Владимир Панов
Бремя несправедливости

Книга первая. Время сострадать

Пролог

От горящего камина веяло теплом, а лампа на столе давала достаточно света, чтобы можно было писать. Ректору Льежского иезуитского коллежа отцу Иоанну еще вполне доставало зрения, чтобы при не очень ярком свете лампы работать с документами и приписывать свои пометки на полях. Да и то сказать, он был еще не стар. Пятьдесят четыре года – разве это старость? И сила еще совершенно не ушла, и гибкость рук и ног… Он бы, пожалуй, вполне еще мог повторить кое-что из трюков своей молодости – тех, которым он учил новичков.

Отец Иоанн отложил последний документ в сторону и задумчиво поглядел в непроглядную, холодную черноту окна. Из ящика стола он достал небольшую кипу листов, исписанных аккуратным мелким почерком, быстро пролистал заполненные страницы и надолго остановил взгляд на последней, исписанной наполовину. Это были его мемуары. Не та официальная биография, отчет, который он написал по требованию своего начальства, а самые сокровенные, самые личные мысли и воспоминания о времени, о событиях, о людях… О людях, конечно, больше всего и ярче всего. Они все остались в его памяти навсегда. Никого уже почти нет в живых сейчас, и большинство из них умерли смертью мучительной… Он и сам должен был умереть как все, он уже был готов к встрече с Богом, когда его допрашивали, пытали… Не довелось… Господь дал ему сил бежать тогда. Сколько же лет прошло? Двадцать? Уж больше…

Когда-то его звали Джоном Джерардом. Он родился в английской дворянской семье, а его отец был убежденным, ревностным католиком в то время, когда быть таковым считалось неразумным и опасным. Потом – смертельно опасным. Когда маленькому Джону было пять лет, его отца, сэра Томаса, впервые арестовали, а сам он был помещен под опеку родственников-протестантов. Годы почти стерли его детские воспоминания, но он точно помнил, что свой выбор сделал именно тогда. И был верен этому выбору всю жизнь, каждую ее минуту.

В 1577 году, в двенадцать лет, он отправился в Испанские Нидерланды в университет Дуэ. Там был открыт Английский коллеж, где учились сбежавшие из Англии католики, а учили сбежавшие из Оксфорда преподаватели. Английский коллеж был местом известным, настоящим центром католической жизни Англии. Около трехсот его выпускников отправились проповедовать и служить на родину. Больше половины были казнены. Теперь их называли мучениками Дуэ…

После Английского коллежа был Реймс, возвращение в Оксфорд и наконец иезуитский Клермонский коллеж в Париже. Во Франции он встретил своего мудрого наставника, Роберта Персонса¹, там же он понял, какую форму примет его служение.

Джерард помнил, как отправился в Англию со своей первой миссией, чтобы помогать истинным, несомненным героям: священникам, тайно несущим поддержку и свет веры гонимым и преследуемым людям. Быть католическим священником в Англии было незаконно. Наказанием была смерть. Но все же множество достойных людей, презрев опасность, выполняли свой долг, исполняли делом свою любовь и умирали за нее… Потому что не могли иначе. Но Джерард не сумел тогда помочь им, он был сразу же арестован властями. Потом была тюрьма, освобождение под залог и побег из Англии.

К следующей своей миссии Джон Джерард готовился не только духовно. Он не просто принял обеты ордена Иисуса, но и многому научился у тех наставников, которых ему предоставил орден. Он научился следить и уходить от слежки, научился скрываться под чужим именем и жить чужой жизнью, научился растворяться среди городских улиц и становиться душой светской компании. Но главное – он научился общаться с людьми. Он умел, когда нужно, очаровать собеседника или заинтересовать его, умел стать для него самым близким другом, от которого не может быть тайн, умел становиться простым и чутким человеком, притягивающим к себе людей, как свет лампы притягивает бабочек в ночи. Теперь он был готов. И годы, проведенные в Англии, стали для него будто новой жизнью, отличной от жизни прежнего Джона Джерарда. Он и звался теперь по-иному – мистер Томпсон. Впрочем, у него было еще много имен…

Тогда в старой доброй Англии вовсю орудовали «охотники за священниками». Их главарем был Ричард Топклифф – человек запредельной жестокости и удивительного ума. Он придумывал пытки и сам осуществлял их на практике, это он ввел в пыточный арсенал пытку бессонницей. А еще он любил интеллектуальные беседы со своими «подопечными»; измученным людям Топклифф вкрадчиво и доверительно доказывал их религиозные заблуждения, желая, чтобы те сами, добровольно признали свою неправоту и вину перед законом.

Чтобы служить в таких условиях, приходилось идти на самые разные уловки и хитрости. Десятки раз Джерард уходил от слежки, скрывался от погони. Многократно ему приходилось прятаться в тайниках. Однажды он просидел, скорее пролежал, в узком каменном мешке не больше трех футов в высоту целых девять дней, пока «охотники» обшаривали усадьбу его друзей. Сколько всего было, хоть роман пиши о героях плаща и кинжала…

Но везти бесконечно не может, и он был арестован. Больше трех лет он провел в Тауэре, его уговаривали, его пытали, им занимался сам Топклифф – старый, седой ветеран зла… От него требовали немногого: всего-навсего выдать место, где скрывается глава английских иезуитов отец Генри Гарнет² – человек воистину мудрый и святой. Джерарда подвешивали, били, тянули суставы – он держался. А потом просто посадили на стул и не давали закрыть глаза. Через трое суток или больше – счет времени он потерял – глаза закрывались сами собой. Но тут же дикая боль на время вырывала его из забытья после короткого, несильного удара по ноге чуть выше пятки. Всего-то и делов – слегка ткнуть сапогом, но когда много суток бьют в одно место, боль становится нестерпимой, и Джерард готов был сделать все, чтобы не произошло следующего удара.

Так повторялось, казалось, бесконечно: три дня, пять, неделю? А потом вдруг давали спать, но быстро будили, возвращали остатки сознания, и чей-то мягкий, добрый голос спрашивал… Не отвечать этому доброму голосу было невозможно. Джерард отвечал. Он рассказывал про себя все и признавался во всем, и просил наказания и казни себе, а между ответами и бредом, прямо перед своими палачами в забытье молил Господа дать сил не выдать главного… И он не выдал. Он никого не выдал тогда. Только себя…

Потом случилось чудо, одно из самых невероятных в его жизни: друзья помогли ему сбежать из Тауэра. А еще Джерарду помог его тюремщик – молодой доверчивый парень по имени Дик, с которым он наладил контакт, и который передавал ему снадобья и помогал лечить его раны. Этот день 4 октября 1597 года он не забудет никогда. Дик помог ему покинуть камеру, и вместе с еще одним заключенным Джерард спустился по натянутой через ров веревке. Его искалеченные руки плохо слушались, он мог сорваться и разбиться, но все же сумел… Первое, что он потребовал, оказавшись на свободе, чтобы в ту же ночь вывезли и спрятали Дика – парню грозила казнь за помощь в побеге, допустить этого он не мог.

От начальства с материка он получил рекомендацию срочно покинуть Англию, но отказался. Слишком много людей нуждались в его помощи, он не имел права оставить их. Больше восьми лет он скрывался от властей, помогал братьям, выполнял свой священнический долг… Скольких заблудших он вернул в истинную церковь, сколько душ спас…

Но Генри Гарнета он спасти не смог. И было это после самой, наверное, масштабной его операции. И уж точно самой провальной. Тот самый, знаменитый Пороховой заговор, или заговор Гая Фокса, как его стали называть потом. Хотя причем здесь Фокс? Всего лишь один из привлеченных в дело им, Джерардом, людей… Впрочем, именно Фокс отвечал за сам взрыв.

Как потом выяснилось, вся операция с определенного момента велась под контролем английской секретной службы Роберта Сесила³. В каком-то смысле завершающий этап операции по взрыву Палаты лордов в Вестминстерском дворце можно было рассматривать, как провокацию секретной службы… Но он тогда, разумеется, этого не знал. Проклятый горбун Сесил обыграл его в тот раз вчистую…

Так или иначе власти узнали о заговоре и арестовали кроме заговорщиков множество людей, в том числе и отца Гарнета. Приговор сомнений не вызывал, и организовать побег не было уже никакой возможности – Джерарда самого искали так активно, что арест был вопросом недолгого времени.

В день казни Гарнета 3 мая 1606 года Джон Джерард стоял в толпе. Уйти было невозможно и оставаться больно. Люди не придумали еще, как можно убить человека несколько раз, поэтому отца Гарнета должны были повесить, но аккуратно, чтобы он был еще жив, когда палач приступит к четвертованию… Удивительное дело, толпа прорвала в одном месте оцепление и потянула висевшего в петле отца Гарнета за ноги, чтобы он умер и не подвергся остальным пыткам. А потом палач вынул сердце священника с традиционными словами: «Вот сердце предателя!» Но вместо ожидавшегося взрыва восторга было гробовое молчание. Странные они иногда эти люди…

Джерард покинул Англию в тот же день. Возможности служить дальше не было, и духовное опустошение охватило его; он понял, что исполнил свой долг в той мере, на какую хватило сил, дарованных ему Богом. В обличье слуги в испанском посольстве истощенный морально и разбитый физически он вернулся на материк.

Но на материке, не желавший ничего, кроме покоя, Джерард с удивлением обнаружил, что окружен ореолом славы и восхищением братьев-иезуитов. И руководство ордена в полной мере признало его заслуги. В Риме его принял сам генерал Аквавива, он возложил на него новую миссию – передать свой опыт и знания следующим поколениям иезуитов. И он передавал. Сначала в Риме, потом в Нидерландах, в Лувене, а потом в Льеже в основанном им коллеже, где он стал ректором. Ему нравилось учить, тем более ведь было чему… Мало у кого имелось столько опыта, как у него. Два раза ему даже пришлось вновь участвовать в миссиях – слишком уж важными они были, и орден не мог их доверить ни одному из его учеников.

За эти годы у него было много людей, которым он передавал свой опыт и умения. Он помнил их всех. Некоторых уже и в живых не было… На все воля Божья… Он учил их всему, что знал и умел сам: как ставить цели и добиваться их, как сберечься самому и сберечь товарищей и подчиненных… Он учил их быть жестокими, когда нужно, учил избавляться от своих врагов, и учил усмирять свою жестокость и ненависть… Учил быть сильными и хитрыми, спокойными и расчетливыми…

А еще он пытался вложить в их души любовь. Если смертному человеку вообще доступно такое… Но он был уверен, что без любви они не смогут быть сильными, не смогут служить своему делу с полной отдачей. Без любви нельзя добиться целей, одержать победу. Он хотел, чтобы его ученики всегда помнили, чему они служат, ради кого и чего они исполняют свой долг, какое великое и благое предназначение им начертано. Помнили и понимали: чтобы с достоинством, к вящей славе Божией пройти свой путь мало даже любить… нужно уметь сострадать и прощать.

Глава 1 Праведный суд на скорую руку

Когда-то эта земля называлась Ретией. Хотя какая там земля – камни и горы одни. Плодородных долин вдоль рек мало и были они узки, так что хлеба давали совсем немного. Зато на склонах гор хорошо росла трава, а потому главным занятием людей испокон веков здесь было скотоводство.

Люди селились в этих долинах Альп давно. Никто не помнил уже, как называли себя те племена, что жили здесь задолго до рождения Христа, но пришедшие сюда римляне называли их ретами. Так и получилась Ретия. Римляне создали здесь провинцию, дали местному народу свой язык, но римские обычаи приживались с трудом и долго – слишком уж отличалась суровая горная жизнь от беззаботной жизни равнин.

Шли годы и столетия, и реты смешивались с колонистами из Италии, перенимали их культуру, стали говорить на латыни. Правда, настоящие римляне с трудом понимали эту горную латынь и высокомерно продолжали считать местных горцев чуть ли не варварами. Но где теперь этот Рим со своей гордыней? Он пал, и с севера в долины пришли настоящие варвары. Германцы занимали самые лучшие и широкие долины на севере Ретии, оттесняя бывших хозяев на юг в горы.

Но все кончается на этом свете, кончилась и неутомимая жажда походов и завоеваний у германцев. Постепенно и старые, и новые жители Ретии научились более или менее мирно существовать друг с другом. И то сказать, жизнь в этих суровых местах способствовала объединению. Центры крупных государств находились далеко, их власть с трудом добиралась до горных долин и часто была условной, так что защищать себя приходилось самим. Маленькие деревеньки и небольшие города объединялись в общины, заключали союзы с соседями, образовывали нечто вроде государств.

Ко временам Швабской войны⁴ на той территории, что еще называлась некоторыми поэтами, летописцами и политическими популистами пафосно и ностальгически – Ретией, существовало три объединения или три лиги, оформленных союзными договорами жителей долин: Серая лига, Лига десяти судов и Лига Божьего дома. Три лиги, объединенные общими интересами защиты и торговли, заключили союз между собой, и появившаяся конфедерация со слабой центральной властью, но сильным местным самоуправлением стала называться Свободным государством трех лиг. Хотя по названию Серой лиги в Германии его чаще называли – Граубюнденом, а во Франции – Гризоном.

И все-то было неплохо: люди, говорившие на разных языках, вместе охраняли перевалы, торговали, принимали общие законы, вместе защищались от врагов, вместе доблестно грабили соседей. Они прекрасно понимали, сколь нужны друг другу в этих важных и полезных делах, так что постепенно стала складываться единая политическая нация.

Но возникали и трудности. В начале XVI века в республику Трех лиг пришла реформация. Где-то она торжествовала, где-то люди оставались верны католичеству. Реформация распространилась в Трех лигах неравномерно: германоязычные общины были охвачены ею в большей степени, а общины, говорящие на старом ретском наследнике латыни и итальянском – в меньшей. Реформация поделила общины и даже семьи. Две самых влиятельных и богатых семьи в республике – Салисы и Планта и те разделились в своих религиозных предпочтениях.

И все же люди всегда могут договориться, если им не сильно мешать, и пока соблюдался религиозный мир больших бед не было. Законы о веротерпимости, принятые в Трех лигах, позволяли сосуществовать двум религиям рядом и не причинять друг другу больших неудобств. Так, если в деревне или городе был только один храм, то зачастую он использовался и католиками, и протестантами; за счет общих средств общины содержались и католический священник, и протестантский пастор, даже если услугами одного или другого пользовались всего несколько человек в деревне. Постепенно все к этому привыкли, но в дело, как всегда, вмешалась политика.

Европу охватило противостояние Габсбургов – Испанских и Австрийских – и их противников. Габсбурги традиционно опирались на католичество и боролись с реформацией всеми силами. А реформация, зачастую, во многих странах Европы стала отождествляться с борьбой против экспансии Габсбургов и, соответственно, наоборот, – приверженность католичеству означала политическую поддержку Испании и Австрии. А тут еще вмешалась Вальтеллина.

Плодородная, богатая долина реки Адда, принадлежавшая миланским герцогам, издавна притягивала к себе жителей Трех лиг. Многие шли на юг, переходили перевалы и селились там, но все же большинство жителей Вальтеллины продолжали говорить на ломбардском наречии, принадлежа итальянской культуре и традициям. Вальтеллина и соседствующая с ней Валькьявенна обладали тем, чего так не хватало жителям Трех лиг – плодородными землями, но еще одним их достоинством было расположение: через них можно было вести торговлю и с Ломбардией, и с Тиролем.

Словом, когда очередной французский король перебрался через Альпы и разнес Миланское герцогство в пух и прах, люди из Ретии решили, что наступило их время, и пора забрать себе то, что, совершенно очевидно, стало плохо лежать. Вальтеллина теперь являлась общим владением всех трех лиг, обеспечивая их жителей хлебом, вином, давая прибыли с торговли. Управлять своей новой территорией республика поставила губернатора или, как его называли жители Вальтеллины, Капитана долины – специального чиновника, назначавшегося на четыре года и обладавшего административными и военными функциями.

В Вальтеллине, как и в самой республике Трех лиг, была гарантирована свобода вероисповедания. Но уж если свобода, то свобода для всех, и в католическую Вальтеллину были направлены десятки протестантских пасторов, чтобы духовно окормлять свою совсем малочисленную паству. Жители Вальтеллины вовсе неохотно принимали реформацию, но из остальной Италии, гонимые инквизицией, в долину стекались все еретики, принявшие учение Лютера и Цвингли: бывшие католические священники, богословы, просто образованные люди, считавшие, что с католической церковью происходит что-то не то. А так как во всей Италии это было единственным местом, где человека окружала итальянская культура и язык, но при этом он мог оставаться тем, кем хотел, то протестантская община Вальтеллины постепенно росла, но все еще заметно уступала по численности католической.

В самой республике Трех лиг протестантов хоть и было больше, но и католиков оставалось немало. И никто уже давно не собирался никого обращать в свою веру, ну разве что иногда, но не очень навязчиво. А вот в Вальтеллине Капитаны долины, даже если и сами не были религиозными фанатиками, настойчиво проводили политику распространения реформации. И причина этого была проста: правители Трех лиг стремились удержать столь ценное владение в своих руках, а для этого культурно и религиозно оторвать Вальтеллину от остальной Италии.

Естественно, католическое духовенство Вальтеллины всячески противилось таким тенденциям, но, не имея светской власти, сопротивлялось осторожно, через проповеди и беседы с паствой, ненавязчиво внедряя в сознание людей понимание, кто есть богопротивный еретик, а кто непременно спасет свою душу. Но пока республика Трех лиг крепко держала Вальтеллину в своих руках, силой поддерживая порядок, католическая церковь не только была вынуждена мириться с присутствием протестантов, но и делить с ними храмы. Католические протоиереи и епископы терпели, справедливо полагая, что не может же этот ужас продолжаться и дальше, и ожидая, что Господь наконец обрушит свою кару на еретиков и низвергнет их в геенну.

А в самой республике Трех лиг происходило в это время то, что происходило по всей Европе, где короли, герцоги, графы, простые дворяне, лавочники, крестьяне, адвокаты, слуги, сборщики налогов, разбойники, воры и даже члены парламентов решали один единственный вопрос: они за Габсбургов или против них? И данный вопрос был столь непростым, что и религиозная принадлежность не всегда могла помочь с правильным выбором. Конечно, протестантам всех видов было проще выбрать сторону, но и среди них не было единства, так что уж говорить о католиках, где все были кто во что горазд, и прислушиваясь к зову сердца, переходили из лагеря в лагерь, искренне недоумевая, чего же они так долго с этим медлили.

В Трех лигах сложились две партии или два политических течения: одни выступали за сближение с католическими монархиями Габсбургов, и их лидерами была семья Планта, а другие желали поддерживать союзные отношения с Венецией и Францией – очевидных противников Испании и Австрии. Последнюю группировку возглавляла семья Салис, и эта партия оказалась на время в большинстве в республике. Единственное, что объединяло обе партии – твердая уверенность, что Вальтеллина навсегда является неотъемлемым владением республики Трех лиг.

Надо сказать, что некоторые ветви семей Планта и Салис очутились в противоположенных лагерях, что великолепно отражало сложившееся разделение всего общества республики Трех лиг. Рудольф фон Планта вместе со своим братом Помпео, будучи рождены в протестантской семье, возглавили тем не менее католическую испано-австрийскую партию, а линия фон Планта из Кура – все католики – поддерживали протестантскую венецианско-французскую партию. Нечто похожее было и у Салисов, и у множества других влиятельных семей. А еще больше дело осложнялось тем, что все знатные семьи в Трех лигах давно уже перероднились и все их лидеры приходились друг другу той или иной близости родственниками.

Само собой разумеется, что обе партии возникли не на пустом месте, а благодаря вмешательству больших внешних сил. Дело в том, что силы эти были заинтересованы не столько в самой республике Трех лиг (не самой богатой стране, чего уж там), сколько в ее владении – Вальтеллине. Для Испании долина реки Адда осталась последним безопасным путем сообщения со своими владениями в Нидерландах, где подходило к концу двенадцатилетнее перемирие, и война с мятежными провинциями готова была вот-вот возобновиться. И без этого пути через перевалы, который входил в так называемую «испанскую дорогу», возможность победить и удержать Нидерланды представлялась сомнительной. Так и сошелся на Вальтеллине свет клином для всех сторонников и противников Габсбургов, а правительства Испании, Австрии, Франции, Нидерландов, Венеции, папская курия и вообще все заинтересованные страны активно старались перетянуть на свою сторону влиятельных в Трех лигах людей, предлагая деньги, службу, титулы, суля разнообразные политические выгоды. Простых людей это касалось в меньшей степени, но и они, влекомые местной знатью, вынуждены были принимать участие в разгорающихся политических конфликтах двух партий, начавших вскоре, неизбежно, обвинять друг друга в государственной измене, личной корысти и ведению прекрасной Ретии к гибели.

Начались беспрестанные суды, политические сговоры, переходы из лагеря в лагерь и прочие прелести гражданского противостояния, не перешедшие пока, к счастью, в прямые вооруженные столкновения. Реформатская часть населения оказалась особенно активной, в апреле 1618 года собрался протестантский синод, и вопреки надеждам фракции умеренных он оказался крайне радикальным. Многие проповедники открыто призывали к насилию против неких папских агентов, якобы заполнивших долины Ретии, и продавшихся им габсбургских прихвостней из местных католических священников и нечестивых сограждан.

Последствия апрельского синода последовали тут же. Пользуясь старинным правом «поднять флаг» – собрать ополчение, несколько территориальных общин, в основном протестантских, под лозунгом спасения родины подняли фактически восстание и организовали уголовный суд в городе Тузисе. Шестьдесят шесть светских судий, двадцать семь асессоров и девять протестантских присяжных-предикантов, выполнявших роль обвинителей и не имевших права голоса, с начала августа торжественно заседали в городской церкви. Для порядка пригласили для участия в суде и католических священников, но не один из них на суд не явился – то ли из-за непризнания этого судилища, то ли из-за боязни во время оного ненароком сменить статус и оказаться на одной скамье с подсудимыми.

Любому уголовному суду, разумеется, требовались подсудимые, иначе зачем бы он вообще был нужен? И подсудимые быстро нашлись. У организовавших все дело пламенных борцов за родину уже был составлен список нелояльных граждан. К нему они добавили и просто подозрительных, и сомневающихся.

Начались допросы, допросы с пытками и пытки без допросов. На следствие по любому делу редко когда уходило три-четыре дня, обычно судьям все становилось понятно за один день, а то и за час. Наиболее талантливым и проницательным из судей было и вовсе достаточно только узнать имя подсудимого, как приговор в их головах уже созревал.

Но самыми активными и принципиальными на суде были протестантские пасторы. Люди, чьим призванием было доносить до паствы свет истины и любовь Господа к своим чадам, быстрее всех, разумеется, выявляли заблудших и мгновенно распознавали злонамеренных. Опыт и вера не давали осечки в таких делах.

Одними из первых уголовный суд в Тузисе приговорил к смертной казни братьев Рудольфа и Помпео фон Планта, благо только ради этого, можно сказать, все и затевалось. Но братья Планта тоже прекрасно понимали, ради кого все затевалось, и вовремя сбежали с родины. Тогда в Тузисе по-быстрому приговорили к штрафам и к изгнаниям родственников и друзей семьи Планта, вынужден был бежать, не дожидаясь привода в суд, и епископ Кура. Но дел после этого у судей меньше не стало, находились все новые обвиняемые, так что суд затянулся. А ведь они еще не добрались до Вальтеллины: уж там-то обвиняемых явно должно быть много.

Еще при подготовке суда 25 июля отряд солдат под командованием Георга Йенача – протестантского пастора и одного из организаторов ополчения – прошел перевалом Муретто, спустился в долину, дошел до Сондрио и арестовал тамошнего протоиерея Николо Руска. Священника доставили из Вальтеллины в Кур, потом на суд в Тузис, перед которым Руска и предстал 1 сентября.

Николо Руска не первый раз представал перед судом – уже два оправдательных приговора было у него за плечами. Вот и в этот раз его прихожане в Сондрио вздохнули, провожая своего протоиерея в Кур, и привычно начали собирать деньги, чтобы нанять адвокатов. Среди отправившихся защищать Николо Руска был и его брат Луиджи – тоже священник. Но на этом суде было все не как всегда. Не придумав причину, судьи просто не пустили защитников на заседания, уж больно им хотелось вынести приговор этому человеку. А всякие свидетели, дебаты и споры… Ну зачем разводить эти формальности, когда и так все ясно?

Церковь Тузиса была большой и вместительной, так что несмотря на многочисленность судей оставалось место и для неравнодушных к процессу местных обывателей. В первый сентябрьский день, поучаствовав, как полагается, в литургии, судьи расселись по местам. День сегодня был торжественным и ответственным – наконец-то столь важный обвиняемый присутствует на суде лично, а не заочно. Велели привести обвиняемого.

Двое солдат ввели священника. Это был пятидесяти пятилетний человек, темноволосый, с отпущенной бородой и только начавшей пробиваться на висках сединой. Он выглядел довольно молодо для своего возраста, его лицо было приятным и благообразным, вполне подходящим для служителя церкви.

– Садитесь, обвиняемый! – произнес председатель суда Якоб Касут – пятидесятилетний худощавый человек с внимательным лицом лисицы. – Николо Руска, вам предъявлены четыре пункта обвинения, вы ознакомились с ними?

– Ознакомился, – Руска отвечал уверенно, но без вызова, спокойно, словно был не на суде, а среди своих прихожан.

– Тогда начнем по порядку… Преподобный Йенач, прошу вас.

Со скамьи, где сидели девять протестантских проповедников, поднялся высокий молодой еще человек, мощного телосложения, с аккуратной бородкой и усами как у военных. И вообще всем обликом и одеждой он был больше похож на офицера, а не на преподобного, и узнать в нем пастора можно было только по скалетте – традиционной шерстяной черной накидке. Глубоким, низким голосом он произнес:

– Николо Руска, по свидетельству преподобного Мартиненго, вы обвиняетесь в преследовании Джакомо Стампа, за его посещение евангелической литургии.

Обвинитель был несколько смущен. Едва заметно, но Руска это уловил. Неудивительно – они были знакомы друг с другом лично. Георг Йенач часто бывал в Вальтеллине. В Сондрио, где служил Руска, они встречались неоднократно и поддерживали вполне дружеские отношения. Молодой протестантский пастор всегда с уважением, как казалось, беседовал с известным и умудренным опытом католическим священником, потому-то Руска и был удивлен, когда Йенач привел отряд, чтобы арестовать его.

– Что вы можете сказать в свою защиту? – спросил председатель Касут.

– Что же мне сказать нового? – все так же спокойно, разве немного разыграв удивление, спросил обвиняемый. – Этому обвинению уже десять лет, но суд в Куре оправдал меня.

– Здесь не суд в Куре! – с места крикнул сосед Йенача по скамье предикантов. – Отвечайте, про что спрашивают!

– Преподобный Иоганн Порта! – ласково, с укором произнес председатель. – Вы обязательно получите слово! Ну а вы, обвиняемый, действительно, отвечайте, когда спрашивают, не проявляйте неуважение к суду.

– Я могу ответить, что тот молодой человек, которого я видел выходящим с протес… с евангелической службы, он был моим прихожанином. И я всего лишь высказал тогда свое отношение к тому факту, что вижу его там.

– Вы нарушили закон об исповедании! – снова не выдержал Иоганн Порта. – Вы пытались запретить человеку посещать евангелическую литургию!

– У меня и в мыслях не было запрещать кому-либо посещать службу… Но Джакомо Стампа был католиком, и я указал ему именно на этот факт. Любой протестантский пастор сделал бы то же самое, если бы увидел, что кто-то из его прихожан посещает католическую мессу, не так ли? Если бы этот молодой человек стал протестантом и начал посещать протестантский храм, то я, разумеется, ему бы и слова не сказал.

– Но вы признаете, что всегда выступали против перехода в евангельскую церковь ваших прихожан? – спросил Георг Йенач.

– Признаю. Разве в этом не мой долг, как священника? И не мое право, как человека?

– Хорошо, – снова сказал Йенач. – Но вы способствовали обращению в католичество многих жителей Сондрио. Вы признаете это?

– Я не мог отказать им в их просьбе… Это был их выбор.

– Но вы их подталкивали к этому!

– Я только объяснял суть нашей веры…

Николо Руска говорил то же, что и на суде десять лет назад. Его аргументы были просты и понятны, даже предубежденным против него протестантским священникам нечего было возразить. Но в душе протоиерей Руска прекрасно понимал, за что его хотят осудить и понимал также, что люди эти совершенно правы, преследуя его. Да, бесспорно он их враг. Да, за почти три десятилетия, что он служит в Сондрио, он обратил обратно в святую веру множество заблудших протестантов. И большинство из них вернулись в лоно церкви не сами по себе, а именно он, Николо Руска, приложил для их возвращения много сил. Он делал это, осознавая, что рискует, что навлекает на себя опасность, но по-другому он жить не мог…

Он без сомнений был врагом реформации. Злейшим врагом. Он делал все, чтобы остановить ее распространение, чтобы вернуть людей обратно и в этом смысле он нарушал законы о веротерпимости… Потому что он не был терпим! Как может человек терпеть и сомневаться, если он искренен в своей вере?! Как может священник быть равнодушным к тому, что из его паствы, из его духовного стада, словно волки ягнят, похищают добрых католиков, превращая их в еретиков?! Он и прибыл именно сюда, в край, где католическая вера подвергалась такой опасности, потому что был неравнодушен…

Почти три десятилетия назад (целая жизнь!) его отправил в Сондрио Фелисиано Нингуарда, епископ Комо. Это был человек незаурядного ума и большой веры. В то время в тех местах не было прелата, сделавшего больше для прекращения распространения ереси. И этот великий муж церкви наставлял тогда молодого перспективного священника, успевшего поучиться в Риме у иезуитов, окончившего Гельветский коллеж в Милане и ставшего доктором богословия в университете Павии, но не обретшего еще достаточно духовной мудрости. Епископ Нингуарда, отправляя его в страну, «зараженную ересью», научил его не мириться со злом, научил его ненавидеть зло и делать все, чтобы это зло победить. Он, Николо Руска, должен стать духовным заслоном на пути этого потока зла, называемого реформацией, и он должен до последних минут жизни сдерживать этот поток, ведь под его защитой, за его спиной будет находиться самое ценное – души людей!

Приехав в Вальтеллину, Руска обнаружил, что дела здесь обстояли просто ужасно. Давно ушли из жизни выдающиеся святые отцы, что светом своей веры и добродетели не давали разлиться ереси. Последний священник прихода Сондрио погряз в грехах и распутстве, не заботясь ни об авторитете церкви, ни о спасении своей паствы. Что сказать, при нем протестантская община в Сондрио стала самой многочисленной во всей Вальтеллине…

Когда на место этого непутевого человека прислали молодого и добропорядочного священника, вся католическая община вздохнула с облегчением, и Николо Руска посвятил жизнь этим людям и своему делу. Он участвовал в религиозных диспутах с протестантскими священниками, он проповедовал среди молодежи, организовав школу, всегда он был готов помочь и деньгами, поддерживал, как мог, вдов и сирот. А еще он учил молодых людей, выбравших путь церковного служения, наставлял их так же, как наставляли его, воспитывая в них твердость в вере.

При всем при этом Николо Руска был осторожен. Не из страха, конечно, но чтобы была возможность продолжать свое дело. При нем протестантов в Сондрио хотя бы не стало больше, но что будет без него? Поэтому он никогда не высказывался против властей, законов или против пребывания протестантов в Вальтеллине. Но когда решалось будущее церкви, он всегда возвышал свой голос, понимая, что молчать нельзя. Так было, когда власти Трех лиг захотели открыть в Вальтеллине гуманистическую школу. Дело-то вроде бы хорошее, но Руска прекрасно понимал, кто и чему будет обучать в этой школе, и выступил резко против, запретив католическим семьям записывать туда своих детей. Но в большинстве случаев он нес свою службу без резких высказываний и прямого обличения протестантов, стараясь примерами и аллегориями делать так, чтобы его слушатели сами приходили к нужным ему выводам.

Очень быстро молодой священник заработал заслуженный авторитет не только среди жителей Сондрио, но среди всех католиков Вальтеллины. И не только католиков. Его добропорядочная жизнь, многие знания и всегдашняя искренняя готовность помочь вызывали уважение даже среди протестантов. Руска и сам старался быть протестантам не чужим. Он ненавидел реформацию, но не людей. У него сложились вполне хорошие отношения с несколькими пасторами, с которыми он охотно общался, обменивался книгами, спорил (куда же без этого), спорил иногда жарко, страстно, но никогда не позволял себе нанести собеседнику обиду. В вопросах веры он был неколебим, но личность человека всегда была для него неприкосновенна.

Николо Руска стал самым известным и уважаемым католическим священником в Вальтеллине. Но многие знали его и за пределами долины. К нему обращались как к арбитру в хозяйственных вопросах и приглашали на публичные богословские споры, в каком-то смысле он стал символом католической Вальтеллины…

– Николо Руска! – теперь обвинение выдвигал Блазиус Александр – красивый мужчина тридцати лет с горящими глазами и дрожащим, будто от гнева голосом. – Николо Руска, вы обвиняетесь в соучастии в покушении на преподобного Шипионе Каландрино! Что вы скажите в свою защиту?

– То же, что и девять лет назад… – речь протоиерея оставалась спокойной, тем более он знал, что уж это-то обвинение абсолютно вздорное. – До суда я ничего не знал о покушении на преподобного Каландрино. А на суде мне не предъявили ни одного свидетеля моего участия в этом.

– Пусть так! – воскликнул неугомонный Иоганн Порта. – Вы могли не принимать прямого участия! Но вы могли своими речами и проповедями подтолкнуть преступников к их злодеянию!

– Свидетелей таких моих речей также нет и не может быть. Просто потому, что я никогда такого не говорил. А преподобный Каландрино… Мы были с ним в дружеских отношениях, и вот это может подтвердить множество свидетелей.

– Это может доказывать только вашу хитрость, Николо Руска! – прогремел Блазиус Александр. – Вы хотели казаться другом преподобного Каландрино, чтобы удобнее было злоумышлять против него!..

Нет, это была глупость, разумеется. Ничего он не замышлял против Шипионе… Они на самом деле были… не друзьями, возможно, но добрыми соседями точно. Даже на богословские темы их споры всегда были какими-то добродушными, тактичными, мягкими, словно беседы в семейном кругу. Иногда протоиерей Николо Руска даже забывал, что беседует с протестантским пастором… Их отношения на самом деле были очень теплыми, чисто человеческими; им, как двум умным людям, было просто интересно друг с другом…

Конечно же он не мог ничего замышлять против Каландрино… И когда Чапино ди Понте, один из его молодых прихожан, на исповеди признался, что с двумя товарищами собирается… Но ведь это же была исповедь! Она всегда тайна между священником и исповедующимся! Он не мог раскрыть эту тайну! Не мог еще и потому, что, раскрыв ее, погубил бы доверившего ему свою душу человека! Он не мог предать юношу, который ему исповедовался. Этот Чапино был одним из самых преданных его прихожан, которого он сам воспитал и вложил в его душу беззаветную веру… Но и Шипионе ему было жалко, он не хотел ни его страданий, ни его смерти. Как мог, Руска отговаривал молодого человека от задуманного, полагал, что отговорил… На всякий случай он предупредил Каландрино, что ему грозит опасность. Просто опасность и ничего конкретного. Вот от этого и пошли потом слухи…

– Николо Руска! – наступила очередь очередного благородного в своем праведном гневе проповедника – Стефано Габриэля. – Вы обвиняетесь в том, что подстрекали солдат не исполнять свой долг! И на этот раз есть свидетели ваших слов!

Это тоже было старое обвинение, предъявленное ему еще девять лет назад. Солдаты Трех лиг на границе с территорией Милана препятствовали строительству испанской крепости. Стреляли по рабочим, чисто из озорства, делали их жизнь невыносимой. Испанцы отгоняли их иногда, но потом те возвращались за старое.

А ведь эта возводимая крепость была надеждой католиков Вальтеллины! Уж во всяком случае, она была его личной надеждой. Надеждой, что протестантские цепи падут наконец, и Вальтеллина вернется под власть католической монархии… Ни о чем он не мечтал так страстно… и он не выдержал тогда…

– Я всего лишь сказал солдатам, что грешно католикам стрелять в католиков, – невозмутимо произнес Николо Руска. – Солдаты те не были протестантами…

– Какая разница?!! Они стреляли в испанцев! Во врагов, которые только и делают, что вредят их родине! Это испанцы закрыли свою границу для нашей торговли! Они желали бы задушить нас! Они мечтают отнять у нас Вальтеллину!

– Я только призывал к человеколюбию… Согласно долгу священника…

Утомительное, тягостное заседание окончилось на сегодня. Николо Руска услышал всякого в свой адрес, но понимал, что все три сегодняшних обвинения были для него неопасными. Они уже были давно отыграны, и Руска знал, как защитить себя от них. Суд и предъявил-то их, вероятно, только чтобы подготовить почву для следующего обвинения. И вот это будет много опаснее…

***

Николо Руска почти не спал ночью. В голову лезли разные мысли… Если он не сможет что-нибудь придумать, то штрафом, вероятно, не отделаться. Ему вполне может грозить вечное изгнание. Что тогда останется от его многолетних трудов?.. Многое останется все же. Останется его вера, которая будет жить в людях. Останется его школа. Только кто же теперь там будет преподавать… Нужно будет найти достойного человека на его место. Он сам будет искать его… Лучше молодого, только начинающего свой путь… Такого, каким он сам был тридцать лет назад.

Порой мысли его становились вдруг менее тоскливыми и появлялась надежда: быть может, его и оправдают, а значит, он сможет вернуться в Сондрио. Тогда он с улыбкой вспоминал свой дом и своих соседей. Вспоминал хромающего старого Пьетро, всегда срывающего шляпу при встрече с ним. Выражение его дряблого лица при этом было испуганным, как у провинившегося ребенка… Он и был большим ребенком… Дети… Он вспоминал своих детей – всех ребятишек, что ходили в его школу, вспоминал их смех, стихающий, когда он заходил в класс, и их внимательные глаза… Их вера была еще чистой, незамутненной сомнениями и грехами… Господи, неужели он не увидит больше своих ребят? Тут же Руска вспомнил молодую вдову Гольцони, одну воспитывающую троих малышей. Вспомнил ее тяжелые, грустные взгляды… Красивая и сильная женщина, и если бы он не был тем, кем был… Но он пришел в этот мир не для того. И он свой долг выполнял, как мог. И даже если его изгонят, то все было не зря, все его годы были не напрасны, все останется людям…

– Николо Руска! – очередь наконец-то дошла и до Иоганна Порта. – Вы обвиняетесь в публичном неповиновении властям и законам, в сопротивлении открытия гуманистической школы в Сондрио и препятствии ее работе. Письменные показания свидетелей представлены суду. Их много. Желаете ли вы ознакомиться с ними, подсудимый?

– Нет, этого не нужно. – Николо Руска отвечал спокойно, но весь вид его был усталым – бессонная ночь давала о себе знать. – Я на самом деле возражал против открытия школы, но законов не нарушал. Наоборот, я хотел, чтобы законы соблюдались.

– Хотите сказать, – произнес председатель суда, – что закон нарушали власти, открывшие школу? Так нужно понимать ваши слова?

– Мне неизвестны цели и замыслы властей, вероятно они были другими, но получилось…

– Что получилось?!! – перешел почти на крик Иоганн Порта. – Вы дошли до того, что обвиняете власти! А сами вы запрещали людям отдавать своих детей в школу! Это, по-вашему, соблюдение законов?

– Но я запрещал отдавать детей католиков в протестантскую школу, это не противоречит закону.

– Школа не была протестантской!!! – Иоганн Порта уже просто ревел. – Это государственная школа для всех!!!

– Но ее директор – преподобный Гаспаре Алессио. И преподаватели – тоже протестанты…

– Не все!

– Но это не меняет суть дела. Закон об исповедании предусматривает право отстаивать свои конфессиональные права, и я всего лишь следовал положениям закона…

Препирательства сторон продолжились и дальше. Руска хорошо знал законы в области религии, умело пользовался их статьями, но его противников мало интересовали юридические тонкости. Да и сам Руска осознавал, что и это обвинение, в общем-то, справедливо. Возможно, непредвзятый суд и встал бы на его сторону, ибо с юридической точки зрения его вина была довольно спорной, но по сути… чего же тут отрицать? Да, он сопротивлялся решению властей и препятствовал их реализации. Препятствовал, насколько хватало сил и умения…

Его увели. Ни по одному пункту обвинения он не признал свою вину, и суд стал совещаться. По первым трем обвинениям почти единогласно Николо Руска был оправдан, тут и в самом деле трудно было придумать что-то новое. Большинство судей склонялись к тому, чтобы признать священника виновным в последнем из четырех обвинений и приговорить к изгнанию. Некоторые даже хотели приговорить его к смерти, но таких было явное меньшинство. Даже они понимали, что состав преступления и близко не тянет на такое и настаивали на подобном наказании, просто чтобы ужесточить общую позицию суда и добиться-таки изгнания священника. Но на смертном приговоре настаивали и большинство из девяти предикантов, к счастью не имевшие права голоса.

Якоб Касут, председатель суда, уже хотел было переходить к логичному окончанию процесса. Никола Руска заслужил изгнание, это будет примером другим католическим священникам в Вальтеллине, этого ждут люди, неравнодушные к будущему страны. Да, строгость приговора вызовет недовольство у католиков… А с другой стороны, мягкостью приговора останутся недовольны воинственно настроенные протестанты… Но казнить известного священника на основании таких обвинений… это уж явно перебор.

Но тут в дело вмешался Иоганн Порта. Он, кажется, нашел, устраивающее всех решение:

– Я обращаюсь к суду и к вам, уважаемый господин председатель! Напоминаю, что подсудимый не признал свою вину ни по одному из обвинений. Но учитывая тяжесть обвинения по пунктам два и особенно четыре – это основание для проведения следственных действий!

– Вы что же, предлагаете подвергнуть его допросу? – спросил несколько обескураженный Касут.

– Именно! Государственное преступление, как и колдовство – это crimen exceptum. Исключительное преступление! И у нас есть сомнения в честности ответов подсудимого, значит его правдивость должна быть либо подтверждена, либо опровергнута.

– По пункту два… покушение на Каландрино… Но он же там точно не при чем.

– Пускай. Да наверняка! – не унимался Порта. – Но есть еще эта школа в Сондрио!

– Не представляю, что мы можем от него услышать… – решение явно давалось Якобу Касуту непросто. – Но что ж… требование, тем не менее, законное… Мы проведем дознание перед вынесением приговора. Предлагаю все же не сегодня…

***

З сентября выдалось чудесным. Солнце уже вышло из-за гор и залило светом всю долину. Горный воздух был сегодня необыкновенно чистым и прозрачным. Он словно дрожал от своей прозрачности, казался хрустальным и хрупким: только задень его, и он разлетится вдребезги…

Николо Руска улыбался. Он хотел скрыть свою улыбку, чтобы ни у кого не вызывать раздражения и злости, но всё, окружавшее его, творение Создателя было столь прекрасно… Даже протестантская церковь казалась ему красивой. Хотя ведь она уже старая, наверняка ее строили еще католики… Странно это… Здесь жили католики, строили церковь, куда же они все делись? А ведь вот они, никуда не делись, те же люди, просто теперь они все еретики…

Руска ожидал, что его снова поведут в церковь, но ему приказали пройти дальше. Сразу за церковью было маленькое поле, а после начинался поросший деревьями небольшой склон, спускавшийся к ручью, чуть дальше впадавшему в Рейн. Перед деревьями стояло полтора десятка человек. Среди них был председатель суда и все девять предикантов-обвинителей. Николо Руска увидел вкопанные в землю деревянные столбы, перекладины и веревки. Он тут же обо всем догадался, и у него похолодело внутри. Он и сам сначала не понял от чего: от удивления, от страха или чего-то иного… Конечно от страха, от чего же еще… Но он никак не ожидал, что с ним могут сделать такое.

Вопреки ожиданиям его не повесили за веревки, а подвели к жаровне, в которой лежало и грелось в огне какое-то железное изделие. Похожее на обычную кочергу, только это была не кочерга…

– Николо Руска, – обратился к священнику Якоб Касут, – суд решил подвергнуть вас дознанию. Желаете ли вы признать вину по выдвинутым против вас обвинениям?

– Я ни в чем не виновен, – Руска старался, чтобы его голос не дрожал, – ни перед законом, ни перед людьми, ни перед Богом…

– Предупреждаю, что вы будете подвергнуты пытке прижиганием железа. Вы не хотите признать вину?

Видя, что Руска молчит, Касут махнул рукой, и конвоиры поставили священника на колени перед толстой колодой. Рукав на его левой руке задрали и двумя веревками прижали руку к дереву. Обычный человек, только без камзола, в рубахе, поверх которой был одет кожаный фартук, вытащил «кочергу» из жаровни. Ее конец вроде бы не был даже красным… Руска закрыл глаза и приготовился к боли, и она тут же прожгла его, а он закричал. Он хотел не закричать, он думал, что не закричит, но боль была нестерпимой.

– Николо Руска, – снова спросил Касут, – признаете ли вы свою вину?

– Нет… нет… – хрипел Руска, а из глаз его текли слезы.

Касут обернулся туда, где стояли проповедники, взглядом спрашивая: «Достаточно ли?» Но все предиканты молчали, Иоганн Порта ненавидящим взглядом смотрел на подсудимого и сжимал кулаки. Тогда Касут обернулся к другим четырем судьям присутствующим на пытке: Петер Янетус настаивал на продолжении, остальные промолчали.

Касут опять сделал знак, и раскаленный металл во второй раз коснулся руки человека. Руска снова кричал, теперь он уже не пытался сдерживать крики. Ему снова предложили признать вину, он снова отказался.

Якоб Касут решил, что на этом, пожалуй, хватит, но предиканты потребовали продолжить дознание. Двое судий согласились с Касутом, но остальные поддержали проповедников.

Руку поменяли, теперь к колоде была прижата правая. И снова боль… Николо Руска решил, что признает свою вину, потому что терпеть больше не было сил, но каждый раз, как раскаленный металл убирали, и боль становилась немного меньше, он решал, что потерпит еще чуть-чуть – вдруг это последний раз? Так он вытерпел шесть прижиганий, пот градом лил по его лицу, и он уже не мог стоять даже на коленях, так что двоим конвоирам приходилось держать его, чтобы он не упал.

– Вы учились в иезуитской школе! – снова взял на себя инициативу Иоганн Порта. – Признайтесь, что вы член ордена!

– Нет… нет…

– Вы призывали своих прихожан к неповиновению властям! Признавайтесь!

– Нет… – стонал Руска едва слышно, – нет…

Судьям стало ясно, что Руска не мог уже говорить и вот-вот потеряет сознание.

– Уведите его… – приказал Якоб Касут.

Но священника пришлось не уводить, а относить – Руска был в полусознании и ноги его не слушались.

– Ну что? – вздохнув, спросил Касут у собравшихся.

– Он достаточно наказан, – произнес один из судей. – Можно выносить приговор.

– Но он еще не признал вины! – возмутился Иоганн Порта.

– А если он ее так и не признает?

– Нужно продолжить завтра, – предложил Блазиус Александр. – Если он не признает вину, то и закончим на этом.

– В Вальтеллине, конечно, возмутятся… – задумчиво произнес Георг Йенач. – Но уж если мы начали… Пусть возмутятся, зато это будет примером для остальных.

– Слов нет, – засомневался Касут, – назидательный пример полезен… Но не перевесит ли вред от него пользу? Да ведь он уже и не молод…

– Какой вред?! – Иоганн Порта был раздражен сомнениями своих коллег. – Их всех нужно держать жесткой и твердой рукой! Иначе они украдут у нас не только Вальтеллину!

Решили продолжить завтра, если состояние подсудимого позволит это. А пока отправили к нему врача.

Николо Руска был в сознании. Даже боль от ожогов, казалось, поутихла. Немногословный лекарь – добрый, седенький старичок – аккуратно, стараясь как можно меньше причинить страданий, смазал раны каким-то маслом, дал выпить чего-то горького и теплого, сказал пару ободряющих слов и ушел.

Руска остался один. Мысли в голове были какими-то вязкими и тягучими, переходили с одного на другое, он не мог сосредоточиться ни на чем подолгу. То он вспоминал свою учебу в Милане, то свое детство в Бедано. В голове вдруг ясно промелькнула картина, как он ведет за руку своего брата Бортоломео, а тот капризничает и упирается… А сейчас брат тоже служит, в Монтаньи… Это же рядом с Сондрио, неужели и его арестуют?.. Но перед глазами уже пролетало видение его дома и его церкви, совсем размытые образы прихожан… Потом он даже заснул, но спал недолго. Боль стала привычной и в голове опять одна за другой заметались воспоминания. Руска то впадал в сон, то просыпался и уже перестал отличать сновидения от воспоминаний. Они слились в один медленный поток, меняя друг друга и переплетаясь меж собой.

Скоро ему стало холодно и его начало трясти. Хотя прошлой ночью лежать на мягкой свежей соломе ему было тепло… А сегодня не помогало даже толстое шерстяное покрывало, заботливо оставленное для него тюремщиками. Руска с трудом пошевелился и нащупал рядом еще одно такое же. Накрыл себя вторым одеялом и стало теплее… Одеял этих не было вчера… Видимо, они знали, что ему станет холодно этой ночью и специально их положили.

Руска согрелся и даже убрал одно покрывало. Он привык к боли, привык к своему полузабытью и ему теперь хотелось только одного: лежать тут так же, долго, чтобы никто его не трогал… Пусть боль, пусть бред, но здесь сейчас было так хорошо… И не нужно ничего другого…

Но солнце взошло, начинался новый день, и покой его был окончен. Двое людей помогли ему встать, врач осмотрел его раны, ничего не сказал, только покачал головой. Его вели очень аккуратно, бережно, стараясь не задеть искалеченные руки, помогли подняться по ступенькам, поддержали, когда он зашатался и чуть не упал…

Сегодня людей собралось больше. Опять пришли все девять предикантов, но судий было человек пятнадцать. Все устремили свои взгляды на подсудимого, как будто стараясь оценить его состояние.

– Николо Руска, – угрюмо произнес Якоб Касут, – признаете ли вы свою вину по предъявленным вам обвинениям?

– Нет, не признаю…

– Мы должны продолжить дознание… – без всякого энтузиазма сказал Касут.

На этот раз его подвесили за руки к высокой перекладине. Боль была новой, другой, совсем не похожей на вчерашнюю. Та старая боль уже и не чувствовалась вовсе… Он кричал, совершенно уже не стесняясь своего крика и не слыша больше, о чем его спрашивают судьи. И вдруг все закрыла спасительная чернота, непроницаемая словно ночь в горах.

– Он потерял сознание…

– Опустите его.

– Сейчас очухается – нужно снова тянуть!

– Зачем теперь это? Закончить, пока не поздно…

– Он должен признать вину! Теперь уж точно должен, иначе все это было зря!

– А если он умрет? И так ни в чем и не признается?! Мы запытали священника! Так хотите?

– Все законно! Осталось немного и он признается, я уверен!

– Это все становится скверным…

– Нельзя останавливаться на полпути!

– Согласен, довести дело до конца!

– Опасно это…

– Так что, освободить его? Таким?

– Пока он жив…

Споры еще какое-то время продолжались. Предиканты в большинстве настаивали на получении признания, мнения судий разделились поровну, но те, кто выступал за продолжение дознания, были громче и настойчивей, и Якоб Касут приказал продолжить.

Когда Николо Руска пришел в себя, его снова подвесили. Он уже не мог и не хотел сопротивляться, он желал только, чтобы все закончилось тут же и как угодно. Он теперь не слышал и вопросов, просто кричал, что есть сил, но получались у него не крики, а протяжные стоны.

– Он говорит! – радостно воскликнул Иоганн Порта. – Слушайте!

– Признаю… – хрипел Николо Руска. – Признаю…

– Вину в каком именно обвинении вы признаете? – спросил Якоб Касут.

– Признаю… признаю…

Подсудимого опустили вниз, дали воды. Седой пожилой врач снова подошел к нему, потрогал плечи, осмотрел ожоги на руках и повернулся к Касуту:

– Раны загноятся… Суставы целые пока… Можете продолжать…

Ему снова задрали руки, но пока не подвесили.

– Николо Руска, готовы ли вы отвечать? – спросил председатель.

– Признаю… я знал… Каландрино… я знал…

Ему снова дали воды, речь его стала более членораздельной.

– Я знал… о покушении… На исповеди мне сказал… Я не мог открыть… Но я знал… Я предупредил Шипионе… Я знал…

– Подсудимый признал свою вину! – торжествовал Порта. – Пусть говорит дальше! Подстрекательства! Вы подстрекали солдат!

– Позовите священника… прошу вас…

– Нет, отвечайте! Вы подстрекали солдат?

– Они стреляли… я не хотел… Они мешали рабочим…

– Вы признаете свою вину в подстрекательстве?

– Признаю… Позовите священника… Хочу исповедоваться…

– Нам будешь исповедоваться!!! – ревел Иоганн Порта, будто это ему выворачивали руки. – Вы призывали своих прихожан к неповиновению! Признаете вы это?

– Да, я призывал… Я хотел… Вальтеллина была…

– А в нарушении закона и сопротивлении властям?! Признаете?

– Разве я нарушал… не знаю…

– Тяните его! Еще тяните! – крикнул Иоганн Порта, хотя и не имел права командовать на допросе.

Но палач послушно начал подтягивать подсудимого, который уже даже стонал еле слышно. В этот момент деревянный блок на перекладине оторвался и Николо Руска рухнул на землю. Врач поспешил подойти к нему, а возбужденный Иоганн Порта, опьяненный своей победой, продолжал командовать:

– Поднимайте его! Осталось еще немного! Он признался наполовину – признается во всем!

Но молчаливый пожилой врач уже встал и отошел от лежащего на земле человека. Он повернулся к судьям и палачам и отрицательно покачал головой. Сердце Николо Руска больше не билось.

***

Посовещались быстро. Судьи теперь были поставлены в условия, когда отступать им было некуда. Смерть под пыткой невиновного католического священника, да еще такого известного, могла привести к ненужным возмущениям, а потому бывший подсудимый просто не мог быть оправдан. И суд в полном составе принял единогласное решение: с учетом частичного признания священником своей вины и письменных показаний свидетелей признать Николо Руска виновным в предъявленных обвинениях и конфисковать его имущество. О наказании за преступления речь не шла, из-за кончины обвиняемого. Также суд постановил похоронить Николо Руска здесь в Тузисе, за церковью, в которой проходил суд, буквально в двух шагах от дыбы, где он умер. На просьбу его брата похоронить протоиерея в Сондрио был дан решительный отказ – здесь, по крайней мере, могила Николо Руска не станет объектом поклонения.

Суд в Тузисе продолжил работу и дальше, изобличая врагов родины и приговаривая виновных. Он работал еще почти пять месяцев и вынес последний приговор уже в январе следующего года. Но смерть Николо Руска серьезно умерила пыл судий и присяжных-предикантов. Может быть, они удовлетворили свою жажду справедливости, а возможно, осознали, к чему может привести слишком жестокая их политика, но в дальнейшем судебный процесс шел более обстоятельно. Почти всегда принимались во внимание показания свидетелей защиты, к заседаниям допускались защитники, пытки применялись редко, да и смертных приговоров дальше было вынесено очень мало. Но все же 157 человек, включая и тех, кого приговорили заочно были осуждены этим судом за полгода его работы.

Сбежавшие от суда, а вернее, как они не без оснований полагали, от расправы, нашли пристанище в Милане и в Австрии. Испанский губернатор герцогства Миланского Гомес Суарес де Фигероа, герцог Ферийский, с почетом принял у себя Рудольфа и Помпео фон Планта. Не были забыты и другие члены так называемой прогабсбургской партии Свободного государства трех лиг, понесшей значительные потери, если полностью не разгромленной после работы суда в Тузисе.

В Милане образовалось нечто вроде сообщества эмигрантов, собирающихся время от времени вместе и строящих окрыляющие планы возвращения на родину и мести своим противникам. Немногие из этих эмигрантов имели средства для существования, так как их имущество было конфисковано и осталось там, куда они мечтали поскорее вернуться, в том числе и по этой причине. А пока им приходилось довольствоваться милостью губернатора Милана и мечтать о возвращении домой в качестве хозяев и победителей.

Глава 2 Нехитрые хлопоты людей церкви

Звон с колокольни базилики Сен-Пьер заполонил всю улицу Креста, на которой проживал Ришелье. Проживал уже семь месяцев, долгих, словно каждый из них был годом. И все семь месяцев епископ Люсонский слушал этот колокольный перезвон, который в другое время был бы ему, быть может, и приятен, но сейчас представлялся регулярной перекличкой тюремщиков в коридорах за дверями камер. Ибо дом его, да и вообще весь Авиньон, были для него тюрьмой.

Звон колоколов был таким густым и настойчивым, что заглушал даже стон ветра за окном, но, разумеется, ненадолго: проклятые мистрали с Севенн дули почти непрерывно с начала ноября, то усиливаясь, то ослабевая. Студеный поток расчищал небо, а воздух становился неестественно прозрачным, но холод при этом пронизывал до костей. Казалось, что ветер был колдовским или сказочным, рожденным ворожбой какой-нибудь горной ведьмы, а может быть, он был местью упрямых севеннских еретиков-гугенотов, насылающих стихию на добродетельных католиков равнин… В любом случае декабрь в южном Авиньоне был холоднее и тоскливее, чем в северном Париже; ни за что не скажешь, что теплое Средиземное море всего в каких-то пятнадцати лье отсюда…

Свою высылку из Франции епископ Люсонский ожидал, но все-равно она произошла неожиданно. В Люсон приказ короля о ссылке в Авиньон привез его старший брат Анри. Епископ тогда не медлил, он не хотел лишний раз раздражать короля: отдал последние распоряжения по епархии, проинструктировал Дебурне, попрощался с кошками и уехал. Согласно приказу, вместе с ним уехал и брат с беременной женой. Вскоре она умерла при родах, а через месяц умер и младенец. Анри, маркиз де Ришелье, был раздавлен. Он и сейчас еще не отошел от горя в полной мере. Но епископ Люсонский переживал горе брата почти так же сильно, помогал, чем мог, старался дать утешение… Помогла ли его забота, или это время стало лечить рану Анри? Главное, что брат вернулся к жизни, теперь он сможет все начать сначала.

В эти месяцы епископ получал много писем, меньше писал сам, но все его письма были пустыми. Он не мог написать Марии Медичи то, чего бы желала прочесть она, не мог написать по делу Бутийе или Ла Валетту и уж тем более не мог написать отцу Жозефу. Капуцину он отправил всего три настоящих письма и с людьми надежными и опытными, чтобы не гадать потом, кто там сейчас читает его послания. В свободное время, каковым было почти все время его пребывания в папском Авиньоне, он писал свои богословские и политические труды: о прощении, сострадании, о пользе государству. Писал, не зная, будет ли кто-нибудь когда-нибудь их читать…

Ришелье подошел к окну своего кабинета на втором этаже, чтобы взглянуть, что этот неугомонный ветер делает с прохожими и не собирается ли он на время утихомирить свою ярость. Подошел вовремя, как раз чтобы увидеть, как к его дому подъехала повозка и из нее, удерживая на голове капюшон, вышел монах в серой рясе. Лица монаха видно не было, лишь краешек вырываемой ветром из-под капюшона бороды можно было рассмотреть сверху, но большего епископу Люсонскому было и не нужно – он в один миг узнал отца Жозефа.

В то время, когда капуцин входил в дом и поднимался по лестнице, сердце Ришелье наполнилось радостью и волнением. Больше радостью, потому что этот визит означал новости; новости могли быть тревожными, страшными, какими угодно, черт возьми, но они были новостями! Они означали работу мысли, планы, действия, они означали для него жизнь, в конце концов.

– Соболезную тебе, Арман, – без приветствия начал отец Жозеф. – Как Анри?

– Спасибо, уже хорошо, – Ришелье не мог скрыть свою радость от встречи и просто улыбался. – Ему разрешили уехать.

– Я молился за него.

– Ты за всех молишься…

– Я молюсь только за достойных… Ну, а как ты тут? Затеваешь что-нибудь?

– Что я могу затевать, отец Жозеф, – грустно произнес Ришелье. – В изгнании, один…

– Где и затевать что-то, как не в изгнании… И один – тоже неплохо, не отвлекает никто… У нас все хорошо. И с твоими мохнатыми чудовищами все хорошо. Дебурне просил передать, что у Сумиз котята… Три штуки.

– Как же я по ним соскучился!..

– Не завел здесь кого?

– Нет. Храню верность. Но у вдовы по соседству живет кот, я с ним подружился.

– А той вдове, что в Блуа? Пишешь?

– О погоде только.

– Да уж… Все ее письма читают. Слышал историю с Барбеном?

– Что именно?

– Я разузнал наконец, это из-за барона де Бруа тебя сюда сослали. Марии Медичи разрешили переписку с ним. Барбен-то не дурак, он ничего лишнего не написал, а вот королева, кроме жалоб на свою тяжелую участь, понаписала всякого про кого не нужно было… Моден, кузен Люиня, все аккуратно собрал и через Люиня же передал королю.

– И что король?

– Барбена приговорили к пожизненному заключению, хорошо хоть голову не отрубили. А королеву вынудили написать покаянное письмо. Это уже было, когда ты уехал.

– Печально…

– Но нет худа без добра. Королева показалась им теперь менее опасной. Ее стали стеречь не так строго. Убрали драгун из округи и этого тюремщика Руасси из Блуа.

– Без господина де Руасси королева вздохнет свободнее, он был настоящим чудовищем… А что творится в мире, отец Жозеф?

– В Гааге арестован Олденбарневелт, будет суд…

– Это я слышал… Ведь не казнят же его!

– Кто знает? В Испании герцог Лерма окончательно удален от двора, но про это ты уже должен знать. В Вальтеллине потихоньку все закипает.

– Что там?

– Один католический священник, некий Николо Руска, умер под пытками во время допроса. Это любви к протестантам не прибавило, как понимаешь.

– Да… А что в Венеции?

– Продолжают отлавливать заговорщиков, казнить людей…

– Еще не успокоились?

– Нет, им это пока нравится.

– Вошли во вкус… А как дела у императора?

– Только что получил сообщение – император потерял Пльзень, его войска в Чехии терпят поражения. И венгры собираются присоединиться к протестантам.

– Это замечательно… Просто превосходно… Ну а что в Париже?

– Что в Париже… Господин д`Альбер де Люинь вместо Кончини, его родственники наглеют день ото дня, принцы тоскуют по былым временам… Пройдоха выклянчил у короля Анкр…

– И что же? Он будет теперь называться маркизом д`Анкром? Как Кончини?

– Он хочет переименовать Анкр в Альбер.

– Серьезно? У него ума еще меньше, чем я думал…

– Но ведь переименует в конце концов.

– А что ты там говорил о принцах? – вдруг оживился Ришелье. – Они снова недовольны?

– Когда они были довольны? Сейчас они хотели бы, чтобы Мария Медичи вернулась ко двору. Господин д`Альбер де Люинь им тоже, видите ли, не нравится.

– Насколько все серьезно?

– Ты же знаешь эту свору: громко тявкают, норовят укусить за ногу, но как только Париж развязывает свой кошелек, так сразу успокаиваются и становятся шелковыми.

– Есть, что развязывать?

– С этим не очень…

– Франсуа, – вдруг взглянул капуцину прямо в глаза Ришелье, – ты хочешь что-то предложить?

Отец Жозеф опустил голову и погладил свою бороду. Он ответил не сразу, словно подыскивая нужные слова. Потом поднял взгляд на все так же внимательно смотрящего на него Ришелье и спросил:

– Ты не устал здесь?..

– Еще спрашиваешь!

– Писал королю?

– Да. Но читал ли он мои письма?..

– Читал. Он мне сам сказал. Но он решительно настроен против тебя, хотя и понимает, что твои способности могли бы помочь ему. Там ведь в Совете у него: либо стар, либо мал, либо вообще без мозгов.

– Странно…

– Нет, король это и сам понимает, в какой-то степени… Но тебя боится. А потому не пустит тебя обратно во Францию, и не надейся. В обозримом будущем, по крайней мере.

– Я здесь умру, Франсуа… – с тоской, отчаянием едва слышно произнес Ришелье. – Что мне делать?..

– Что делать, что делать… Нужно стать необходимым королю, Арман.

– А то я не понимаю! Я уже все передумал, обо всем писал ему!

– Просить бесполезно, я же объяснял. Нужно вынудить его.

– Не представляю как… Я уже дошел до мысли начать унижаться перед Люинем.

– Не торопись. Король знает о твоих дипломатических талантах, знает, что ты прекрасный переговорщик и вообще… И знает о твоей близости к королеве. Это его бесит, конечно, и эти слухи про вас… Но представь, что у него вдруг возникнет необходимость начать переговоры со своей матерью. Трудные переговоры. О ком он вспомнит?

– С чего бы возникла такая необходимость?.. Погоди! Ты хочешь…

– Да, Арман. Королева-мать устала от своей ссылки не меньше твоего.

– Но ведь это война, Франсуа! Гражданская война в нашей стране!

– Не первая, не последняя. Но другого выхода нет. Ты нужен стране, нужен королю… Цель оправдывает средства.

– Что же ты задумал? И что должен делать я?

– Ты должен ждать, когда король призовет тебя. Потом тебе и карты в руки. А я сделаю так, чтобы Мария Медичи причинила побольше забот королю. Для его же блага в итоге.

– Что конкретно?

– Герцог д`Эпернон всегда готов быть шпагой королевы. Он, к тому же, вне себя из-за отказа короля послать в Рим представление на кардинальскую шапку для его сына. Присоединятся также герцоги де Гиз, Монморанси и Буйон. Когда королева бежит из Блуа…

– Бежит?

– Именно. Так вот, сын д`Эпернона, твой друг архиепископ Тулузский, начнет набирать наемников в Меце. Там полно бездельных немцев… Д`Эпернон приведет в готовность войска в Ангулеме и других своих провинциях. Туда же прибудет и Мария Медичи.

– Как же ты все это организовал? – потрясенно спросил Ришелье.

– Не организовал, а направил. В нужное русло. При дворе королевы в Блуа появился один шустрый итальянский аббат – Ручеллаи. Он был еще при Кончини. Так вот, этот кипучий флорентиец просто исходит энтузиазмом, сочиняет безумные проекты… Я направил его энергию в нужном нам направлении, так что и делать-то почти ничего не пришлось.

– Но как же она сбежит? Я имею ввиду королеву. Ее ведь охраняют!

– Это проблема. Будь она мужчиной, это было бы сделать намного проще, а так… При дворе королевы есть решительный человек – ее конюший, граф де Бренн. Он в курсе всех приготовлений, а сама Мария Медичи ничего пока не знает. Так лучше. К сожалению, де Бренн и д`Эпернон мало что понимают в таких делах… Вот тут и понадобится моя помощь.

– Не скрою, я просто ошарашен… А что будет, если побег не удастся?

– Ну, сама королева мало чем рискует… Она же мать короля. И тебе тоже ничего не грозит, ты здесь совсем не при делах. К тому же я уверен в удаче.

– Когда это все произойдет?

– В начале января герцог д`Эпернон испросит у короля разрешения ехать в Ангулем. Потом месяц на подготовку. В середине февраля все будет готово. Так что месяца через два королева будет на свободе.

***

Отец Иоанн, стараясь сохранить степенный вид, приличествуемый ректору солидного учебного заведения, спешно шел по коридору в собственный кабинет. К нему неожиданно приехали гости и гости очень важные. Они уже какое-то время находились у него, не нужно было заставлять их ждать.

В кабинете отец Иоанн застал двух человек. Одного, в рясе, он знал. А второй был в небедной, но скромной светской одежде с лицом худым, умным, но немного хмурым или усталым. На вид ему было лет тридцать пять, и он сразу же уставил свой острый, изучающий взгляд на вошедшего хозяина кабинета.

– Здравствуйте, отец Вераннеман, – приветствовал отец Иоанн руководителя провинции «Фландрия». – Как ваше здоровье, как ваши дела?

– Благодарю. Все в порядке, милостью Божией. Сказали, что вы на лекции… Что вы преподавали?

– Сегодня не преподавал, – улыбнулся отец Иоанн. – Сегодня я сам слушал лекцию по схоластике одного нашего молодого преподавателя.

– Ну что ж… А я хочу вам представить отца …

– Франческо Пикколомини, – прервал Вераннемана человек с худым и умным лицом. – Я здесь под своим светским именем и в светской одежде, как видите.

– Господин Пикколомини преподает философию в Римском коллеже, а сегодня он выступает в качестве доверенного лица генерала-настоятеля нашего ордена… И у него к вам дело.

– Я слушаю, господин Пикколомини, – отец Иоанн стал внимательным, предчувствие чего-то нового и необычного пробежало легким холодком по его спине.

– Можно ли здесь говорить? Я имею ввиду…

– Можно. Никто не подслушает.

– Это очень важное дело. Генерал-настоятель поручает вам новую миссию, вы готовы ее принять?

– Обет послушания подразумевает это, разве я давал повод усомниться во мне?

– Я о другом. Готовы ли физически и духовно?

– Я сделаю все, что в моих силах, но я уже не молод…

– Самому вам и не потребуется лазить по стенам и скакать на коне по ночному лесу. Ведь у вас есть много учеников, людей молодых и ловких, не так ли?

– Да, конечно…

Отцом Иоанном овладели сразу два чувства, совершенно противоположенных. С одной стороны, ему стало интересно. А еще проснулось что-то давно забытое, какое-то возбуждение, неиспытываемое уже много лет, словно приятное погружение в то время, когда тебе было хорошо, когда ты был молод и полон сил, когда ты любил и был счастлив.

Но годы и опыт прожитой жизни неумолимо приглушали и интерес, и возбуждение, и воспоминания, вселяли в сознание вполне четко ощущаемое нежелание участвовать в чем-либо подобном. Ему не хотелось снова становиться Джоном Джерардом, он хотел навсегда остаться отцом Иоанном…

Он спрашивал сам себя, быть может это усталость? Желание покоя? Нет. Точно не усталость. Тогда, возможно, это равнодушие? Чисто возрастное. Безразличие, притушившее с годами и мудростью все чувства и стремления… Это было уже рядом, но все же таким он себя еще не ощущал. Он вдруг понял, что знает ответ, просто боится его. Знает уже давно, но избегает думать о нем, заглушая его долгом, обетами, свершениями собственной молодости… Все ведь на поверхности – он просто перестал видеть во всем этом смысл. Во всех этих играх его коллег, в интригах, влиянии, шпионах, врагах, друзьях… Цель его служения в другом… Свет, истина, знания, любовь, в конце концов… Впрочем, долг все-равно никто не отменял, а потому эти глупые сомнения ни к чему. Дело нужно сделать, и он его сделает.

– Я думаю, – продолжил Пикколомини, – для вас это не будет сложным после всех подвигов во имя веры, что вы совершили в своей жизни. От вас требуется найти одного человека. Всего-навсего. И доставить его в Рим, чтобы настоятель мог побеседовать с ним. Главное – найти. Если с доставкой по какой-то причине возникнут проблемы, генерал готов сам приехать, куда вы укажете. Но Рим, естественно, предпочтительней.

– В чем же сложность? Почему трудно найти одного человека?

– Потому, что он скрывается… – с удивлением от непонятливости собеседника ответил Пикколомини. – Потому, что он может предполагать, что его ищут.

– Другими словами он очень против встречи с нами.

– Можно сказать и так.

– Понятно… Но почему я? Я ведь давно отошел от дел. Больше восьми лет…

– У ордена нет никого опытнее вас. И поверьте, по пустякам тревожить вас не стали бы. Но дело очень важное…

– И потом, – вступил в разговор Вераннеман, – я рекомендовал вас, потому что, насколько я понимаю, вы вполне могли видеть этого человека, быть может, даже знать его.

– Что ж, излагайте, господин Пикколомини, я готов.

– Вам говорит о чем-нибудь, отец Иоанн, имя Алессандро дель Кампо?

– О чем-нибудь говорит…

– Ведь это через него вы вышли на Кончини… тогда?

Отец Иоанн поднял взгляд, но посмотрел не на Пикколомини, а на Вераннемана.

– Отец Вераннеман в курсе той вашей миссии, – правильно истолковав сомнения отца Иоанна, быстро произнес Пикколомини. – И про нынешнюю миссию ему тоже известно. Можете быть откровенны.

– Да, я помню Алессандро дель Кампо. Он был секретарем у Кончини.

– Правильно. Занимался у него финансовыми вопросами до самой смерти маршала.

– Это его нужно найти?

– Верно.

– Зачем?

– Скажем… Этот человек в том числе осуществлял организацию вывоза из Франции денег Кончини. Вклады в различных банках, драгоценности… Не самому же маршалу это было делать.

– Вы хотите найти деньги Кончини? – удивился отец Иоанн.

– Почему вас это удивляет?

– Вы сказали, что это очень важно…

– Это очень важно, поверьте. Все, что находилось во Франции, после смерти Кончини было конфисковано. Но заграничные активы – нет. Можно только предполагать, сколько это. Но по примерным подсчетам – не менее пятнадцати миллионов ливров.

– Ого! – не удержался отец Иоанн.

– На секундочку, это три четверти годового бюджета Франции. Но, скорее всего, там значительно больше. Вы знаете, наш орден не богат, ему очень нужны эти средства. Хотя бы часть. На благие дела, разумеется, чтобы нести свет истины заблудшим и несведущим.

– Понятно… Этот дель Кампо… Почему он все-таки скрывается? Он присвоил себе все деньги бывшего хозяина?

– Не уверен, – с сомнением ответил Пикколомини. – Все говорит о том, что он был верен Кончини. Да и не поручил бы маршал заниматься своими деньгами человеку, которому не полностью доверял. Возможно, дель Кампо видит свой долг в сохранении этих денег для сына Кончини… Который заключен в крепости Нанта. Впрочем, люди меняются. Его хозяин мертв, он вполне может счесть свой долг исполненным.

– И что, думаете, этот дель Кампо добровольно отдаст все деньги? – в голосе отца Иоанна явно послышалось неудовольствие. – А вы будете требовать их у него? На каком основании? А если он не отдаст? Будем пытать его? Как разбойники? Как вымогатели? В этом ли состоит наше служение?

Пикколомини молча и изучающе смотрел на отца Иоанна. Казалось, он просчитывает в голове, чего еще можно ожидать от этого строптивого монаха и какими аргументами можно победить его сомнения. Наконец он медленно, вкрадчиво и убежденно продолжил:

– Эти деньги пойдут на дела богоугодные… На помощь нуждающимся, на наши коллегии, нашим братьям, исполняющим свой долг по всему миру. Они будут надежным фундаментом будущих дел и свершений ордена. Мы не занимаемся вымогательством у людей честных и праведных. А Алессандро дель Кампо вовсе не невинная овечка, и эти средства не принадлежат ему. Они не принадлежали и Кончини, он добыл их бесчестным путем… Мы восстанавливаем справедливость, в каком-то смысле: грешное и порочное превращаем в праведное и нужное…

– Отец Иоанн, – снова вступил в разговор Вераннеман, – откуда в вас эти сомнения? Вы своей жизнью и делами доказали, что выше обывательского понимания благочестия и греха! Для вас польза дела ордена, а значит, осуществление Божественного промысла, всегда была превыше всего! В каких формах этот промысел воплощался на земле, разве имеет значение? Грешные, неправедные средства оправдывают великую цель, не так ли? Неужели вы не согласны с этим?

– Даже если бы и был не согласен, – мрачно произнес отец Иоанн, – не мне рассуждать об этом. После того, чем я занимался в своей жизни… Просто наши братья, те, которых я учил… я готовил их нести истину и веру заблудшим, жертвовать собой в мире отступников и спасать праведников… Они могут все… Но не так я себе представлял их служение.

Пикколомини смотрел на отца Иоанна без гнева, даже ласково; хмурость на его молодом лице исчезла, осталась усталость, и появилась на нем еще какая-то неподходящая его возрасту искушенность. Опыт? Или мудрость? Увещевательно, словно старый учитель, дарующий свои знания ученику, Пикколомини произнес:

– У каждого свой путь, свое служение и свой крест, но долг у всех у нас один. Мы должны исполнять его и доказывать свою верность ему всю жизнь… Я вижу сомнения в вашей душе, отец Иоанн… Долгу нельзя следовать по принуждению. Если вы не готовы, я пойму и приму ваш выбор.

– Нет никаких сомнений, – спокойно и уверенно ответил отец Иоанн. – Ни в долге, ни в служении. Если этого человека можно найти, то я найду его.

– Я не сомневался, если честно… Сами вы можете и не участвовать в поисках, а назначить главным кого-то из своих людей. Можете лишь организовать все дело, словом… вы вольны поступить, как вам угодно, важен только результат.

– Что известно об этом человеке?

– Не очень много, к сожалению. Когда-то учился в нашем Римском коллеже. Ему сорок восемь лет, он вдовец, у него есть дочь… Он покинул Францию на следующий день после убийства Кончини. Достоверно известно, что сначала он отправился в Брюссель. Французские власти не успели его задержать… У него есть несколько верных ему людей, они охраняли его. Возможно, и сейчас они с ним.

– Кроме обучения в Римском коллеже, он как-то еще был связан с орденом?

– Мне об этом неизвестно, – секунду подумав, ответил Пикколомини.

– Откуда он родом?

– Из Флоренции. Его мать и сейчас еще живет там. И сестра. Она замужем, у нее есть дети. Но дель Кампо, вроде как, не общается с ними, во всяком случае с момента отъезда из Франции. По крайней мере, этого не зафиксировано.

– Его давно разрабатывают?

– Почти год мы ищем его… Я же говорил, что если бы это было так просто, то мы бы не обратились к вам.

– Но и я не волшебник… Вы привезли материалы по нему?

– Да. Вот в этой папке вы найдете все, что есть, но поможет ли это… Там нет ничего… впрочем, я не профессионал в этом.

– Дочь?

– Единственная, на мой взгляд, зацепка. Два года она живет во Флоренции…

– То есть поселилась там еще до убийства Кончини?

– Совершенно верно. Дель Кампо отправил ее в Италию заблаговременно. Значит, она ему небезразлична.

– Вероятно… – отец Иоанн задумался на несколько секунд и продолжил уверенно и разочарованно: – И отец не навещает ее, не пишет письма и вообще – никаких контактов не обнаружено, верно?

– Абсолютно так, – сухо, без эмоций подтвердил Пикколомини.

– Похоже, что действительно она ему небезразлична… Она под наблюдением?

– Четыре месяца круглосуточного наблюдения. Потом его сняли, какой смысл?

– Интересно… Сколько ей лет?

– Девятнадцать.

– Она красива? Какой образ жизни ведет? У нее есть друзья? Жених? Любовник?

– Очень недурна. Довольно замкнутый… Маленький домик, одна служанка… Ни друзей, ни жениха, ни чего-либо такого. Бабушка и тетка, несколько знакомых, изредка соседи – весь круг ее общения. В материалах все это изложено.

– А кому принадлежит дом, где она живет?

Пикколомини поднял удивленный, но при этом все-равно внимательный взгляд на отца Иоанна:

– Не могу сказать…

– Ладно… Узнаем… Главное, что отец любит ее.

***

Филипп де Шато-Рено придвинул кресло поближе к камину. Тепло от огня было мягким, обволакивающим, изгоняло надоевшую сырость, но больше всего привлекал сам огонь. В его отблесках было что-то завораживающее, прямо взгляд не оторвать. Так хорошо и уютно… И тихо. Но скоро вернутся Жоффрей с Франсуазой, жизнь и радость снова заполнят пустоту дома. Это было необычно – видеть женатого младшего брата, но Филипп уже начал привыкать.

Когда он вернулся домой и рассказал все Луизе (невозможно было не рассказать, и про Николя тоже), то сестра больше не вспоминала про Франсуазу де Риньяк. Но смерть Николя сделала ее решимость женить хоть кого-нибудь из братьев непоколебимой, а потому у Жоффрея не было шансов. В итоге Риньяки были довольны, Луиза успокоилась, а юная Франсуаза грустно улыбалась. Насколько рад был всему этому Жоффрей, было не совсем понятно, но в его молодой жене уже угадывался суровый характер матери… Впрочем, райской жизни Жоффрею никто и не обещал, пусть несет свой крест.

Жоффрей же был теперь и владельцем Фроманталя. Филипп хотел сделать это и без его женитьбы. И вообще так было лучше: у Жоффрея будут дети, он продолжит род Шато-Рено, а Филиппу Фроманталь без надобности. Выгнать – не выгонят, а жить на что будет. Свой собственный доход у Филиппа теперь был и без Фроманталя. В июле он съездил в Париж, вступил в наследство…

Дом в Нуази за полгода, что Шато-Рено не было там, стал еще более заброшенным. Сад зарос, одичавшие лилии и ирисы едва проглядывали сквозь высокую траву. Запустение царило и внутри дома. Комната, где он когда-то был счастлив, в которой жила и которую украшала девушка, теперь была просто символом бренности и недолговечности всего земного. Покрытые пылью подоконник и стол с расписанной глиняной вазой, в которой когда-то стояли живые белые лилии, разбудили воспоминания, вызвали грусть, но не боль, и сердце билось спокойно. Может, в нем, в Филиппе де Шато-Рено, как и в этом доме, оплетенном лозами дикого винограда, больше не было жизни?

Дом на Арси в Париже был продан без проблем. А дом в Нуази мэтр Кошон обязался продать, как только появится возможность. Филипп расставался с ним без трепета. Прошлого не вернешь. Не вернешь счастья, не вернешь жизнь, тем, кого любил… Пусть теперь кто-нибудь другой ухаживает за белыми лилиями.

На вырученные деньги Шато-Рено купил землю рядом с Бержераком. Совсем близко с владениями Мишеля – мужа Луизы. Сестра тут же проявила деловую хватку – теперь Филипп не заботился о ведении дел. Он вообще теперь мало о чем заботился, просто жил. И не прошлым, и тем более не будущем. Настоящего ему хватало; воспоминания уже давно не уволакивали в бездну отчаяния, не заставляли страдать, он со всем смирился…

На улице послышалось какое-то движение, конское ржание. Жоффрей? Что-то не похоже. Шато-Рено с неохотой оторвался от тепла камина, поднялся и вышел на крыльцо. Рядом с незнакомой повозкой стоял Жак и почтительно разговаривал со знакомым монахом. Отец Жозеф собственной персоной.

Это было неожиданно, чего уж тут, но и ожидаемо. Филипп вполне предполагал, что однажды к нему приедет кто-нибудь из прошлой жизни, но, конечно, ожидал увидеть Рошфора или кого-то еще, но никак ни самого отца Жозефа.

А еще Шато-Рено ожидал, разумеется, что его будут снова склонять вернуться на службу. Еще летом это его не волновало совершенно – служба ему была не ненавистна, просто чужда. Сейчас же он не знал, что ответит. Сердце так загрубело, что и служба не казалась уже чем-то невозможным. Когда-нибудь все-равно придется чем-то заниматься, не вечно же сидеть у камина и смотреть на огонь.

– Прошу вас, отец Жозеф, – приветливо, насколько теперь это у него получалось, произнес Шато-Рено, – согрейтесь с дороги.

– Благодарю, сын мой, – ответил капуцин. – Немного устал, петляя по вашим холмам…

– Жак, позаботься о людях и лошадях. Прошу в дом, отец Жозеф.

Видимо, монах на самом деле устал и замерз. Тепло камина оказалось ему явно приятно, он тянул к огню свои руки и растирал их.

– Как ты здесь живешь, Филипп?

– Все нормально, отец Жозеф… Вы голодны?

– Нет, спасибо, у меня пост. Я из Авиньона еду, захотелось посмотреть на тебя… Решил заехать.

– Спасибо… У меня на самом деле все хорошо, отец Жозеф. Брат женился… Все спокойно…

– А о прошлом не вспоминаешь?

– Не вспоминать невозможно… Но расстаться с жизнью из-за этого не тянет, если вы это имели ввиду.

– И это правильно. Жизнь нам дарована Богом, мы можем посвятить ее, подарить, можем даже отдать за благое дело, но не имеем права погубить… Сын мой… я много думал, почему все эти испытания достались тебе… В твои такие молодые годы. Ты успел за них пережить боли и потерь больше, чем я за свои сорок с лишним… Говорят, что Господь не посылает испытаний не по силам. Возможно… Да ведь многие люди твои испытания и не приняли бы за таковые. Подумаешь… Погиб брат – получил наследство, умерла жена – женился снова… Им бы все твои горести… Но они выпали тебе. Ты не задавал себе вопрос, почему?

– Задавал. И я знаю ответ. Со мной расплатились тем же, что и я нес в этот мир: страх, боль, смерть. Я всего лишь собрал камни, которые сам разбросал – так и должно было быть.

– Это ложное построение… Как же быть с мерзавцами, убийцами, душегубами? Они не страдают.

– Вы же сами сказали: эти горести им нипочем. Близкий человек расстается с жизнью, или они отбирают жизнь у чужого – их сердце не трепещет. Так для них устроена жизнь.

– Значит, ты уверен, что собирал камни… Но ведь не одни же камни ты разбросал.

– Что, простите?

– Я знаю тебя и твое сердце, Филипп, я не раз упрекал тебя за него. Если говорить библейскими аллегориями, ты сеял и семена добрые, где же добрые всходы?

– О чем вы?

– Рошфор ведь все рассказал мне… Я знаю, в своей жизни ты дарил любовь, милосердие, прощение… где награда за них?

– Разве за них должна быть награда?

– Если есть наказания, то награда тем более должна быть… Но я не о том… Я о другом… Я хочу видеть, что ты понимаешь – твоей вины в произошедшем нет. И искупать тебе нечего, ты согласен?

– Искупить я ничего не смогу. И перед кем? Их уже нет никого… А убеждать себя, что не виноват, я не собираюсь.

– Что ж, может, прошло еще мало времени… Что-то обязательно изменится в будущем. А сейчас… уверен, ты понимаешь, что я приехал не только за этим.

– Понимаю, – без всяких эмоций ответил Шато-Рено.

– Филипп… мне нужна твоя помощь.

– Вы хотите, чтобы я вернулся на службу? – в словах Шато-Рено по-прежнему не было ни радости, ни волнения, ни неприятия.

– Я бы хотел, чтобы ты и вовсе не покидал ее. Но ты волен в своем выборе. Мне нужна твоя помощь в одном деле… Несложном… для тебя, но очень важном.

Обманывать себя смысла не имело. Сквозь грубую оболочку, которой теперь, казалось, было покрыто его сердце, Шато-Рено почувствовал интерес и желание снова испытать те ощущения, которые дарила ему когда-то его работа. Он жил, в конце концов, и сколько-то еще придется прожить… И он не ушел от мира, и мир не ушел из него. Филипп уже не раз спрашивал себя, предаст ли он память, снова вступив на свой извилистый путь, что привел его уже однажды к обрыву… Нет, не предаст. Ни на земле, ни на небе никому не станет хуже от того, что он будет жить. Будет жить, как может…

– Кроме меня некому?

– Рошфора я не могу сейчас привлечь, а другие… Есть кому, но ты подходишь лучше всех, и ты справишься лучше всех. Потом, если хочешь, вернешься сюда…

– До следующего раза… – Шато-Рено задумался, но ненадолго. Вздохнув, спокойно, словно речь шла о прогулке в парке, он произнес: – Я готов помочь.

– Благодарю, тебя Филипп, – с искренностью и душевностью, которые иногда умел показать, сказал отец Жозеф. – Верю, что твой выбор поможет и тебе самому, в конце концов… И вот задача. Знатный человек находится в королевском замке. Его выпускают гулять по округе, но тщательно охраняют. Не то чтобы он пленник, скорее ссыльный. У этого человека есть друзья… Довольно могущественные. Они хотят вернуть ему свободу. Это люди решительные и сильные, они, так сказать, владеют шпагами, но мало понимают в похищениях и побегах. Боюсь, чего-нибудь обязательно напортачат… В общем, помочь им вернуть свободу… той особе, о которой идет речь, в этом и состоит твоя задача. Как видишь, цель вполне добродетельная, она не поставит тебя перед нравственным выбором. Просто вернуть человеку свободу…

– А потом война, сотни убитых, разорение, голод… Да и удастся ли бескровный побег? Ведь королеву охраняют.

– Ты сразу догадался, о ком идет речь… Неужели это тебя остановит?

– Не остановит. Хочется верить, что ваши цели благие, отец Жозеф. Хотя ведь вы о них все-равно не расскажете.

– Тебе действительно нужно знать зачем?

– Не нужно. Простой задачи вполне довольно… Когда и кем готовится побег?

– Февраль. Точный срок зависит от подготовки. Мария Медичи бежит под защиту герцога д`Эпернона в Ангулем. В том числе и поэтому тебе будет заниматься этим удобней, ведь герцог тебя знает.

– То еще знакомство…

– Тем не менее. Граф де Бренн, конюший Марии Медичи, должен организовать непосредственный побег королевы из Блуа. Тебе нужно будет встретиться с ним и с еще одним человеком – аббатом Ручеллаи. Я предупрежу их и герцога о твоем участии. В общем-то, тебе главное проконсультировать их с точки зрения твоего опыта, а сделать все они наверняка смогут и сами…

Глава 3 Ход королевой

Аббат Ручеллаи оказался маленьким тощим итальянцем, чернявым, с острым орлиным лицом и никогда не находящими покоя руками. Казалось, он жестикулировал ими постоянно, даже когда говорил вполголоса или молчал. Но молчать он не любил и говорил в резкой, дерганной, как и весь он сам, манере. Все время что-то предлагал, пояснял, пытался изо всех сил быть полезным. И болтать он мог обо всем: от переезда в другие покои дворца из-за затеянного королевой ремонта, до новых слов, разученных попугаем Марии Медичи.

Граф де Бренн был совсем другим. Стройный, солидный мужчина лет тридцати пяти-сорока он был на фоне итальянца, пожалуй, даже излишне молчалив и флегматичен, казался Филиппу то ли сонным, то ли заторможенным. Но на вопросы отвечал дельно, обстоятельно, так что претензий по части умственных способностей к нему быть не могло.

Шато-Рено передал письмо отца Жозефа де Бренну, и тот, к его чести, воспринял участие в деле Филиппа без недовольства, скорее наоборот. Он быстро сумел разглядеть в Шато-Рено опытного человека и испытал, видимо, даже облегчение от того, что готовить детали побега придется не одному. На аббата Ручеллаи, приглашенного на совместный разговор, граф, похоже, не особенно рассчитывал.

– Можно сделать все во время прогулки! – предложил уже четвертый за пять минут план Ручеллаи. – Подготовить карету, королева садиться в нее, и все! Главное сдержать охрану!

– А драгуны? – устало спросил де Бренн. – Во время прогулки они патрулируют все вокруг Блуа. Их-то куда деть?

Ручеллаи тут же предложил выход из этого затруднения, такой же неуклюжий, как и все его проекты. Де Бренн, собрав всю свою невозмутимость и флегматичность еще пытался что-то объяснять итальянскому аббату, но Шато-Рено уже понял: толку от того не будет, только фейерверк несбыточных фантазий. Потому Филипп предложил, чтобы все всё еще раз хорошо обдумали и собрались у графа, скажем, через неделю. Ручеллаи же было строго-настрого запрещено ставить в известность Марию Медичи о готовящемся побеге. Это нужно было сделать лишь за день до него.

Но когда все разошлись, Шато-Рено вернулся к де Бренну назад.

– Я предполагал, что вы вернетесь, – граф был доволен своей догадливостью. – Господин Ручеллаи не позволил бы нам ничего придумать.

– Боюсь за его длинный язык…

– Да уж… Итальянец… Его советы, впрочем, иногда недурны. Да и ничего другого, кроме как побег во время прогулки я тоже придумать не могу. Это самое, пожалуй, очевидное.

– Это очевидное для всех, в том числе и для охраны. Поэтому во время прогулок королеву стерегут с усиленным вниманием. Сколько у вас людей?

– Что, простите? – не понял де Бренн.

– Сколько у нас людей со шпагами, которые могли бы сдержать охрану? Довольно многочисленную, как я понял.

– Ну… Герцог д`Эпернон располагает значительными силами…

– Тогда уж проще герцогу прийти со своими войсками в Блуа и разогнать тут всех. Нет. Я говорил с д`Эперноном, он не хочет выглядеть похитителем королевы, он хочет выглядеть ее защитником. А потому он будет ждать ее в Ангулеме. Королева должна именно что сбежать из Блуа. Сама.

– Но в замке ее тоже стерегут… Двор всегда полон охраны… Даже ночью стоят усиленные посты.

– Но вне замка ночью охраны нет?

– Раньше разъезды драгун были и ночью, но сейчас нет. Обычные патрули по городу…

– Покои королевы в западном крыле замка, не так ли? Под ними небольшая терраса, а дальше каменная стена вниз.

– Совершенно верно.

– Нужны две лестницы, – уверенно заявил Шато-Рено. – Одна к стене террасы, другая к окну королевы. Побег осуществить ночью, во всех других вариантах придется иметь дело с охраной, а это очень нежелательно. Нужно чтобы все прошло быстро и без крови.

– Без крови? – с сомнением повторил де Бренн. – Может и не получиться…

– Это непременное условие. Не только из-за королевы. Это нужно мне.

– Но королева! Она не сможет спуститься по лестнице!

– Если захочет свободы – сможет. От нас – синхронность действий и минимум участников.

– Я приготовлю карету… Будет ждать неподалеку от замка.

– Нет. Когда королева окажется внизу, нужно еще будет перейти Луару. Только там сядем в карету.

– Почему же… Впрочем, хорошо. Карета будет ждать на том берегу.

– Две кареты.

– Но зачем? – удивился де Бренн. – Мы уместимся и в одной.

– Не уместимся, ваше сиятельство. Запомните, нужны две кареты.

– Хорошо…

– И вот еще что, – Филипп продолжал перечислять графу де Бренну необходимое, словно список покупок в бакалейной лавке. – До Ангулема ее величество не доедет. Даже если погоню будут организовывать матерые лентяи и спустя рукава. Слишком далеко. Нужно чтобы герцог д`Эпернон ждал королеву поближе к Блуа. Но я это сам доведу до герцога. Если завтра его секретарь, господин Дюплесси, не приедет, я отправлюсь в Париж…

***

Что может быть проще: приставить одну длинную лестницу к каменной стене, а вторую к окну третьего этажа? Помочь королеве спуститься вниз, пройти три улицы, пересечь Луару по мосту и сесть в карету. Вроде бы просто и элегантно. Но ничего подобного, просто было только в теории.

Вопрос первый: где взять такие длинные лестницы? Дальше: как их доставить ночью ко дворцу? Сколько людей для этого потребуется? Такие лестницы ведь будут тяжеленными. Как не столкнуться с патрулями? Как пересечь мост, на котором ночью часто дежурит стража?

Можно пользоваться одной лестницей, например… Это вроде бы упрощает все… Нет, ничего не упрощает. Лестницы нужны две. Они разной длины, а потом, вся эта суета с перетаскиванием… Нужно, чтобы весь путь для Марии Медичи был готов сразу. К тому же, а если одна лестница упадет, если сломается? Нет, вторая лестница всегда пригодится.

Теперь, как доставить лестницы к замку и не привлечь ничьего внимания? Как ответить на вопрос плотника, зачем им две такие лестницы? Он ведь не идиот, чтобы не задуматься о таких странностях. Еще донесет, чего доброго… И проблема с количеством людей, привлекаемых в этом случае, никуда не девается. Каждую лестницу нести будут как минимум двое… Да что там, не меньше четырех, такую-то тяжесть! Это уже будет не тайный побег, а целая войсковая операция… Слишком много людей! Вероятность утечки информации неоправданно велика. Хотелось бы обойтись только своими силами… Сколько их? Де Бренн, обязательно секретарь д`Эпернона Дюплесси и они с Жаком. Нужны еще четверо, черт возьми!

Ладно, насчет людей придется поломать голову, зато насчет изготовителей лестниц ломать голову было не нужно. В Блуа было только двое плотников, занимавшихся изготовлением лестниц, лесов и прочего. Придется обратиться к кому-то из них… Стоп! Вот! Кажется, появилась неплохая идея, как быть с лестницами. Только нужен будет этот балабол-итальянец!.. Теперь осталось решить, как перебраться на ту сторону Луары…

***

Зимний Париж никогда не вызывал у Шато-Рено таких грустных воспоминаний, как Париж летний. Зимой это был словно другой город, не тот, в котором он когда-то встретил Адель и не тот, в котором он убил Кончини. В зимнем Париже не было ни мести, ни потерь.

Филипп не остановился в монастыре, он предпочел знакомую гостиницу на Ла Гарп. Но к отцу Жозефу, разумеется, зашел. Аккуратно и незаметно, отчитаться о проделанной работе, так сказать.

– За сколько до побега ты думаешь предупредить королеву? – спросил капуцин.

– Не раньше, чем за день. Лучше бы вообще за пару часов, но, боюсь, с ее величеством это невозможно.

– Да, с такими особами это недопустимо… Боишься, что пойдут слухи?

– И не сомневаюсь даже. Придворные дамы, которым королева расскажет по секрету, их мужья и любовники… Они ведь тоже начнут готовиться к отъезду, а это неизбежно заметят. Даже камеристки, которым она прикажет собирать свои наряды… Это просто вопрос времени.

– Согласен. С королевой тяни до последнего.

– Я передам ей письмо д`Эпернона, это будет началом побега… Хочу сегодня все обсудить с ним.

– Обсуди. Он получил разрешение короля и на днях выезжает в Ангулем… А что ты будешь делать дальше?

– Дальше?

– Когда передашь королеву д`Эпернону?

– Вернусь в Фроманталь, наверное…

– Можешь пожить в монастыре какое-то время… Рошфор, возможно, скоро вернется, ты не виделся с ним долго…

– Вы действуете честно и открыто, – грустно улыбнулся Шато-Рено. – Но я планировал вернуться домой.

– Разве твой дом не здесь? Разве ты не почувствовал, что снова занимаешься своим делом? Ведь это твое, Филипп. Загляни себе в душу, ничто в жизни уже не будет тебе так интересно. Ничто другое… Не противься самому себе, мой мальчик. Когда-то ты уже сделал выбор, или судьба помогла тебе его сделать, или Господь. Но теперь ничего уже не изменить…

Шато-Рено понимал, что монах прав. Да в его словах и не было никаких открытий, все это Филипп уже давно осознал и сам. И не понимал, что теперь его удерживает от возвращения на службу. Просто сердце почему-то упрямилось, а почему?.. Вот ведь на конкретное дело он сразу согласился… Хотя это всего лишь помощь… Быть может, нужно, чтобы прошло еще время? Как годичный траур после смерти близкого человека. Быть может, но сейчас Шато-Рено не хотел возвращения к старой жизни. Он сделает дело и уедет…

***

Визит к герцогу д`Эпернону, ради которого он, в общем-то, и приехал в Париж, начался совсем не так, как визит недельной давности. Не было больше недоверия и неизбежного шлейфа от их знакомства и разговора, состоявшегося почти два года назад. Теперь герцог принимал Филиппа спокойно и деловито. На первый взгляд все-равно холодновато, но Шато-Рено уже разобрался немного в характере д`Эпернона и понимал, что теплоты от него вообще вряд ли кто дождется. Впрочем, в плане вежливости и достойного обхождения к герцогу не могло быть никаких претензий.

– Хорошо, что вы приехали, господин де Шато-Рено, – заявил д`Эпернон, предлагая Филиппу сесть. – Я уже хотел послать к вам Дюплесси.

– Дюплесси будет не лишним, ваша светлость. Как связь с вами и как человек, во все посвященный. Привлекать еще кого-либо я бы не хотел.

– Разумно. Через неделю я выезжаю в Ангулем. Когда мне ждать там королеву?

– Извините, ваша светлость, что я задаю вопросы меня не касающиеся… В Ангулеме преданные вам войска? Вы собираетесь опереться на них?

– Да. Но они будут защищать не только меня, но и ее величество!

– Значит, в Ангулеме ее величество будет в безопасности?

– Несомненно.

– А сколько людей у вас с собой в Париже?

– Сто пятьдесят человек. Это все люди опытные, верные и проверенные.

– Этого будет вполне достаточно. Как только обнаружится, что ее величество покинули Блуа, будет организована погоня. Сразу много людей в нее отрядить будет невозможно, но сотню человек наверняка найдут. Вам со своими людьми нужно будет встретить королеву. Ваше условие будет выполнено – Мария Медичи покинет Блуа сама. А потом отдастся под вашу защиту.

– Вот как?.. Где же мне ее встретить?

– Замок Лош. Это меньше пятнадцати лье от Блуа, и он вместителен и укреплен.

– Я знаю Лош.

– Мы привезем ее величество туда. Далее все будет зависеть от вас и ваших людей.

– Хорошо, – решительно произнес герцог, – с пятнадцатого числа я буду ждать в Лоше.

– Не торопитесь. Я могу не успеть все подготовить, а долгая остановка в Лоше может вызвать подозрение. Ожидайте королеву с двадцатого.

– Договорились.

– И мне нужно письмо к ее величеству. В котором вы предлагаете ей свою защиту.

– Дюплесси и де Бренн сообщат ей об этом устно, она доверяет им. Зачем письмо?

– Я понимаю, что письмо – улика. Вы не хотите, чтобы оно попало в чужие руки…

– Не совсем так, господин де Шато-Рено. Когда королева бежит, будет все-равно, но я не хочу, чтобы письмо попало в чужие руки, если побег по какой-то причине не состоится. У меня не будет королевы, и я окажусь преступником.

– Я понимаю ваши опасения, ваша светлость, но поймите и вы меня. Ее величество узнает о побеге в самый последний момент, иначе у всего этого мало шансов… Возможны самые разные случайности, препятствия, сомнения. Я боюсь, что ее величество не решиться на побег без письма. Побег – это ведь не выезд на охоту. Слов ей может быть недостаточно, а у нас не будет времени убеждать ее.

Д`Эпернон ничего не ответил. Он заложил руки за спину, прошелся по кабинету и, повернувшись спиной к гостю, принялся смотреть в окно. Шато-Рено представлял, о чем сейчас думает герцог. Письмо могло быть приговором ему. Филиппу стало даже интересно, решится д`Эпернон или нет?

– Вы давно занимаетесь… такими делами, господин де Шато-Рено? – произнес наконец герцог.

– Уже порядком, ваша светлость.

– Я знаю, что вы убили Кончини. Вы стреляли первым… Вы серьезный человек, если смогли свершить свою месть… в таких обстоятельствах.

– Это была не месть, ваша светлость. Это было наказание. Приговор, казнь, как хотите. Мстить можно обидчику, который прилюдно толкнул вас или сказал неосторожную фразу.

– Отец Жозеф говорил, что у вас большой опыт, что вам можно абсолютно доверять… Двадцатого числа Дюплесси будет в Блуа. С письмом, которого вы желаете…

***

С лестницами все решилось просто изумительно. Со слов Ручеллаи Филипп знал, что Мария Медичи затеяла ремонт в соседнем с ее крыле замка. Аббат по просьбе Шато-Рено сумел убедить королеву ускорить приготовления к нему, и вот уже несколько дней как началось строительство лесов рядом с ремонтируемой частью здания. Леса были заказаны местному плотнику и его подмастерьям, и дополнительный заказ (якобы от архитектора) на две длинных лестницы не вызвал у того никаких вопросов. Более того, он взялся сам их доставить к замку и сложить, где требуется.

Теперь их четверых было вполне достаточно, чтобы установить лестницы, когда будет нужно, не требовались дополнительные люди, и лежащие рядом с замком деревянные изделия ни у кого не вызывали подозрений. Оставалось решить проблему более чем вероятной встречи со стражей, когда они будут добираться до кареты. Де Бренн, тот вообще не понял, зачем оставлять кареты на том берегу, можно же сесть в них сразу у замка. Шато-Рено вежливо объяснил ему, что если стража увидит ночью карету, то обязательно остановит ее. Именно на кареты должно быть обращено их внимание, поэтому преодолевать на ней мост через Луару слишком опасно.

Филипп уже решил было прибегнуть к услугам какого-нибудь владельца лодки, но взглянув еще раз на Луару отказался от этого. Быстрое течение, каменистые отмели, ночь… Утонуть, может, и не утонешь, но часть пути придется преодолеть пешком по мелкой воде. В общем, купать (или еще чего хуже) Марию Медичи в холодной реке ночью совершенно не хотелось, такое отношение к венценосным особам было невозможным. Оставался только мост…

Двадцатого февраля приехал Дюплесси и привез письмо для королевы – герцог д`Эпернон был точен. Кареты были готовы, за них отвечали люди де Бренна, оставалось только сообщить Марии Медичи.

Двадцать первого в шесть вечера Ручеллаи предупредил королеву, что ночью нужно будет осуществить побег, о котором Мария Медичи уже давно мечтала. К этому времени должны быть собраны вещи, которые она возьмет с собой (только самое необходимое), а сама королева должна одеть самое скромное из своих платьев и приготовить накидку. Это все.

Шато-Рено оставил письмо д`Эпернона у себя, он не желал довериться полностью итальянскому аббату – слишком уж непредсказуемого поведения был человек. Письмо должны были показать королеве уже ночью непосредственно перед бегством.

С этого времени пошел отсчет. Несмотря на то, что Марию Медичи предупредили о секретности, Шато-Рено не сомневался, что приближенным королевы с этого вечера все будет известно. Значит, следовало исходить из того, что завтра это будет известно тем, кто охраняет королеву. Теперь побег был возможен только ближайшей ночью…

***

Когда Ручеллаи попросил Марию Медичи о личной аудиенции, то у нее словно замерло все в груди. Не сильно, но отчетливо. А когда аббат сообщил ей о побеге, то радость, которую она испытала, сравнима была лишь с радостью от ареста принца Конде. Во всяком случае, с тех пор ничего не вдохновляло ее так сильно.

Она уже давно ждала, надеялась, писала письма… Неосторожно с ее стороны, быть может, но это было с верными людьми, да и ничего не делать у нее уже не было сил. Больше всего писем было к д`Эпернону, единственному реально сильному человеку, на которого она могла рассчитывать. Снова он, как девять лет назад. Как еще не один раз потом… А ведь она до сих пор не понимала, что двигает им. Зачем он помогал ей всегда? Он не любил Генриха и, может, поэтому всегда защищал нелюбимую им королеву? И эти его понятия о чести, довольно странные… Впрочем, все это сейчас было неважным. А важным было: соглашаться на побег или нет.

Вопрос был один: вдруг это ловушка? Подстроенная этим слащавым выскочкой Люинем. А может, и сыном… Мысль о том, что король, ее собственный сын, может спровоцировать ее на побег, а потом с полным основанием заключить в Бастилию или Венсен, пришла сразу же, как прошло первое ликование. От него вполне можно было ждать такого, есть кому подсказать… Так ведь очень даже можно оказаться в соседних апартаментах с Конде…

Но и желание покинуть ненавистный уже Блуа было слишком велико. Она давно ощущала пустоту, и чем дальше, тем сильнее. В полной мере она поняла, сколь много значила для нее власть, деятельность, просто ежедневные заботы, которых теперь не было совершенно, лишь потеряв все это. Она спрашивала себя: разве всю жизнь она так жаждала власти, влияния? Вроде бы и нет… Разве посвящала она всю себя заботам и делам? Тоже нет. Она отдавала себе отчет, что любила решать, командовать, но не работать. Так в чем же дело? Почему она не может жить, как живет сейчас?

Где-то в глубине души, в той ее части, что была еще честна с ней самой, Мария Медичи понимала, что она когда-то давно незаметно для себя заразилась властью, что эта власть опоила ее, затянула в омут, как вино затягивает беспробудного пьяницу из жизни нормальной в жизнь, где ценность представляет только очередная порция выпивки. Так же и она теперь не могла без власти, мечтая хотя бы о глотке ее. А ведь еще не так давно, находясь при власти почти единоличной, она была не против отказаться от нее. Она думала, что сможет это сделать без особых усилий, думала, что покой ей будет в радость… Она плохо знала себя. Или плохо знала свойства власти. Но теперь, ради этого волшебного напитка, чтобы вновь ощутить его вкус, она была готова рискнуть.

Мария Медичи решила поверить Ручеллаи. Тем более, что он обещал письмо от герцога. Если ночью ей покажут письмо, и она узнает почерк, то сомнения ее не остановят. И будь, что будет! Что угодно, только не прозябание здесь до самой смерти!

Королева-мать вызвала свою первую даму и приказала собрать в шкатулки все ее драгоценности, а деньги в мешочки. Она ей полностью доверяла, но на немой вопрос все-равно не ответила. Просто нужно, и все! Больше она решила ничего не брать. Да и это все спускать по лестнице будет непросто… Ничего, ей помогут. И больше никого ни о чем не предупреждать, как и просил Ручеллаи…

Последний холодок сомнений еще сумел проникнуть в ее душу, но надежду, порожденную столь долгим ожиданием, он победить больше не мог. Мария Медичи решила идти навстречу своей судьбе, что бы та ей ни готовила.

***

Ровно в четыре ночи пришли де Бренн и Дюплесси. Филипп удивился их пунктуальности, он готовился ожидать и волноваться, но «соратники» по побегу не подвели.

– Кареты готовы, – вполголоса сказал де Бренн, – ждут за рекой шагах в трехстах ниже за мостом.

– Отлично, – также тихо произнес Шато-Рено. – Вот первая лестница, берем.

Вчетвером они без труда приставили громоздкое сооружение к каменной стене террасы. И так же без труда взобрались по ней и втащили на террасу вторую лестницу. Еще днем Жак под видом подмастерья плотника побывал под окнами королевских покоев и оставил метки в виде двух камней, чтобы в темноте не перепутать и поставить лестницу куда нужно.

– Лезьте вы, – обратился Шато-Рено к Дюплесси, когда вторая лестница была установлена. – Королева вас знает. И вот письмо от герцога, передайте ей! Как будете готовы – спускайтесь и предупредите нас.

В темноте силуэт Дюплесси был едва виден на фоне стены. Но стук и открывающееся окно было слышно. После этого все замерло и надолго. Шато-Рено предполагал, что королева не сразу начнет спускаться: переговорить с Дюплесси, прочитать письмо, что-то дособрать в дорогу… Но прошло никак ни менее получаса, а ни Дюплесси, ни Мария Медичи так и не появились. Волноваться стал даже флегматичный де Бренн. Что-то пошло не так?

– Держите лестницу, – заявил наконец Шато-Рено, – я узнаю, что там.

В комнате, куда проник Филипп, было абсолютно темно, глаза едва различали контуры мебели. Но комната все же не была пуста – откуда-то из угла поднялся человек, и Шато-Рено, скорее, догадался, чем узнал Дюплесси.

– Что происходит? – спросил Филипп. – Где королева?

– Прощается с придворными, – в темноте было слышно, как Дюплесси вздохнул. – Сказала, что это недолго…

– Черт возьми!.. Где ее вещи?

– Вот здесь где-то… Три шкатулки и мешок с деньгами.

– И все? Давайте спустим их вниз пока, чтобы не терять времени…

Когда вещи Марии Медичи оказались на террасе, Филипп отправил Дюплесси наверх, но сам тут же поднялся вслед за ним:

– Все. Времени больше нет. Проведите меня к ее величеству.

Дюплесси снова вздохнул и открыл дверь, ведущую куда-то внутрь дворца. Из нее хлынул свет, на самом деле не такой и сильный, но после нескольких часов в темноте показавшийся ослепляющим. Филиппу пришлось даже прикрыть глаза от его яркости.

Королеву он узнал сразу, но кроме нее в маленькой комнате без окон набилось человек пятнадцать. Мария Медичи ласково улыбалась и разговаривала, похоже, с каждым мужчиной и женщиной по очереди. Это нужно было немедленно прекратить, но все было теперь не так просто…

– Ваше величество, простите меня, – обратился Филипп к Марии Медичи, удивленно смотревшей на незнакомого человека, вышедшего из ее спальни и прерывающего ее на полуслове. – Мы не можем больше терять ни минуты!

Надо было отдать королеве должное: она даже виду не подала, что возмущена столь бесцеремонным с ней обращением и все поняла в одну секунду:

– До встречи, друзья, – обратилась Мария Медичи к собравшимся придворным. – Вы видите, меня уже торопят. Мне предстоит неблизкий путь… Надеюсь, что всех вас увижу вскоре… Прощайте!

Королева направилась к спальне, а Шато-Рено уже делал знак Ручеллаи, чтобы тот подошел к нему:

– От имени королевы распорядитесь, – шепнул ему на ухо Филипп, – чтобы все оставались в этой комнате, пока вы не разрешите разойтись.

– Зачем же? Что они подумают?.. – удивился маленький аббат, но потом его взгляд застыл, и он неуверенно произнес: – Вы полагаете…

– Просто из предосторожности.

Но Шато-Рено на самом деле нисколько не сомневался, что среди придворных обязательно должен быть человек, кто поставит в известность охрану о побеге королевы. А может быть, и не один. Таких людей просто не может не быть, если те, кто занимаются охраной Марии Медичи хоть немного профессиональны. А уж среди слуг таких осведомителей должно было быть еще больше. Поэтому задержать придворных, чтобы хоть на некоторое время отсрочить погоню, было просто необходимо.

Когда в спальне королевы они остались одни, Дюплесси представил Филиппа Марии Медичи:

– Ваше величество, это господин де Шато-Рено, тот человек, о котором я вам говорил.

– Мне сказали, что вы очень опытны в таких делах, хоть и молоды… – произнесла Мария Медичи.

– Ваше величество, мне приходилось заниматься такого рода вещами, – поклонился Шато-Рено, – но поверьте, у нас нет ни минуты! Я расскажу вам о своих приключениях позже, если вы пожелаете!

– Я готова, господин де Шато-Рено! – решительно произнесла королева.

– Я спущусь вниз, а господин Дюплесси поможет вам и будет держать лестницу сверху.

– Мои вещи…

– Они внизу.

Филипп быстро спустился вниз и стал ожидать королеву. Он представлял, сколь трудно было сорокатрехлетней женщине выбраться из окна на лестницу и спуститься по ней. Ему и самому было немного не по себе от мысли, что он может упасть с такой высоты, каково же было королеве, которая, несомненно, делала это в первый раз! К тому же Мария Медичи была полновата, ей все эти упражнения должны были даваться еще сложнее.

Королева спускалась долго. Очень долго. Каждое ее движение давалось ей с трудом. К тому же в руке она держала еще одну шкатулку, которую решила взять с собой. Ей оставалось преодолеть еще четверть лестницы, как ноги ее соскользнули со ступеньки, и она буквально полетела вниз.

Шато-Рено сумел поймать королеву, но удержать не смог, она все же оказалась на земле. С трудом встав, Мария Медичи, пошатываясь, сделала несколько неуверенных шагов, и может быть, и упала бы, если бы ее за руку тут же не поддержал де Бренн.

– Ваше величество, вы целы? – спросил он. – Вы можете идти? Это я, граф де Бренн…

– Кажется, я цела… Шкатулку потеряла… Голова кружится…

– Ваше величество, впереди еще одна лестница… Нужно спуститься!

– Я не могу… – голос королевы был слаб. Ей явно было плохо.

– Ваше величество, – умолял де Бренн, – всего одна лестница! И вы свободны!

– Я не могу… – повторила королева.

Филиппу стало совершенно ясно, что Мария Медичи на самом деле не сможет спуститься по второй, еще более длинной лестнице. Это было не в ее силах. Королеву буквально трясло, и она стояла на ногах только благодаря де Бренну. Все могло окончиться, едва начавшись…

Шато-Рено во время подготовки к побегу уже задавался вопросом: а что делать, если Мария Медичи не сможет спуститься по лестнице? Но он не предполагал, что это может случиться на полпути, и они застрянут на террасе. Впрочем, веревки он захватил на всякий случай…

– Дюплесси! – приказал Филипп растерянному секретарю герцога д`Эпернона. – Поднимитесь наверх! Соберите все простыни, покрывала, одеяла! Быстро!

Шато-Рено тем временем с помощью Жака на двух длинных веревках примерно на половине их длины завязал по два узла. Когда Дюплесси сбросил из окна простыни и одеяла, Филипп привязал их края к узлам веревок так, что получилось нечто вроде люльки.

– Ваше величество ложитесь сюда и держитесь за веревки, – обратился к Марии Медичи Шато-Рено. – Мы аккуратно опустим вас вдоль стены.

Королева хоть и слабая физически, но духом была сильна. И завершить начатое хотела не меньше остальных. Она без сомнений и боязни легла на привязанные к веревкам простыни:

– Я готова, опускайте!

Каждый из четверых мужчин держал свой конец веревки и, стараясь действовать синхронно с остальными, потихоньку отпускал его. Филиппу казалось, что спуск королевы длится уже вечность, и они спускают ее не на дорогу, а куда-то в подземелье. Так, вероятно, казалось и остальным. Но наконец они все перестали ощущать натяжение веревок – слава Богу! Кажется, получилось!

Собрав шкатулки и мешок королевы все спустились вниз по лестнице. Но найти уроненную Марией Медичи шкатулку не удалось в темноте, о чем Дюплесси с сожалением доложил королеве.

– Наплевать на нее! – без всякого сожаления произнесла ожившая Мария Медичи. – Берем, что есть и уходим!

– Тогда за мной, ваше величество, – произнес Шато-Рено. – Граф, возьмите ее величество под руку. Дюплесси, вы тоже. Жак – следуй за нами шагах в ста, а я пойду вперед.

Улицы Блуа по ночному времени были почти пусты. Лишь раз чья-то темная тень мелькнула на перекрестке. Но все-равно нужно было не мешкать. Дело уже шло к шести часам, через час рассвет, а люди начнут появляться на улицах еще раньше.

Мост Сен-Луи был обычным старым мостом, построенным задолго до того, как войска Жанны д`Арк пересекли по нему Луару. По обеим сторонам он начинался надвратными башнями и был застроен домами не так плотно, конечно, как мосты в Париже, но все же изрядно. Даже три водяных мельницы с колесами под пролетами были сооружены на этом мосту.

Филипп надеялся, что в это предрассветное время, когда сон особенно сладок, они счастливо избегнут встречи со стражей. Но им не повезло: отряд из пяти-шести стражников прямо на мосту о чем-то оживленно общался с отрядом из пятерых драгун.

Шато-Рено вернулся за угол, где его ждали остальные и тихо, но быстро и как можно более бодро сказал:

– С десяток солдат. Ничего страшного. Мы у них не вызовем подозрения, если разыграем подвыпившую компанию. Понятно? Их интересуют только кареты. Не мы! Ваше величество, вам понятно?

Королева молча закивала. Она уже заметно пришла в себя, но все это необычное, что свалилось на нее сегодня, делало ее вид несколько ошалевшим. Да и де Бренн с Дюплесси были ей под стать. Им, пожалуй, и не нужно сильно стараться, чтобы изобразить пьяных.

– Ваше величество! Еще раз, вы поняли меня? Мы – пьяная компания! – Филипп смотрел в испуганные глаза королевы и слабо верил, что до нее до конца дошел смысл им сказанного. Но ничего другого уже не оставалось, приходилось идти на некоторый риск.

Жак пошел вперед. Когда он миновал громко обсуждающих что-то солдат, остальные тоже вышли на мост. Марию Медичи держали под руки де Бренн и Дюплесси, а Шато-Рено то шел чуть впереди, то брал под руку секретаря герцога и веселым и пьяным голосом бормотал куплеты грустной и трагической баллады. Дюплесси помогал ему и иногда они пели что-то совершенно неразборчивое вместе. Пару раз Филипп чуть не упал, а Мария Медичи очень натурально постоянно спотыкалась о камни мостовой, теряя равновесие. Шато-Рено был уверен, что это не игра с ее стороны.

Солдаты уже перестали разговаривать друг с другом и во все глаза смотрели на неожиданное развлечение. Смотрели, ухмыляясь, весело. Наконец один из них громко произнес:

– Почем берешь, красотка?

Десять глоток дружно заржали и поток скабрезностей было уже не остановить.

– На нас заработаешь больше, чем на твоих пьянчужках!

– Давай к нам, у нас еще два часа до конца дежурства!

– Как управишься, возвращайся, здесь рядом есть укромное местечко!

Шато-Рено пьяно и возмущенно по-солдатски ругнулся, Марии Медичи хватило сил испуганно улыбнуться, и вся компания благополучно проследовала дальше.

У Филиппа и самого учащенно стучало сердце, чего уж говорить про остальных. Но он рассчитал все верно: трое пьяных солдат ведут подружку по своим делам – картина мирная и почти идиллическая. Солдаты на дежурстве могут только позавидовать своим коллегам, мечтая поскорее оказаться такими же пьяными и с девицей в обнимку в каком-нибудь кабачке. Так что подозрений трое нетрезвых мужчин и одна женщина не слишком строгой морали вызвать не могли. И то, право, все приличные дамы спят в такое время, а если уж и передвигаются, то только в карете. Так кого они могли встретить на мосту в таком виде? Уж точно не королеву.

За мостом их уже ждал Жак. А еще чуть дальше, на самой окраине города они обнаружили кареты. Вещи Марии Медичи быстро закинули внутрь, Дюплесси помог забраться туда же королеве.

– Так зачем вторая карета? – спросил де Бренн.

– Вы с ее величеством отправляетесь в Лош, – ответил Филипп. – А мы отвлечем погоню.

– Я никогда вам этого не забуду, господин де Шато-Рено, – произнесла повеселевшая и растроганная Мария Медичи, глядя на Филиппа из кареты. – Вы слышите? Я запомню вашу преданность на всю жизнь!

– Благодарю вас, ваше величество, и я всегда к вашим услугам, но вам нужно спешить!

Карета королевы тронулась, и Филипп с Жаком остались одни на дороге. Кучера со второй кареты Шато-Рено отправил вместе со всеми, они и сами могли прекрасно справиться.

– А куда теперь мы, сударь? – спросил Жак.

– Вслед за ними. Но на мосту Сен-Мишель мы задержимся. Подправим упряжь и все такое. Я немножко покричу на тебя… Ну поехали.

– А за мостом?

– Они свернут направо в сторону Ангулема, а мы – налево, в сторону Шамбора.

На мосту Сен-Мишель Филипп с Жаком разыграли свой маленький спектакль, привлекая внимание всей округи. Уже рассветало, у мельницы на мосту суетились люди, так что зрители были.

– Ну что ты копаешься! – орал Шато-Рено на слугу, хотя тот бегал вокруг лошадей как ошпаренный. – Мы же торопимся! Живее! Живее, слышишь?!

Потом они свернули налево, но вскоре лошади перешли на шаг, а Филипп перебрался на козлы к Жаку.

– Если спокойно доедем до Шамбора, то можем без суеты сворачивать на Роморантен. А там повернем на Лош. Это будет означать, что мы никому не нужны…

Но они оказались нужны. До Шамбора было еще не меньше лье, как послышался топот копыт лошадей. И, по всему, было их немало. Жак по команде хозяина стегнул свою четверку, и карета быстро набрала ход.

– Гони, Жак! – кричал Филипп. – Теперь гони! Не жалей лошадей!

Жак и так не жалел удивленных животных, вероятно уже было решивших, что их вывели на неспешную утреннюю прогулку, а теперь не знавших, что и думать о переменчивости людских желаний.

Но как бы не измывался Жак над лошадьми, а погоня быстро приближалась. Сначала ее стало просто видно на относительно ровной, идущей средь полей дороге, потом всадников можно было уже хорошо разглядеть. Их было человек пятнадцать-двадцать, они уверенно настигали карету.

В очередной деревушке им пришлось притормозить, чтобы свернуть к лесу, так что погоня приблизилась и была совсем уже рядом. Всего несколько корпусов лошадей отделяло первых всадников от кареты. Филипп постоянно оглядывался, орал Жаку, чтобы тот ехал быстрее, но всем было понятно, что через минуту-другую все будет кончено и лес не спасет беглецов.

Вдруг раздался выстрел. Похоже, что в воздух, но Шато-Рено решил: все, хватит, остальное будет глупостью. Карета остановилась, всадники окружили ее. Несколько человек спешились и открыли дверцу кареты.

– Здесь никого… – удивленно произнес один из всадников, обращаясь, очевидно, к командиру. – Вообще никого…

– Где королева? – спросил у сидящих на козлах возниц командир – молодой человек лет примерно таких же, как и Шато-Рено, или, быть может, чуть постарше.

– Какая королева? – сделал изумленное лицо Филипп.

– Почему вы пытались сбежать от нас?

– Мы? – еще больше удивился Шато-Рено. – Мы не от кого не сбегали. Подумали, что за нами гонятся разбойники…

– Я последний раз спрашиваю, – произнес молодой предводитель всадников, – где королева? Где Мария Медичи?

– Мы и понятия не имеем ни о какой королеве! – недоумевал Филипп. – Вы нас не за тех приняли…

В это время, закончив обшаривать карету и не найдя там ничего, один из подчиненных – средних лет усатый серьезный мужчина – обратился к своему командиру:

– Что с ними делать, господин де Фонтис?

Шато-Рено тут же вспомнил, где видел этого молодого человека. Это был сын Жана де Фонтиса, кажется, Франсуа. Два с половиной года прошло, не мудрено забыть…

– В карету, под охрану, и ко мне в Блуа, – скомандовал де Фонтис-младший, и его люди ловко впихнули Филиппа и Жака в карету. А по бокам каждого подсели по два охранника, так что обратный путь в Блуа им пришлось проделать в тесноте.

Глава 4 Личная просьба государственного человека

Отцу Иоанну не пришлось гадать над тем, кого привлечь к порученному ему делу. Марио Пиола был одним из лучших его учеников, он и должен будет руководить основной группой. Десяти человек, на первый взгляд, для этого казалось достаточно, но при необходимости можно было привлечь и больше. Сам отец Иоанн возглавит всю операцию, будет осуществлять, так сказать, общее руководство и разрабатывать стратегию.

Помимо основной группы – людей дела – отец Иоанн привлек и нескольких аналитиков, ведь главным в их задании было найти человека, а уж похитить его и доставить куда надо виделось работой не самой сложной. Среди этих людей, знавших о скрытой жизни Европы побольше, чем самые осведомленные правительства, наиболее талантливым был Франц Галле, швейцарец, окончивший Болонский университет и иезуитский коллеж в Риме. Галле был одним из сотрудников службы аналитики при генерале-настоятеле ордена и в силу своих обязанностей знал о тайных пружинах, двигавших европейскую политику, о торговых и финансовых интересах купеческих и банковских группировок, о секретных соглашениях и дворцовых интригах, о предательствах вельмож и подлости сильных мира сего так много, что просто удивительно было, как он ухитрялся до сих пор продолжать свое земное существование, да еще сохранять свой разум и свое сердце от отчаяния, разочарования и потери веры в людей.

Еще нескольких из своих начинающих учеников (умевших пока еще совсем не все) отец Иоанн привлек в качестве курьеров для связи между членами его команды, с главами провинций и коллегий, если таковая связь потребуется. Но главное, отец Иоанн хотел привлечь их к настоящему делу, чтобы они почувствовали вкус игры, получили практический, а не теоретический опыт и знания. Когда еще представится такая возможность?

Другим важным вопросом был выбор штаб-квартиры. Изучив все материалы, полученные от их римского начальства, отец Иоанн, не сомневаясь, выбрал Флоренцию. По крайней мере, пока. Начать поиски дель Кампо, по всему, нужно было с его дочери, а это означало Тоскану. Да и сам дель Кампо итальянец, куда бы он сбежал из Франции скорее всего? На родину, разумеется. Банки, финансы, обменные конторы, торговые компании – больше всего все это было развито в северной Италии, она должна была обязательно привлечь дель Кампо. И дочь он поселил во Флоренции не случайно, вполне возможно, что и сам обитал неподалеку.

Команда стала собираться уже через три недели. Местом сбора был назначен Милан. Во Флоренцию должен был приехать уже сформированный и хоть немного сработанный коллектив. Да и время в Милане прошло не зря: аналитики приступили к работе, вычисляя места возможного хранения капитала дель Кампо, из людей действия были сформированы две бригады, а еще двое отправились в Тоскану, чтобы подыскать жилье. Как только это будет сделано, все немедленно отправятся туда.

С флорентийской базой операции затруднений не возникло. Неприметный домик у ворот Сан-Николо рядом с городской стеной на перекрестке с Волчьей улицей был вполне вместителен и мог принять в себя полтора десятка людей без ущерба для их комфорта. Тем более удобства и комфорт, для тех людей, что поселились на какое-то время в этом доме, вовсе не были непременными условиями проживания. Они привыкли к суровому быту, а для некоторых из них и вовсе была обыденностью строгая монастырская жизнь.

На время операции, разумеется, ничего указывающего на их связь с церковью или монашеской жизнью в их облике и поведении не должно было быть. Даже внутри их нового жилища, где их могли увидеть только приходящие убираться и готовить служанка и кухарка (обе – женщины добродетельные и пожилые, чтобы не отвлекать людей от работы глупыми мыслями). И, само собой, никаких постов, обетов, походов в церковь и так далее. Только мирская жизнь и мирские заботы. Как на войне.

Сам отец Иоанн, показывая пример остальным, первым перешел в мирское состояние. Теперь он совершенно не напоминал монаха, а любой встреченный им человек, не сомневаясь, признал бы в нем солидного купца средней руки – этакого хваткого, успешного и жизнерадостного хозяина своей жизни, а возможно, и еще чьих-то. Да и никакого отца Иоанна больше не было. Его теперь снова звали Джоном Джерардом, хотя во Флоренции он предпочитал представляться как Джованни Джерарди.

Итак, все условия для работы были созданы, команда собралась во Флоренции, и были определены основные направления: поиск дель Кампо через банкирский мир (в первую очередь в самой Флоренции, во вторую – в Риме, Генуе, Милане и Венеции), а также выход на дочь дель Кампо и ее интенсивная разработка. Джон Джерард был уверен, что выйти через дочь на отца будет не очень сложно, если применить к этому определенные старания, так что не сомневался в успехе. Настолько, что для себя он несколько озорно и благодушно определил срок операции от двух недель до месяца. Потом осознал свою гордыню, которую немедленно осудил, но от намеченных сроков не отказался – они были более чем реальными.

***

В Париж они ехали в разных каретах. Вернее, Шато-Рено вообще не знал, едет ли вместе с ним Жак, но полагал, что все-таки едет. В Блуа их поместили в отдельных комнатах в самом обычном ничем не примечательном доме. И вопросов много Филиппу не задавали. Как только сын де Фонтиса понял, что Шато-Рено ничего правдивого не скажет, то допрос прекратил, а уже через день Филипп в сопровождении трех хмурых охранников, без оружия сидел в карете и куда-то ехал.

Логично было предположить, что ехал в Париж к господину де Фонтису-старшему на допрос. И это была единственно хорошая новость – теплилась где-то в душе слабая надежда на дружеское с его стороны отношение к сыну давнего сослуживца. Остальные мысли были очень невеселые: участие в побеге Марии Медичи могло стоить им с Жаком свободы. Казнить за такое, может, не казнят, просто засунут в какой-нибудь каменный мешок и забудут. Вспомнит ли о них королева? Да и что с ней самой дальше будет?

Конечно, все эти вероятности были худшим вариантом из возможных, вряд ли ему можно предъявить официальное обвинение. Во всяком случае, с поличным их не поймали, а утренняя прогулка на карете пока еще деяние ненаказуемое. Но было у него и слабое место – Жак. Как, собственно, и он сам был таким же слабым местом. Если Жака начнут пытать, то Шато-Рено, конечно, скажет все…

Правда, еще оставался вопрос: что на самом деле известно властям об их участии в побеге королевы? Возможно, их арестовали просто на всякий случай, потому что больше арестовать было некого в связи с этим делом. Тогда, вполне возможно, их и отпустят… Черт! Что за чушь! А то де Фонтис не знает, у кого Шато-Рено служит, чтобы поверить в случайность их утренней прогулки… Уж он-то кто угодно, только не дурак. Если бы они попались обычной охране, людям, которые ничего не знают о Филиппе де Шато-Рено, то все было бы по-другому! Надо же им было нарваться на де Фонтиса… Но теперь ничего не изменишь.

Последние сомнения Филиппа развеялись, когда он вышел из закрытой кареты и сразу же узнал Консьержери. И то хорошо – это уже определенная ясность, теперь можно планировать свою игру…

***

В помещении без окон Филипп провел часов семь, не меньше, так и не поняв, было ли оно камерой. Хотя чем же еще оно могло быть, если засов находился с той стороны двери… Полутемным коридором его отвели вниз на первый этаж, провели через две каких-то комнаты, открыли очередную дверь, и Шато-Рено сразу узнал кабинет господина де Фонтиса. Так же сразу узнал он и его хозяина – такого же строгого, даже сурового, с лицом надменным, а сейчас так еще и мрачным, явно чем-то озабоченным или расстроенным. Нетрудно догадаться чем. Вернее, кем…

Жан де Фонтис просто показал рукой на стул, а охранникам едва уловимо махнул, и те оставили их одних. Хозяин кабинета направил свой тяжелый взгляд на Филиппа, но тому показалось, что это не было попыткой запугать его или сразу обозначить, кто тут главный, кто тут решает, кого казнить, а кого миловать. Было похоже, что де Фонтис просто задумчив и размышляет, возможно, как ему начать разговор, а взгляд у него всегда был таким: суровым и тяжелым.

– Вы осознаете последствия своих поступков, господин де Шато-Рено? – сухо, официально спросил генерал-лейтенант Шатле.

– Каких именно, господин де Фонтис? – невинным тоном уточнил Филипп.

– Ах вот как… Вы намерены все отрицать…

– Что отрицать, господин де Фонтис? – сделал совсем уж удивленный вид Филипп.

– Думаете, нет никаких свидетелей? Ничего не доказать? Только мне этого не нужно. Я просто знаю, и все.

– У вас какие-то ошибочные сведения, господин…

– Перестаньте, мы не в суде, – без всякого неудовольствия и раздражения прервал де Фонтис. – Но вы вполне можете там оказаться, если дело пойдет… Кто его теперь знает, как оно обернется, и что решит король. Так что суд для вас не самый плохой вариант.

– А что может решить король? – осторожно спросил Филипп, волнуясь больше не из-за угроз, а из-за тона, каким они были произнесены.

– Что он может решить… Сейчас он собирает войска. Он хочет заставить силой повиноваться свою мать. А королева собирает своих сторонников в Ангулеме. И не только… Что ты чувствуешь, став причиной гражданской войны? Ты доволен? Ты этого хотел?

– Я этого не хотел…

– А как ты хотел? О чем ты думал, когда соглашался на все это?

Шато-Рено молчал. Было такое чувство, что старый друг отца просто читает его мысли и знает о нем все, даже чего он сам о себе не знает. Скрывать что-то от этого человека представлялось бессмысленным.

– Ладно, оставим это… – голос де Фонтиса стал теперь просто усталым. Он положил ладонь на лоб, словно пытаясь вспомнить что-то, и сделал попытку улыбнуться: – Так и хочется назвать тебя Симоном… Что сделано – то сделано. Мария Медичи на свободе, дальнейшие события зависят теперь не от меня… Разумеется, я никому не сообщу о тебе, Филипп. Ты сейчас выйдешь на свободу, но я прошу тебя, очень прошу, просто заклинаю памятью твоего отца: в следующий раз думай, во что-ты ввязываешься и в какие игры ты играешь!

Шато-Рено почувствовал смятение и дискомфорт от справедливости слов де Фонтиса. Ведь и сам знал, что это дурная затея! Знал, но согласился на нее! Не захотел или не смог в своем состоянии подойти критически к просьбе отца Жозефа. А может, просто так истосковался по делу? Потому и наплевал на все сомнения? Не может жить уже без этого, даже после всего, что с ним было… Но в душе Шато-Рено кроме смятения были и признательность, и радость, чего уж там. И радость не только от избавления от неприятностей, но именно от того, что существует на земле благодарность и память, и верность. Он вспомнил, каким высокомерным и жестоким показался ему де Фонтис в первый раз… А теперь вот Шато-Рено испытывает к этому человеку искреннюю симпатию. Почему-то Филиппу захотелось оправдаться перед ним. Хоть чем-нибудь.

– Не я все это задумал… Королева хотела сбежать и так или иначе сделала бы это. У нее и без меня было, кому организовать все.

– Ты не все знаешь, Филипп. Именно твое участие в этом деле сорвало мне все планы.

– У вас были планы?

– А как, ты думаешь, Франсуа и мои люди оказались в Блуа? Лишь только я узнал, что готовится побег, то сразу же отправил туда бригаду…

– Вы узнали про побег? Но когда?

– Недели за две.

– Но даже королева не знала еще тогда!

– Но знал аббат Ручеллаи. Он отправил своего слугу в Ангулем разузнать в каком состоянии Ангулемский замок, и сможет ли он принять много людей. Что мне оставалось подумать после этого?

– Как просто… Значит, вы следили за Ручеллаи, знали, что готовится побег, но почему вы не предотвратили его?

– Я его контролировал. Вернее, не я, а Франсуа. Были выявлены контакты Ручеллаи с де Бренном. Потом приехал Дюплесси. Вы подготовили лестницы…

– Вы вообще все знали! – Шато-Рено на самом деле был удивлен. – Но почему вы не арестовали нас там же, у замка? Почему вы дали нам сбежать?!

– Не дал сбежать. Дал попытаться сбежать!

– Вы хотели поймать королеву с поличным!

– Не только ее саму. Но и ее письма, ее сообщников. Король мог поверить моим доказательствам о готовящемся побеге, но все-равно это было бы не то, что нужно. А вот сам факт бегства, возвращение королевы силой, вот это выглядит уже иначе. Но своим трюком с двумя каретами (признаю – великолепным) ты все мне сломал и подпортил Франсуа послужной список.

– Но зачем же… Я понял, король поступил бы тогда с матерью очень сурово…

– Или Бастилия, или изгнание из страны. И то, и другое меня бы устроило.

– Но получается, вы спровоцировали королеву… Что такого вам сделала Мария Медичи?

– Она сделала то, что сделала! То, чего я опасался, свершилось! И что теперь будет дальше – неизвестно! Хорошо, если удастся все это быстро и бескровно задавить, а если нет? Власть короля не может осуществиться в полной мере, пока существуют такие центры силы как королева-мать! В стране должен быть один король!

Филипп чувствовал себя неуютно. Де Фонтис со всех сторон казался прав, крыть ему было нечем, и чувство вины вдруг овладело им. С чего бы? Что ему за дело до всех этих разборок?

– Извини, – вдруг совсем другим тоном сказал де Фонтис, – я понимаю, Филипп, что ты на службе, и понимаю на чьей. Ты выполнял свою работу, свое задание, так что и отвечать за это не тебе.

– Я, вроде как, больше не на службе…

– Вот как? Почему?

– Личные обстоятельства… После смерти Николя…

– Твой брат умер?

– Очень жестоко… И умер еще один близкий мне человек. Я решил уйти.

– Сочувствую, Филипп… Сочувствую… Я ведь знаю все о той истории с Кончини. Не знаю как, но ты сумел все распутать… Я догадался, что это он виновен в смерти Симона, потому ты и убил его. Это так?

– Так. И человек, который непосредственно убил отца, он тоже наказан.

– Да… Неисповедимы пути Господни. Ты проявил себя незаурядным человеком, Филипп… Достойным памяти своего отца. Но если ты теперь не связан службой… я могу предложить ее тебе. Я рано или поздно все-равно уйду… Надеюсь, Франсуа займет мое место. А ты будешь помощником при нем. Так же, как твой отец при мне! Так сказать, семейные традиции. Что скажешь?

– Спасибо, но нет.

– Почему? Раз ты свободен?

– Это не означает, что я освобожден от долга.

– Что ж, такому человеку как ты два раза предлагать бессмысленно. Значит, долг для тебя важнее всего?

– Не знаю, что сейчас для меня важнее всего… Когда-то важнее всего была честь. Потом – любовь. Теперь, наверное, долг, что же еще осталось? А может, и ничего уже.

– Уверен, все это и осталось в тебе и никуда не делось… Не могло никуда деться, если было когда-то… Итак, ты отказался от службы у меня, и я тебя понимаю. А если я обращусь к тебе с просьбой? Ты выполнишь ее?

– За свободу для меня и Жака я все-равно обязан…

– Кстати, прими поздравления, твой парень оказался очень неплох. Не сказал ничего, кроме вашей легенды про утреннюю прогулку. А его довольно плотно обрабатывали.

– Его пытали?

– Боже упаси! Попугали только, но он держался уверенно. Мне показалось даже, что у него есть некоторый опыт в таком деле. Полагаю, что и пытки… до определенной степени, разумеется, он бы выдержал… Итак, еще раз. Ты согласен выполнить одну мою просьбу? И это именно что просьба. Если ты откажешься, я ни в чем не упрекну тебя, и ты со своим парнем через десять минут окажешься на свободе. Хотя ведь я мог бы оставить его у себя, и тебе пришлось бы выполнить то, что я прошу, но я так не сделаю. Мне нужно твое добровольное решение. Так что? Ты согласен?

– Разве могу я отказаться после того, что вы сказали? Теперь у меня нет выбора.

– Тогда помни, ты согласился сам. И с этой минуты выполнить мою просьбу – дело твоей чести.

– Не пугайте меня, господин де Фонтис, – улыбнулся Шато-Рено, – я и так уже не знаю, что думать. Вы поручите мне вернуть королеву в Блуа?

– Если бы это было возможно… Нет. Дело мое не такое сложное, но очень важное. Каким бы странным оно тебе не показалось. Вот слушай: властями Флоренции вскоре будет задержана одна особа… может, и уже задержана. И они согласились выдать во Францию этого человека. Твоя задача – доставить его из Флоренции в Марсель и передать конвою, который спровадит того в Париж. Не очень трудно, не правда ли?

– На первый взгляд… Почему я? Это мог бы сделать кто угодно.

– Лучше, чтобы ты. Возможны ведь всякие неожиданности в дороге, а ты не растеряешься, я уверен.

– Кто этот человек? Он преступник? И что его ждет во Франции?

– Я, конечно, расскажу тебе некоторые детали, но всего тебе знать необязательно. А имя его ты узнаешь уже во Флоренции.

– Почему только там? Раз все-равно узнаю?

– Не обижайся. Но я хочу быть уверенным, что пока ты не сделаешь дело, никто во Франции не будет знать, за кем ты поехал. Считай, что этот человек действительно преступник, но о его вине не спрашивай. Здесь его поместят в Венсенский замок. Одиночная камера для него уже готова.

– И… это все по приказу короля?

– Тебе это важно?

– Не хотелось бы самому стать преступником.

– В Блуа тебя это не остановило.

– Королева все же сама хотела его покинуть…

– Король ничего не знает об этом человеке. Им подписано открытое письмо об аресте.

– Кто же вписал туда имя?

– Господин д`Альбер де Люинь, если тебе это угодно. И вообще я действую по его просьбе, вернее, по просьбе его брата, но Люинь в курсе. Это Люинь договорился с Медичи об аресте и выдаче этого человека во Францию. Он очень нужен ему.

– Но почему вы помогаете Люиню?

– Почему бы мне не помогать ему? Впрочем, Филипп, держись подальше от интриг и придворных раскладов. А про мой интерес ты, возможно, и узнаешь, но позже.

– А вдруг он ни в чем не виноват, тот человек…

– Это не должно тебя волновать, с этим разберемся здесь. Люинь разберется. Твое дело аккуратно доставить эту особу из Флоренции в Марсель и добросовестно передать людям господина д`Альбера де Люиня. Дальше ты волен ехать с ними или ехать один. Единственное, о чем я прошу – вернуться в Париж и доложить мне, как все прошло. На этом все.

– Во Флоренцию я поеду один?

– Почему один? Возьмешь с собой своего парня. Если хочешь – возьми еще кого-нибудь, кому доверяешь. Но с тобой также поедут мои люди. Пятерых-шестерых, думаю, будет достаточно. И с ними поедет мой сын – Франсуа.

– Он будет главным?

– Нет. Главным будешь ты. Все будут подчиняться тебе, но и всю ответственность будешь нести ты… Во Флоренции устроитесь где-нибудь… Я знаю, что ты бывал в этом городе, так что разберешься. Обратишься к маркизу Рамбуйе, королевскому посланнику. Впрочем, ты ведь знаком с ним, не так ли?

– Да, мы знакомы…

– Не удивляйся, что я знаю. Маркиз написал отчет о твоих делах во Флоренции год назад. Впечатлило, признаться. Как видишь, я знаю о твоих талантах из разных источников и мне бы очень не помешал такой помощник, как ты. Именно потому я предложил тебе службу, именно поэтому я прошу тебя выполнить мою просьбу… В общем, тебя знают во Флоренции, и тебе знаком этот город, да и Италия вообще. Маркиз Рамбуйе в курсе всего, это он вел переговоры, он же организует передачу тебе этого человека властями. Ну, что еще сказать…

– Зачем нас будет так много? Чтобы он не сбежал – четверых за глаза.

– Ты прав. Но ведь в дороге возможно всякое.

– Вы не сообщаете мне все подробности, а это может быть важно для моей миссии…

– Так будет лучше для тебя. Вообще-то все должно пройти без сюрпризов. Из Флоренции до Ливорно, потом по морю до Марселя и все, собственно, дальше не твоя забота.

– Хорошо. Я понял свою задачу. Могу ли я сообщить отцу Жозефу, что отправляюсь надолго… в путешествие?

– Не вижу никаких препятствий. О цели путешествия, само-собой, лучше не говорить. Но о том, что это моя просьба сказать можно.

– Хорошо.

– Сегодня двадцать седьмое. Через три… Нет, ты не успеешь, через четыре недели… скажем, с первого апреля люди господина Люиня будут ждать тебя в Марселе. В порту рядом с церковью Сен-Лоран есть кабачок. «Два якоря» он называется. Каждый день с двенадцати до часу дня там тебя будет ждать человек… Этим человеком будет Леон д`Альбер де Брант, брат господина д`Альбера де Люиня. Франсуа, если что, его знает. Этот господин и будет конвоировать вашего подопечного дальше. Он будет знать твое имя, ты можешь ему просто представиться.

– И у меня перед ним не будет никаких обязательств?

– Только передать арестованного.

– Мне понадобится карета, чтобы доставить этого человека из Флоренции в Ливорно.

– Маркизу Рамбуйе уже даны соответствующие указания. И вообще к нему можно обратиться за любой помощью, какую он будет в силах оказать.

– Мне понадобятся деньги.

– Разумеется. Ты получишь восемьсот пистолей. Этого должно хватить с лихвой.

– Этого хватит на три таких поездки…

– Когда ты сможешь отправиться в дорогу?

– Хоть завтра.

– Замечательно. Тогда выезд назначим на раннее утро послезавтра. И повторю еще раз: до Марселя за этого человека отвечаешь ты. Если он умрет, сбежит или еще что, то с тебя спрошу не только я, но и сам понимаешь кто. А его влияния хватит, чтобы спросить с тебя очень сурово. Вот этого не забывай.

***

Отец Жозеф, во-первых, обрадовался, что Шато-Рено на свободе. Во-вторых, сообщил последние новости про Марию Медичи и короля – тут не было ничего неожиданного, дело шло к войне. А в-третьих, капуцин попытался узнать, что же за поручение должен будет выполнить Филипп. Но Шато-Рено упорно молчал, ссылаясь на данное слово.

– За нашу с Жаком свободу я обязан выполнить просьбу господина де Фонтиса, а он, извините, не разрешил посвятить вас в ее суть.

– Филипп, это все наивно и просто по-детски. Какие тайны? Уверяю тебя, де Фонтис уверен, что ты мне все расскажешь. Это было бы просто… естественным. Ну как по-другому?

– Извините, отец Жозеф. Может, господин де Фонтис и рассчитывал на такое, но я свое обещание нарушить не могу.

– Ох, сын мой, с кем же я связался… – с неземной тоской, подняв глаза куда-то вверх, произнес отец Жозеф. – Ты во сто крат хуже Рошфора! Послушай, ты сказал, что де Фонтис разрешил взять с собой еще кого-нибудь кроме Жака. Кого же ты можешь взять, кроме как моих людей! Это уже подразумевает мою последующую осведомленность!

– Быть может. И тем не менее. Простите…

– Повторяю, это просто глупо!.. Ну, хорошо. Кого ты хочешь взять?

– А вы дадите?

– Разумеется! Надо же и мне быть в курсе этого дела, раз ты придурью страдаешь!

– Я бы взял Ла Бертье… – скромно произнес Филипп, улыбнувшись.

– Бери. Когда вернешься?

– Через… месяца полтора-два, полагаю, не больше.

***

В тот же день Шато-Рено встретился с Шале и Лувиньи. Они-то встрече были точно рады. Да и Филипп, наверное, тоже. Но что-то все-равно теперь было по-другому. Филиппу показалось, что все они стали слишком разными. Их жизнь и заботы были теперь подчинены настолько различным целям, а жизненные планы, круг общения, интересы столь не были похожи, что даже общие темы для разговора находились уже не так легко, как раньше.

Анри, граф де Шале, становился настоящим царедворцем. В своей должности управляющего королевским гардеробом и с именами своих родителей он оброс множеством знакомств и связей при дворе. Можно даже сказать, что он стал человеком очень влиятельным среди молодой части двора. Его обязанности хоть и были необременительными, но заставляли проводить много времени в Лувре; Шале впитывал в себя придворную жизнь с ее строгим этикетом, ложью, интригами и пороками, редкими примерами благородства и многочисленными – подлости и коварства. Стал ли он сам обладателем всех этих замечательных качеств? Филиппу показалось, что нет. Пока нет, или, во всяком случае, они не стали еще его неотъемлемой чертой. Какая-то хитринка в нем уже стала видна, но он по-прежнему был веселым, немного даже наивным и уж точно открытым для своих друзей и знакомых человеком. Шато-Рено сейчас чувствовал эту его наивность и открытость еще сильнее даже, чем раньше. Он-то сам изменился много больше и совсем в другую сторону… Иногда, общаясь с Лувиньи и особенно с Шале, он ощущал себя пожилым, умудренным опытом и видавшим жизнь во всей ее неприглядности ветераном, разговаривающим с ничего еще не понимающими в ней юнцами.

Шато-Рено вдруг признался себе в том, что ему просто стало неинтересно с его друзьями также, как было когда-то. И жизнь их показалась Филиппу откровенно скучной. Он вспомнил, как Рошфор уже очень давно объяснял ему, что того заставило стать тем, кем он стал, и Шато-Рено в очередной раз отдал себе отчет в том, что представить себе жизнь более интересную, чем ту, которую он познал, было невозможно. Ни в каком ином занятии не найти было столько интереса, задач для ума и острых ощущений, и уж точно невозможно было найти всего этого в выхолощенной придворной жизни. Но тут уж, как говорится, каждому свое…

Если же говорить о Лувиньи, то он изменился меньше, чем Шале. Унаследовав от родственника графский титул, он не стал ни влиятельнее, ни заметно богаче. Он был все таким же достаточно осторожным и практичным, не бедным, но и не богатым дворянином, любезным с друзьями и сдержанным с малознакомыми людьми. И Филиппу показалось, что обладание титулом не сделало Лувиньи более счастливым, скорее наоборот. Появилась в нем какая-то едва видимая новая забота или цель, стремление повысить свой статус при дворе и в обществе. Шато-Рено показалось даже, что Лувиньи завидует Шале и его положению, чего раньше совершенно не было заметно. Он с восторгом говорил о должности Анри, говорил, что мечтал бы занять любое место в Доме короля. С Филиппом он рассуждал об этом, как о само собой разумеющемся, естественном и понятном желании любого нормального и разумного человека. А Шато-Рено в это время пытался понять, кто же из них двоих более нормальный и разумный, но к определенному выводу не пришел. Должно быть, выводы делать было еще рано.

Что касается женитьбы, то Шале с честью и мужеством выдержал осаду своей матери, которая отказалась от этого проекта и прекратила войну. А сердце самого Анри все никак не могло залечить кровоточащую рану, нанесенную прекрасной Марией де Монбазон. В том, что Шале страдает из-за своего сердца почти искренне, у Шато-Рено было мало сомнений; Филипп представил каково это – почти каждый день видеть при дворе объект своей страсти в качестве жены самого влиятельного при этом дворе человека. И правда не позавидуешь. Впрочем, беспокоиться о том, что Анри вызовет Люиня на дуэль из-за его жены, не представлялось нужным: во-первых, Шале не настолько сумасброден, а во-вторых, на все вызовы д`Альбера де Люиня, не славящегося, мягко говоря, храбростью, всегда отвечали его братья. Так что большого смысла в подобном поединке все-равно не было бы…

Шале с пылом и в подробностях посвятил «отставшего от жизни» Шато-Рено в последние события и скандалы при дворе. По всему было видно, что теперь это и есть его жизнь, и Филипп проявил деликатность, терпеливо выслушивая придворные новости и сплетни, которые его оставляли абсолютно равнодушными. Только одна новость вызвала какое-то грустное, печальное щемление в сердце. Не сильное, впрочем, и не долгое. Шале рассказал о Шарлотте де Монморанси, жене принца Конде. Она по-прежнему разделяла с супругом его заточение в Венсенском замке, за эти годы успела родить двух мертвых детей, а теперь вот, по слухам, снова была беременной.

Филипп вспомнил эту женщину, стоявшую когда-то перед ним на коленях, ее признания и слезы… Ее неожиданные чувства к нему, быть может мимолетные, быть может всего лишь каприз, были так сильны и так откровенно и страстно высказаны, что потрясли Шато-Рено. Он и сам в тот миг уже был готов признаться, что любит ее… В тот раз она казалась ему несчастной и ее было жалко до боли. Его сердце разрывалось, мучилось от ее страданий, от того, что он не может избавить ее от них… Но тогда у него была Адель… Теперь у него не было ничего. И сердце, томительно сжавшись на несколько секунд, снова размеренно и холодно стучало. Остались только тихая жалость, искреннее желание, чтобы она нашла свое счастье и горечь от уверенности, что этого не произойдет.

Другой визит Шато-Рено нанес барону д`Аркиану. После возвращения из Венеции Филипп не посещал его. Просто не хотел. Не мог. Не из-за того даже, что барон лукавил с ним в последнюю их встречу – то, чем они оба занимались и не подразумевало восторженного раскрытия своих карт, здесь обиды на барона быть не могло. Просто тогда все было еще слишком свежо. И казнь Николя, и смерть его друзей… Теперь он готов был рассказать все д`Аркиану.

Барон спустя год со дня их последней встречи стал еще сентиментальней и растроганней. Откуда-то он уже знал о смерти Николя. Видимо, венецианская секретная служба тогда смогла арестовать не всех… Шато-Рено смотрел на барона и в который раз удивлялся, каким разным может быть этот человек, но теперь Филипп понимал, что д`Аркиан несомненно искренен и когда он с упоением вспоминает дни молодости, и когда с дрожью в голосе говорит об отце и Николя, и когда по его щекам текут старческие слезы. Он мог чего-то не договорить, о чем-то умолчать, но вот его чувства и эмоции при этом совершенно не были поддельными. И в этот их разговор барон д`Аркиан вызывал умиление своей трогательной заботой о Шато-Рено, а потом вдруг стал серьезен и спокоен, и, как показалось Филиппу, даже величественным:

– А ты, мой мальчик? Ты готов занять место своих благородных отца и брата?

Шато-Рено не ответил сразу. Он задумался по-настоящему, заглянул в самого себя: снова одни и те же вопросы… В несколько секунд в голове промелькнуло множество мыслей, мыслей о себе прежде всего, о том, кто он есть, в чем его долг, чего он хочет от жизни, в конце концов. Занять место отца и брата, посвятить их делу и свою жизнь – разве не об этом он мечтал еще не так давно? Или не мечтал?.. Но стать похожим на отца, быть достойным его – этого он хотел, точно. А что же сейчас?

– Был готов, господин барон, – грустно ответил Шато-Рено. – Два года назад я был бы с вами, не задумываясь.

– Что же мешает тебе сейчас?

– Не хочу ничего скрывать от вас… Так получилось, что я выбрал тот же путь, что и отец, и Николя… Но я принес присягу другим… другому…

– Я знаю, о ком ты говоришь, мой мальчик… – расстроенно произнес барон. – Но ты ведь больше не служишь этому монаху, не так ли?

– Я и сам не знаю… служу я или нет. Вероятно, уйдя со службы или прервав ее, я все-равно ощущаю потребность быть ее частью. Частью ее интересов, ее людей… Я не могу предать ее, понимаете? Перед единоверцами и всем, что дорого было моему отцу я ощущаю свой долг… но я… я теперь не могу, простите.

– Всему тому, что ты чувствуешь есть название. Это верность, мой мальчик. В этом смысле ты весь в отца. К сожалению.

– Почему к сожалению?

– Потому что однажды тебе придется делать выбор. Между своей верой и обязательствами, между верностью и долгом. Когда твоя служба заставит тебя выбирать между нею и нами, тебе будет трудно и плохо… И время этого выбора уже недалеко.

***

И еще одно место посетил Шато-Рено за те два дня, что довелось ему провести в Париже. Скромная могильная плита с выбитой надписью: «Адель Фламель», а рядом могила еще более строгая – деда девушки… Он не мог не посетить это место. Плохо, что Филипп не сумел найти лилий ни в одной оранжерее, ему пришлось принести другие цветы… Пусть. Она любила все цветы…

Филиппу хотелось ей много рассказать о себе, о своей жизни, он проговаривал слова, которые хотел, чтобы она услышала. Он думал просить у нее прощения, что не смог стать счастливым… Нет, стать смог, не смог быть им… Хотел говорить много – столько всего накопилось несказанного… Хотел, но не смог. И в этот раз он снова ничего не сказал ей…

Шато-Рено вернулся в Париж и понял, что ждет уже предстоящую поездку с нетерпением – было так грустно, что надежда была только на дорогу. Все эти парижские визиты к знакомым – словно путешествия в прошлое, словно порожденные магией некроманта видения давно покинувших его личный мир душ. Они не смогли возбудить в его воспоминаниях тепла, лишь явственнее дали понять, что прошлое ушло, его не воскресить, и мир его изменился навсегда. И только мертвые остались в его мире такими же, как раньше… Возможно, много живее тех, что продолжают жить.

Теперь он хотел дела. Очень хотел. Он готов был отдаться этому делу полностью, отдать ему все силы, какие у него остались. Шато-Рено надеялся, что сможет найти в нем что-то старое или новое – неважно. Найти хоть что-нибудь, чтобы не думать о том, что он в свои двадцать два года дважды вдовец, что он не смеет больше любить, потому что его любовь несет смерть…

Он выполнит просьбу де Фонтиса. И сделает все на совесть. Но сделает это для себя. Чтобы снова научиться жить. Вряд ли любить, но хотя бы жить. И этого будет много.

Глава 5 Нужный человек

За окном герцогского дворца был не сад с фонтанами, не ухоженный парк и даже не мощеная городская площадь. За окном была стройка. Огромная церковь, которая строилась уже не одно столетие, все никак не могла принять законченный вид. Да и как бы дело могло двигаться быстрее, когда давно уж не было в Миланском герцогстве ни Висконти, ни Сфорца⁵, а были лишь назначаемые испанскими королями правители, у которых величие Милана, разумеется, никогда не стояло на первом месте.

Рождались и умирали архитекторы и художники, посвящавшие свои жизни этому строительству, богатые купцы и банкиры перед отправлением в мир иной продолжали жертвовать на храм, грозных герцогов уже сто лет как сменили надменные испанские губернаторы, а кафедральный собор Рождества Девы Марии все так же стоял в лесах, и никто не брался предположить, сколько еще столетий пройдет, прежде чем он будет закончен.

Совсем недавно сменивший маркиза Виллафранка новый губернатор Милана герцог Ферия – тридцатилетний высокий черноволосый мужчина, несколько склонный к полноте, со взглядом острым и непростым – отвлекся от созерцания стройки, на которой за несколько недель его пребывания в Милане не изменилось ровным счетом ничего, и повернулся к человеку, смиренно ожидающему его герцогского внимания.

Человек этот был лет на пять старше Ферии, тоже высокий, но худощавый, с вытянутым лицом и широким лбом. В отличие от герцогских модных усов и бородки его борода, хоть и аккуратно подровненная, была окладистой. И одежда его была строгой, черной, резко контрастирующей с роскошным одеянием герцога. А вот взгляд его, совсем как у губернатора, был таким же проницательным и глубоким. Джакомо Робустелли, так звали этого худощавого человека, увидев, что герцог оторвал наконец свой взгляд от окна, счел нужным еще раз поклониться.

– Вас, господин Робустелли, – протяжно начал губернатор, – рекомендовал мне ваш родственник, господин Рудольф фон Планта. Он сказал, что с нашим делом вы справитесь лучше многих других.

Робустелли вновь поклонился, внимательно глядя на герцога. О деле он, разумеется, знал, но предпочитал все услышать именно от Ферии.

– Расскажите о себе, для начала, – предложил герцог с приветливой, простодушной улыбкой, которая однако же совершенно не ввела в заблуждение его гостя.

– Я, ваша светлость, родился в Грозотто. Это в Вальтеллине…

– И ваши родители, верные католики, были, кажется, крупными землевладельцами в той местности…

– Да, ваша светлость… – немного удивился такой осведомленности Робустелли и продолжил: – По семейной традиции я уехал учиться в университет в…

– Где вы стали доктором права, не так ли? Продолжайте, пожалуйста.

– Да… Потом я служил у герцога Савойского… – еще больше смутился Робустелли.

– Но перед этим вы женились. На племяннице Рудольфа фон Планта?

– Совершенно верно, ваша светлость… Вам все известно обо мне…

– Да нет же, – снова улыбнулся Ферия, – мне об этом рассказал сам Планта, когда рекомендовал вас. Но чем же вы занимались у Карла Иммануила?

– Я был у герцога Савойского на военной службе, – осторожно начал Робустелли, – участвовал в его походах…

– В оккупации Монкальво и осаде Альбы, – продолжил губернатор. – В Монкальво вы проявили себя, не так ли?

– Как сказать, ваша светлость… – осведомленность герцога уже начинала пугать. – Ничего особенного я не совершил… Не подвиг какой, просто…

– Просто вы сделали так, что в Монкальво начался бунт, и город пал с минимальными затратами для Карла Иммануила, я так это понимаю. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Я… я участвовал в этом…

– Да не смущайтесь вы так, господин Робустелли! – снова попытался сыграть доброжелательность герцог Ферия. – А известно мне все это потому, что не мог же я не поинтересоваться человеком, которому отводиться такая роль в нашем деле, ведь так? Вот я и порасспросил немного вашего родственника. Всего лишь. А что касается вашего участия в боевых действиях на стороне противника Испании, то это и вовсе не повод испытывать неловкость! Вы служили верно, и это главное.

– Вы правы, ваша светлость, я всегда служил верно.

– И вы были верны своей семье и своим убеждениям… За что и пострадали?

– Мои страдания за веру можно считать ничтожными, если сравнивать с другими, ваша светлость… И Рудольфа, и Помпео фон Планта казнили бы, если бы они не успели скрыться, а я, можно сказать, и не пострадал вовсе.

– И все же этот позорный суд в Тузисе… так называемый суд, приговорил вас к изгнанию?

– Все верно, ваша светлость. Я легко отделался.

– Еще и штраф? Кажется, три тысячи дукатов?

– Цена свободы…

– Да, цена свободы… – задумчиво кивнул головой герцог. – И, разумеется, вы хотели бы вернуться в Вальтеллину, не так ли?

– Чтобы меня казнили?

– Вернуться не изгнанником, человеком вне закона, а вернуться победителем, хозяином. Хотите вы этого?

– Хочу, – спокойно ответил Робустелли, глядя в глаза герцога.

– Если хотите, то все так и будет. Три тысячи дукатов – компенсацию за вашу свободу – вы получите сейчас же. А средства на остальное будут вам передаваться регулярно. Уверен, что со своей задачей вы справитесь, ну а сроки…

– Ваша светлость, а что за задача стоит передо мной?

– Не пытайтесь меня убедить, что не понимаете. Вы человек умный и опытный… У нас с вами могут быть разные цели и разное видение будущего, но кое-в-чем они совпадают. Будем исходить из этого.

– Мои цели вам известны, ваша светлость, они просты. Да, я хочу вернуться в Вальтеллину, на землю моих предков, на законном основании. Для этого я готов служить и воевать. Во всех смыслах. Но чтобы знать границы мне порученного, и чтобы мои цели не мешали вашим, я тоже хотел бы их знать…

Герцог Ферия ответил не сразу. Он даже заглянул снова в окно – убедиться, что на спящей стройке ничего не происходит. Потом, глядя своим тяжелым взглядом прямо в глаза Робустелли, медленно произнес:

– Мы можем смириться с тем, что Вальтеллина не будет принадлежать Испании. Мы можем удовлетвориться ее независимостью… Мы можем даже согласиться, что она останется во владении Трех лиг… Но нам нужно главное – беспрепятственное сообщение с Тиролем. Если это будет обеспечено – цели Испании… мои цели будут достигнуты. Все остальное на ваш откуп. И способы достижения этого тоже. Как видите, у вас самое широкое поле для маневра. Вы удовлетворены?

– Полностью, ваша светлость, – поклонился Робустелли.

– У вас остались связи с Вальтеллиной? Что там сейчас происходит?

– У меня там много друзей. Я получаю сведения из долины… Ситуация там, в общем-то, благоприятствует нашим целям… Нарастает глухое недовольство католической общины, но ситуация под контролем властей.

– Недовольство чем именно? Присутствием еретиков в долине?

– Я бы сказал по-другому… Видите ли, ваша светлость, люди привыкли к тому, что рядом с ними живут протестанты. Семьи знакомы, общаются… Это же соседи… Уже много десятилетий… Вызывает недовольство, скорее, откровенная поддержка протестантов властями Трех лиг в ущерб интересам католиков. Ну а последние гонения подлили, разумеется, масла в огонь.

– Вы имеете в виду мученическую смерть того священника…

– Николо Руска. Его звали Николо Руска, ваша светлость. Это был известный и добродетельный человек, он всеми силами боролся с ересью, возвращая заблудших… А после своей трагической гибели стал для католиков Вальтеллины почти святым.

– Его именем удобно будет воспользоваться.

– Да, полагаю, он и после смерти послужит делу… которому был верен при жизни.

– Как вы думаете, кто вам будет противостоять в вашей миссии?

– Помимо властей Трех лиг, вы имеете в виду, ваша светлость?

– Естественно.

– В Вальтеллине переплетаются интересы многих держав… Наиболее активна там Венецианская республика, что и понятно. И у нее там есть на кого опереться, к сожалению. Представляется, что Франция сейчас потеряла интерес к Вальтеллине и Ретии, хочется надеяться, что мешать нам не будет… Но вообще-то Франция – главная проблема, как не крути. Протестантские кантоны Швейцарии внушают определенные опасения, ведь у них с Тремя лигами союзный договор… Ну, и сами протестанты, разумеется. Герцог Савойский, думаю, останется нейтральным, папская курия втихомолку будет нам помогать, а протестантам Империи сейчас не до нас.

– Что ж, господин Робустелли, я вижу, господа Планта не ошиблись, рекомендуя мне вас. И я согласен с вами в оценке наших противников. Что касается Франции… вопрос с ней остается открытым. Францией придется заниматься серьезно. У меня есть друг, маркиз де Мирабель. Прекрасный дипломат, думаю, он поможет нам в этом вопросе. А сейчас предлагаю обсудить ближайшие задачи и ваше видение, как к ним приступить. А заодно и сроки, ресурсы, и все остальное…

***

Выпал легкий снежок и тут же растаял. А потом пошел дождик. Противный, зимний. Небольшое поле за виллой Мирабелло пропиталось сыростью, покрылось лужами в которых оставляли круги мелкие колючие капли. Было холодно и мерзко.

Человек двадцать, закутанных в плащи, в обвисших шляпах стояли под просторным навесом рядом с сараем с сеном. На первый взгляд трудно было понять, что это за люди и чего им здесь нужно в такую погоду. Когда на улице так пакостно, то лучше сидеть где-нибудь в тепле, за кружкой вина и заедать его куском мяса, если деньги есть, разумеется. Можно еще и с девицей в обнимку, благо в Милане таких веселых заведений полно. Как и везде. А эти… Странные какие-то…

У троих, прятавшихся от дождя людей, в руках были мушкеты. Можно было бы подумать, что это солдаты, но уж больно они не похожи были на солдат. Впрочем, солдаты теперь были такие, что и эти сошли бы… Тем более, что их предводитель – еще молодой, лет не больше тридцати, тоже промокший, но с видом все-равно бравым и даже шляпой не такой обвисшей – скомандовал:

– Остаемся здесь! Будем учиться заряжать и стрелять из мушкетов!

– Но господин Палетти, – возразил один из его подчиненных – молодой парень с кривоватым лицом и щербатым ртом, – все промокло… Как стрелять-то?

– У кого отсырел порох или фитиль, тот будет наказан, – холодно ответил офицер. – Я предупреждал, это ваша забота.

Солдаты послушно приступили к подготовке трех мушкетов к стрельбе. Делали они это явно не в первый раз, но все-равно неуклюже и долго. Двое «добровольцев» (в том числе и тот кривой парень) по приказу Палетти соорудили из палок и досок что-то вроде мишени и, выйдя под дождь, установили все это шагах в пятнадцати от навеса.

Наконец начали стрелять. После первого выстрела стрелявший солдат, откинутый отдачей, не удержал мушкет на сошке, тот соскочил с нее и упал на землю. Второй так и не смог зажечь фитиль, а третий, видимо, пожалел пороха или часть его отсырела, потому что выстрел получился совсем каким-то неубедительным, хилым, так что не понятно было, а произошел ли он вообще.

Новые партии стрелков обращались с оружием примерно так же успешно, и после двух десятков выстрелов их командиром было зафиксировано всего два попадания в мишень. Он грустно окинул взглядом свое воинство, махнул рукой и устало произнес:

– Хватит… Возвращаемся.

Хоть дождь и кончился, и стало как будто даже теплее, но у офицера явно пропало на сегодня желание учить своих горе-солдат стрельбе, и он повел их по тропинке в большой кирпичный дом с внутренним двором и галерей на втором этаже по всему его периметру.

Во дворе тоже шли занятия, только по бою на рапирах. Руководивший ими офицер взглянул на вновь пришедших и весело спросил:

– Ну что, Палетти? Как твои стрелки?

Но Палетти только махнул рукой, глядя на дерущихся солдат своего коллеги. И то сказать, здесь дело шло гораздо лучше, чем со стрельбой. Некоторые бойцы были явно не новички во владении холодным оружием и демонстрировали вполне приличные навыки, но большинство, все же, не могло показать высокого мастерства.

Во дворе появился слуга и, почтительно поклонившись двум офицерам, произнес:

– Господа, господин капитан ждет вас.

На втором этаже в комнате, украшенной старыми, тяжелыми гобеленами уже стояли трое человек, внимательно глядя на четвертого, мерно выхаживающего перед горящим камином. Увидев двоих вошедших, он произнес:

– Итак, каковы успехи, господа?

– Это полный сброд, господин Робустелли… – ответил один из стоявших перед ним – немолодой бывалого вида вояка со шрамом на шее.

– Называйте меня капитаном все же… – поморщился Робустелли.

– Извините, господин капитан. Но я много видел уродов в своей жизни, а эти переплюнули их всех. Я не знаю, как сделать из них настоящих солдат.

– Совсем настоящих и не надо, – улыбнулся Робустелли. – Им не нужно уметь строиться в колонны и шеренги и вести бой с испанской терцией. Достаточно, чтобы они просто владели оружием и научились понимать команды. Но понимать точно, и выполнять любые.

– И все же, господин капитан, – вступил в разговор Палетти, – мы ведь хотим получить солдат, а не шайку разбойников, не так ли?

– Да, разумеется…

– Из этой сволочи солдат не получится.

– Да где же взять других, дорогой Палетти, – мягко произнес Робустелли. – Это сейчас редкий товар, всех достойных расхватали на войну… Да ведь и солдаты, господа, – это всегда отбросы, если честно. Разве бывают другие? Я сам служил в армии и видел, что там за люди… Тем более я вас не тороплю. Воспитывайте своих сволочей… И превращайте их в людей. Приглядитесь к самым способным, можете сделать их своими помощниками. Нам придется набирать еще людей – тех, что есть слишком мало… В перспективе это будут несколько рот.

– Если вам нужны хорошие бойцы, то можно нанять швейцарцев… – произнес еще один офицер. – Их и учить ничему не нужно.

– Нет, швейцарцы не подойдут. И вообще не должно быть никаких протестантов и иностранцев тоже. Мне нужны только католики-итальянцы, даже больше того – ломбардцы… Ладно, господа, скоро у вас будет еще больше работы. Но ведь вам за нее хорошо платят, не так ли? На сегодня все, господа, я вас больше не задерживаю. А у меня сейчас дела.

Еще несколько часов офицеры пытались муштровать своих солдат, но потом устали все и разошлись по казармам и комнатам. Только Палетти задумчиво смотрел на двор, облокотившись о перила галереи, и как будто чего-то ждал.

Несколько конюхов вывели четырех лошадей во двор и на троих тут же вскочили люди в черных плащах, при шпагах точно, но, возможно, и не только при них. Палетти внимательно смотрел на этих людей, а когда увидел выходящего во двор Робустелли, сам быстро спустился вниз.

– Господин капитан, – обратился к командиру Палетти, – на два слова.

– Да, Палетти, что вы хотите?

– Отойдемте в сторону, господин капитан…

Когда они остались наедине в дальнем углу двора Палетти негромко произнес:

– Я слышал, на вас недавно было покушение, господин капитан…

– Это так, – спокойно произнес Робустелли. – В меня стреляли по дороге. Из-за кустов. Очевидно, местные разбойники. Теперь, как видите, я езжу с охраной.

Робустелли улыбнулся в темноте и кивком головы показал на трех всадников.

– Это не поможет, господин капитан, – покачал головой Палетти, – вас все-равно убьют.

– Вот как? – Робустелли мгновенно стал серьезным и внимательным. – С чего это вы решили?

– С того, господин капитан, что стреляли в вас не обыкновенные разбойники. И с того, что в следующий раз у них вполне может получиться.

– Откуда вам это известно? – настороженно спросил Робустелли. – Отвечайте, Палетти!

– Об этом не трудно догадаться, господин капитан. Ведь мы здесь создаем маленькую армию. Полагаю, не для участия в крестном ходе на Пасху. У вас есть серьезные враги – это и идиоту понятно. А выстрелы из-за кустов совсем не разбойничий почерк. Значит, в вас стреляли ваши враги и, следовательно, будут пробовать убить вас еще раз.

– Допустим… – задумчиво произнес Робустелли. – А почему это у них должно получиться?

– Да тут бы и у ребенка получилось. Вы, господин капитан, выезжаете отсюда всегда в одно время и едете в Милан одной и той же дорой. Вероятнее, чтобы покушаться на вас было удобней? Почему вы не меняете время и маршрут?

– Я как-то не подумал об этом… Я, если честно, на самом деле принял тех… за разбойников. Но вы меня убедили. И я благодарен вам… Послушайте! Вы определенно имели дело с… нечто подобным, так? Но вы говорили, что служили в Неаполе и в Венеции, так что же…

– Я еще служил во Франции, господин капитан, – смущенно опустил голову Палетти. – Но я предпочитаю об этом не распространяться.

– Вот как? Почему?

– Я служил у господина Кончини, маршала д`Анкра. Слышали про такого?

– Кто же не слышал!

– Я служил… как бы это сказать… я занимался его охраной. Я два года охранял их сиятельство…

– Но его все же убили.

– Его казнили. По приказу короля. Это не одно и то же, охрана здесь была бессильна. Потом мне пришлось покинуть Францию… сами понимаете. Приходится теперь зарабатывать на кусок хлеба своей шпагой.

– Зря вы сразу мне об этом не сказали, господин Палетти… – Робустелли, склонив голову, смотрел исподлобья и о чем-то размышлял. – Ну и как же вы охраняли господина Кончини?

– Охрана, господин капитан, это ведь не только ехать рядом по улице и следить, чтобы никто из толпы не пырнул ножом… Охранять – значит, работать прежде всего головой. Первым делом нужно выявлять опасности, которые могут угрожать охраняемой персоне, тогда от них легче защищаться. Нужно четко знать своих противников, понимать их цели, представлять возможности, предугадывать их вероятные шаги. А уже зная это, можно начинать выискивать слабые стороны в своей защите и избавляться от них. Подбирать, обучать и расставлять охранников, продумывать наиболее безопасные маршруты следования, устранять любую возможность проникнуть в жилище… Нужно всегда держать в голове три составляющие: время, место и людей. С последним всегда труднее всего…

– Вы очень интересно рассказываете, господин Палетти… Вы словно поэт… А у Кончини вы занимались только охраной?

– Не только. Я выполнял поручения маршала.

– Какие?

– Любые.

– Вот как? Любые… А знаете что? Вы поедете со мной. По дороге расскажете еще что-нибудь интересное по поводу того, как улучшить мою охрану.

Палетти не возражал против прогулки. Тем более что и погода стала много приятнее, чем днем. Он сел на подведенную конюхом еще одну лошадь и поехал рядом с Робустелли. По дороге в Милан Робустелли больше спрашивал, а Палетти отвечал. Его точные и обстоятельные, полные интересных подробностей ответы быстро убедили Робустелли, что он имеет дело с человеком опытным не только в охране, но и в других специфических тайных делах. И это все несмотря на его относительно молодой возраст.

В Милане они проследовали почти в самый центр города на площадь Сан-Фиделе. Их целью оказался так называемый дворец Марино, располагавшийся рядом с иезуитской церковью. Дворец тот был совсем не старый, построенный полвека назад, но пришедший в изрядное запустение. Испанский губернатор герцог Ферия предоставил его в распоряжение Рудольфу и Помпео фон Планта. Небольшой ремонт одного крыла на скорую руку и скромный штат слуг – вот и все, что получили одни из самых влиятельных когда-то в республике Трех лиг люди.

– Подождите меня здесь, господа, – приказал сопровождавшим его Робустелли, когда они оказались в одной из комнат дворца, служившей, по-видимому, новым его хозяевам приемной. – И познакомьтесь с моими доверенными людьми, господин Палетти. Думаю, вам незачем больше учить тех идиотов стрелять и махать шпагами. Для вас, возможно, найдутся дела более интересные.

Робустелли прошел соседней комнатой и очутился еще в одной. На этот раз просторный, но неуютный зал с горящим камином оказался гостиной, где за накрытым столом со свечами уже сидели двое людей. Они были похожи друг на друга: оба высокие, крепкие широкоплечие мужчины лет под пятьдесят, у обоих солидные окладистые бороды и взгляды людей, привыкших повелевать. Только у одного, того, что был постарше, в волосах уже проблескивала седина, и сами волосы на голове были заметно реже, начиная, очевидно, сдавать свои позиции на самой макушке.

– Наконец-то, Джакомо! – приветствовал Робустелли тот, что был старше. – Мы уже хотели ужинать без тебя!

– Извините, господа, я и вправду немного задержался… Между прочим, мои привычки и постоянство, оказывается, могут меня погубить.

– Что ты такое говоришь? – нахмурился тот, что выглядел младше и сделал знак слуге, разливавшему вино, удалиться.

– Я говорю, господин фон Планта, что нужно избегать жить по лекалу. Этим могут воспользоваться враги.

– Ты о той засаде, что ли, Джакомо? Да мало ли…

– Я здесь поговорил с одним специалистом… И пришел к определенным выводам. Думаю, и вы, господа, в такой же опасности, что и я. Вы, вероятно, даже в большей.

– Это еще почему?

– Потому, господин Помпео, – улыбнулся Робустелли, – что это вам суд вынес смертный приговор. А меня всего лишь изгнали.

– Ты серьезно, Джакомо? Полагаешь, эти мерзавцы доберутся и сюда?

– Ничего нельзя исключать. На их руках столько уже крови, что наша их не остановит.

– А меня не остановит их черная кровь! – прорычал Рудольф фон Планта. – Я вернусь на родину! Вернусь хозяином! И сам буду выносить им смертные приговоры! И вешать их на собственных кишках!

– Мы обязаны вернуться, – спокойно и убежденно произнес Помпео фон Планта. – Ради памяти предков и всего святого, что у нас есть. Мы обязаны вернуть все, что оставили там и что отобрали эти подонки. Ради чести наших потомков. Ради спасения нашей души!

– Красивые слова… – печально сказал Робустелли. – Они не помогут нам. Спасение души… Чтобы вернуться, нужно не спасать душу, а продать ее.

– Продать? Душу? – грозно и неодобрительно переспросил Рудольф фон Планта. – Дьяволу что ли?

– Нет, не так круто. Всего лишь испанцам. Или императору. Вы можете выбрать.

– Или обоим сразу… – грустно добавил Помпео.

– Душа у человека только одна, к сожалению, – усмехнулся Робустелли. – И продать ее можно только одному покупателю. Но это все лирика… Испанцы и австрийцы – единственная сила, которая может нам помочь, и из этого нужно исходить, господа. Они поддержат нас деньгами, людьми, мощью своего оружия, но и мы, естественно, будем обязаны им.

– Все, что им нужно, они получат, – произнес старший Планта. – Им не многое и надо, я уже не раз говорил с герцогом. А нам, главное, своего не упустить!

– А вот в этом я не согласен с вами, господин фон Планта, – возразил Робустелли. – Насчет не много надо. Аппетит, как говорится, приходит во время еды. Чтобы победили мы, а значит, и они, нужно будет сделать многое. И многим пожертвовать. Вы понимаете? А насчет герцога Ферии, то не стоит обольщаться его добродушием и расположением. Это очень хитрый и обстоятельный человек, вот он-то своего точно не упустит. Нужно быть с ним осторожней…

– О чем это ты, Джакомо?

– Во время первой нашей встречи он просил меня рассказать о себе, при этом уже все прекрасно зная про меня…

– Так я же ему и рассказал, Джакомо!

– Он знал такие подробности о моей службе в Савойе, о которых не знает никто, даже вы. А ведь как-то сумел навести справки… Непростой человек, словом, но наши интересы, по счастью, совпадают.

– Мне все-равно, какой он человек! – снова возбудился Рудольф фон Планта. – Лишь бы он помог нам отплатить этим святошам!

– Странно слышать такие слова из уст протестанта, – усмехнулся Робустелли. – Вы случайно не задумываетесь уже вернуться в нашу святую веру?

– Какое все это имеет значение? – недовольно ответил Рудольф фон Планта. – Вон Помпео – давно уже католик, но те мерзавцы не делали меж нами разницы! Чтоб они все в аду сгорели…

– Да уж… – мечтательно произнес Помпео фон Планта, – с каким бы удовольствием я встретился с этими господами! С некоторыми – особенно.

– С Георгом Йеначем, Блазиусом Александром, Иоганном Порта и иже с ними?

– Да. И они высылкой не отделаются, это я обещаю. Они будут висеть вдоль Рейна и Инна. Подвешенные за ноги, как и полагается предателям своей страны и кровавым преступникам… Я не жесток, поверьте, господин Робустелли, но кровь требует отмщения. И необходимо остановить этот поток насилия, что охватил нашу родину, нужно сделать так, чтобы невинная кровь больше не проливалась…

– Помпео конечно прав, Джакомо, – поддержал младшего брата старший. – Все, что мы делаем – это ведь не только для себя. Мы думаем о нашей несчастной Ретии, которую захватили негодяи, о том, как вернуть ей свободу!

– Господин фон Планта, – укоризненно произнес Робустелли, – зачем вы так? Со мной-то уж не нужно так пафосно и высокопарно. Мы одна семья все же… И я прекрасно понимаю ваши мотивы и желания. Они естественны, так что не нужно выдумывать про любовь к родине. И вы, господин Помпео, не старайтесь убедить меня, что вас беспокоит чья-то невинная кровь.

– Личные цели и благо своей страны могут совпадать, господин Робустелли! – строго ответил Помпео.

– В этом я соглашусь с вами, господа… И вообще извините меня за резкость.

– А что же твои цели, Джакомо? – едко спросил Рудольф фон Планта. – Ты-то во все это ввязался разве не ради того, чтобы вернуть свое?

– Вы правы, вернуть свое. Зачем отрицать? И я был не прав, у человека должны быть и более высокие цели. Иначе он и не человек вовсе, а просто животное… Так что будем считать себя союзом патриотов нашего отечества, – Робустелли улыбнулся и обратил взгляд на Помпео фон Планта: – Но не будем забывать и о личном. Вы, кажется, хотели со мной поговорить о…

– О моей дочери.

– Как же, госпожа Катарина… Она по-прежнему в Домлешге?

– Она в монастыре в Казисе. Катарина не смогла уехать тогда, вместе со мной. Вернее, я не успел ее предупредить… Не важно. Она заложница у них. Ей не разрешают покинуть монастырь…

– Она пробовала?

– Если попытается, то ее наверняка поймают. Тогда лишат и той относительной свободы, что есть у нее сейчас. Да и как она перейдет через перевал? Нет, Шплюген ей одной не одолеть…

– У вас есть с ней связь?

– За полгода только один раз и удалось обменяться письмами.

– Это через кого же?

– Через одного монаха…

– То есть достоверно ее положение неизвестно?

– Письмо я получил три месяца назад! Я не знаю, что сейчас с ней. Говорят все же, что она все еще в монастыре… Я должен вызволить ее!

– Прекрасно понимаю ваши чувства, господин Помпео, но как вы собираетесь это сделать? Попросите у герцога Ферии пару полков?

– Ничего вы не понимаете, Робустелли! – расстроено сказал Помпео Планта. – Когда мы начнем… когда все начнется, она должна быть здесь! В безопасности! Я же говорю – она заложница!

Робустелли задумался и не ответил Помпео, а оба брата, тоже молча, ожидали, что тот скажет. Наконец Помпео устал ждать и не без угрозы произнес:

– Если вы мне не поможете, то я сам отправлюсь в Домлешг. Я не оставлю свою дочь на растерзание этим нечестивцам!

– Нечестивцы будут счастливы… Облегчите им труды по поводу своей персоны… – думая по-прежнему о своем, рассеяно произнес Робустелли и вдруг резко обернулся к Помпео:

– Прямо сейчас я не могу вам помочь, господин фон Планта! Все это не просто… Обещаю подумать над вашей просьбой. И решить проблему, но позже.

– Когда?

– Когда у меня появится возможность.

– Понятно. Но когда она появится? – недовольно спросил Помпео.

– Не могу вам сказать. Но обещаю, что ко времени активных действий ваша дочь будет в безопасности.

– Я вам вот что скажу, Робустелли… Если она останется у них, то я во всем этом участвовать не буду, понимаете? Я лучше сдамся им, только бы они не тронули мою дочь. Запомните это!

– Будьте спокойны, я это запомню, господин Помпео…

***

Гвидо Палетти больше не занимался обучением новобранцев. Теперь он был в свите Робустелли, которого все называли капитаном, и охранял его в поездках. Вместе с ним Робустелли всегда сопровождали еще один-два человека. У Палетти с людьми капитана сложились вполне деловые отношения. Все эти люди, по-видимому, уже давно были знакомы с их командиром и пользовались его полным доверием. Палетти тоже старался заслужить его доверие, а потому педантично исполнял свои обязанности.

Из людей Робустелли Палетти больше сдружился с Антонио Бассо. Примерно одного возраста с Палетти тот был красивым, обаятельным и жизнерадостным человеком, азартным игроком, любителем женского общества, хорошего вина и кабаков. Но несмотря на постоянные его кутежи по службе к нему, как ни странно, претензий не было, ибо он обладал удивительным и полезным даром совмещать эти вещи, умудряясь гулять весь вечер и ночь в каком-нибудь трактире с товарищами и просто знакомыми, а утром бодрым и свежим являться на службу. Палетти в свободное время составлял Бассо компанию, но участвовал в его веселье всегда до определенной меры, понимая, что силы их в этих забавах не равны.

Другим интересным человеком из окружения капитана был Галеаццо Тотти. Этот был постарше Палетти, лет тридцати пяти, не такой говорливый, как Бассо, но и не молчун, к всевозможным увеселениям относящийся с осторожностью, как и ко всем окружавшим его людям. Во всем облике его читался опыт, но вот какой именно – этого Палетти пока понять не мог. К новому человеку в окружении капитана Тотти отнесся с интересом и без неприязни, но было прекрасно видно, что сам он крайне скрытен и истинных своих мыслей и желаний не раскрывает. Палетти даже показалось, что Галеаццо Тотти как-то уж слишком навязчиво проявляет свой интерес к нему, особенно к его прежней службе. Возможно, это было простым любопытством, но с этим странным человеком лучше было держаться поосторожнее.

Новые обязанности Палетти были несложными и неутомительными, не то что еще недавние его педагогические занятия со стадом болванов. Командир их выезжал не так уж и часто и дальних поездок не совершал. В Милане он регулярно посещал свою супругу (как теперь знал Палетти), братьев Планта, заходил иногда в соседнюю с дворцом Марино церковь, несколько раз был в Герцогском дворце у губернатора. Посещал капитан частенько и еще три дома в Милане и одну виллу за городом, а в других местах бывал лишь изредка. Впрочем, Палетти сопровождал капитана не во всех поездках и не знал, бывает ли капитан еще где-нибудь. Не знал Палетти и к кому именно ездил командир – его дело было только охранять, вот он и охранял.

Постепенно круг общения капитана стал вырисовываться для Палетти, хотя он и не знал имен многих людей. Прежде всего оказалось, что Бассо, Тотти и другие, сопровождавшие его в поездках, не являются самым близким его кругом – были у капитана и более доверенные люди. С одним из них Палетти разговаривал, вернее, сам этот человек, представившийся Аугусто Маринари, заговорил с ним во время одного подходящего случая, когда он ожидал приказаний капитана. Разговор этот, с виду любезнейший и вежливейший, был больше всего похож на допрос, так что Палетти без труда догадался, какую роль при капитане играет этот Маринари. Но Палетти скрывать было нечего и Маринари, по всему, остался доволен его ответами.

Запомнилась Палетти одна поездка в ничем не приметный дом в городе. Тогда капитан взял с собой только Бассо, Тотти и самого Палетти. Поездка была неожиданной, по позднему времени, в темноте. И в доме этом капитан раньше никогда не бывал, это точно. Вернее, бывал, потому что и Бассо, и Тотти знали этот дом, но Палетти приехал туда впервые.

В темный тесный двор, где остановились четверо всадников, вышел слуга с фонарем, а за ним едва различимый в его свете человек. Но капитан, похоже, прекрасно его узнал, спрыгнул с лошади и дружески обнял:

– Джованни! Наконец-то! Есть новости?

– Джакомо! – обнял в ответ его незнакомец. – Рад видеть тебя. У нас все нормально.

– Что в Вене?

– Я обо всем договорился, Джакомо. Но нужно все это согласовать здесь. И Рим привлечь желательно… Не складывать же все яйца в одну корзину.

– Разумеется, Джованни.

– А как здесь наши несгибаемые борцы за свободу родины?

– Страдают от жалости к себе. А Помпео еще и о дочери переживает.

– Да, неосторожно с его стороны… Но пойдем в дом, мне есть, что рассказать тебе…

Дальнейшего разговора Палетти не слышал, но в маленькой комнатушке, где они ждали капитана, за кружкой вина, вынесенного им слугой, естественное любопытство заставило его поинтересоваться у всегда готового к беседе Бассо:

– Кто это, интересно? Не знаешь?

– Так это же Гвиччарди, – вполголоса ответил Бассо. – Друг капитана. Давно его не было в Милане…

Больше Палетти не спрашивал, да и Тотти смотрел на него косо, еще подумает чего. Вообще-то Палетти лишний раз старался не интересоваться, чем же именно занимается Робустелли, для чего совершает ночные визиты и готовит солдат. Это было не его дело, и он всячески это подчеркивал. Лишь однажды за пьяной беседой с Бассо он спросил как-то ненавязчиво своего друга, что же за человек этот Робустелли, на что Антонио, сделав заговорщицкое лицо, приложил палец к губам и нетрезвым шепотом произнес:

– Тсс… Это тайна…

– Ну и не надо мне тогда…

– Это тайна… но я тебе скажу одну вещь по секрету… но только одну…

И тут же пьяный Бассо заплетающимся языком начал рассказывать все, что знал об их командире, и не отстал от Палетти, даже когда тому уже было невмоготу слушать этот нетрезвый поток мыслей. Впрочем, из откровений Бассо многого о капитане Палетти не узнал. Какие-то семейные подробности, про то, что тот женат, про его учебу и службу у герцога Савойского – о сегодняшних делах Робустелли Бассо, похоже, знал столько же, сколько и сам Палетти. Либо вместе с даром совмещать загулы и службу он обладал еще одним, более ценным даром: даже пьяным помнить, о чем можно говорить, а о чем нет.

***

Неделя шла за неделей, Палетти обвыкся в своей новой роли охранника командира, а меж тем на его глазах произошли некоторые изменения в жизни их небольшой армии, в которую он вступил вот уже как три месяца назад. Прежде всего Робустелли не обманул, и в большом доме с внутренним двором появилось еще несколько офицеров и полсотни новобранцев. Некоторых солдат старого набора, тех, кто посообразительней и поавторитетней, назначили сержантами, так что теперь и кроме офицеров было кому покрикивать на бестолковых и ленивых подопечных.

Хоть дом и был большим, но места уже с трудом хватало всем, и капитан вместе со своим штабом переехал в соседнюю деревню во вместительный двухэтажный дом с садом. Сам Палетти тоже переехал из «казармы» в «штабную палатку», как он ее окрестил. Переехал вместе со своим слугой – молодым парнем по имени Теобальдо, которого он для краткости называл просто Бальдо.

Штаб капитана тоже расширился и принял более четкую, почти военную структуру. Палетти оказался в прямом подчинении Маринари, отвечавшего за охрану командира и, видимо, за разведку и контрразведку. Был и начальник штаба – полуседой бывший военный, которого Робустелли называл просто Луиджи. Еще имелось трое помощников капитана, выполнявших роль адъютантов. Помощники выполняли и роли почтальонов, перевозивших куда-то какие-то письма или поручения капитана. Одним из них был друг Палетти – Антонио Бассо, другим – Галеаццо Тотти, а третьего звали Риккардо Салуццо, но с ним произошла какая-то странная история: по поручению капитана он отправился в поездку и пропал. Совсем, словно провалился сквозь землю – никаких следов. Так что с тех пор адъютантов у капитана осталось только двое.

Маринари опросил тогда всех обитателей «штаба». Его беспокойство было понятным: сначала покушение на самого Робустелли, теперь вот исчезновение его адъютанта. А еще одной неприятностью было то, что этот Салуццо перевозил какое-то важное послание капитана. Палетти узнал об этом «по секрету» от Бассо. Это явно были звенья одной цепи, и Маринари, естественно, начал рыть землю.

По задаваемым вопросом Палетти сразу же понял, что Маринари подозревает кого-то из своих. Пожалуй, это было логично и этого следовало ожидать. Где был, что делал, с кем, кто может подтвердить – на эти вопросы Палетти отвечал без труда, потому что он-то был в тот день у всех на виду. Но Мариани не удовлетворился только этим и начал в очередной раз расспрашивать Палетти о его жизни до поступления на службу к Робустелли. И спрашивать во всех подробностях, явно пытаясь поймать на вранье. Не то чтобы Маринари подозревал именно Палетти – он опрашивал всех. Бассо рассказал потом, что и он подвергся дознанию, причем рассказывал с явной обидой на недоверие…

Весной работы Палетти прибавилось – капитан стал выезжать чаще, а однажды они совершили целое путешествие на озеро Комо к крепости Фуэнтос. И все ради того только, чтобы Робустелли о чем-то побеседовал с комендантом крепости, осмотрел окрестности и уехал обратно в Милан.

А в самом начале мая к капитану приехал какой-то монах и долго беседовал с Робустелли. Когда он ушел, капитан вышел из своего кабинета и, оглянувшись и увидев Палетти, быстро и нервно сказал:

– Позовите Бассо, Гвидо. Это срочно.

Палетти приказ исполнил, нашел Антонио и отправил его к командиру. А уже через час обнаружил своего друга в «Бесхвостой лошади» – его любимом кабачке в пригороде. Тот уже был прилично навеселе, обрадовался Палетти и прокричал сквозь трактирный гул:

– Гвидо! Давай сюда! Я тебя познакомлю с юной богиней! Вот, знакомься, Альбина!

– Я Джемма! – обиделась «богиня» – совсем уже не юная девушка, явно повидавшая жизнь в свои лет двадцать пять.

– А где Альбина? – непередаваемо по-детски и пьяно удивился Бассо.

– Откуда я знаю? – капризно ответила Джемма. – Ушла куда-то… Да вот она идет.

Из какого-то закутка вышла еще одна девушка, стройная и красивая, годами никак не старше Джеммы, но жизненным опытом, без сомнения, ее превосходившая. Неоспоримым и красноречивым свидетелем ее немалой искушенности в житейских перипетиях и прекрасного знания определенных сторон жизни был потерявший уже былую яркость и цвет синяк под глазом.

– Вот она, мое солнышко! – погладил по заду подошедшую девушку Бассо и посадил к себе на колени.

Альбина от такого обращения ничуть не расстроилась, хихикнула и обвила руками шею своего кавалера, с любопытством уставившись на Палетти.

– Выбирай любую! – вино погрузило Бассо в состояние небывалой душевной щедрости. – А хочешь, так и сразу обеих! Не пожалеешь, гарантирую!

– Рад бы, да времени сейчас нет. Я тут на минутку только. Кружечку опрокину и… Служба, будь она не ладна…

– Ну, не огорчайся, они и вечером здесь будут! Правда, мои цыпочки?

Цыпочки мгновенно подтвердили, что с радостью готовы вечером пообщаться с другом Бассо, но Палетти печально вздохнул:

– Вечером тоже не выйдет… Может, завтра сюда нагрянем по полной программе, а?

– Нет, Гвидо. Тут уже я не смогу. Наш великий вождь приказал быть наготове… Сообщил, что отправит меня с важной депешей завтра вечером… Или ночью… А куда не сказал… Вот же сволочь…

Пьяная речь Бассо все меньше напоминала человеческую, но он своим заплетающимся языком принялся еще и делать галантные комплименты своим дамам. Результат получался жутким и развеселил Палетти, но девушкам даже такие комплименты пришлись по вкусу, и они одновременно поцеловали его в две щеки, чуть не столкнувшись лбами. Да и вряд ли в своей непростой жизни им приходилось слышать комплименты более изысканные. Палетти встал, с грустью посмотрел на двух девушек, вздохнул, развернулся и ушел.

Но ни на какую службу он не пошел, потому что капитан на сегодняшний вечер его от нее освободил. А пошел он прямиком в свою комнату, сел за стол и написал несколько строк на листе бумаги. Потом сложил листок вчетверо и растолкал спящего слугу:

– Бальдо, вставай! Приходи в себя… Бери свою конягу и выжми из нее все оставшиеся соки.

– Да, господин Палетти… – протирая глаза, с готовностью ответил Бальдо. – Куда?

– В Бергамо. К нашим. Помнишь где?

– Конечно.

– Не так и долго им пришлось ждать… Чтобы завтра же оба были здесь. Пристрой их в «Бесхвостой лошади». Аккуратно покажешь им Бассо, если он туда явится, потом пусть ждут сигнала… Ну все, давай, живо!

Глава 6 Преданность не ради награды

Отправив Бальдо, Палетти вышел в маленький сад. Просто так, чтобы побродить и поразмыслить. Оказалось, что бродить по саду на закате нравилось не только ему – почти сразу Палетти увидел Галеаццо Тотти.

– Вышли подышать воздухом? – спросил Тотти, и его улыбка неожиданно показалась Палетти зловещей.

– Люблю закат…

– Все любят, господин Палетти. Когда я служил в Неаполе, я любил смотреть на солнце, которое погружается в море… Картина, которая никогда и никому не надоест.

– Вы служили в Неаполе? Вы не говорили.

– Служил. Как раз в то время, когда, как утверждаете, там служили вы. В полку Хорхеса, вы говорили?

– Именно. Но я вас в Неаполе не видел.

– И я вас. Но дело не в этом – Неаполь огромный город, не мудрено не встретиться.

– А в чем же дело? – настороженно спросил Палетти, глядя в глаза Тотти.

– Дело в том, господин Палетти, – с выражением учителя, объясняющего ученику его ошибку, ответил Тотти, – что вы не служили в полку Хорхеса. И вообще в Неаполе. По крайней, мере в то время, про которое говорили.

– Почему вы так решили? – Палетти добродушно улыбнулся.

– Не буду вам ничего объяснять, господин Палетти. Или вы не Палетти? Я расскажу обо всем Маринари. Думаю, он заинтересуется.

– Да ради Бога, Тотти! – весело произнес Палетти. – Вот насмешили… Разумеется, я не служил в Неаполе, так и что?

– Зачем же вы обманули?

– Как зачем? Я служил венецианцам, я служил во Франции, а это все враги Испании. Пришлось выдумать и благоприятную деталь биографии – уж больно хорошо оплачиваемая работа подвернулась, не хотелось упускать. Вы довольны?

– Это пусть Маринари будет довольным… – Тотти явно смутился и ответу Палетти, и его беззаботности.

– Да бросьте вы, Тотти, ерундой страдать. Я рассказал капитану кое-что такое о своей прошлой службе, что он тут же произвел меня в телохранители. Так что моя служба в Неаполе или ее отсутствие теперь не играет никакой роли и никому все это не интересно.

– И все же…

– Лучше пойдемте завтра вечерком в «Бесхвостую лошадь»! И я, так и быть, и вам расскажу кое-что интересное о себе.

– Расскажите здесь.

– Я, право, замерз немного, – сказал Палетти, плотнее закутываясь в плащ, – вечера-то еще холодные… Ну так что насчет завтра?

– Ладно… Ладно… Пойдемте. Надеюсь, это на самом деле будет интересно.

Тотти попрощался кивком головы и направился в дом. А Палетти не отпускал его взглядом, пока тот не скрылся, и только после этого вынул руку из-под плаща, в которой был зажат кинжал.

Убрав кинжал и оглянувшись по сторонам, Палетти тоже направился к выходу из сада. Но к себе он поднялся только на минуту, потом вышел, спустился в конюшню и приказал конюху оседлать коня. Как только это было выполнено, он поскакал в «Бесхвостую лошадь».

В трактире народу было еще больше, как всегда вечером. Бассо нигде видно не было, зато Палетти увидел двух его дам, с которыми тот его познакомил не так давно. Альбина тоже увидела Палетти и улыбнулась ему.

– Вот, получилось вырваться ненадолго, – сказал Палетти, приглашая Альбину сесть рядом. – А где же твоя подружка?

– Джемма! – крикнула Альбина, и ее подруга тут же покинула какую-то пьяную компанию и присоединилась к ним.

– Ну, девочки, не против выпить?

Девочки были очень даже не против. За вином Палетти немного поговорил о пустяках, а потом вдруг попросил девушек рассказать о себе: откуда они, кто их родители, как оказались здесь? Девушки не очень и удивились причуде клиента. Похоже, он был одним из тех похотливых мерзавцев, кому мало было их тела, требовалось залезть и в душу. Но, в конце концов, если человек может оплачивать свои причуды, пусть и мерзкие, то имеет на них право.

Джемма оказалась местной. Ее родители жили в Милане, и пока ее отец был жив, все было хорошо. Но когда он умер, матери пришлось кормить четверых детей, а Джемме ей помогать. Денег все-равно не хватало, и тогда один добрый человек предложил свою помощь. Так она оказалась в борделе, но потом ей удалось выбраться оттуда и пристроится в «Бесхвостой лошади» – история старая как мир.

А у Альбины была совсем другая история, но тоже похожая на тысячи других. Она вообще была не из этих мест, а из Флоренции, и для нее путь в «Бесхвостую лошадь» начался с любви. Молодой дворянин влюбился в юную девушку из простых, и та ответила взаимностью. Этот молодой человек вскоре должен был ехать в Милан по дипломатическим делам и предложил Альбине поехать с ним. Девушка вопреки воле родителей согласилась, но счастье ее длилось недолго. Когда молодой дипломат наигрался с ней вдоволь, он отдал ее в бордель. Альбина сменила их три, пока не оказалась в «Бесхвостой лошади», где и подружилась с Джеммой.

Палетти внимательно выслушал обе истории, разумеется приукрашенные, если вообще не выдуманные, и определился с выбором на вечер. Вместе с Альбиной он поднялся в ее маленькую комнатушку на третьем этаже. В неярком свете лампы девушка начала расшнуровывать платье, но Палетти остановил ее:

– Подожди, Альбина. Вот, возьми этот дукатоне. Это тебе от меня.

Девушка взяла монету и вопросительно глядела на странного клиента.

– Я тут, собственно, за другим… Не совсем обычная просьба… У меня есть друг… Нет, я не про Бассо. Ты его знаешь, возможно, Галеаццо Тотти, видела такого?

Альбина кивнула и продолжила смотреть на Палетти.

– Мне его жалко, у него неприятности по службе… Хотелось бы сделать ему подарок. Поняла?

Вот это Альбина поняла сразу. И не нужно было столько слов.

– Мы придем сюда завтра вечером, а ты по моему знаку подойдешь и подсядешь к нему. Потом отведешь его к себе… Вот тебе еще один дукатоне. Получишь два золотых скудо, если выполнишь все как надо. Мы договорились?

– Договорились, – довольно сказала Альбина. Жизнь приучила ее не удивляться прихотям клиентов, даже таким извращенным.

– Я надеюсь на твои умения… И вот еще что… Мне бы хотелось, чтобы моему другу у тебя очень понравилось, и он провел бы у тебя всю ночь. Можно так устроить?

– Вам, сеньор, нужно, чтобы ваш друг провел у меня всю ночь? А вы тем временем навестите его жену? Так что ли?

– Ты очень догадлива, Альбина, – смутился Палетти. – Да, все так и есть, только не говори об этом никому!

– Зачем бы я стала говорить?

– И даже Джемме не говори, а то, боюсь, она обидится, что я выбрал не ее. И не уходи ни с кем завтра вечером, жди нас. Все поняла?

– Поняла…

– Ты сможешь сделать так, чтобы он провел у тебя всю ночь?

– Не волнуйтесь, сеньор.

– Но я все же боюсь, что он уйдет раньше времени… Это будет очень некстати.

– Не уйдет, сеньор, – улыбнулась Альбина. – Забудет обо всем.

– Я в тебе уверен, но… на всякий случай… – Палетти поставил на стол маленький пузырек. – Вот, подлей ему в вино.

– Вы хотите отравить его? – испугалась Альбина. – Я не хочу, чтобы меня повесили!

– Да зачем бы мне это было нужно, глупенькая? – ласково произнес Палетти. – Если бы я хотел убить, то убил бы его и без твоей помощи, поверь. А от этого он просто крепко уснет, когда устанет. Ну, а чтобы он устал – это твоя забота. Согласна?

– Согласна…

– И не переживай ни о чем. Вот тебе за неудобства еще один дукатоне. Итак?

– Я все сделаю, сеньор…

***

Еще утром вернулся Бальдо и отчитался о выполнении задания:

– Они ждут, господин Палетти. В «Лошади». Оба. Но сначала Бассо я им показал, он выходил…

– Отлично. Вот, передай им письмо. Они должны будут сделать все в точности, как там написано.

Капитан сегодня съездил в Милан к братьям фон Планта и больше никуда не собирался, так что Палетти был свободен на вечер.

– Надеюсь, вы не передумали? – весело спросил Палетти у Галеаццо Тотти, когда тот открыл дверь. – Тогда нужно спешить, пока всех девочек не расхватали!

Тотти не передумал. Они добрались до «Бесхвостой лошади», не спеша, минут за десять, и по пути Палетти неустанно шутил и веселил немного хмурого Тотти. Тот вроде бы и улыбался шуткам, но было видно, что он напряжен и думает о чем-то о своем.

Заказали вина и пригубили по кружечке. Первым заговорил Тотти:

– Так что вы хотели мне рассказать?

– Я? Да я просто хотел отдохнуть в этом чудном месте! А рассказать… Вы же спрашивали про мою службу? Так вот, я служил во Франции у Кончино Кончини, маршала д`Анкра. Занимался его охраной и… другими делами.

– И сколько времени вы у него служили?

– Больше двух лет. И до самого того момента, когда его убили.

– Интересно… И об этом вы рассказали капитану?

– Об этом. А заодно, пользуясь опытом, дал ему пару советов, как уберечься от покушений. Вот и вся моя история. А с Неаполем… так уж получилось.

По лицу Тотти непонятно было, удовлетворился ли он рассказом Палетти. Он молчал, что-то обдумывая, и Палетти решил уже спросить сам:

– Ну, а вы, Тотти? Расскажите и вы о своей службе, раз уж у нас такой откровенный разговор.

– Я… я тоже служил… в этом роде… Словом, в Неаполе я служил у герцога Осуны. И занимался розыском.

– Кого розыском?

– Кого прикажут.

– Я чувствовал, что вы не так просты… Да… Ну да ладно! Давайте развлечемся, что ли! Не зря же мы сюда пришли!

В это мгновение к Тотти подсела Альбина и ласково обняла его. Она была нежна, ее глаза светились, а на губах играла загадочная улыбка. И никаких почти следов от синяка – просто чудо, а не девушка. Тут же подошла и Джемма и подсела к Палетти.

– Ох! Что за красотки! Ты ведь Лючия?

– Я Джемма!

– Прости! Я вас перепутал, Лючия – твоя подруга.

– Я Альбина! – слегка возмутилась вторая девушка.

– Ох! Ну извините! Конечно Альбина!

Момент был тонкий. Тотти мог сейчас просто уйти, и ничего не получилось бы. Но Альбине, видимо, очень хотелось заработать два скудо – небывалые деньги за ее услуги. Она была так очаровательна и настойчива, что не дала шанса своему клиенту и повела его в итоге наверх. Тут уж и Палетти послушно пошел за Джеммой.

Девушка была вовсе не уродкой и фигурой очень даже ничего, разве что излишне худощавой, так что Палетти не пришлось переступать через себя. В конце концов, все люди имеют право на маленькие слабости, но в отличие от Джеммы, которая вскоре бестрепетно уснула рядом со своим кавалером, кавалер этот ни на минуту не забывал о деле и не терял чувства времени.

Когда трактирный шум притих, он встал, оделся, шепнул сонной Джемме: «Сейчас вернусь, детка» и вышел в коридор. Комната Альбины, где она принимала клиентов, была в другом его конце. Палетти аккуратно поскребся в ее дверь, и та, на удивление, открылась почти сразу.

– Ты не спала? – шепотом спросил Палетти.

– Я боялась, что вы придете…

– Ты очень умная девочка, Альбина… Мой друг спит?

– Да… Что вы будете делать? – в голосе девушки был не страх, скорее пока просто волнение.

– Ничего. Я сейчас уйду… Послушай, Альбина… Ты все сделала замечательно, ты умница. Вот твои два скудо… Но мне нужно от тебя еще кое-что.

– Что вам нужно? – теперь девушка, кажется, испугалась по-настоящему.

– Я накину плащ моего друга и одену его шляпу. Мы вместе с тобой выйдем из трактира…

– Зачем? – от страха голос девушки стал едва различим.

– Так нужно, Альбина.

Палетти уже накинул плащ Тотти и одел его шляпу. Когда он взял и его кинжал, девушка едва не вскрикнула и зажала себе рот руками.

– Кинжал… Вы хотите…

– Прости, что втравил тебя в это дело, крошка, но теперь у тебя выбора нет. Накинь что-нибудь и пойдем.

– Куда? – голос девушки уже дрожал.

– Не бери ничего. Только деньги, если есть. Пошли!

Они спустились вниз, прошли под руку через полупустой зал, в котором заканчивали свой вечер последние две или три компании, да несколько завсегдатаев распивали вино с хозяином, а молодой парень – слуга – уже наводил порядок. Палетти старался, чтобы лица его было не видно, но никто особенно и не смотрел на него. Только парень-слуга бросил долгий взгляд на уходящую пару, да и то, без сомнений, он смотрел главным образом на Альбину. И было что-то тоскливое в его взгляде…

Палетти с Альбиной оказались на улице, но едва прошли с пару десятков шагов, как из темноты вышел человек и остановился перед ними.

– Ты, Бальдо? – спросил Палетти, пытаясь что-то разглядеть в полном мраке.

– Я.

– Сделано?

– Осталось только…

– Вот, бери кинжал и лети пулей. Потом все сюда!

Бальдо убежал, а они с девушкой прошли еще немного дальше. Потом Палетти свернул с дороги, затащив за собой и Альбину. Та не сопротивлялась.

– Теперь слушай, девочка! Назад ты не вернешься. Никто здесь тебя не должен больше видеть. И в Милане тоже. Можешь вернуться во Флоренцию к родителям, можешь добраться до Рима, можешь пойти, куда хочешь, главное – не возвращайся сюда. Ты поняла?

Глаза уже привыкли к темноте, и в свете уполовиненной луны было видно, что девушка кивает и как завороженная смотрит на Палетти.

– Я хочу, чтобы для всех ты пропала. Я бы мог просто прирезать тебя и бросить в этой канаве, но мне тебя жалко. Вот, возьми этот мешочек. Здесь тридцать скудо. Ты бы за всю жизнь столько не заработала в этом трактире… Ты сможешь теперь начать другую жизнь… Поступить служанкой в какой-нибудь дом, я не знаю… Главное, теперь у тебя есть выбор. Но помни хорошенько, если тебя кто-нибудь увидит здесь… Если за эту ночь тебе не перережет горло Тотти, то это сделаю я или мои друзья. Ты все поняла, Альбина?

Девушка просто кивнула. В темноте ее глаза были едва различимы, и Палетти, конечно, не мог ничего в них увидеть. Но ему показалось. А может быть, он просто представил себе то, что было в этот миг в ее взгляде: усталость, отчаяние, презрение. Как же отвратительны ей сейчас должны были быть люди… И уж мужчин она, вероятно, ненавидела точно… У нее, без сомнения, были на это причины.

– Сейчас вернется мой слуга с моими друзьями. Они проводят тебя до города и поселят в какой-нибудь гостинице. Утром ты должна покинуть Милан. Мы договорились?

– Договорились, сеньор… – безжизненно ответила Альбина.

– Вот и прекрасно. А теперь, дорогая, подскажи, как мне лучше пробраться в трактир незамеченным.

***

Палетти провалялся у Джеммы часов до восьми. Потом они вместе спустились в зал, позавтракали, и Палетти отправился на службу. Тотти он увидел ближе к обеду. Тот был задумчив и рассеян.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Роберт Персонс (1546 – 1610) – выдающийся английский католический мыслитель, священник, писатель, член ордена иезуитов.

Вернуться

2

Генри Гарнет (1555 – 1606) – английский иезуит и писатель, руководивший католической церковью в Англии.

Вернуться

3

Роберт Сесил, граф Солсбери (1563 – 1612) – английский государственный деятель, занимавший важные посты при Елизавете I и Якове I.

Вернуться

4

Война 1499 года между Швейцарским союзом, поддерживаемым Францией и Швабским союзом, поддерживаемым императором Священной Римской империи. Результатом войны стала фактическая независимость Швейцарского союза.

Вернуться

5

Аристократические династии, правившие в Милане. Висконти с 1277 по 1447 годы, Сфорца с 1450 по 1535 годы.

Вернуться