Валерий Лонской
Поезд до станции N. Хроника одной поездки

© Лонской В.Я., 2020

© Издательство «Бослен», 2020

Текст публикуется в авторской редакции

* * *

Саморядов очнулся в тот момент, когда он шел по перрону вдоль поезда в направлении головы состава. Рядом неотступно шагал носильщик с чемоданом в руке. Он немного прихрамывал. Вероятно, это мой чемодан, подумал Саморядов. Почему он оказался на вокзале и куда должен был ехать, этого Саморядов не знал. И что было до его появления на вокзале, не помнил. Но что-то внутри подсказывало ему, что надо ехать и его нахождение на вокзале – не случайность, а закономерное развитие событий.

«Автопилот», действующий внутри, довел его до седьмого вагона, возле которого он остановился. Это оказался вагон СВ.

У входа в вагон стояла сухопарая проводница лет сорока, с волосами, крашенными в ярко-рыжий цвет, в форменной одежде. Но, что странно, одежда на ней была необычного вида – черный пиджачок с двуглавым орлом на груди слева и такая же черная юбка; на ногах – туфли красного цвета на низком каблуке. Это что же, поменяли цвет формы у железнодорожников? – удивился Саморядов. – Когда же это произошло?

Саморядов остановился возле проводницы. Носильщик встал рядом, поставил чемодан на асфальт. В кармане, видимо, имеется билет, подумал Саморядов и полез в карманы куртки, которая была на нем. Поиски в карманах ничего не дали, билета не было.

Проводница, увидев, что он озадачен отсутствием билета, успокоила его, сказав, что он может пройти в четвертое купе на свое место. «А какое мое место?» – спросил Саморядов. «Шестое», – ответила проводница.

Носильщик, мужик лет сорока пяти, с грубым пролетарским лицом, со шрамом на лбу, поднялся вслед за Саморядовым в вагон. Вместе они прошли по коридору к четвертому купе. В купе было пусто. Носильщик поднял крышку дивана и поставил чемодан Саморядова в отсек для багажа. Саморядов вновь полез в карманы куртки, на этот раз за деньгами, чтобы оплатить труд носильщика. Носильщик поднял руки ладонями вверх, словно сдавался. «Денег не надо», – заявил он. «А что же тогда?..» – удивился Саморядов. «Счастливого пути!» – пожелал носильщик и удалился.

Оставшись один, Саморядов, оглядев купе, присел на диван возле столика и задумался. Как он оказался на вокзале? И куда должен ехать? Почему с ним не было жены Кати, обычно провожающей его до поезда? Здесь внутренний голос молчал, не способный дать ответы на эти вопросы. Но Саморядов чувствовал, что в этом поезде он оказался не случайно, а в силу каких-то серьезных обстоятельств. Он пытался вспомнить, что же произошло до того, как он оказался на перроне в компании прихрамывающего носильщика, несущего его чемодан. Кстати, надо проверить, что в этом чемодане, подумал Саморядов. И выяснить, куда направляется поезд, до седьмого вагона которого его довел «автопилот».

Саморядов вышел в коридор, желая понять, есть ли кто-либо в вагоне, кроме него. Он услышал женские голоса в конце вагона и увидел двух дам среднего возраста, пестро одетых, беседовавших у окна. Потом значительно ближе он увидел половину мужской спины, появившейся в двери купе, не доходя до дам. Мужчина, видимо, посторонился, чтобы дать возможность попутчику или попутчице положить чемодан в багажный отсек под диваном. Из купе номер два, находившегося ближе к Саморядову, выглянула высокая девушка, одетая в голубые джинсы и светлую курточку. Она устремилась к окну в коридоре и стала высматривать что-то на перроне.

Наличие людей в вагоне подействовало на Саморядова успокаивающим образом: значит, все нормально, жизнь идет своим ходом. Подойти же к той девушке в джинсах или к кому-либо другому и спросить: «Куда следует поезд?» – Саморядов поленился. «Потом спрошу», – решил он и вернулся в свое купе.

Вновь уселся возле столика. Обратил внимание на две бутылки с минеральной водой, стоявшие на нем, и две пачки печенья, лежавшие рядом на тарелке, которые прежде, занятый своими мыслями, не заметил. Вскрыл одну из пачек, вынул одно печенье, механически стал жевать.

В эту минуту в купе вошел крупный мужчина лет пятидесяти, с холеным лицом, с тонкими темными усиками, одетый в серый твидовый пиджак и коричневые брюки. За спиной мужчины стоял носильщик с чемоданом. Самое удивительное, что это был тот же самый носильщик, который двадцатью минутами ранее нес чемодан Саморядова. И когда мужчина полез в карман за деньгами, желая оплатить его работу, тот так же поднял вверх руки и отказался от денег. Потом, пожелав мужчине, как перед этим Саморядову, счастливого пути, удалился прихрамывая.

И в дальнейшем, в течение получаса, пока не отошел поезд, Саморядов неоднократно видел через открытую дверь этого носильщика, носившего чемоданы за вновь прибывающими в вагон пассажирами.

Мужчина в твидовом пиджаке после ухода носильщика сказал, обращаясь к Саморядову:

– Уж коли мы оказались соседями, давайте знакомиться… Меня зовут Антон Петрович…

И он присел на диван напротив Саморядова.

– Павел… – представился тот.

– Прекрасно! – заявил мужчина. И добавил: – Только умоляю, никаких разговоров о политике. Не выношу!

– Я тоже, – успокоил его Саморядов.

– Ну и отлично!

Некоторое время оба сидели молча. Потом Антон Петрович вынул из кармана смартфон и стал что-то изучать на нем.

– Вы не знаете, куда следует наш поезд? – спросил Саморядов.

Антон Петрович оторвался от экрана смартфона, взглянул на него. Судя по выражению лица, его не удивил вопрос соседа по купе.

– Проводница сказала, что поезд следует до станции N, – ответил он.

Саморядов удивился.

– До станции N? Какое странное название.

Антон Петрович пожал плечами.

– Какая разница, как называется конечная станция. – Он сунул телефон обратно в карман пиджака и продолжил: – Самое дурацкое, я не помню, что было со мной до появления на вокзале… Вчера я вернулся из Вены, где пел в местной опере партию Фигаро в «Севильском цирюльнике», а потом… провал в памяти… Начисто! А ведь я не пьющий и еще не маразматик…

Он увидел вскрытую пачку печенья на столе, взял из нее одно печенье, сунул в рот.

– Так вы артист, поете в опере? – уважительно поинтересовался Саморядов.

– Пою, – кивнул Антон Петрович. И добавил с кривой гримасой: – Вы обратили внимание, печенье какое-то безвкусное? Дрянь!

– Первый раз я сижу рядом с оперным артистом, – признался Саморядов, пропустив мимо ушей слова Антона Петровича о печенье.

– Поздравляю! – заявил тот.

– Как ваша фамилия?

– Звездинцев…

Артист неожиданно для Саморядова решил попробовать, как звучит его голос в стенах купе: «Ма-ма-ма-ма! Ми-ми-ми!» И так же неожиданно умолк. Но уже мгновение спустя воскликнул:

– Что же произошло с моими мозгами? И почему я еду на станцию N?

– Вы знаете, Антон Петрович, я тоже не понимаю, почему оказался в этом поезде… – заметил Саморядов.

– Тоже провал в памяти?

– Видимо, да…

– Значит, мы с вами не только соседи по купе, но и товарищи по несчастью! – заявил Звездинцев.

– Быть может, кому-то из нас предстоит сойти раньше конечной станции? – высказал предположение Саморядов.

– Пока не будет полной ясности о цели следования, без разницы, где выходить, – сказал Звездинцев. – Давайте устраиваться… Когда поезд тронется, пойдем в вагон-ресторан, закажем вина, вкусной еды. Я надеюсь, здесь все это имеется, раз мы едем до станции N.

Он снял свой пиджак и повесил его на крючок возле входа. Сел вновь на диван, задумался.

Мимо купе опять прошел прихрамывающий носильщик. На этот раз в руках у него было два чемодана. Судя по всему, он легко, словно играючи, управлялся с ними. За носильщиком проследовали две миловидные молодые женщины в серых модных плащах, блондинка и брюнетка. Они оживленно переговаривались, что-то доказывая друг другу.

Звездинцев обратил внимание на блондинку. На ее изящную походку.

– Красивые ноги! – заявил он. И тут же переключился на другое: – Вы по ночам не храпите?

– Да вроде жена не жаловалась…

– Слава богу! Я однажды, будучи еще студентом консерватории, оказался в одном купе с одной немолодой дамой. Так вот, она так храпела, что над нею колыхалось одеяло. В прямом смысле! Я после этого две ночи не мог уснуть, даже после того, как приехал на место назначения.

– Вы такой впечатлительный?

– Я же артист!

Звездинцев опять взял в руки смартфон и стал набирать телефонный номер. Послушал, отключился. Вновь набрал номер и опять никакого эффекта.

– Связь не работает, – огорченно заметил он. – Чертовски не вовремя… Хотел поговорить с женой и выяснить, что произошло в день моего приезда из Вены, но увы…

Звездинцев отбросил смартфон в сторону.

– Когда же мы все-таки поедем? Пока поезд не покинет вокзал, вагон-ресторан не откроется. А мне уже хочется есть!

И тут машинист, словно услышав слова артиста, нажал на свои рычаги, и поезд, звякнув буферами, тронулся с места и покатил по рельсам, медленно набирая ход.

Саморядов и Звездинцев уставились в окно, желая понять, с какого вокзала уходит состав и какие городские пейзажи последуют за этим.

Пятна света от проплывающих мимо огней запрыгали на потолке и стенах купе. Казалось, кто-то невидимый намеренно перемешивает их с целью сложить из пятен выразительную световую фреску. Пляске пятен аккомпанировал стук колес, хорошо слышимый в купе.

Но что удивило обоих: на платформе, пока мимо нее катился поезд, они не увидели ни единого человека – там не было ни провожающих, ни местных полицейских, ни носильщиков. Пустота. Словно вокзал в одночасье вымер.

Звездинцеву это не понравилось.

– Куда подевались люди? – спросил он.

За окном замелькали неясные очертания каких-то строений; понять, что это – дома, складские помещения или сараи, – было невозможно. Быстро стало темнеть. И что удивительно, в наступившей темноте не оказалось ни одного фонаря, ни одного светящегося в пространстве окна. Только изредка проплывали вдали большие светящиеся шары размером с колесо обозрения, какие обычно можно увидеть в парках отдыха среди аттракционов. И снова всё поглощала тьма.

– Черт возьми! – выругался Звездинцев. – Что же это за маршрут такой? Сплошная тьма египетская…

Тут он увидел проводницу, проходящую по коридору мимо купе, сорвался с места и окликнул ее:

– Уважаемая! Можно вас на минуту?

Женщина вернулась, заглянула в купе. Это была другая проводница, не та, что стояла на перроне возле вагона, видимо, это была ее напарница. Одета она была, как и первая, в черный форменный пиджак с двуглавым орлом на груди и черную юбку. У нее были такие же ярко-рыжие волосы, только она была моложе и лицом круглее.

– Послушайте, красавица! – заговорил Звездинцев. Темнота за окнами, отсутствие огней, непонятные светящиеся шары, изредка появляющиеся вдали, привели его в беспокойное состояние. – Поведайте нам, куда же мы все-таки едем? Я, видимо, торопился, доверился жене, которая обычно занимается организацией моих гастрольных поездок, и не уточнил маршрут…

– Поезд следует до станции N, – ответила проводница. Вид у нее был усталый, словно она не одни сутки провела в дороге. Лицо не освежал даже ярко-рыжий цвет волос.

– Это мы уже слышали… А что такое станция N? Город? Поселок? Или просто платформа посреди степи с тремя лавками на ней?

– Это станция N, – с невинным выражением лица объяснила проводница. – Населенный пункт.

– Я ценю юмор, сам люблю пошутить, но сейчас шуткам не место! – начал сердиться Звездинцев.

– Извините, гражданин, – сказала проводница, – больше мне нечего добавить…

И ушла, оставив мужчин в растерянности.

Звездинцев вытащил из распечатанной пачки печенье и принялся нервно его жевать.

– Вот рыжая бестия! – воскликнул он. – Вы что-нибудь понимаете?

Саморядов лишь пожал плечами.

– Насколько я понимаю, мы с вами оказались в странной ситуации. Мы оба не помним, что с нами было до появления на перроне, и мы не знаем, с какой целью едем до станции N. Если это населенный пункт, как говорит проводница, то, может, N – зашифрованное с неясной целью название? Наши военные, базирующиеся в подобных местах, любят наводить тень на плетень. Это может быть Норильск, Нижневартовск, Нижний Тагил, Нерчинск, Находка…

Неожиданно вернулась ушедшая проводница.

– Скажите, вы Звездинцев? Певец? – спросила она, и лицо ее как-то подобрело.

– Да, он самый, – приосанился артист.

– Я видела вас по телевизору… Смотрела ваш концерт.

– Приятно это слышать, душа моя!

– Дайте мне автограф, – попросила проводница и протянула Звездинцеву авторучку и открытку почему-то с видом Ялты, вынув их из бокового кармана форменного пиджака.

– Как ваше имя?

– Валентина.

Звездинцев взял в руки открытку и авторучку.

– Ялта?.. – улыбнулся он, увидев вид города. И написал размашисто на оборотной стороне открытки несколько слов. – Всё для вас, душа моя.

Проводница прочла написанное артистом и впервые улыбнулась.

– Теперь, я надеюсь, вы расскажете нам про станцию N?

– Как я уже сказала, это населенный пункт… Я сама мало знаю, что там и как… – доверчиво пояснила Валентина. – Проводникам запрещено выходить на конечной станции из вагонов. Мы так и сидим у себя в купе. Лишь только последний пассажир покинет вагон, поезд отправляется в обратный путь. Больше всех осведомлен о деталях маршрута начальник поезда.

Звездинцев сделал удивленное лицо.

– И что же, вам нельзя побегать по местным магазинам на конечной станции? Купить на обратную дорогу колбасы, рыбных консервов? Или что-нибудь из местного ширпотреба?

–Это всё есть в поезде,– сказала Валентина.– Кроме местного ширпотреба.

– Странный у вас поезд, душа моя, – озадаченно произнес Звездинцев.

– Простите, – извинилась Валентина. – Мне надо идти.

И удалилась по своим делам, которых, видимо, у нее было немало.

Звездинцев взглянул на Саморядова.

– Что скажете, друг мой?

– Скажу, что все это мне не нравится… Быть может, нам следует сойти на одной из промежуточных станций? Потихоньку. И бежать как можно дальше от этого поезда?

– Надо подумать… Надо подумать…

Неожиданно в дверях появилась та самая блондинка, на ноги которой Звездинцев обратил внимание при появлении ее в вагоне.

Увидев молодую женщину, артист опять приосанился.

С интересом разглядывал блондинку и Саморядов. «Если бы не Катя, – подумал он о жене, – можно было бы завязать с этой красоткой близкое знакомство».

– Скажите, мужчины, – с беспокойством проговорила блондинка, – куда мы едем? Мы с моей сестрой Наташей ничего не можем понять… Почему-то мы оказались на вокзале, сели в этот вагон… Но куда идет поезд и зачем?.. Кого ни спросишь, никто ничего не знает.

– Мы с моим соседом едем до станции N, – пошутил Звездинцев, расплывшись в улыбке. – А вот куда вы едете, это вам лучше знать…

– А что такое станция N?

– Проводница сказала, что это крупный населенный пункт… – И, желая успокоить взволнованную блондинку, Звездинцев принялся вдохновенно расписывать незнакомое ему место: – Это курортный город… Там есть казино, музыкальный театр, в котором, возможно, мне придется петь… Также там есть санаторий с лечебными водами, где лечатся состоятельные господа. Много фешенебельных ресторанов, где можно отведать блюда различных национальных кухонь. Одним словом, маленький Париж в родных пенатах.

Блондинка, услышав все это, немного успокоилась, повеселела.

Повеселел и Звездинцев.

– Как вас зовут? – спросил он у блондинки.

– Матильда.

– Матильда? – удивился артист. – Редкое в наших краях имя. – И проговорил нараспев: – Ма-тиль-да де ля Моль! Звучит! Надеюсь, вам знаком роман господина Стендаля?

– Моя фамилия Одинцова… а не Моль.

– Тем лучше, душа моя! Позвольте представиться: Звездинцев, Антон Петрович… А это Павел, мой попутчик.

– Вы меня успокоили… – сказала Матильда. – А то едем, едем, за окном всё черно, и никакой ясности… Я тут даже подумала, может, мы случайно попали в поезд, в котором в полной секретности везут людей в какой-нибудь современный Освенцим, чтобы удушить их в газовых камерах. Я недавно смотрела об этом фильм. Ужас!

– В Освенцим свозили в основном евреев… Вы разве еврейка, душа моя? – Присутствие привлекательной, ухоженной женщины отвлекло артиста от неприятных мыслей, и он настроился на флирт.

– Нет. Я – русская…

– Ну вот, вам ничто не угрожает. Мы с Павлом тоже не евреи, хотя я не прочь им стать… Таким образом, наш поезд не может следовать в Освенцим, а направляется в населенный пункт N, где созданы все условия для райской жизни.

– Спасибо вам! – поблагодарила Матильда и выскользнула в коридор.

– Заходите в гости! – бросил вдогонку Звездинцев.

Лишь только Матильда ушла, лицо его вновь стало мрачным. И он опять потянулся за печеньем.

– Надо бы сходить в соседний вагон и посмотреть, что там, – сказал, помолчав, Саморядов.

– Хорошая идея, – согласился артист. – Но сперва давайте перекусим… У меня в минуты неясных состояний просыпается сильный аппетит, и мне стоит немалых усилий сдерживать себя в еде, как ездовую лошадь. Мне нельзя полнеть. Хорош будет на сцене Фигаро с животом Фальстафа!

Он нажал кнопку вызова проводниц. Ждать пришлось долго, минут десять или около того.

На этот раз явилась проводница, которая встречала пассажиров на перроне.

– Что так долго, уважаемая? – недовольно поинтересовался Звездинцев.

– Извините. Вас много, а нас только двое…

– Скажите, душа моя, в каком вагоне находится ресторан?

– В нашем поезде нет вагона-ресторана…

– Как?! – Звездинцев даже подскочил на сиденье. – А как же… – он не договорил и сделал жест рукой, словно кидал себе еду ложкой в рот.

– В поезде имеется блок питания, откуда еда автоматически доставляется в вагоны, – ответила проводница. И положила на столик карточку меню, которую держала в руках. – Вот перечень блюд, выбирайте… – И вышла из купе.

Звездинцев взял в руки меню и со скептическим выражением на лице стал изучать его содержимое.

– Щи постные! – поморщился он. – Кому пришло в голову кормить в дороге постными щами? Есть еще бульон с курицей… Брр! Так и вижу эту синюшную курицу, которую, разморозив, запустили в кастрюлю… На второе – котлета «Пожарская» с картофелем фри… И карп в сметанном соусе… Представляю, сколько костей в этом бедняге карпе!

Саморядов, откинувшись на спинку сиденья, с интересом наблюдал, как Звездинцев комментирует меню. И мысли разного рода одолевали его. «Вся эта история – какой-то абсурд! – думал он. – Станция N, карп в сметанном соусе!.. Куда я еду, черт возьми?! С какой целью? И вправду надо сойти по дороге, на первой же станции… Только надо быть готовым, когда поезд снизит скорость, чтобы тут же не мешкая покинуть вагон. Матильда не так уж была не права, когда сказала, что наш „скорый“ напоминает ей поезд, который в полной секретности следует в концлагерь…»

Затем Саморядов сосредоточился на мысли: брать ли с собой при бегстве чемодан, который принес носильщик и который якобы принадлежит ему, Саморядову? Надо предварительно заглянуть внутрь и проверить, что там. Саморядов не помнил, чтобы у них в доме был чемодан серебристого цвета. Опять же, если чемодан собирала в дорогу жена, Катя, нет вопросов. Но если чемодан попал к нему иным образом и там лежат вещи неизвестного происхождения, его лучше бросить. Решив оставить чемодан в случае бегства, Саморядов задумался. Мучительно старался вспомнить, что происходило с ним накануне отъезда и что теперь по неясной причине стало темным пятном.

После напряженной работы мысли в памяти возникла большая городская площадь с движением множества машин и кучей народа, толпящегося по краю ее в сквере. Лица, лица, молодые и не очень. Приятные, интеллигентные. Больше женщин… Два микрофона на стойках высятся перед толпой… Почему-то их два. Люди друг за другом подходят к микрофонам и что-то говорят по очереди. Потом отходят в сторону. Все это похоже на митинг, но это не митинг, а что-то другое. Над головами пасмурное свинцовое небо, моросит мелкий дождь. Деревья в рыжей осенней листве окружают людскую очередь, двигающуюся к микрофонам. Те, кто занимает место у микрофонов, говорят недолго, скорее даже коротко. Лица их серьезны и печальны. Что это, панихида по какому-то одному человеку или по нескольким умершим сразу? – старается пробудить свою память Саморядов. Трудно, мозг сопротивляется, не спешит объяснять происходящее в сквере… И опять в памяти черная дыра.

В реальность Саморядова возвращает голос Звездинцева:

– Какие напитки предпочитаете, мой друг? Тут приличный выбор! Есть французское красное вино… Рекомендую! Есть немецкая водка «Лев Толстой», французский коньяк «Растиньяк», виски «Марк Твен»…

– Мне кажется, Антон Петрович, – отзывается Саморядов, – это не перечень напитков, а какое-то книгохранилище. Посудите сами, Лев Толстой, Марк Твен, Растиньяк – один из героев ряда романов Бальзака…

– «Марк Твен» – бурбон, причем очень качественный… Насчет «Растиньяка» не знаю.

– Вы пьете бурбон? А как же голос?

– Вы правы, бурбон я не пью… Случается, могу выпить рюмку-две коньяку и не более того. Голос – он как живое существо, с ним надо считаться. Лелеять его, как женщину.

Звездинцев закрыл меню и передал его Саморядову.

– Что выбрали? – поинтересовался тот.

– Я решил заказать рюмку коньяку (посмотрим, что это за «Растиньяк»!), чай с двойным лимоном, пару бутербродов с красной икрой и яблоко.

– И это всё?

– Я не уверен в качестве местной еды… А икра – она и в Африке икра.

– Тогда я последую вашему примеру, – заявил Саморядов.

За окном по-прежнему катилась тьма, в которой не было просвета, и от этого казалось, что поезд движется в черном безвоздушном пространстве. Отсутствие каких-либо источников света и ощутимых для глаза реалий все больше и больше пугало Саморядова.

– Знаете что, – обратился он к Звездинцеву, – закажите на мою долю то же, что и себе. А я схожу в конец вагона, ознакомлюсь с туалетом… Потом попробую пройти в соседний вагон и посмотрю, что там.

Саморядов взял полотенце, лежавшее в комплекте с чистым постельным бельем, набросил его на плечо и вышел в коридор.

Дверь в соседнем купе была открыта. Там Матильда и сестра ее Наташа сидели рядом на диване. У обеих был расстроенный вид. На столике стояли два стакана чая в металлических подстаканниках и лежала нетронутая еда.

Увидев в коридоре Саморядова, Матильда подалась к нему.

– Павел! Так вас, кажется… Можно, мы придем к вам в гости? – спросила она. – А то ужасно мерзко и одиноко…

– Конечно, приходите, – дал согласие Саморядов. – Я отлучусь ненадолго, а когда вернусь, милости просим!

И он продолжил движение по коридору в конец вагона. По дороге обратил внимание на потолок, на котором, в отличие от привычного освещения, имевшего место в обычных вагонах, хаотично мерцало, подобно мелким звездам в ночном небе, множество мелких лампочек.

Казалось бы, такое освещение должно приятно радовать глаз искусной выдумкой дизайнеров, но Саморядову подобное скопление светящихся точек представлялось подозрительным и лишний раз заставило задуматься над странностью происходящего.

Следующее по ходу движения шестое купе было закрыто. Но, судя по голосам, доносившимся изнутри, там тоже находились люди.

В седьмом купе сидела старуха и что-то вязала на спицах. Вид у нее был умиротворенный, как у человека, который всем доволен. Видимо, в том, что происходило с нею, она не видела ничего необычного. Напротив старухи на диване сидела девочка лет пяти, светловолосая, миленькая, и листала книжку большого формата с яркими цветными картинками. Увидев эту книжку, Саморядов уже не впервые подумал о странном стремлении издателей делать книжки для детей большого формата, с трудом помещающиеся в детских руках, будто в расчете на то, что дети обладают плохим зрением. Девочка, в отличие от взрослых пассажиров и подобно старухе, не видела ничего необычного в своем положении. Она находилась в том нежном возрасте, когда на странности происходящего мало обращают внимание… Как потом выяснится, ребенку было сказано, что ее везут к маме, и девочка не испытывала беспокойства.

Далее шло восьмое купе. Там сидели двое мужчин среднего возраста. Один лысый, с желтоватой кожей, другой, наоборот, с густой темной шевелюрой, стоящей дыбом наподобие цирковой лошади.

Увидев Саморядова, лысый мужчина неожиданно сорвался с дивана и, высунув голову из двери, громко позвал его:

– Постойте, уважаемый! Вы не знаете, что такое станция N?

– Это населенный пункт, до которого следует наш поезд… – задержался Саморядов.

– И всё? Не много… – Лысый явно был разочарован таким ответом. – Я и сам догадываюсь, что это населенный пункт.

Саморядов вспомнил слова вдохновенно вравшего Матильде Звездинцева.

– Говорят, там есть казино, музыкальный театр, санаторий с лечебными водами. Много ресторанов… Одним словом, маленький Париж в родных пенатах!

И устремился дальше.

В следующем купе сидели две немолодые женщины, пестро одетые, которых Саморядов видел ранее, когда, прибыв на место, выглядывал из купе. Женщины были заняты разговором, в котором одна в чем-то настойчиво убеждала другую, и не обратили на Саморядова внимания.

Последнее, десятое, купе было закрыто.

Саморядов прошел дальше – к туалету. Открыл дверь, заглянул внутрь. В туалете было очень чисто, и внешний вид его ничем не отличался от обычных туалетов в вагонах СВ. За исключением одной детали: в верхнем углу зеркала, расположенного над раковиной, был прикреплен небольшого размера черный крест. Веяние времени, подумал Саморядов.

Неожиданно в зеркале, точно на экране телевизора, появилось мужское лицо. Оно мелькнуло, загадочно усмехнувшись, и исчезло, немало озадачив Саморядова. «Что это еще за соглядатай?» – подумал он раздраженно.

Саморядов вышел в тамбур. Стекло в двери, ведущей в соседний вагон, было не прозрачным, как обычно, а темно-красного цвета, и за ним ничего не было видно. Саморядов подергал дверную ручку. Дверь не открылась. Он подергал ручку вторично, эффект был тот же самый.

Саморядов постоял с минуту перед дверью, стараясь что-либо разглядеть через темно-красное стекло, но так ничего и не увидел. И вернулся обратно в вагон.

Теперь он шел к своему купе, стараясь не задерживаться по пути. И если бы кто-либо из пассажиров обратился к нему сейчас с вопросом, он, вероятнее всего, проигнорировал бы его.

Войдя в свое купе, Саморядов с озабоченным видом уселся на диван.

Звездинцев хлопотал возле столика в ожидании его прихода. На столике уже стояли заказанная им еда, бутылка коньяка, две рюмки и два стакана чая с лимоном.

– Как видите, жду вас! – сказал артист, указывая на еду. И поинтересовался походом Саморядова в тамбур: – Удалось что-либо выяснить?

Саморядов придвинулся к столику.

– Ничего… Вышел в тамбур, дверь, ведущая в соседний вагон, заперта на ключ. В общем, пустые хлопоты.

Звездинцев разлил коньяк по рюмкам.

– Может, это и к лучшему, – заметил он. – Когда многого не знаешь, крепче спишь… Как-то все странно и малопонятно. Мобильная связь с внешним миром не работает. Я пытал проводницу, что со связью. Она сказала: связь не работает на всем маршруте до станции N.

– Хочу вам кое-что рассказать, – проговорил Саморядов. – Находясь в туалете, я увидел в зеркале мужское лицо… И это было не мое лицо, а лицо другого человека. Оно мелькнуло и исчезло.

Звездинцев нахмурился.

– Меня это не удивляет…

Выпили. Стали закусывать бутербродами с икрой. Звездинцев заказал их несколько штук.

– А икорка ничего… Свежак! – отметил он.

Саморядов вспомнил о просьбе Матильды и сообщил:

– Наши соседки попросились к нам в гости. Сказали мне, что они в панике, что их одолевают нехорошие мысли. Вы не возражаете, если они придут?

– Что вы, друг мой! Буду только рад. Не знаю, как сестра Матильды, а сама она – весьма приятная женщина. И ноги, какие ноги!

Матильда и Наташа пришли, когда Саморядов и Звездинцев уже пили чай.

– Можно?

– Заходите-заходите! – радушно встретил их Звездинцев. – Будьте как дома.

Саморядов переместился на диван Звездинцева, освободив свой диван для сестер.

– Знакомьтесь, это Наташа, моя двоюродная сестра, – представила свою спутницу Матильда.

– Звездинцев, Антон Петрович, – назвал себя артист и поцеловал Наташе руку. – А это Павел, мой сосед… Рекомендую, милейший человек!

Услышав хвалебные слова в свой адрес, Саморядов усмехнулся про себя. «Откуда он знает, какой я человек? Впрочем, он недалек от истины – парень я действительно из числа милейших», – похвалил он себя.

– Хотите чаю? Икры? – предложил Звездинцев. – Коньяк?

– Спасибо, мы уже перекусили, – отказались сестры.

Несколько мгновений в купе царило молчание. Женщины приглядывались к мужчинам, а те к ним.

– Получается, все мы едем до станции N… – начала разговор Матильда. – Мы с Наташей до сих пор не можем понять, каким образом мы оказались на перроне вокзала, сопровождаемые носильщиком, несущим за нами наши чемоданы. Кстати, чемоданы эти цвета алюминия, а у нас никогда не было подобных.

– У меня такой же, алюминиевый, – сказал Звездинцев. – Поначалу я было подумал, что это жена купила мне новый чемодан для поездок на гастроли, а теперь понимаю, что это не так…

– А вы посмотрели, что внутри? – спросил у сестер Саморядов.

– Я пробовала его открыть, не получилось, там кодовый замок, – сказала Матильда. – У Наташи та же история. Видимо, придется ломать замки.

– Да черт с ними, с чемоданами! – воскликнул Звездинцев. – Меня больше волнует другое. Я тоже не могу понять, каким образом я оказался на вокзальном перроне у седьмого вагона.

– Получается, у нас у всех схожая ситуация, – сказал Саморядов. – И меня мой внутренний «автопилот» привел к седьмому вагону. Это наводит на нехорошие мысли.

Звездинцев с нескрываемым интересом поглядывал на сестер.

– В том, что случилось, есть и положительная сторона. Мы вот познакомились с вами, – сказал он, обращаясь к ним. – Забудем на некоторое время о странностях судьбы… За окном тьма, следовательно, сейчас ночь. Завтра с утра вызовем начальника поезда и зададим ему необходимые вопросы. С какой целью нас везут на станцию N? Сколько суток продлится это путешествие? Ну и так далее. А сейчас давайте поговорим о чем-либо приятном. Итак, вы сестры?

– Двоюродные… Наши отцы родные братья, – пояснила Матильда.

– Простите мое любопытство… А чем такие красавицы занимаются?

– Мы занимаемся музыкой. Играем в оркестре Светланова. Наташа на скрипке, я на альте…

После этого признания Звездинцев и сестры надолго заговорили о музыке, ведь у каждого из них это являлось главным делом в жизни. Звездинцев рассказал о себе, о том, что он поет в опере. Наташа сказала, что сразу узнала его, лишь только увидела. Призналась, что слушала его в Большом, когда он пел партию Жермона в «Травиате». Звездинцев, в свою очередь, поинтересовался, каков нынче репертуар светлановского оркестра. И что собой представляет нынешний главный дирижер Юровский.

Саморядов, как человек далекий от серьезной музыки, не принимал участия в разговоре, а только слушал. И с интересом поглядывал на Наташу. Сейчас, когда у него была возможность получше разглядеть сестер, он отдавал ей предпочтение. Наташа казалась ему более мягкой, менее защищенной, менее уверенной в себе, чем Матильда. И вела она себя подобно восточной женщине: никого не перебивала, не лезла с вопросами, а лишь отвечала на них, когда другие обращались к ней. Матильда, на которую поначалу обратил внимание Саморядов, при всей ее внешней привлекательности казалось ему натурой менее утонченной.

После разговоров о музыке речь зашла об отдыхе, о том, кто где отдыхал и кому в каких странах удалось побывать. Больше всех поездил по миру Звездинцев, он немало гастролировал, пел по приглашению на оперных сценах ряда европейских городов и предпочитал проводить отпуск за границей. Он увлеченно рассказывал о своих поездках, о том, с какими всемирно известными людьми он свел знакомство. У сестер и Саморядова поездок за рубеж было намного меньше. Сестры побывали с оркестром в Испании, Италии, Швейцарии, два раза отдыхали в Черногории. На отдых они часто ездили вместе. Их мужья, занятые на работе, были только рады, что сестры в поездках довольствуются обществом друг друга. Саморядов, в силу разных причин мало где бывавший, предпочитал отмалчиваться и больше слушал. Возбужденный Звездинцев, решив окончательно сразить сестер, пообещал им, если они пожелают, взять их с собою в конце года в Париж, где он должен петь в Гранд-опера партию Фигаро в «Севильском цирюльнике». Сестрам была обещана ложа в театре в день спектакля и гостиница за счет певца на три дня. Матильда и Наташа были в восторге.

И еще о многом в этот вечер (или в эту ночь?) переговорили Звездинцев и Саморядов с сестрами. Разошлись часа через два.

Обменявшись впечатлениями от визита сестер, отдав должное их очарованию, оба улеглись на диваны. И вскоре уснули.

Саморядов проснулся первым. Долго не мог понять, почему он едет в поезде. Насколько ему помнилось, он никуда не собирался выезжать в ближайшее время. Потом память все же напомнила ему, как он шел по перрону вокзала в сопровождении носильщика и сел в вагон поезда.

За окном по-прежнему была тьма, ни единого просвета, и Саморядов решил было, что он проспал сутки напролет – от ночи до ночи.

Он взглянул на наручные часы. Часы стояли. Стрелки часов показывали 7:16. Саморядов решил было, что в часах кончился завод, и принялся заводить их. Но часы так и не пошли. Саморядов снял часы с руки и потряс их, надеясь все же вселить в механизм жизнь, но стрелки так и остались стоять на месте.

Тут заворочался на своем диване Звездинцев. Сладко потянулся. Посмотрел в сторону окна.

– А почему за окном темно? Мы что, проспали от ночи до ночи?

– Мне кажется, в этом вагоне за окном постоянно темно, независимо от времени суток, – высказал предположение Саморядов.

– Какой ужас! – возмутился артист. – Это что же, за время пути мы ни разу не увидим солнца?

– Вполне вероятно.

– Вы хотите сказать, друг мой, что поезд наш движется в северных широтах, где сейчас полярная ночь?

– Это не полярная ночь. Это что-то другое…

Звездинцев сел, опустив ноги вниз. Не обнаружив привычно тапочек под ногами, недовольно поморщился. Но делать нечего! Пришлось запихивать ступни в коричневые кожаные туфли, в которых он появился на перроне.

– У вас ходят часы? – спросил он у Саморядова. – Мои стоят…

– Мои тоже стоят.

– Как же узнать, который сейчас час?

– Надо включить телевизор, – предложил Саморядов.

Он взял со стола пульт и включил телевизор, расположенный над дверью.

Оба устремили глаза на плазменный экран. На экране появилась надпись: «Вы смотрите главный канал страны „Россия Ноль“». После чего потоком пошла информация о жизни президента страны В. Трутина. Трутин в Сирии. Трутин в Турции. Трутин на саммите в Сочи. Трутин на отдыхе на Байкале. Трутин в подводной лодке. Трутин на горе Ай-Петри. Трутин с двумя аистами в их гнезде на крыше дома. Трутин с клюшкой на хоккейном поле… И нигде, ни в одном кадре, не было обозначено текущее время.

Периодически на экране, как заставка между сюжетами, появлялся короткий кадр, где известный депутат Государственной думы, бывший спортсмен, занимавшийся в прошлом борьбой, показывал телезрителям свой огромный, как кувалда, кулак: дескать, вот вам, знайте свое место!

Появление на экране «депутата с кулаком» привело Звездинцева в состояние оторопи. «Это что, шутка?» – растерянно спросил он. И попросил Саморядова посмотреть, что происходит на других каналах. Саморядов стал переключать каналы. Все они беззвучно светились чернотой. Третий, пятый, седьмой… Ничего! Звездинцев посетовал, что в телевизоре работает лишь один канал. Но тут Саморядов наткнулся на еще один работающий канал. Это был канал «Православие». На экране шла служба в одном из храмов столицы. Священник читал молитвы, громко пели певчие. В середине храма густо стояли прихожане, в основном это были женщины. Среди них высились две седовласые мужские головы на старческих петушиных шеях, обладатели которых чувствовали себя в женской толпе неуверенно. И опять на экране не было никаких цифр, обозначавших текущее время.

Звездинцев разочарованно махнул рукой и сказал, что смотреть службу не намерен. После этого взял полотенце, новую зубную щетку, которую обнаружил в пакете, где лежало постельное белье, и отправился в туалет, расположенный в начале вагона, умываться.

Оставшись один, Саморядов выключил телевизор и включил радио. Радио молчало. Лишь что-то шуршало внутри, точно мелкий мусор, который гоняет ветер в жестяной трубе. Невозможность узнать, который сейчас час, бесила Саморядова. Он даже не предполагал, насколько мучительным станет для него отсутствие знания о текущем времени. Он вспомнил про свой смартфон, в котором имелись часы, достал телефон из кармана куртки. Попробовал включить его. Тут выяснилось, что в аппарате кончился заряд, и смартфон ответил ему темным экраном. Саморядов ругнулся и отбросил смартфон в сторону.

Некоторое время он тупо пялился в черную мглу, пролетавшую за окном. И мучительно думал, что же произошло с ним до того, как он оказался на вокзале. Неожиданно за окном медленно проплыл огромный светящийся шар, свет от которого чуть осветил ближайшее к нему пространство, и вновь потекла беспросветная тьма.

В соседнем купе с правой стороны послышался громкий мужской голос. Мужчина возбужденно требовал остановить поезд и отправить его первейшим поездом обратно в Москву.

Саморядов выглянул в коридор и увидел рыжие волосы и спину проводницы Валентины. Она стояла у входа в соседнее купе и пыталась объяснить скандалисту, что это сделать невозможно.

– Вы знаете, кто я?.. Я – Шнягин, Шнягин, заместитель министра! – негодовал тот. – Срочно свяжитесь с Министерством путей сообщения, и пусть они пошлют сюда директиву. Мне надо срочно вернуться в Москву. Завтра в одиннадцать утра я должен быть на заседании правительства!

– Это невозможно, – повторяла Валентина. – Никак!

– Если у вас не работает телефонная связь, свяжитесь с Москвой по радио. У вас в поезде должен быть радиоузел для передачи информации в экстренных случаях.

Движимый любопытством, Саморядов вышел в коридор. Прошел за спиной проводницы, желая увидеть того, кто скандалил. Тот, кто назвался Шнягиным, был круглолицым холеным мужчиной лет сорока пяти, из числа тех, что обычно переоценивают свою роль в истории и мало кого, кроме высокого начальства, считают за людей. Лицо Шнягина было красным от возбуждения, руки тряслись.

Краем глаза Саморядов увидел второго пассажира, находившегося в купе. Это был высокий мужчина с прямой спиной и неприятным лицом. Он сидел на диване, скрестив на груди руки, и с невозмутимым видом наблюдал за перебранкой своего соседа с проводницей.

Пройдя мимо Валентины, Саморядов задержался на мгновение поодаль и тут же повернул обратно, сделав вид, что вспомнил о чем-то важном, потребовавшем его возвращения обратно в купе.

– Дело не в радиосвязи, – объясняла Валентина Шнягину, стараясь быть вежливой. – Наш поезд следует по маршруту без остановок. И мы ничего не можем изменить. Таковы правила.

Теперь пришла очередь огорчиться Саморядову. Вот так раз! – подумал он. Если не будет остановок, он не сможет сбежать из поезда. Такое положение вещей казалось ему ужасным.

– Где начальник поезда? Пригласите его сюда. Немедленно! – продолжал скандалить Шнягин. – Мы хотим задать ему ряд вопросов! Пусть ответит на них! Хотелось бы знать, куда и с какой целью нас везут в этом поезде?! Мы не бессловесный скот! Лично я на эту поездку не подписывался! Я правительственный чиновник! И должен срочно вернуться в Москву!

– Господин Шнягин прав, – с металлом в голосе заявил второй пассажир. На лице его появилось жесткое выражение, выражение человека, привыкшего быть безжалостным с зависимыми от него людьми. – Пригласите сюда начальника поезда. Это его обязанность – общаться с пассажирами.

– Начальник поезда не может сейчас прийти, – объясняла Валентина, – он занят делами. Но через некоторое время он появится. Обещаю вам.

– И все же свяжитесь с ним, – сказал сосед Шнягина.

– Не могу, – призналась проводница. – У нас односторонняя связь. Начальник поезда сам связывается с нами по радио. Когда он выйдет на связь, я ему обязательно доложу о вашей просьбе…

Валентина повернулась и хотела уйти, но Шнягин ловко схватил ее за край форменного пиджака.

– Раз такое дело, женщина, принесите бутылку коньяка и две порции отварной осетрины! – потребовал он.

Требование принести коньяк и осетрину позабавило Саморядова, слышавшего окончание разговора уже из своего купе. Поначалу возмущение, ор, театральные жесты, а кончается всё бутылкой коньяка и осетриной, подумал он.

В эту минуту вернулся из туалета Звездинцев. Лицо его после умывания было гладким и посвежевшим.

– Вы знаете, друг мой, – проговорил он озабоченно, – я хотел пройти в соседний вагон, но, увы, дверь в тамбуре оказалась запертой. Выходит, мы заперты с двух сторон. Мы в ловушке. Что вы думаете по этому поводу?

Саморядов пожал плечами.

– Думаю, что мы являемся заложниками каких-то непонятных обстоятельств. Как ни прискорбно это сознавать…

– И что же делать?

– Не знаю. Во всяком случае, сбежать на остановке не удастся.

– Прекрасно! – Звездинцев пригладил большим пальцем свои темные усики и задумался.

Потом неожиданно поднялся, сунул руку в карман своего твидового пиджака, висящего на крюке, вытащил оттуда смартфон. Включил его и принялся тыкать пальцем, стараясь набрать нужный номер.

– Черт возьми! – огорчился он. – И связи как не было, так и нет…

– А что показывают часы в вашем смартфоне? – спросил Саморядов, продолжая испытывать мучения от отсутствия знания о времени суток.

– Ничего не показывают… Электронное время исчезло с экрана…

– Я так и знал…

Некоторое время оба смотрели на летевшую за окном тьму, казалось, она стала еще гуще, еще безотраднее. Потом оба, словно по команде, улеглись каждый на свой диван и погрузились в невеселые думы.

Саморядов в очередной раз терзал свою память, пытаясь восстановить в цепи событий утраченные звенья. И память на этот раз поддалась его желанию. Он вспомнил, что накануне утром отвел свою десятилетнюю дочь Настю в школу. Затем вернулся домой, провел некоторое время за компьютером, выполняя работу, порученную издательством… Что же было потом? Потом он поехал в центр города… Оказался на Лубянской площади… Ну да, был канун Дня памяти жертв политических репрессий… У Соловецкого камня проходила акция «Возвращение имен». Вот почему там было много народа. Лица, лица, молодые и не очень. Приятные, интеллигентные. Больше женщин. У многих пришедших в руках – зажженные лампады… Именно у Соловецкого камня стояли два микрофона перед толпой. Участники акции один за другим подходили к ним и называли имена сограждан, расстрелянных в тридцатые годы и впоследствии реабилитированных после смерти Сталина. Таков был ритуал. Над головами – свинцовое небо, моросит мелкий дождь… Акция длится много часов. Назвав одно или несколько имен расстрелянных без суда и следствия, участники акции в большинстве своем завершали свое выступление заявлением: «Позор власти чекистов! Свободу политзаключенным!» Саморядов вспомнил, что тоже оказался у микрофона, отстояв длиннейшую очередь в числе желающих отдать дань памяти невинно убиенным. Прочитав по бумажке, которую он получил от организаторов акции, несколько имен и присовокупив к ним имя своего прадеда, обычного водителя московского трамвая, расстрелянного в марте тридцать восьмого года, Саморядов, как и прочие, воскликнул: «Позор власти чекистов! Свободу политзаключенным!» – но этим не ограничился и сказал короткую речь, где назвал сегодняшнюю власть преступной и обратился к присутствующим на площади людям с просьбой не допустить свертывания демократических свобод, не допустить повторения прошлого. Когда он отходил от микрофона, то обратил внимание на парня лет двадцати пяти в темной бейсбольной кепке, топтавшегося в стороне с неясной целью, который мстительно посмотрел на него. Саморядов хорошо запомнил этот взгляд, взгляд человека, явно не разделявшего общих настроений, но почему-то оказавшегося здесь, поблизости от Соловецкого камня, среди участников акции. Видимо, стукач, подумал Саморядов, один из тех, кто выявляет наиболее активных…

Позже, когда, приехав в свой микрорайон, Саморядов выходил с покупками из местного супермаркета, ему почудилось, что за ним идет по пятам этот самый малый с Лубянки. Саморядов огляделся и, никого не обнаружив, решил, что это ему показалось… Подходя к своему подъезду, цепляя глазами лампочку над входом, он вдруг почувствовал сильный удар в затылок… Дальше следовал черный провал, который память не желала восстанавливать… Если меня ударили по голове, рассуждал Саморядов, почему я тогда на ногах и нормально себя чувствую? По всему выходит, я должен был бы сейчас лежать в постели, испытывая боль в затылочной части. Я же с непонятной целью приперся на вокзал и сел в поезд.

Неожиданно заговорил Звездинцев, лежавший до того с закрытыми глазами.

– Скажите, друг мой, – обратился он к Саморядову, – вы когда-нибудь изменяли своей жене?

– Никогда.

– Да вы святой!

– Это уж как хотите.

Саморядов поднялся, сел.

– Я слишком долго добивался своей жены, чтобы ей изменять, – признался он. – Больше года я уговаривал ее уйти от мужа… Муж ее, кстати, приличный человек, но так уж распорядилась судьба.

– Ай-яй-яй! – Звездинцев тоже поднялся и сел. – Какой вы, оказывается, нехороший! Последнее дело уводить жен от мужей.

– Она его не любила… – оправдался Саморядов. И спросил: – А вы что же, предпочитаете короткую интрижку на стороне?

Звездинцев засмеялся.

– Зачем же уничижать кратковременную страсть словом «интрижка»? Фу! «Короткий роман» – звучит более привлекательно. С чувствами не всегда можно совладать. Они вспыхивают мгновенно, как облитая бензином бумага, и нередко через какой-то промежуток времени гаснут. На мой взгляд, кратковременная страсть только обогащает человека. По крайней мере художников, творческих работников, нас, артистов.

– Я не знаток коротких романов. Могу только сказать, что люблю свою жену, и пока это чувство далеко от пресыщения, – сообщил Саморядов.

– Превосходно! – воскликнул Звездинцев. Он потер грудь в области сердца и неожиданно заговорил о другом: – Всю прошедшую неделю, пока я был в Вене, у меня болело сердце… А сейчас… Мы с вами едем около суток, и – ничего! Никаких болей. Сердце работает, как у двадцатилетнего юноши. Прямо поразительно! – И опять вернулся к предыдущей теме: – Вы знаете, друг мой, я тоже люблю свою жену и не хотел бы менять ее на другую женщину. У моей жены немало достоинств… Но иногда, признаюсь вам, не могу совладать с собой… Представьте, вы обладатель дорогой живописной картины, к примеру, у вас в доме висит Ренуар, подлинник… Но вот вы увидели в художественном салоне очаровательную небольшую акварельку малоизвестного художника, продающуюся там. Неужели вы откажете себе в удовольствии приобрести ее и повесить на стену?

– Интересный ход мысли, – усмехнулся Саморядов.

В это время в коридоре с левой стороны послышались шум, топот ног, крики.

– Что это?.. – прислушался Звездинцев.

– Вероятно, драка… – высказал предположение Саморядов, и, как выяснилось в дальнейшем, оказался прав. – Кто-то из пассажиров чего-то не поделил с соседом… Либо один пришелся не по вкусу другому, так иногда случается…

Выкрики, топот, хруст битой посуды под ногами – все это продолжалось.

Саморядов и Звездинцев выскочили в коридор. Там, устремив взгляды в сторону драки, уже толпилось несколько человек. Были среди них и Матильда с Наташей. Пассажиры, стоявшие на отдалении, спрашивали друг у друга, что происходит, отчего такой шум. У женщин были беспокойные лица, мужчины хмуро переглядывались.

Звездинцев тронул за плечо стоящую перед ним Матильду.

– Что там, душа моя?

– Дерутся двое, кажется, из шестого купе… Поначалу громко переругивались, потом у одного из них, видимо, сдали нервы.

– Как вы думаете, следует ли нам вмешаться?

– Только не вам, Антон Петрович, – удержал Саморядов артиста.

В эту минуту в коридоре появились обе проводницы. Проталкиваясь через стоявших на пути пассажиров, они спешили к месту драки. У каждой в руке был электрошокер. Добравшись до дерущихся, проводницы стали кричать, призывая их остановиться, те же лишь матерились в ответ, продолжая махать кулаками. Затем неожиданно наступила тишина.

– Что там? Почему так тихо? – спросил Звездинцев у Матильды. – Бузотеры завалили проводниц?

– Наоборот. Проводницы применили электрошокеры, и бузотеры лежат теперь на полу… – объяснила Матильда, сумевшая через спины стоявших перед ней увидеть финал драки.

Убедившись, что порядок восстановлен, она ухватила Наташу за локоть и утянула ее обратно в купе.

Вернулись к себе и Звездинцев с Саморядовым.

– Давайте выпьем чаю… с бутербродами… – предложил артист, оглядывая не прибранный проводницами от предыдущей трапезы стол.

– Я бы выпил чего-нибудь покрепче чая… – признался Саморядов, вернувшись к своим невеселым думам.

– Нет проблем! – воскликнул артист. – Закажите себе коньяк и пейте на здоровье. Кстати, друг мой, мне кажется, вы очень нравитесь Наташе…

– Приятная женщина… – признал Саморядов.

– Ну и?..

– Что – «и»? Я не собиратель «очаровательных акварелек».

– Вы многое теряете, друг мой!

Некоторое время спустя в коридоре вагона снова возник шум. На этот раз часть пассажиров, недовольная неясностью происходящего и своим странным положением, громко переговариваясь, собралась у служебного купе с целью выяснить у проводниц, что же все-таки происходит и почему граждан против их желания везут на станцию N.

Проводницы в эти минуты готовились развозить на тележке еду по купе и были раздосадованы тем, что их отвлекают от дела.

Среди возмущенных оказались и двое дравшихся мужчин, утихомиренных с помощью электротока. Придя в себя, они неожиданно помирились и теперь выступали заодно, желая, как и прочие, услышать ответы на интересующие их вопросы.

Рассерженные пассажиры столпились перед служебным купе, препятствуя выходу проводниц. Все были возбуждены, говорили одновременно и требовали честно сообщить им, что же все-таки на самом деле происходит. Проводницы мотали головами, отказывались вести диалог, говорили, что им надо работать, а собравшиеся в коридоре мешают им выполнять свои служебные обязанности. «Какого черта мы едем на станцию N? Сколько будет длиться эта поездка? Почему по пути следования нет промежуточных остановок? С какой целью наглухо заперты двери в соседние вагоны? Там что, везут зараженных свиным гриппом, с которыми запрещено общаться?» – эти и другие вопросы выкрикивали возбужденные пассажиры, желая получить на них ответы. Проводницы отбивались как могли, призывали взбунтовавшихся пассажиров разойтись по своим купе, пугали тем, что призовут на помощь железнодорожную полицию. Один из тех, кто участвовал в драке, широкий в плечах, с мясистым лицом и бритой наголо головой, по виду явный уголовник, пригрозил проводницам, что «свернет обеим шеи», если они не дадут ясных ответов, и тут уж им, «сучкам», добавил он, не удастся применить свои «гребаные шокеры».

Наташа, направившаяся было в туалет, расположенный в начале вагона, увидев в коридоре скопление людей, тут же повернула обратно.

Неожиданно во всех купе заработало радио, и пассажиры, включая и тех, что осаждали проводниц, услышали строгий хрипловатый мужской голос: «Уважаемые пассажиры! С вами говорит начальник поезда. Будьте благоразумны! Призываю тех, кто собрался сейчас возле купе проводников, немедленно разойтись по своим местам. В самое ближайшее время я приду к вам в вагон и отвечу на все интересующие вас вопросы. До этого прошу соблюдать порядок. Это в ваших же интересах».

– Вы слышали? – оживился Звездинцев, когда начальник поезда закончил свою речь. – Обнадеживающее заявление!

– Любопытно, что он нам сообщит по поводу бесконечной тьмы за окном… – заявил Саморядов.

И вновь улегся на диван, головой к окну, чтобы не видеть темноты, вид которой раздражал его.

– Не удивлюсь, – продолжал он, – если окажется, что наш поезд носится по кругу в какой-нибудь закрытой аэродинамической трубе.

– Знаете, Павел, я к темноте привычен… – сказал Звездинцев. – Я столько раз стоял на сцене перед темным залом, что темнота мне представляется чем-то вполне естественным. Надо любить темноту, доверять ей. Когда мы лежим в темноте, в ожидании сна, в голове у нас появляются интересные мысли, возникают различные идеи, которыми нам хотелось бы удивить наших близких или собратьев по профессии.

– Одно дело темнота, в которой ты различаешь отдельные предметы, чувствуешь пространство, другое – чернильная тьма. Я предпочитаю солнце… У Горького есть пьеса «Дети солнца», вот я из тех… Только на лесной поляне, где светит солнце, или у речной воды, полной солнечных искр, я чувствую себя в своей тарелке.

– Друг мой… – Звездинцев отложил в сторону свой смартфон, который в очередной раз хотел возродить к жизни тыканьем пальца. – А вы хитрец!

– Я?

– Да, вы! Я вам, можно сказать, простодушно рассказал о себе, о том, чем занимаюсь, Матильда и Наташа рассказали о своих профессиональных занятиях… Вы же умолчали о себе. Нехорошо!

Саморядов приподнялся, сел.

– Я не делаю из своих занятий секрета, – сказал он. – Просто вы не спрашивали об этом.

– Теперь – спрашиваю…

– Я работаю в школе, преподаю детям рисование… А вообще-то я художник-график, сотрудничаю с книжными издательствами, оформляю книги.

– Художник-график?.. Мило! А я подумал было, что вы занимаетесь оказанием юридических услуг или являетесь адвокатом… Вы такой серьезный… Сдержанный… К тому же однолюб… – Артист лукаво улыбнулся.

– Просто пока не было повода проявить свой темперамент, – ответил Саморядов.

Звездинцев поднялся с дивана, прислушался к голосам в коридоре. Выглянул из купе.

– Кажется, появился начальник поезда… Надо сходить пообщаться с ним. – Артист пригладил волосы, провел ладонью по лицу, проверяя состояние щек. – По-моему, в этом поезде не растет щетина…

– Возможно, прошло еще слишком мало времени, – высказал предположение Саморядов. – Я слышал от медиков, что иногда в силу разных обстоятельств щетина замедляет свой рост…

В коридоре в очередной раз возникло оживление, заходили туда-сюда возбужденные пассажиры.

Звездинцев и Саморядов поспешили в коридор.

Навстречу им, направляясь в середину вагона, шел в сопровождении пассажиров высокий мужчина лет пятидесяти, с небольшой черной бородкой и усами. На нем был черный наглухо застегнутый плащ с двумя рядами светлых металлических пуговиц в виде шариков, черные галифе и высокие черные сапоги. Голову украшала шапка-кубанка из черной мерлушки, на лицевой стороне которой светился круг размером с крупную монету, в котором темнел крест.

Лицо мужчины показалось Саморядову знакомым. Или он был на кого-то очень похож.

– Я начальник поезда, – представился мужчина, дойдя до середины вагона и оглядывая сходившихся к нему с разных сторон мужчин и женщин.

Следует отметить, что внешний вид начальника поезда, если он таковым являлся, немало удивил собравшуюся публику, привыкшую видеть транспортное начальство в более традиционном виде – в форменном сером пиджаке с железнодорожным лейблом на груди и фуражке с красной тульей. Этот же человек походил на театрального актера, играющего в исторической пьесе, либо на циркового иллюзиониста, соответствующим образом одетого. И тем не менее в связи с отсутствием какого-либо другого представителя власти, способного дать ответы на интересующие всех вопросы, пассажиры устремились к нему.

Несколько человек заговорили одновременно, среди них вышедший на первый план Шнягин. Всех в первую очередь интересовало, куда следует поезд. И можно ли его остановить, а желающим вернуться обратно. Ведь многие из пассажиров не могут понять, почему они сели в этот поезд. И темнота, почему постоянно темнота за окном? Никто из находящихся в вагоне не собирался в путешествие по северным окраинам страны, где по несколько месяцев длится полярная ночь! Особенно негодовал Шнягин, подчеркивавший свою значимость и требовавший немедленно отправить его в Москву, где через день ему необходимо быть на заседании правительства.

«И все же я где-то видел этого человека, причем совсем недавно», – подумал Саморядов о начальнике поезда.

Тем временем начальник поезда дал всем высказаться, откричаться, выразить возмущение, и только затем, когда люди утихли в ожидании ответов, заговорил с выражением доброжелательного мудрого отца, увещевающего своих неразумных отпрысков:

– Господа! Наберитесь мужества и выслушайте меня… – Он оглядел тех, что стояли ближе к нему, и продолжил: – Я должен сообщить вам печальное известие: поезд, в котором вы оказались – необычный поезд. Все его пассажиры, то есть вы и люди, едущие в других вагонах, все вы недавно скончались… Да-да, вы умерли… Некоторых из вас уже даже похоронили…

Наступила долгая тишина. Собравшиеся в коридоре утратили дар речи, потрясенные этим сообщением. Все растерянно глядели на начальника поезда, пытаясь понять, что он такое говорит. И в своем ли он уме?

А начальник поезда продолжал:

– Увы, это правда… Вы все являетесь мертвыми людьми… Вот вы, – он обратился к Звездинцеву, – вы, уважаемый, умерли от сердечного приступа. Приехали с гастролей, и – вот… Врачи скорой пытались вас спасти, но не смогли… Ваш сосед по купе получил удар обрезком трубы по голове и скончался, не приходя в сознание… А эти две привлекательные молодые женщины, – он указал на Матильду и Наташу, – погибли в автомобильной аварии, их машину раздавила фура… – Тут глаза его встретились с глазами Шнягина, в которых застыл ужас. – А вы, господин хороший, вернувшись из Германии, где вы были в командировке, умерли в объятиях юной особы, занимаясь с нею сексом. Сердце не выдержало нагрузки, так иногда случается… – Начальник поезда перевел взгляд со Шнягина на его соседа, глядевшего на него, в отличие от прочих, с недоверием. – А вы, товарищ майор, умерли от кровоизлияния в мозг после допроса одного известного бизнесмена, у которого вы – по команде сверху – решили отнять бизнес…

– Чепуха! Ложь! – отмахнулся сотрудник ФСБ: он не верил тому, что является мертвым. – Я живее всех живых! И прекрасно себя чувствую.

Начальник поезда не стал оспаривать его слова, лишь ответил снисходительной улыбкой.

Тем временем, увидев народ в коридоре и заинтересовавшись этим, из своего купе вышла старуха.

– А вот вы, бабушка, – увидев ее через головы пассажиров, воскликнул начальник поезда, – вы, уважаемая, умерли от старости…

– Разве я умерла? – удивилась старуха, не слышавшая начало разговора. Следует сказать, это сообщение никак ее не огорчило. Она лишь подумала: почему я шевелю тогда руками, ногами, пью чай, если я умерла?

О том же подумали и некоторые другие пассажиры из числа тех, что оправились от первого шока и вслед за майором ФСБ засомневались в том, что они умерли. «Как же так? Мы едим, выпиваем, смотрим телевизор, – рассуждали они, – следовательно, мы живем!»

– Это только видимость, – объяснил начальник поезда. – Скоро вы сами всё поймете… Вот у вас, у всех, как вы уже поняли, не работают мобильные телефоны – это потому, что нет больше связи с внешним миром… У мужчин здесь не растет щетина, поэтому можно не бриться… У женщин – простите за такие подробности – нет месячных…

– А что случилось со мной? – спросил, обращаясь к начальнику поезда, бритоголовый малый блатного вида, один из участников драки.

–Вас застрелили в перестрелке с полицейскими. Пуля попала вам в голову. Могу только посочувствовать, что не тот путь вы избрали.

–Не тот путь?.. А те, что избрали «тот путь», я вижу, тоже в покойниках оказались…

– Но у большинства из них – чистая совесть.

Пассажирам тяжело было свыкнуться с мыслью, что они мертвы, и, возбудившись, они стали задавать разные вопросы. Всех интересовало: раз они перешли в разряд покойников, куда все же едет поезд? Как долго они пробудут в пути? И что будет с каждым из них по прибытии на станцию N?

– Как объясняется название конечной станции? – спросила, надев очки, чтобы лучше видеть, немолодая женщина в пестром платье из девятого купе, которой было сказано, что она умерла на операционном столе.

– А это как захотите… «Неизвестность», «Небытие», «Новое место пребывания», – объяснил начальник поезда. – В пути будем долго, должно пройти девять суток с момента смерти каждого…

Послышался недовольный ропот – люди отвыкли от таких затяжных поездок на поезде. И даже в подобных обстоятельствах они не могли это принять.

– Бред какой-то! – воскликнул фээсбэшник. – Мы что же, в Маньчжурию едем? Нельзя ли как-нибудь побыстрее добраться до конечного пункта?

– А куда вам спешить? – поинтересовался начальник поезда.

– Послушайте, – нахмурился чекист, – я офицер службы безопасности. Мне поручаются дела государственной важности! – И неожиданно спросил: – Это что же, пока мы в дороге, за окном все время будет эта черная м…я?

Начальник поезда был невозмутим.

– Насколько мне известно, темное время суток – самое подходящее время для людей из вашего ведомства…

Фээсбэшник скривился, сожалея до зубного скрежета, что нет у него здесь властных полномочий. Иначе он дал бы этому ряженому мужику в плаще с металлическими шариками просраться.

Саморядов, узнав о том, что он умер от удара обрезком трубы по голове, долго находился в состоянии ступора. И не столько из жалости к самому себе, а больше оттого, что никогда отныне не увидит жену Катю и Любу, дочку, не увидит мать и отца, которым не сможет отплатить за их любовь и заботу, когда они состарятся и будут нуждаться в помощи… Но вот он справился со своими чувствами, приказав себе не терять голову, как бы ни были трагичны обстоятельства. И тут наконец сообразил, где он видел лицо начальника поезда. А видел он его в зеркале туалета, где оно промелькнуло и исчезло.

Начальник поезда тем временем, решив, что сказано уже достаточно для того, чтобы пассажиры смогли осмыслить свое нынешнее положение, оглядел собравшихся и возвысил голос, обращаясь к кому-то за пределами толпы:

– Отец Иоанн! Подойдите ко мне…

Из-за спин пассажиров вышел священник, которого до этого никто не видел, одетый в рясу немолодой мужчина, темноволосый, с проседью, с густой бородой и усами. У него были пронзительно-синие глаза.

– Знакомьтесь, это отец Иоанн, – представил его начальник поезда. – Он находится в десятом купе. Желающие могут посетить его, поговорить о своих земных делах и получить отпущение грехов.

Отец Иоанн склонил в поклоне голову и удалился в свое купе.

– Мы увидимся еще не раз, – пообещал начальник поезда, обращаясь к пассажирам. – Сейчас вам надо подумать о себе, осмыслить свое нынешнее положение. Я понимаю, вам сейчас нелегко…

Пассажиры понуро молчали, подавленные известием, что отныне они – «мертвые души».

– Скажите, а что с чемоданами? – неожиданно спросила женщина в пестрой одежде и очках. – Я пыталась свой открыть и не смогла… К тому же у меня есть сомнение, что это мой чемодан…

– Не волнуйтесь, это ваши чемоданы. Они снабжены кодовыми замками, внутри находятся вещи, которые потребуются вам, когда вы приедете на станцию N, – объяснил начальник поезда. – Чемоданы откроются автоматически по прибытии на место. И последнее… – Начальник поезда выразительно посмотрел на фээсбэшика и его соседа Шнягина. – Не задевайте проводниц. Они делают свое дело. – И направился к выходу.

Звездинцев, ошарашенный, как и прочие, от сознания того, что он мертв и отныне никогда не вернется в свою прошлую жизнь, не будет больше выходить на сцену, петь в оперных театрах Европы, не будет любить женщин, играть в теннис, читать любимые книги, стоял, будто парализованный, не в силах сдвинуться с места. «Не может быть! Не может быть! – стучала кровь у него в висках. – Но я же всё чувствую, всё вижу, ощущаю запахи, вкус пищи… Разве может покойник ощущать вкус пищи?»

Лишь только силы вернулись к нему, Звездинцев метнулся в свое купе и закрылся в нем, не желая никого видеть, особую неприязнь вызывал разряженный начальник поезда: «Ему бы Мефистофеля изображать в „Фаусте“», – раздраженно подумал он.

Звездинцев упал на диван лицом вниз и лежал так некоторое время. Неожиданно ему пришла мысль: проверить, сохранился ли в нынешних обстоятельствах его певческий голос или ушел вместе с жизнью? Коротко откашлявшись, он запел арию Жермона из «Травиаты»: «Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной, где так много светлых дней было в юности твоей…» (Люди в коридоре, услышав его пение, решили, что он сбрендил на почве стресса.) Убедившись, что с голосом у него все в порядке, Звездинцев облегченно перевел дух. Быть может, подумал он, сообщение начальника поезда, что все в вагоне умершие люди, – розыгрыш?

Но бегущая за окном тьма, внушавшая теперь двойной ужас, и всякие странности, сопровождавшие поездку, говорили об обратном.

Раздался стук в дверь, и в купе заглянул Саморядов.

– Я могу зайти? – деликатно поинтересовался он.

– Заходите, друг мой. Отныне мы с вами мертвые души, и один из нас не может помешать другому… По-моему, мы сегодня имеем полное право крепко выпить. Тем более что нашему здоровью отныне ничто не угрожает. У меня сердце болело всю прошедшую неделю, а теперь нет… Давайте призовем наших соседок и устроим поминки по былой жизни. Теперь вы можете поухаживать за Наташей, и ваша совесть будет чиста…

Саморядов невесело посмотрел на артиста.

– Мне трудно свыкнуться с мыслью, что мы и наши соседи по вагону мертвы и отныне пребываем в каком-то другом измерении…

Когда Саморядов заглянул в купе к сестрам и пригласил их на дружескую трапезу, те отказались. У обеих глаза были мокрые от слез. «Только не сейчас, – заявили обе, – нам надо прийти в себя…» Саморядов не стал настаивать и вернулся в свое купе.

Звездинцев все понял без слов.

– Сестры страдают?

Саморядов кивнул.

– Надо срочно выпить коньяку, иначе я тоже начну выть, – заявил Звездинцев.

Он нажал кнопку вызова проводниц. На удивление, одна из них, Валентина, явилась очень быстро.

– Вам выпить? – понимающе спросила она.

– Выпить, душа моя, и закусить… Принеси бутылку коньяка.

– А что желаете на закуску?..

– На твое усмотрение. Только побыстрее, милая, – попросил Звездинцев. – Иначе у меня закипят мозги!

– А вот этого не надо, – сочувственно заметила Валентина и убежала.

В ожидании, когда им принесут коньяк и закуску, оба сидели молча, предаваясь своим безрадостным мыслям.

Желая отвлечь себя от невеселых дум, Саморядов включил телевизор. На экране появилась надпись: «Вы смотрите главный канал страны „Россия Ноль“». После чего вновь, как и ранее, в кадре появился президент Трутин. На этот раз он встречался с жителями Иркутской области, пережившими сильнейшее наводнение, в результате чего несколько тысяч человек остались без жилья. Трутин заверил пострадавших, что руководство области поможет им. Далее шел сюжет, где Трутин что-то обсуждал с канцлером Германии Ангелой Меркель. Потом показали Трутина в Бразилии. Потом на военном крейсере… И вновь последовал сюжет, где Трутин сидит с двумя аистами в их гнезде на крыше дома. И опять, как заставка между сюжетами, возникал кадр, где депутат Государственной думы, в прошлом спортсмен, показывал телезрителем свой могучий кулак, дескать, накось выкуси!

Валентина принесла на подносе бутылку коньяка «Растиньяк», рюмки, холодную осетрину, нарезанную кусками, и две мисочки с салатом «Оливье» (куда же без него!), поставила все это на столик. Смахнула полотенцем крошки со стола, забрала нечистые тарелки и, пожелав приятного аппетита, удалилась.

В коридоре было пусто и непривычно тихо. Пассажиры после встречи с начальником поезда, удрученные, растерянные, разошлись по своим купе. На некоторое время в вагоне наступила тишина, каждый осмысливал сообщение о собственной смерти.

Но минет час-другой, и часть из них придет в себя и, в знак протеста против своей кончины, погрузится в затяжное пьянство, даже женщины; так легче будет переносить несправедливость случившегося. Но пока все попрятались в купе, погасили свет, залегли на свои спальные места, чтобы в темноте, наедине со своими мыслями, пережить удар, который нанесла им судьба.

– Разлейте, друг мой, – попросил Звездинцев Саморядова. – У меня руки чего-то не слушаются…

Саморядов наполнил рюмки.

– За что пьем?

– За свою смерть пить не будем, – сказал артист. – Пьем без тостов. За нашу смерть пусть пьют наши враги…

Он потянулся дрожащей рукой к рюмке, сумел поднять ее, не разлив ни капли, и торопливо, опять же для того, чтобы не расплескать содержимое, выпил. После этого он несколько мгновений сидел неподвижно, стараясь почувствовать животворное действие коньяка. Потом взял вилку, ткнул пару раз в салат и отложил ее, не желая портить впечатление от напитка.

– А Растиньяк – приличный парень! – сказал он.

– Вполне, – согласился Саморядов.

– Давайте еще по одной…

Саморядов снова разлил. Чокнулись, выпили.

После второй рюмки у каждого огонь внутри запылал сильнее, и на душе стало намного легче.

Звездинцев посмотрел на свои руки.

– Вот и пальцы перестали дрожать… Хорошая все-таки вещь коньяк. – Артист устремил глаза в темноту за окном. – Кажется, снег пошел, – удивился он. – Смотрите, белые хлопья…

Саморядов взглянул в окно.

– И вправду снег. Разве может быть в потустороннем мире снег? – спросил он и покачал головой. – Это иллюзия. Те, от кого зависит наш дальнейший путь, вероятно, хотят нас позабавить. Нечто вроде кусочка сахара для побитой собачонки!

– Всё! Снег прошел, – огорчился Звездинцев. – И опять нет ничего, кроме бесовской тьмы за стеклом… А был ли мальчик?

Артист прилег на диван, положил руки под голову.

– Снег, снег… Друг мой, – оживился он, – а вы помните московскую зиму конца тысяча девятьсот девяносто третьего и начала тысяча девятьсот девяносто четвертого года? Снега выпало тогда немерено, он шел круглыми сутками… Уборочные машины и дворники не успевали чистить улицы… Я помню, мы с женой были в ГУМе и вышли на Красную площадь, а там – горы снега, в прямом смысле горы! Уборочные машины пройдут, прочистят, а через четверть часа вновь снега по колено. Иностранцы из «Метрополя» специально прибегали поглазеть на сугробы, лежащие на площади возле Кремля. Ничего подобного прежде им видеть не доводилось. Казалось, природа вознамерилась засыпать город по самую макушку… – Звездинцев вздохнул: – Ах, с какой радостью я вернулся бы сейчас в то время, прошелся бы поздним вечером по заснеженным улицам, слушая хруст снега под ногами…

Саморядов тоже прилег.

– Мне хорошо помнится та зима, – проговорил он. – Снежные бураны, машины во дворах, засыпанные по самые крыши, сугробы на тротуарах в человеческий рост… Когда моя мать в присутствии соседки воскликнула: «Что за наказание – столько снега на улице!» – та ядовито заметила в ответ: «Это потому, что прошлой осенью танки по приказу вашего Ельцина стреляли по Белому дому, а это Всевышнему пришлось не по душе! Вот он и наказывает нас, грешных».

– И что же ответила ей ваша мать?

– Что ответила мать?.. Она спросила ее: «Дуся, когда танки стреляли по Белому дому? В октябре. А сейчас что? Январь! Чего же Всевышний так долго ждал?»

– Неплохо! – хмыкнул Звездинцев и задумался. – Да-а, живое было время… Первый всенародно избранный президент… Сколько с ним было связано иллюзий, сколько надежд…

Он умолк. Притих и Саморядов. Как-то неожиданно оба заснули. Оба сразу. Неизвестно, сколько длился их сон. Когда они проснулись, ни один ни другой из-за отсутствия действующих часов не смог сообразить, сколько же они проспали.

А разбудило их пьяное пение в коридоре. Судя по голосу, пел блатной парень, один из участников драки. У него заплетался язык, он путался в словах песни, но старался петь громко, что ему лично доставляло удовольствие.

В вагоне теперь было шумно. Пассажиры, стараясь заглушить в себе боль по поводу собственной смерти, выпивали у себя в купе. Не отказывали себе в этом и женщины. Громче и оживленнее звучали голоса. Опьянев, люди расслабились, повеселели, рассказывали друг другу истории из своей жизни, травили анекдоты, без чего не обходится ни одно застолье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.