Полина Феткович
Мемуары Греты Мюллер

Глава 1. Утро в Унтертюркхайме

Утро в нашем доме на тихой, пахнущей липами окраине Унтертюркхайма всегда начиналось с двух знакомых звуков: удалённого басовитого гудка с сортировочной станции, где правил мой отец, и мягкого, но решительного шелеста кофейных зёрен, которые перемалывала мать, наполняя дом этим особым ароматом. Для меня эти звуки были двумя полюсами моего мира, между ними протекала вся моя жизнь. Гудок ассоциировался с прочной, железной реальностью, а звук кофемолки – с обещанием иных, дальних миров.

Я просыпалась, ещё не совсем избавившись от сладкой тяжести сна, потягивалась и почти без одежды – в ночной рубашке или даже обходясь без неё – выходила на кухню, где уже пахло свежим кофе. Отца и брата я совсем не стеснялась, а соблазнительный запах кофе и гренок будто поддерживал на границе сновидений и яви. Мать каждый раз делала замечание о моём виде, а я спокойно огрызалась:

Я по утрам выходила пить кофе в любом виде уже тысячу раз, зачем менять что-то именно сегодня?

– Грета, тёхтерхен, снова засиделась за книгами? – папа привычно не смотрел на меня, намазывая масло на хлеб уверенными руками, которые могли бы успокоить вибрацию тяжёлого моста, но с ножом для масла казались неловкими.

– Глаза испортишь со своими книжками, – буркнул он.

– Это не книжки, папа, это конспекты, – ответила я, глубоко вдохнув аромат кофе, крепкого и горького, словно моя решимость. – Конспекты по термодинамике.

Папа хмыкнул.

– Термодинамика! Вот паровоз – это термодинамика. Мощь, надёжность, его слышно за пять километров. А ваши автомобили? Игрушки, тарахтят и ломаются.

Я промолчала – спорить не имело смысла. Для моего отца мир делился на настоящее и несерьёзное. Настоящее – это железная дорога. Автомобили, самолёты – всё это было для него лихорадочной гонкой за призрачной скоростью.

– Не сердись на него, – тихо прошептала мне мама, бывшая учительница словесности, когда отец ушёл заводить свой старый мотоцикл NSU. Она не понимала схем, которые я рисовала по вечерам, но всегда чувствовала мой внутренний голод к новым знаниям. – Он просто боится за тебя, Гретхен. Если бы ты была мальчиком, страха было бы меньше.

– Я справлюсь, – твёрдо сказала я.

На заводе наша команда – для меня это были не просто коллеги, а вторая семья – работала в огромной машине Daimler-Benz. Я начинала как секретарь приёмной конструкторского бюро, печатала приказы, носила чертежи, отвечала на звонки. Но каждый раз, входя в святая святых – яркое, наполненное электричеством помещение КБ, – я замирала. Смешанный запах карандашной стружки, аммиака и горячего металла казался мне самым волнующим ароматом на свете.

Я знала каждого по имени и по характеру. Ганс, бывший гонщик: тело в шрамах, цинизм в словах, но иногда – уважение в глазах. Молодой Эрих, который неизменно краснел при моём появлении, смотрел на меня с щенячьим обожанием; герр Штайнер – единственный, кто говорил со мной как с коллегой, интересуясь моими конспектами по инженерному делу.

Иногда в приёмной становилось так тихо, что слышно было, как тикают часы под стеклом и как робко дышит здание. Значит – он в доме. Герр доктор Нибель. О нём говорили почти шепотом, когда обсуждали особую ответственность: человек, задающий смысл. В его тени двигался Вагнер – тонкий, тихий, всегда носивший с собой рулон синек. Всё наше общение было кратким, ясным, лишённым лишних движений, как сама техника.

На стене рядом с распорядком висел нервный приказ с подписью Нойбауэра: наш гоночный отдел требовал чертежи W25 «ещё вчера». Зимой наши чертёжные барабаны не остывали: с конца 1933 года мы – команда Нибеля – работали над компоновкой новой машины: строили лестничную раму, искали идеальное переднесреднее расположение «восьмёрки», проектировали компрессорный мотор М25 – насос мощности для новой 750-килограммовой формулы, где главное – сбросить вес и добавить дыхание. Первая версия – 78x88, объём 3,364 литра, дальше – больше, но прочность и надёжность были критичны. Мы сами выбирали рычаги, маятниковую подвеску, тщательно настраивали барабанные тормоза, чтобы металл выдержал жар, а пилот – страх.

В январе 1934 года по всей дорожной службе шептали о ночных пробегах между Миланом и Варезе: гул мотора, резкий свист наддува, сравнивали с хищником. Я перепечатывала служебные записки: «карбюрация», «перегрев периферии», «вибрации на определённой частоте» – фразы рождают у инженера азарт, мне – дрожь пальцев.

Сегодня я несла папку с расчётами по новому компрессору.

– Херерин Грета, вы сияете, как свежеотлитый поршень, – бросил мне Ганс. Неужто влюбились?

– Я изучаю циклы Карно, герр Ганс, – отвечаю, улыбаясь. – Они заставляют моё сердце биться так, как не под силу маршу Мендельсона.

Эрих смотрит с восхищением, герр Штайнер одобрительно крякает:

– Главное – чтобы охлаждение после компрессора не врало, – постукивает костяшкой по кальке.

У самой двери КБ тройка мужчин: Нойбауэр – пахнет бензином, Вагнер – с рулоном синек, доктор Нибель – человек, не теряющий времени.

– У вас для меня? – спрашивает доктор.

– Расчёты по компрессору, – говорю, ощущая дрожь в коленях.

Нибель кивнул, задержал палец у графика температур. Где-то дальше завод включил вентиляторы – цех дышал полной грудью. На доске – обрывок новости: «AVUS, Берлин – старт в мае». Первая заявка казалась дерзкой, но команду сняли: проблемы с топливом. Через неделю – новый старт, победа фон Браухича; серебро машины удивило всех. Я слышала легенду, будто ночью скоблили эмаль ради соблюдения весовой нормы, хотя фотографии прошлого доказывали: серебро было у нас всегда – Нойбауэр любил красивые истории.

Я возвращалась на место, сквозь ежедневные записки проходили судьбы: заявка на М25B, пометки «подправить надёжность», «Р. Уленхаут – в сектор испытаний, быстрый». На доске почёта – лица победителей, в центре – Караччиола: человек, который работает со скоростью. Мой отец – только с рельсами, Караччиола с асфальтом.

Вечером в проходной услышала: «Доктор Нибель едет планировать сезон тридцать пятого». Отметила дату в блокноте; потом всё смешается, но память сохранит главное. В конце ноября Нибеля не станет, цех останется без его руки и сроков. Но это потом. А пока – графит на манжетах, аммиак щиплет глаза, приказ накануне срока, между этими лицами и строками рождалось наше серебро – требующее времени, людей и последнего росчерка.

Дома я останавливаюсь у фотографии брата, Курта. Его улыбка – обещание смотреть дальше, не бояться высоты. Я сажусь за стол, открываю учебник. Я стану инженером. Буду строить самые быстрые машины в мире – и докажу отцу: это не игрушки. Я сделаю это ради совершенства, как сделал бы Караччиола.

Глава 2 Сорок пять лет спустя

Август 1933 года выдался нещадно жарким. Штутгарт буквально таял под солнцем, асфальт размягчался, а работать в конструкторском бюро стало почти невозможно. Я помню этот день особенно ясно – когда к моему столу подошли сразу двое: герр Штайнер и, к моему немалому удивлению, сам доктор Нибель. Тогда я подумала, что меня отправят спасаться от этой духоты в испытательный бокс.

– Фройляйн, – начал Штайнер, снимая очки. – Сегодня мы едем в гости. К одной очень важной даме.

– В гости? – удивилась я, отвлекаясь от расчетов по новому карбюратору.

– К фрау Берте Бенц. В Ладенбург, – тихо добавил доктор Нибель. – Сегодня исполняется ровно сорок пять лет с момента её исторической поездки. Мы просто обязаны отметить эту дату как компания.

В руках у Нибеля была кожаная папка.

– Здесь юбилейный альбом – история поездки, развитие автомобильной техники, наши успехи. Наш официальный подарок от Daimler-Benz.

– Берта согласилась встретиться с нами и рассказать о первых днях, – добавил Штайнер. – Для будущего инженера это редкий урок.

– Фрау Бенц специально просила привести кого-то молодого, – подчеркнул доктор. – «Пусть девочка послушает», – так она сказала.

– Одевайтесь полегче, – посоветовал Штайнер, глядя на термометр. – Жара будет адская, а дорога длинная.

Я выбрала самое легкое платье – простое светло-голубое, чуть ниже колена, никаких корсетов – только свобода движения. Кожаные туфли, и всё.

У нашего черного Mercedes-Benz W 23 доктор Нибель взглянул на меня критически, но промолчал. Штайнер сел за руль, я устроилась на заднем сиденье рядом с доктором Нибелем, а между нами в пакете лежал тот самый юбилейный альбом. Мы ехали по холмам с виноградниками, и солнце превращало автомобиль в сауну. Платье промокло насквозь, но я думала только о встрече с живой легендой.

Дом Берты Бенц оказался скромным, уютным – настоящий бюргерский особняк с садом. Из дома вышла пожилая, достойная женщина – в её лице ощущалась удивительная сила.

– Герр доктор Нибель, – сказала она, протягивая руку. – Благодарю за внимание к старой женщине. Герр Штайнер, давно не виделись. А это – ваша молодая сотрудница?

– Грета Шмидт, фрау Бенц, – сказала я.

Берта внимательно меня осмотрела и улыбнулась:

– Умная девочка. В такую жару только глупые натягивают корсеты. Тело должно дышать! Когда я ехала в Пфорцхайм, на мне было самое простое платье – ничего лишнего. Проходите, в доме прохладнее.

В защищённой от жары гостиной доктор Нибель торжественно вручил Берте наш юбилейный альбом:

– От имени Daimler-Benz поздравляем Вас с сорокапятилетием вашего исторического путешествия.

– Спасибо, но вы приехали не ради формальностей. Что будете пить? Вода, чай?

– Воды, – попросил доктор.

– Чай, – добавил Штайнер.

– Я с удовольствием – чай, спасибо, фрау Бенц.

Пока Берта готовила напитки, я вытащила блокнот и карандаш.

– Записывайте, – кивнула она. – История должна остаться.

Она села в кресло и начала:

– Сорок пять лет прошло с того августовского утра. Но я всё помню, как вчера. Не то чтобы машина доехала – я верила в Карла. Самое удивительное были лица людей.

Я слушала, сначала записывала, а потом просто терялась в её рассказе.

– Август, 1888 год. Беру сыновей – Ойгену пятнадцать, Рихарду четырнадцать – говорю: «Мальчики, едем к бабушке в Пфорцхайм». Сто четыре километра на папиной самодвижущейся повозке.

– Как муж отреагировал? – осторожно спросила я.

– Карл сначала перепугался! Я телеграмму послала только из Пфорцхайма. Думал, мы пропали. Потом выслушал мои замечания по машине – через год заказы посыпались.

– А дочери? – не сдержалась я. – Все знают про ваших сыновей…

– Ах, девочки… Клара, Тильда, Эллен. Не поехали со мной – были слишком малы, а общество не поняло бы девочек в поездке. Но Клара…

– Клара тоже водила машину? – уточнила я.

– О, в шестнадцать лет сфотографировали её за рулём Benz Velo. В двадцать один Карл подарил ей свой автомобиль. Соседи удивлялись: «Девушка за рулём!» А Клара водила лучше многих мужчин.

– Если бы у вас была другая фамилия, слово «бензин» появилось бы?

– От «бензоина», растворителя, – улыбнулась Берта. – Случайно, что оно звучит похоже. Но через это топливо ассоциировали с нашими машинами, термин «бензин» вытеснил «лигроин».

– То есть совпадение букв было значимым?

– Несомненно. «Бензином» заправлялись «Бенцы», и так оно закрепилось.

Когда мы уходили, жара стояла страшная. Берта проводила нас до калитки:

– Запомните, девочка, – сказала она, положив руку на плечо. – Ваше тело – первый инструмент. Не позволяйте никому убеждать вас, что удобство – неприлично. Удобство – это разум. А разум – основа прогресса.

В машине я ехала молча, размышляя над услышанным. В блокноте – двадцать страниц, и впервые я по-настоящему поняла: быть инженером – значит делать невозможное возможным.

Глава 3. Переводчица

Я поставила на стол поднос: два белых стакана, толстостенная кофейная чашка, сахар в жестяной баночке. На стене висела карта дорог Южной Германии и Швейцарии с булавками – красные точки на Цюрихе, Аросе и у озера Лугано.

– Садитесь, герр Штайнер, – Нойбауэр снял перчатки и положил рядом с шляпой, так будто и перчатки, и шляпа были частью одного инструмента.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.