму чувственного восприятия.

Общий онтологический фундамент: мимесис как путь к истине.

Ключ к пониманию данного отношения лежит в античной концепции мимесиса (подражания), которая в современной интерпретации, опирающейся на работы таких философов, как Поль Рикёр, рассматривается не как простое копирование видимости, но как репрезентация фундаментальных структур бытия. И искусство, и философия в греческом мировоззрении являются миметическими практиками, направленными на постижение логоса – упорядочивающего принципа реальности. Различие, таким образом, заключается не в цели, а в эпистемологическом инструментарии и степени достигаемой ясности. Искусство, особенно трагедия, по Аристотелю, через катарсис очищает аффекты, подготавливая душу к восприятию истины, но не формулирует ее в дискурсивных понятиях.

Восхождение познания: от эйдолона (призрака) к эйдосу (идее) в античной гносеологии.

Критика, наиболее резко выраженная Платоном в X книге «Государства», основана на онтологической иерархии. Современные исследования, учитывающие герменевтический подход Х.-Г. Гадамера, позволяют увидеть в этой критике не отрицание искусства как такового, а установление строгой градации в доступе к реальности. Чувственный мир (kosmos aisthetos) сам является отражением мира идей (kosmos noetos). Искусство, создавая изображение (eidolon) чувственной вещи, оказывается, таким образом, отражением отражения, находясь на третьей ступени удаленности от истины. Философия же, пользуясь диалектикой, позволяет совершить прыжок от множественности явлений к постижению единого эйдоса. Следовательно, различие в степени здесь является радикальным: это различие между познанием в условиях эпистемологической опосредованности (искусство) и прямым умозрением сущности (философия).

Диалектическое единство в цели: от катарсиса к  теории (θεωρία, theōría) .

Наиболее сложный аспект заключается в диалектическом преодолении этого противоречия. Как показывают новейшие интерпретации, в частности, опирающиеся на неоплатоническую традицию (Плотин, «Эннеады»), чувственная красота в искусстве не просто удаляет от истины, но при определенных условиях может служить мощнейшим катализатором для ее воспоминания. Прекрасная статуя или трагедия не просто имитируют физическую форму, но схватывают и передают внутренний логос, ритм и гармонию, присущие самой идее. Таким образом, искусство, будучи низшей по степени ясности формой познания по сравнению с философией, выполняет незаменимую педагогическую и психологическую функцию: оно готовит душу, находящуюся в плену у чувств, к чистому умозрению. Философский путь начинается с правильно направленного эстетического переживания, которое затем должно быть превзойдено в акте бестелесного созерцания. Поэтому противоречие между ними снимается в едином процессе восхождения души от мира становления к миру вечных сущностей.

II. Античное и современное мышление: интуиция, абстракция и связь с реальностью.

1. Единство интуиции и понятия в античном мышлении.

– Непосредственным следствием тесной связи между искусством и научным знанием стала интимная связь между интуицией и понятием, при которой последнее, выведенное путем развития из первого, не должно было представлять собой самостоятельный ментальный предмет, оторванный от живой реальности, а было лишь более ярким светом, который должен был отражаться на эмпирических данных, как бы усиливая их эстетическое наслаждение: Поэтому сам Аристотель, также поднявшийся до высочайших высот умозрения, утверждал, что нет мысли, какой бы абстрактной и универсальной она ни была, которая не содержала бы в себе интуитивного элемента.

Эпистемологический синтез: ноус и логос.

Данное единство наиболее рельефно проявляется в античной концепции «ноуса» (ума, интуитивного постижения) и «логоса» (понятийного, дискурсивного разума). Согласно платоновскому «Государству», гносеологический процесс включает не только восхождение от эйкасии (восприятия образов) через дианоию (рассудочное познание) к ноэсису (интеллектуальному прозрению), но и обратное движение – «нисхождение» познающего ума. В этом нисхождении усмотренная идея проецируется на мир явлений, что позволяет, благодаря логосу, придать ему структуру и объяснительное основание. Таким образом, понятие не отрывается от интуиции, а служит ее воплощением и развертыванием в дискурсивной форме. Современные исследования, например, работы Пьера Адо, подчеркивают, что для античного мыслителя теоретическое знание (theoria) было не созданием отвлеченных систем, а своего рода «духовным упражнением», жизненным актом, в котором интеллектуальная интуиция и понятийное выражение нераздельны.

Трудный аспект: проблема опосредования в аристотелевском учении об абстракции.

Одним из наиболее сложных и малоизученных вопросов является механизм перехода от интуитивного восприятия к понятийному знанию в аристотелевской философии. Согласно Аристотелю, ум (нус) пассивно воспринимает умопостигаемые формы (эйдосы), которые существуют в самих вещах. Однако как именно форма, существующая в материи, становится объектом мысли? Современные интерпретации, опирающиеся на текст «Второй Аналитики» и «О душе», предлагают рассматривать этот процесс не как простое «считывание», а как сложный акт эпистемологического конструирования. Как отмечает исследователь Дэвид Чарльз, аристотелевская абстракция (aphairesis) – это не удаление материи в фантазии, а выделение формальных, каузальных структур из чувственного опыта посредством активного ума (nous poietikos). Этот активный ум, по новейшим трактовкам, подобен свету, который делает потенциально видимое актуально видимым, то есть он является условием возможности самого перехода от интуиции к понятию, оставаясь при этом неотъемлемой частью единого познавательного акта. Таким образом, понятие у Аристотеля – это не мертвая схема, а сама форма вещи, актуализированная в уме и потому неразрывно связанная с интуитивным усмотрением ее сущности.

Актуальные параллели: феноменология и когнитивная наука.

Современное прочтение античного единства интуиции и понятия находит неожиданные параллели в феноменологии и когнитивной науке. Феноменолог Э. Гуссерль, развивая идею «созерцания сущностей» (Wesensschau), прямо апеллировал к античной традиции, утверждая, что любая категориальная абстракция коренится в допредикативном жизненном опыте. Более того, современные теории воплощенного познания (embodied cognition), как показано в работах философа Шона Галлахера, отвергают жесткую дихотомию между чувственным восприятием и абстрактным мышлением. Ментальные репрезентации понимаются не как оторванные от мира символы, а как производные от перцептивных и моторных систем организма. Это перекликается с аристотелевским пониманием души как энтелехии тела, где высшие интеллектуальные функции вырастают из низших способностей души, не отменяя их, но вбирая в себя. Следовательно, античный тезис о неразрывности интуиции и понятия получает новое подтверждение: понятийное мышление является не противоположностью, а кульминацией и сложной организацией того, что дано в интуитивном контакте с миром.

2. Привилегированная позиция античного исследователя.

Таким образом, античный исследователь находился в привилегированном положении по сравнению с нами, современными, поскольку он был в более непосредственном контакте с реальностью и мог исследовать ее различные аспекты, не отрывая их от объективной, интегральной органичности.

Онтологическая укорененность как основа эпистемологии

Данная привилегия коренилась не в методологической изощренности, а в фундаментальной онтологической установке, воспринимавшей космос как упорядоченное, живое и разумное целое (κόσμος). В рамках такой парадигмы, как подробно раскрывается в исследованиях Жана-Пьера Вернана, мышление еще не совершило полного отчуждения от мифа, а потому субъект познания не противопоставлял себя объекту в качестве внешнего наблюдателя, а ощущал себя внутренним элементом этой одушевленной системы. Исследовательская деятельность понималась не как насильственное извлечение знаний из пассивной природы, а как причастность (μέθεξις) к внутреннему логосу сущего, что делало познание одновременно интеллектуальным и экзистенциальным актом.

Трудный аспект: нерефлексивный характер объективности и проблема исторической дистанции

Ключевым и малоизученным вопросом является неявный характер этой «непосредственности». Современная философия науки, вслед за Мартином Хайдеггером, указывает на то, что античный исследователь не «имел» непосредственный контакт с реальностью как некий инструмент, но сам был этим контактом, находясь внутри герменевтического круга, границы которого не осознавались. Привилегия, таким образом, заключалась в отсутствии разрыва между онтическим (сущее) и онтологическим (бытие) уровнями, что, однако, порождало собственную слепоту: невозможность тематизировать сами условия возможности познания. Как отмечает в своих работах Пьер Адо, античная мысль была направлена на преобразование себя через познание космического порядка, а не на критику собственных познавательных предпосылок. Эта «до-критическая» позиция, с одной стороны, обеспечивала целостность мировосприятия, а с другой – исключала возможность радикального сомнения и рефлексивного поворота, характерного для новоевропейской философии.

Философские основания современных холистических подходов в свете античного идеала калокагатии.

Актуальность данной проблемы находит отражение в современных холистических и энактивистских подходах в когнитивной науке и философии, которые ставят под сомнение идеал абсолютно объективного, дистанцированного наблюдателя. Концепция «воплощенного познания» (embodied cognition), развитая такими авторами, как Франсиско Варела и Эван Томпсон, утверждает, что разум не является отдельным от мира компьютером, а формируется в процессе динамического взаимодействия с окружающей средой. В этом смысле позиция античного исследователя, хотя и лишенная методологической рефлексивности, оказывается эвристически ценной для преодоления картезианской пропасти между субъектом и объектом. Кроме того, экологическая философия и критика технологической цивилизации, например, в работах Бруно Латура, видят в античном понимании органической целостности космоса альтернативу инструментальному отношению к природе, приведшему к современному экологическому кризису. Таким образом, «привилегированная позиция» античного мыслителя заключается не в обладании большим объемом знаний, а в изначально неотчужденном способе бытия-в-мире, который лишь сегодня, на дистанции, осознается как утраченный идеал целостности.

3. Современное мышление как жертва абстракций.

Мы же стали жертвами абстракций и слов, которые мы превратили не только в ипостаси, то есть в сущности, существующие сами по себе, но и в принципы, исчерпывающе объясняющие все аспекты реальности.

Гипостазирование как эпистемологический разрыв.

Современное мышление осуществило радикальную операцию гипостазирования понятий, в ходе которой концептуальные конструкции, изначально служившие инструментами для организации опыта, были онтологизированы и наделены самостоятельным бытием. Этот процесс, корни которого прослеживаются в позднесхоластическом реализме, достиг своей кульминации в классическом рационализме Нового времени, где математические и логические объекты стали рассматриваться как подлинная реальность. Как следствие, произошел фундаментальный разрыв между миром абстрактных моделей и живой, конкретной действительностью. Согласно анализу Мартина Хайдеггера, произошла "заброшенность" мира, где сущее стало восприниматься лишь через призму заранее заданных категориальных сеток.

Эпистемологическое насилие как механизм реификации: к критике объективирующего знания.

Наиболее сложным проявлением этой проблемы является феномен реификации (овеществления), когда динамические процессы и качественные характеристики реальности застывают в виде статических объектов. Современные исследования в области философии науки, в частности работы Иэна Хакинга, демонстрируют, как создание классификационных систем и статистических категорий не просто описывает, но активно конструирует социальную реальность. Например, такие понятия как "ВВП" или "коэффициент интеллекта", будучи полезными аналитическими инструментами, в общественном сознании приобретают характер объективных сущностей, определяющих политические решения и индивидуальные жизненные траектории. В отличие от «безразличных видов» (indifferent kind) естественных наук, «интерактивные виды» (interactive kind) активно влияют на классифицируемые объекты, порождая эффект самоисполняющегося пророчества. Конкретные последствия: утрата феноменологического опыта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.