Валерий Лонской
«Райские сады» кинематографа

© Лонской В. Я., 2016

© ООО «БОСЛЕН», издание на русском языке, оформление, 2017

* * *

Посвящается моей жене Надежде

«Райские сады» кинематографа

Мои друзья в издательстве «Бослен», нередко слушая истории из кинематографической жизни, которые я им рассказывал, предложили мне написать книгу о кино. Нечто вроде мемуаров. Я долго отказывался. И в первую очередь потому, что не считаю себя фигурой столь значительной, чья жизнь может представлять интерес для широкого круга читателей. И все же по прошествии некоторого времени я решил написать такую книгу.

В меньшей степени, размышлял я, она должна быть мемуарной. Не хотелось на страницах этой книги любоваться своей персоной, сочинять истории об удивительных талантах автора, проявленных еще в детстве, и излагать откровения типа того, как, к примеру, классик нашего кино Сергей Михайлович Эйзенштейн, влюбленный в мою мать, носил меня, когда я был ребенком, на руках, – увы, не было этого! И последнее дело – выдумывать подобного рода глупости.

В итоге я пришел к мысли, что книга должна представлять собой некий литературный коллаж, где собраны самые разные истории – связанные со мной и не связанные. Серьезные и не очень. Драматические и смешные. Повествующие о прошлом и о сегодняшнем дне. Где действуют наши кинематографисты и зарубежные. При этом я не хотел, чтобы книга эта стала сборником киношных баек, из разряда тех, каких немало вышло в последнее время из-под пера кинематографистов, в том числе и весьма уважаемых. Не буду называть здесь их имена.

Поэтому в этой книге вы найдете и подробный рассказ о моей работе на «Мосфильме», и портреты некоторых кинематографистов, порою нелицеприятные, и разного рода небольшие по объему новеллы, повествующие о курьезных случаях, имевших место в нашей среде, и выдуманные юмористические истории, как бы сочиненные одним нашим коллегой, кинорежиссером, любителем описывать в своих мемуарах то, чего не было или было несколько иначе.

Одним словом, вот эта книга – перед вами.

О былом. Личный взгляд
документальные записки режиссера

Предисловие

В этом объемном сочинении, посвященном моей работе на «Мосфильме», я не ставил себе задачей исследовать каждое свое движение, каждый свой чих, любуясь при этом оригинальностью собственных замыслов и красотой их исполнения. Один мой коллега, известный режиссер, аж три тома накатал о своей жизни, привлек туда массу фотоматериалов, не имеющих к нему непосредственного отношения, желая, видимо, придать больше значимости своим запискам и переплюнуть (в смысле объема) Жан-Жака Руссо с его трехтомной «Исповедью».

Меня же интересовала атмосфера, в которой делались фильмы, и люди – внутри моих фильмов и вне их. Я не стремился анализировать художественную ткань своих картин – это дело критиков. Я хотел лишь рассказать о том, что происходило за пределами съемочной площадки, как решались судьбы сценариев и готовых фильмов. И сколько это стоило автору душевных сил. Не знаю, насколько убедительно прозвучит мой рассказ для самых разных читателей, искушенных в закулисной жизни кино и не искушенных, но я старался быть правдивым и откровенным.

Глава первая

Все мои фильмы были сделаны на киностудии «Мосфильм». Или при ее участии. С этой студией практически связана вся моя творческая жизнь.

Впервые я оказался на «Мосфильме» в 1969 году, когда нас с моим однокурсником Владимиром Шамшуриным определили на практику в съемочную группу кинорежиссера Веры Павловны Строевой, работавшей в тот период над фильмом о революционных событиях в Москве в октябре 1917 года. Фильм назывался «Сердце России» и был, как теперь показало время, фальсификацией подлинных исторических событий того периода, где происходившее подавалось через призму «правильности ленинского дела». Это сейчас существует иной, более объективный взгляд на историю революционного движения в России и события тех лет, а тогда постановщик фильма Вера Павловна, как и многие другие, в том числе и мы с Шамшуриным, разделяла официальную точку зрения, сформированную за многие годы советскими идеологами.

В этой связи мне запомнился поступок актера Игоря Кваши. Будучи хорошим знакомым В. Строевой, придя на пробы, он категорически отказался сниматься в фильме «Сердце России», где ему предлагалась роль лидера московских эсеров г-на Минора, по причине того, что все противники большевиков были выписаны в сценарии либо откровенными негодяями, либо недоумками. У Кваши, оснащенного опытом работы в трилогии театра «Современник» («Декабристы», «Народовольцы», «Большевики»), посвященной русским революционерам, был иной взгляд на участников сложного исторического процесса. И он не боялся открыто говорить об этом, что вызвало у меня чувство удивления и восхищения.

Но вернемся к «Мосфильму». Несколько месяцев, проведенных в группе В. Строевой, многое дали мне для понимания работы студии, ее цехов и отделов. И главное, я разобрался в хитросплетениях многочисленных коридоров, лестниц и закутков, переходов из одних помещений в другие, о чем кинорежиссер А. П. Довженко говорил: «На „Мосфильме“ нигде не близко и нигде не прямо!» А еще один классик нашего кино С. М. Эйзенштейн утверждал, что на «Мосфильме» имеется комната, которую еще не нашли.

В те годы «Мосфильм» представлял собой большой производственный организм, состоящий из множества цехов, отделов, съемочных групп, павильонов, в которых трудилось пять с половиной тысяч человек. Жизнь здесь била ключом. В год снималось около пятидесяти кинокартин. А если сюда приплюсовать и несколько фильмов, ежегодно снимавшихся по заказу центрального телевидения, то получалось все шестьдесят.

На студии в это время еще трудились мастера старшего поколения М. Ромм, Ю. Райзман, Е. Дзиган, Г. Александров, М. Калатозов, Г. Рошаль, А. Зархи, Л. Арнштам, родившиеся в начале двадцатого века и принимавшие активное участие в становлении советского кинематографа. Успешно трудилось набравшее силу поколение кинематографистов-фронтовиков. Это Г. Чухрай, Ю. Озеров, С. Бондарчук, В. Ордынский, С. Колосов, А. Алов, Л. Гайдай, В. Басов и др., сумевшие проявить себя в счастливое время оттепели. Сюда же можно отнести М. Швейцера, Э. Рязанова и С. Самсонова. Снимали свои фильмы представители третьей волны кинорежиссуры: А. Тарковский, Э. Климов, Г. Данелия, И. Таланкин, Л. Шепитько, Э. Кеосаян, Ю. Чулюкин и др. Постоянным был приток на студию молодежи, окончившей ВГИК или Высшие курсы режиссеров. Молодые художники толкались в коридорах студии в ожидании своего шанса, делясь впечатлениями от фильмов, сделанных их товарищами. Одним словом, это была золотая пора «Мосфильма».

Второй мой приход на киностудию состоялся через несколько месяцев после завершения производственной практики. Благодаря протекции кинорежиссера Ефима Львовича Дзигана, руководителя нашего вгиковского курса, нам с Владимиром Шамшуриным доверили в том же Первом объединении, где мы проходили практику, постановку дипломного фильма.

Руководил в тот период работой объединения именитый кинематографист, знаменитый в прошлом комедиограф, создатель фильмов «Веселые ребята», «Цирк», «Волга-Волга» и др. Григорий Васильевич Александров (о нем подробнее впереди). Главным редактором был Леонид Николаевич Нехорошев, человек еще относительно молодой, передовых взглядов и профессионал в своем деле. Директором являлся Кирилл Иванович Ширяев, в прошлом театральный актер средней руки, мягкий, незлобивый, ставший впоследствии секретарем партийной организации «Мосфильма». Все трое отнеслись к нам весьма доброжелательно.

Нам даже с первого раза утвердили на художественном совете объединения сценарий дипломного фильма, написанный нами же по мотивам рассказа М. Горького «Старуха Изергиль». В основу сценария легла романтическая легенда о Данко, которую рассказывает старуха Изергиль автору. Эту легенду мы превратили в героико-реалистическую историю из времен борьбы русских с половцами. В сценарии, кроме Данко, появился ряд новых героев, один из которых, Евпатий, был антиподом Данко и призывал спасаться от половцев небольшой группой избранных, а не всем племенем русичей. (Работая над этим сценарием, мы, конечно, находились под впечатлением от блестящего во многих отношениях фильма А. Тарковского «Андрей Рублев», появившегося во второй половине шестидесятых, в котором удачно сочетались и жесткий реализм русского бытия ХV века, показанный Тарковским, и поэтическое начало самой жизни как таковой, найденное им в форме картины. Оттепель закончилась, и готовый фильм «лежал на полке», то есть был запрещен к показу в кинотеатрах, но нам удалось посмотреть его на студии. В те годы он производил ошеломляющее впечатление и оказал влияние на многих молодых кинематографистов.)

Вернемся к сценарию о Данко. По мнению редколлегии Первого объединения, перевод романтической легенды о Данко в героико-реалистическую историю из времен ранней Руси получился довольно удачным. С нами готовы были заключить договор на приобретение сценария. Следует сказать, это оказался единственный случай в моей практике, когда сценарий был утвержден, что называется, с ходу, без единой поправки. Подобного больше не случится никогда!

Но далее произошло непредвиденное. Сценарий дипломного фильма по существующему в институте положению должен был утверждать заведующий режиссерской кафедрой ВГИКа профессор С. А. Герасимов. А вот ему-то сценарий резко не понравился. И он был неуступчив. «Что это вы, братцы, напустили туману, развели дешевый символизм, понимаешь! Всё это не в ту степь!» – коротко резюмировал он при нашей встрече, поглаживая рукой холеную лысину. Никакие уговоры и объяснения, что и как мы хотим сделать в будущем фильме, не помогли. Только еще больше привели в раздражение Герасимова, апологета социалистического реализма, умелого царедворца, постоянно что-либо игравшего на публику. Кто-то из старших коллег на «Мосфильме» как-то рассказал мне об одном высказывании по поводу лицедейства в жизни Герасимова, сделанном Юлием Яковлевичем Райзманом. Тот якобы сказал после какого-то совещания по вопросам кинематографии, что хотел бы посмотреть, как ведет себя Герасимов дома наедине с самим собой, так же актерствует или нет? Интересную и в отдельных моментах нелицеприятную характеристику дала Герасимову в своих мемуарах его соученица по ленинградской киношколе ФЭКС актриса Елена Александровна Кузьмина.

В общем, Герасимов наш сценарий зарубил. Окончательно. Не помог даже личный разговор с ним нашего мастера Е. Л. Дзигана. Итак, сценарий пришлось отложить.

В это время в Первом объединении были запущены в производство два короткометражных фильма по «Донским рассказам» Михаила Шолохова, постановку которых осуществляли молодые режиссеры Валентин Попов (мой давний друг, актер по первому образованию, тонко и органично сыгравший главную роль в многострадальном фильме Марлена Хуциева «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»), к сожалению, относительно рано ушедший из жизни) и Виталий Кольцов. Зная наши затруднения в институте, руководство объединения предложило и нам с Шамшуриным снять короткометражку по одному из рассказов Шолохова, с тем чтобы все три фильма составили альманах, который можно было бы выпустить на экраны страны. (Забегая вперед, скажу, что так и произошло. Только новеллу «Продкомиссар», в силу разных обстоятельств, поставил не Валентин Попов, а его однокурсник по ВГИКу Олег Бондарев. Фильм под названием «В лазоревой степи» вышел на всесоюзный экран в 1971 году, и начинался он нашей сорокапятиминутной киноновеллой, называвшейся «Коловерть».)

Мы с Владимиром Шамшуриным поразмышляли некоторое время, посоветовались с нашим мастером Е. Л. Дзиганом и решили принять предложение руководства объединения. И тут же бросились перечитывать «Донские рассказы» Шолохова, с желанием найти подходящий рассказ. В процессе чтения выяснилось: все лучшие, как нам казалось, рассказы из этой книги были уже экранизированы нашими предшественниками, режиссерами, начинавшими свой творческий путь в пятидесятые и шестидесятые годы. К творчеству Шолохова в те годы был большой интерес. И все же один рассказ пришелся нам по душе – рассказ «Коловерть», который и лег в основу сценария.

Ознакомившись с рассказом, руководство объединения одобрило наш выбор и предложило привлечь к написанию сценария Юрия Борисовича Лукина, журналиста, известного литератора, бывшего когда-то первым редактором третьей и четвертой книг романа «Тихий Дон». Лукин близко знал Шолохова и являлся автором или соавтором многих сценариев, написанных по произведениям именитого писателя. Как выяснилось в дальнейшем, Шолохов, друживший с Лукиным долгие годы, никогда не вмешивался в его сценарную работу и не возражал против каких-либо переделок своей прозы. Одним словом, привлечение Лукина к написанию киносценария, по мнению руководства объединения, являлось залогом успешного прохождения готового сценария по инстанциям.

Нам с Шамшуриным, конечно, хотелось самостоятельно написать сценарий, но мы не стали возражать. И в дальнейшем не пожалели об этом. Как выяснилось впоследствии, Лукин оказался добрым, интеллигентным человеком, очень творческим, и его участие в работе над сценарием было крайне полезным.

Съемочная группа у нас подобралась неплохая. Оператором был назначен тоже дипломник – Григорий Шпаклер. Он уже несколько лет работал на «Мосфильме» ассистентом оператора и заочно учился во ВГИКе. Художником-постановщиком стал Константин Степанов – опытный профессионал, за плечами которого к этому времени было уже несколько картин. На должность директора фильма был назначен Виктор Федорович Макаров, работавший до того на Киностудии имени М. Горького. Писать музыку к фильму мы пригласили композитора Михаила Павловича Зива, автора замечательной музыки к фильму Григория Чухрая «Баллада о солдате».

И актерский состав подобрался крепкий. На роли в фильме были утверждены актеры Анатолий Солоницын и Юрий Назаров, работа которых в фильме «Андрей Рублев» была выше всяких похвал; Надежда Федосова, ярко и остро сыгравшая большие роли в двух недавних фильмах Ю. Райзмана; Юрий Смирнов – незабываемый Петр Мелехов, брат Григория Мелехова из фильма «Тихий Дон» (к сожалению, судьба этого актера после «Тихого Дона» долго не складывалась, и Смирнов стрелялся, желая покончить жизнь самоубийством; к счастью, его спасли, но он остался без левой руки, что не помешало его дальнейшей карьере в кино); к месту пришлись и замечательный белорусский актер Павел Кармунин, и актер, служивший в тот период в Театре Сатиры, Владимир Козел, психологически тонко сыгравший начальника контрразведки Туманова в фильме «Адъютант его превосходительства». Работа с этими мастерами доставила нам, молодым режиссерам, немало радостных минут. А с Анатолием Солоницыным мы подружились на долгие годы.

Натурные съемки наша съемочная группа проводила на родине М. Шолохова в станице Вешенской и в ее окрестностях. Многие улицы сохранились там в том виде, какими они были в двадцатые годы, время почти не коснулось их. В съемках принимали участие местные казаки, некоторые из них еще помнили события гражданской войны на Дону, об одной из страниц которой должен был рассказать наш фильм.

Павильонные съемки проходили на «Мосфильме» в павильоне № 4. Помню как сейчас.

Не буду рассказывать о трудностях, возникавших по ходу съемок, которые обычно сопровождают всякую картину. Скажу только: фильм мы сдали в положенный срок в начале декабря 1970 года. Принимал готовый фильм только что назначенный генеральным директором «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов, бывший генерал московской милиции, крупный мрачный мужчина с простоватым лицом рабочего. Он буквально обливался слезами во время просмотра нашей киноновеллы «Коловерть», имевшей трагический финал.

Двадцать девятого декабря 1970 года мы с В. Шамшуриным защитили диплом во ВГИКе и получили оценку «отлично».

А уже двадцать четвертого февраля 1971 года я был зачислен в штат «Мосфильма» режиссером 3 категории.

Началась новая жизнь. Начались поиски материала для первого полнометражного фильма. Тут пришлось в полной мере вкусить все трудности непростой жизни на студии, где существовала жесткая система отбора драматургического материала. Кроме того, имелось немало скрытых препятствий для желающего снять свой первый большой фильм. И без знания механизмов по преодолению этих препятствий начинающему режиссеру было непросто получить постановку полнометражного фильма. Помимо высоких требований, которые предъявлялись к литературной основе, редактура творческих объединений, главная редакция и руководство киностудии зорко следили за тем, чтобы каждый сценарий соответствовал духу партийной идеологии, существовавшей в государстве. То есть редактура, помимо своей прямой работы, выполняла еще и цензорские функции. В этом деле часто бывали перегибы. Студийное начальство и члены редколлегий считали, что лучше «перебдеть», чем «недобдеть». Всякий талантливый неординарный сценарий попадал в жесткие идеологические тиски, и не каждый из них добирался до экрана, а если добирался, то нередко с немалыми потерями. В меньшей степени от этой системы страдали так называемые «конъюнктурные» сценарии, то есть сценарии «на злобу дня» или посвященные «славному революционному прошлому страны». Здесь редакторы и чиновники нередко закрывали глаза на просчеты и качество драматургии. Легче проходили и сценарии тех драматургов и режиссеров, у которых имелись серьезные покровители, способные замолвить за них слово в различных высоких инстанциях и «отбить» всякого рода претензии, доходившие порой до абсурда.

У меня таких покровителей не было. В силу этого немало замыслов в первые годы работы на студии так и не удалось осуществить.

В Первом объединении, в штате которого отныне я числился (поясню: весь творческий состав киностудии – режиссеры, операторы, художники, вторые режиссеры, директора картин – был поделен на несколько объединений, так было проще решать производственные задачи и рулить процессом создания фильмов), так вот, в Первом объединении мне предложили сценарий о жизни летчиков под названием «Взлетная полоса», написанный тремя авторами: профессиональным драматургом Олегом Стукаловым, летчицей Мариной Попович и Тамарой Кожевниковой, инженером-техником по обслуживанию истребителей, участницей прошедшей войны. Сценарий мне резко не понравился. Он был очень прямолинейный, полный штампов и поверхностных решений. Не хотелось с такой слабой драматургией дебютировать в большом кинематографе. Поразмышляв серьезно на эту тему, я отказался.

Редактор нашего объединения Валерий Карен предложил мне ознакомиться с повестью писателя Виктора Муратова «Мы убегали на фронт». Повесть рассказывала о двух мальчишках, которые в конце войны убежали на фронт, спрятавшись в товарном вагоне. Мальчишки боялись, что война закончится и они не успеют повоевать. К повести проявили интерес в объединении детских и юношеских фильмов «Юность», руководил которым в то время режиссер Александр Григорьевич Зархи, подозрительно оглядевший меня при нашем знакомстве с ног до головы, словно я был замешан в чем-то непристойном. Вообще Александр Григорьевич был человеком весьма своеобразным и особой любовью к своим коллегам не отличался, особенно к молодым.

Прочитав повесть, я заинтересовался ею. Повесть была написана просто, незатейливо, но в ней было живое дыхание жизни, интересный набор событий, что и привлекло меня. Поразмыслив над прочитанным и прикинув, как можно было бы выстроить драматургию будущего фильма, я встретился с автором. И мы вместе стали работать над сценарием.

Виктор Муратов был военный человек. Лет на семь старше меня. Находясь на армейской службе, он заочно окончил Литературный институт. Имел звание подполковника или полковника (теперь уже не помню) и работал в Министерстве обороны СССР литературным сотрудником маршала Советского Союза А. А. Гречко, бывшего в тот период военным министром. Муратов записал в литературной форме мемуары маршала, воплотившиеся в двух книгах – «Битва за Кавказ» и «Через Карпаты», в которых немалое место отводилось участию в боевых действиях на фронте тогдашнего главы советского государства Леонида Брежнего.

Виктор Муратов был человеком неглупым, но весьма консервативных взглядов. Непросто шла у нас совместная работа. Я тяготел к поэтическому прочтению материала, желал уйти от бытовизма и прямолинейности, имевших место в повести, Муратов же был сугубым реалистом и с трудом воспринимал разного рода новации в области формы и метафорические образы, способные придать кинематографическому рассказу поэтический оттенок. Борьба двух разных начал, которые воплощал каждый из нас, нашла отражение в готовом сценарии, получившем название «Быть!», который через полгода после начала совместной работы мы представили на суд редколлегии объединения «Юность». Там сценарий встретили без особого энтузиазма, подвергли критике – члены редколлегии с трудом восприняли форму сценария, ретроспекции, имевшие в нем место, обращавшие зрителя к древнегреческой мифологии. Нам предложили переделать многие вещи. Через два месяца мы представили редколлегии второй вариант, и опять жесткая, по большей части несправедливая критика. Отношения с Муратовым к этому моменту разладились (уж слишком разными мы были), сценарий завис в неопределенности. И некоторое время спустя я принял решение отказаться от участия в этой работе, считая ее в сложившихся обстоятельствах неперспективной.

Итак, потратив на данный проект около года, я оказался в нулевой точке, с которой начал.

Наступила весна 1972 года, а я все еще не имел сценария для работы. Прошло больше года с момента моего поступления в штат, и вот такой неутешительный итог. Срочным порядком я принес в Первое объединение пару идей, казавшихся мне интересными для воплощения на экране, но они были отвергнуты.

И тут директор объединения (теперь эту должность занимала Лидия Васильевна Канарейкина, опытный организатор производства, только что завершившая работу на большом масштабном проекте «Освобождение» режиссера Ю. Озерова, где она была директором картины) и худрук Г. В. Александров предложили мне вернуться к сценарию «Взлетная полоса», от которого я отказался год назад. Правда, теперь мне уже предлагалось делать фильм по этому сценарию не одному, а в паре… с моим бывшим сокурсником и сорежиссером по дипломному фильму Владимиром Шамшуриным, чего мне, признаюсь, совсем не хотелось. Хотелось работать самостоятельно. Работа вдвоем трудна, требует согласования каждого элемента, каждой детали, а это мучительный процесс. Ведь все мы разные и каждый художник видит мир по-своему. Не одну бессонную ночь провел я в думах, прежде чем согласился на совместную работу. Если откажусь, рассуждал я, то неизвестно, сколько еще продлится мое безработное существование. А работать хотелось. Очень! К тому же меня согревала мысль, что мы с Шамшуриным сумеем вместе существенно переработать сценарий и внесем в него живую струю.

Итак, я согласился работать в паре, да еще со слабым сценарием, который отверг больше года назад. Такой вот зигзаг судьбы!

Нас с Шамшуриным быстро запустили в режиссерскую разработку (для непосвященных – это первый этап работы над будущим фильмом). Оператором назначили Бориса Брожовского, молодого, способного, снявшего уже пару картин, художником – опытную Наталью Мешкову. Это были крепкие профессионалы и, что немаловажно, приятные в общении люди. Вместе с ними мы написали режиссерский сценарий, в котором, по нашему мнению, нам удалось преодолеть многие недостатки литературного первоисточника.

Наступило лето 1972 года. В руководстве Первого объединения произошли перемены. Г. В. Александрова, человека уже не молодого, на посту художественного руководителя сменил Сергей Федорович Бондарчук. Вот к нему-то и попал наш режиссерский сценарий, который предстояло обсудить худсовету объединения во главе с новым худруком, прежде чем запустить съемочную группу в подготовительный период.

И здесь мы с Шамшуриным, как выяснилось впоследствии, совершили роковую ошибку. Мы дали Бондарчуку, не читавшему ранее литературный сценарий, помимо нашего режиссерского варианта еще и экземпляр литературного сценария. Дабы он мог сравнить наш вариант с первоисточником и оценить проделанную нами работу.

Бондарчук находился тогда в зените славы. За плечами у него были очень успешные картины «Судьба человека», удостоенная Ленинской премии, и «Война и мир», получившая престижную премию американской киноакадемии «Оскар». Лишь недавно он вернулся из Италии, где снимал фильм «Ватерлоо», имевший большой успех на Западе и у нас в стране. Любимец начальства, баловень судьбы, произведения искусства, следует сказать, он оценивал только по «гамбургскому счету». К конъюнктурным сценариям Бондарчук относился, мягко говоря, со сдержанной брезгливостью. Но понимал, что вообще обойтись без них в кинопроизводстве невозможно. Есть план и прочее. Но уж если подобный сценарий «на злобу дня» не выдерживал никакой критики, то он безжалостно от такого избавлялся.

Бондарчук прочел литературный сценарий «Взлетная полоса», был потрясен его низким художественным уровнем и не стал читать режиссерский сценарий, решив, что он ненамного лучше. Об этом я узнал лишь некоторое время спустя, после целого ряда печальных событий, последовавших за этим.

Бондарчук подверг сценарий на худсовете жесткой критике. И картину закрыли. Был такой термин на «Мосфильме». «Закрыли» – то есть остановили производство фильма. Иногда фильм закрывали навсегда, иногда временно. Мы с Шамшуриным, ожидавшие иного результата, были буквально раздавлены. «Что же нам делать?» – спрашивали мы у Сергея Федоровича. «Ищите хорошего драматурга, который сумеет переделать сценарий и доведет его до художественного уровня, – ответил Бондарчук. И предложил: – Вон Гена Шпаликов сидит сейчас без дела. Пригласите его… Он – мастер!»

Легко сказать: пригласите Шпаликова! Литературный сценарий утвержден в Кинокомитете, гонорар авторам выплачен за него полностью. К тому же сами авторы считают, что написали хороший сценарий и нет нужды кого-то еще приглашать для его исправления. Мы оказались в тупиковой ситуации.

И все же желание работать победило. Мы связались с Геннадием Шпаликовым, ярким драматургом, имя которого было овеяно славой в кинематографической среде в шестидесятые годы. Фильмы по его сценариям «Я родом из детства», «Застава Ильича», «Я шагаю по Москве» знали все. Кроме того, сам он как режиссер поставил талантливую картину «Долгая счастливая жизнь».

Я был шапочно знаком со Шпаликовым. Еще до учебы во ВГИКе я работал на кинокартине «Застава Ильича» (реж. М. Хуциев), которая снималась на Киностудии имени М. Горького, и Шпаликов, будучи автором сценария этого фильма, нередко появлялся на съемках в павильоне, где мы и познакомились.

Мы с Шамшуриным позвонили Шпаликову и договорились с ним о встрече.

Надо сказать, у Шпаликова в то время был трудный период в жизни. Несколько сценариев его были отклонены начальством Госкино. Он сидел без работы. Пил. Часто ссорился с женой, нередко уходил из дома, ночевал, скитаясь по приятелям и знакомым. Многие прежние друзья из-за такого образа жизни сторонились его.

И тут появляемся мы со своей проблемой. И что мы, начинающие режиссеры, могли ему предложить? Работу литературного «негра». Не более того. Чтобы он, без упоминания его фамилии в титрах, за наши личные деньги переделал сценарий. Для оплаты его работы мы с Шамшуриным, вчерашние студенты, наделав долгов, собрали сумму в четверть гонорара, положенного в те годы кинодраматургу за сочинительство. Трех авторов «Взлетной полосы» нам с немалым трудом удалось уговорить на переделку сценария. Мы пообещали им, что от них не потребуется денег и в титрах не будет четвертой фамилии. Получили на это «добро» и главного редактора Первого объединения Валерия Карена, сменившего к этому времени на этом посту Л. Нехорошего, ставшего теперь главным редактором «Мосфильма».

Шпаликов согласился на наши условия. Он крайне нуждался в деньгах и хотел работать.

Втроем мы засели в моей квартире в доме на Зеленодольской улице в Кузьминках (Шпаликов находился там безвылазно – таково было наше условие), и работа началась. Предварительно мы обсуждали какую-либо сцену, затем Гена садился за пишущую машинку и сочинял. В эти дни Шпаликов не пил, принимал успокоительные лекарства и работал по шесть-семь часов в день. Надо отдать должное моей жене Надежде, которая взяла на себя все заботы по обеспечению его всем необходимым.

Вечерами, закончив работу, за чаепитием мы вели долгие беседы на самые разные темы. Гена был весьма интересным собеседником. И занимательные его рассказы доставляли нам немалое удовольствие. Подобное времяпровождение длилось восемь или девять дней. Это были счастливые дни, запомнившиеся мне навсегда.

Шпаликов успешно потрудился, переделывая сценарий, нашел ряд интересных решений, изменил кое-что композиционно, ярче прописал характеры и внес немало запоминающихся деталей. Мы с Шамшуриным остались довольны.

Два дня потребовалось на перепечатку текста у машинистки, и вскоре готовый сценарий в количестве трех экземпляров лежал на столе у главного редактора объединения В. Карена.

Увы, наши с Шамшуриным хождения по мукам на этом не закончились.

Вернувшись из Кузьминок к себе домой и, поругавшись в очередной раз с женой, издевательски заявившей ему, что он поступил глупо, согласившись работать «негром», да еще за такие небольшие деньги, Шпаликов, крепко выпив, явился на следующий день к главному редактору Карену, устроил скандал и потребовал, чтобы ему выплатили половину гонорара, причитающегося авторам за сценарий, и в дальнейшем поставили его фамилию в титры. После таких требований возмущенный Карен заявил, что он знать ничего не хочет про шпаликовский сценарий, при нас с Шамшуриным выбросил все три экземпляра в мусорную корзину и посоветовал забыть о нем навсегда. Взамен этого пообещал сделать все возможное, чтобы убедить Бондарчука дать согласие на съемку сценария, который был написан основными авторами.

И опять решение вопроса зависло в воздухе. Наша «безработная» жизнь продолжилась. Подобное положение длилось уже несколько месяцев.

Устав ждать и не веря больше в успех нашего бесперспективного дела, Шамшурин стал заниматься новым проектом. Ему и двум другим молодым режиссерам, Виталию Кольцову и Сергею Ерину, предложили снимать альманах, состоящий из трех новелл, по рассказам писателя Дмитрия Холендро. С Холендро заключили договор на написание сценария, и вместе с режиссерами он начал работу. (К слову сказать, этот фильм так и не состоялся.)

Я же, оставшись один, лишенный каких-либо перспектив, продолжал обивать пороги нашего объединения, главной редакции студии, которые в свое время утвердили сценарий «Взлетной полосы», чтобы те, кто принимал в этом участие, повлияли на Бондарчука и тот дал бы «добро» на новый запуск сценария в производство.

К давлению на Бондарчука подключилась и Марина Попович, в тот период жена космонавта Павла Романовича Поповича, пользовавшегося, как и все первые космонавты в нашей стране, большой всенародной любовью и уважением чиновников. Со скрипом дело все же сдвинулось с мертвой точки. Сергей Федорович был человеком добрым, отходчивым, и, случалось, давал слабину, жалея самых разных людей, стараясь им как-то помочь.

Итак, в феврале 1973 года я повторно – теперь уже один, без сорежиссера – был запущен в режиссерскую разработку. Имея на руках талантливый сценарий Г. Шпаликова, я был вынужден работать с прежним вариантом. И все же постепенно, шаг за шагом, мне удалось перетащить в исходный сценарий некоторые сцены и детали из сценария Шпаликова.

На новом этапе мне пришлось работать уже с другой творческой группой: Брожовский и Мешкова, не дождавшись повторного запуска, ушли на другие проекты.

Теперь оператором-постановщиком был назначен Игорь Черных, дотошный, преданный своему делу профессионал, снявший до нашей встречи ряд хороших картин, среди которых «Аленка» (реж. Б. Барнет), «Большая дорога» (реж. Ю. Озеров), «Бриллиантовая рука» (реж. Л. Гайдай). Художником-постановщиком стал Борис Немечек, талантливый мастер, остроумный человек, участвовавший в создании фильмов «Баллада о солдате» и «Чистое небо» (реж. Г. Чухрай), «У твоего порога» (реж. В. Ордынский), «Берегись автомобиля» (реж. Э. Рязанов) и др.

Борис Немечек работал в паре со своей женой, Элеонорой Немечек, являвшейся художником-декоратором. В последующие годы Элеонора Немечек, после смерти мужа, работала со мной в качестве художника-постановщика на трех картинах, и я благодарен судьбе за это.

Вторым режиссером на картину был назначен Леонид Васильевич Басов, старейший работник студии, бывший в пятидесятые годы заместителем И. Пырьева, когда тот руководил «Мосфильмом», являясь генеральным директором. Теперь Басов стал пенсионером, сменил род деятельности и время от времени работал в съемочных группах. Второй режиссер, надо признать, он был средний, но благодаря своему авторитету умел успешно решать необходимые производственные вопросы. Что было на пользу картине. Кроме того, он познакомил меня с некоторыми известными кинематографистами, и в частности с несравненной Любовью Петровной Орловой, с которой он был в дружеских отношениях. Знакомство с Орловой и полтора часа, проведенные с нею в личном общении в тот день, запомнились мне навсегда…

Переделки, которые были внесены в сценарий во время режиссерской разработки, на этот раз, в общем-то, с оговорками удовлетворили Бондарчука, и съемочную группу запустили в подготовительный период. Началась обычная для этого этапа работа: планирование объектов и сроков съемок, написание эскизов декораций, выбор натуры.

Начались поиски актеров. Особенность этого процесса заключалась в следующем. События в сценарии развивались в двух временных пластах: в годы войны, когда главные герои были молоды, и в настоящее время, то есть в 1973 году, где герои стали старше на тридцать лет. Мне не хотелось в сценах военного времени и в сценах, относящихся к сегодняшнему дню, снимать разных актеров (совсем молодых и пятидесятилетних). Хотелось, чтобы оба возраста сыграли одни и те же исполнители – из тех, что будут постарше. Это определенным образом усложнило задачу. Нужны были актеры, которых с помощью грима можно было сделать значительно моложе относительно их собственного возраста.

В результате долгого поиска, проб грима и многочисленных кинопроб на главные роли были утверждены следующие актеры: Игорь Ледогоров (стал летчиком Иваном Клиновым, побывавшим у немцев в плену и после войны в сталинских лагерях), Лариса Лужина (стала Надеждой, воевавшей в одном полку с Клиновым и любившей его), Владимир Заманский (стал Дмитрием Грибовым, ставший другом главного героя, дослужившимся в послевоенные годы до генерала и ставшим в будущем мужем Надежды).

С участниками современных сцен было проще. На роль Ирины, дочери Надежды, я пригласил Наташу Бондарчук, с которой мы учились в одно время во ВГИКе и поддерживали дружеские отношения. (Сам С. Ф. Бондарчук, следует отметить, отнесся довольно сдержанно к утверждению дочери на эту роль.) Роль летчика-испытателя Ягодкина досталась актеру театра «Современник» Владимиру Земляникину, моему близкому приятелю, который снимался еще в моих студенческих фильмах. На роль Клавдии, жены Клинова, была утверждена Зинаида Кириенко. До Кириенко я пробовал на роль Клавдии талантливую актрису Люсьену Овчинникову, и она очень подходила на эту роль, но от Овчинниковой пришлось отказаться из-за ее пристрастия в этот период к алкоголю (Овчинникова даже на важную для нее кинопробу пришла нетрезвой). Я не мог рисковать.

Еще об одном актере, принимавшем участие в наших кинопробах, хочу вспомнить. Это был Олег Янковский. Я пригласил его на роль Бориса, конструктора, мужа Ирины. Янковский на пробах был хорош, точен. Но имела место одна деталь: в тот период Янковский носил усы и категорически отказался их сбривать. А мне виделся в этой роли исполнитель без усов. Так мы и разошлись, не договорившись, о чем я жалел впоследствии. Конечно, надо было мне согласиться: черт с ними, с усами! Но я был молод, амбициозен и не хотел прогибаться под артиста, приглашенного на роль второго плана.

И вот исполнители ролей утверждены, натура выбрана, цеха приступили к разработке декораций. Наступил радостный момент – я со своими товарищами вошел в долгожданный съемочный период.

Натуру мы снимали на трех аэродромах: в Монино под Москвой (военные эпизоды), в Краснодаре и в Дягилево под Рязанью (сцены, показывающие современную авиацию). Нам повезло: руководство ВВС назначило главным консультантом на картину генерал-лейтенанта авиации Ивана Федоровича Мадяева, доброжелательного, интеллигентного человека весьма либеральных взглядов, любящего кино. Только благодаря его усилиям при съемках аварийного падения истребителя для нас подняли в воздух на вертолете с помощью тросов и сбросили с большой высоты вниз, а затем еще и подорвали истребитель МИГ-21. Ведь тогда ни о какой компьютерной графике и речи не было. Кроме того, с помощью И. Ф. Мадяева съемочная группа впервые смогла показать на экране истребитель МИГ-23. В этой связи вспоминаю курьезный случай, рассказанный тем же Иваном Федоровичем. Долгое время истребитель МИГ-23 запрещалось снимать в игровом кино. В эту пору Мадяев оказался по делам службы в ФРГ, в Гамбурге. Приехав в аэропорт, он остановился у газетного киоска, чтобы купить газету, и увидел в продаже несколько моделей боевых самолетов разных стран. Среди них был и советский МИГ-23, с подробным описанием всех его технических характеристик. Удивлению генерала не было предела.

Про съемочный период подробно рассказывать не имеет смысла. Скажу только, что группа трудилась дружно и дело спорилось. Актеры, особенно «старики» – Ледогоров, Лужина и Заманский, – были увлечены своим делом и старались всегда помочь мне, если возникали затруднения – ведь я снимал свою первую полнометражную картину и не имел необходимого опыта.

Был, правда, во время съемочного периода один случай, который подпортил общую положительную картину.

В те годы актерским отделом «Мосфильма» руководил Адольф Михайлович Гуревич, человек весьма неприятный, с замашками самодура, проявлявшимися в его отношениях с рядовыми актерами из числа ему подчиненных и начинающими режиссерами. В свое время на одном из профсоюзных собраний актер Л. Г. Пирогов, наблюдая, как Гуревич унижает штатных актеров, громко заявил ему: «Вы знаете, Адольф Михайлович, хорошего человека Адольфом не назовут!» В описываемое время на «Мосфильме» существовало положение, утвержденное генеральным директором студии: при выборе актеров приглашать в обязательном порядке на роли второго плана и ролевые эпизоды в основном только штатных артистов киностудии. От такого положения вещей страдали в первую очередь те же начинающие режиссеры, не имевшие достаточного авторитета. Им насильно навязывали штатных артистов, лишая свободы выбора, и они мало что могли с этим поделать. И следил за исполнением этого дурацкого положения А. Гуревич. Так вот этот самый Гуревич запретил мне снимать в небольшой, но весьма существенной по смыслу роли артиста Евгения Евстигнеева. Взамен мне было предложено взять на эту роль малодаровитого штатного артиста, находившегося в это время в простое. Гуревич в категорической форме требовал, чтобы я снимал только этого артиста. И когда я все же, наперекор ему, потратив немало усилий, отснял в данной роли Е. Евстигнеева, сыгравшего ее с блеском, начальник актерского отдела отказался выплатить Е. Евстигнееву гонорар. Дело дошло до скандала! Очень жалею, что впоследствии сцену с участием Евстигнеева пришлось вырезать из фильма по настоятельному требованию директора студии Н. Сизова. Слишком откровенно свидетельствовала она, по мнению Сизова, о непростой, лишенной блеска жизни бывших фронтовиков, оказавшихся ненужными в мирное время, а такой подход к показу на экране фронтовиков у тогдашних идеологов был не в чести!

Но вот съемки завершены. Группа приступила к монтажу картины. Готовую сборку фильма следовало показать – таков был порядок – художественному совету объединения, куда, помимо редактуры и руководства, входили авторитетные режиссеры, операторы, художники. В тот день, когда мы показывали собранную картину художественному совету, Бондарчука в Москве не было, он находился в командировке за границей. Картину принимали директор объединения, главный редактор и заместитель Бондарчука по работе художественного совета – Г. В. Александров. Был на худсовете и мой мастер, Ефим Львович Дзиган.

Сдача картины на худсовете прошла успешно. Съемочную группу хвалили, мне, как режиссеру-дебютанту, было сказано немало хороших слов. Нас поздравили с успехом. Поздравил меня и Дзиган с удачной работой. Я был счастлив.

Но, как оказалось, радость съемочной группы и моя была преждевременной. Через три дня картина была представлена на суд директора «Мосфильма» Н. Сизова и главной редакции студии. И вот здесь-то и произошла катастрофа, чего ни я, ни мои товарищи по работе над фильмом никак не ожидали.

Прежде чем об этом рассказать, следует кое-что пояснить.

Картина наша, отныне получившая название «Небо со мной», рассказывала о драматической судьбе боевого летчика Ивана Клинова. Клинов был сбит в воздушном бою. Контуженный, с трудом приземлился на вражеской территории. Застрелиться не смог. Оказался в немецком концлагере. Пытался бежать оттуда – неудачно. Когда кончилась война, был осужден за то, что находился в плену, и провел в советских лагерях десять лет, пока не был реабилитирован в 1955 году. Только после этого Клинов сумел вернуться к нормальной жизни. Но многое, увы, уже было безвозвратно утеряно.

ХХ съезд партии и доклад на нем главы советского государства Н. С. Хрущева, осудившего культ личности Сталина, взволновавший в свое время советское общество, после чего стало возможным открыто говорить о беззакониях сталинского режима – всё это к 1974 году осталось далеко позади. Оттепель закончилась. У власти уже восемь лет находился Л. И. Брежнев, человек весьма расположенный к Сталину и его деятельности. Постепенно последовал откат от решений ХХ съезда, из произведений искусства раз за разом стала исключаться тема «культа». А потом она и вовсе исчезла. В феврале 1974 года из страны был выслан Александр Солженицын. На другой день после высылки А. Солженицына был издан приказ на государственном уровне, запрещавший произведения писателя и санкционировавший изъятие его книг из библиотек и книготорговой сети… Неоднократно, будучи участником различных художественных советов, я был свидетелем того, как из мосфильмовских лент вымарывались сцены и мотивы, связанные с беззаконием сталинского времени. Будто этого беззакония и не было вовсе.

Итак, в дирекции студии состоялся просмотр нашего фильма. После просмотра директор Сизов вышел из просмотрового зала с мрачным лицом человека, оскорбленного в лучших чувствах. На обсуждении он заявил, что молодой режиссер (то есть я) не оправдал надежд, возлагавшихся на него, и снял плохую картину. Говорить в открытую о том, что всему виной явилась «тема культа личности Сталина», отчетливо прозвучавшая в фильме, он не стал. Видимо, было не совсем удобно. А то, что причина «неудачи» крылась именно в этом, я узнал некоторое время спустя от вернувшегося из поездки С. Бондарчука.

А тогда на худсовете Н. Сизов буквально уничтожил меня, говоря о моем якобы непрофессионализме. И то в картине, по его словам, не получилось, и другое, и третье. И сотрудники Первого объединения, горячо хвалившие картину тремя днями ранее, либо молчали, ошарашенные такой оценкой, либо вынужденно поддакивали ему. Жаль, в этот момент не оказалось рядом Е. Дзигана, который непременно встал бы на мою защиту, невзирая ни на какие авторитеты. Но он не приехал, уверенный после похвал на худсовете объединения, что все будет в порядке. Мои товарищи по работе – Черных, Немечек, Басов – были потрясены результатом обсуждения картины в генеральной дирекции.

Отделался молчанием на обсуждении и Г. В. Александров, замещавший С. Бондарчука в его отсутствие, человек весьма непростой, прошедший сложную школу жизни в сталинское время. Что касается оценочных суждений, Григорий Васильевич редко высказывался определенно, только если была полная ясность во мнении вышестоящего начальства. А так мастер кинокомедий отделывался общими фразами идеологического толка.

Вообще Григорий Васильевич Александров был вещью в себе. При всем внешнем дружелюбии он был очень закрытым человеком. Рассказывая где-либо о своей жизни и работе над своими комедиями, он мало сообщал подлинных фактов, а любил, мягко выражаясь, присочинить то, чего не было. Я был свидетелем любопытной сцены. Однажды Александров вместе с Л. Орловой, будучи на студии, зашли в кабинет директора Первого объединения Л. Канарейкиной, где в это время находились несколько сотрудников, и я в том числе, и остались пить вместе с нами чай. Александров все время что-то бодро рассказывал своим обычным несколько простуженным голосом, и когда его заносило в сторону сочинительства, Орлова останавливала его упреждающим восклицанием: «Григорий Васильевич!..» И Григорий Васильевич сбавлял обороты, стараясь держать в рамках свою неуемную фантазию. Потом он забывался и опять начинал привирать. В тот день на чаепитии Александров стал рассказывать историю о том, как во время Гражданской войны он по заданию большевиков работал в поезде белого генерала Шкуро электромонтером и передавал красным разведданные. Услышав это, Орлова вновь воскликнула подчеркнуто упреждающим тоном: «Григорий Васильевич!..» И опять Александров вынужден был сбавить ход и остудить свою фантазию.

Недавно по каналу ОРТ был показан сериал «Любовь Орлова и Григорий Александров». Герои далеки от реальных Орловой и Александрова, как Улан-Батор от Москвы. Создалось ощущение, что актеры на роли героев выбирались по принципу: чем меньше они внешне похожи, тем лучше. Это вообще тенденция сегодняшнего дня – не думать о сходстве актеров с историческими персонажами, которых они воплощают на экране. Особенно отвратительно выглядело поведение героя сериала (арт. А. Белый) в сценах, где он по воле драматургов и режиссера пытается встать на защиту сначала арестованного органами НКВД драматурга Николая Эрдмана, а потом оператора Владимира Нильсена, снимавшего с Г. Александровым фильмы «Веселые ребята», «Цирк» и «Волга-Волга»; он был больше чем оператор – он был сорежиссером на этих картинах и автором многих трюков. Ничего подобного в жизни не происходило. Александров был человек крайне осторожный. Очень лояльный к советской власти, разделявший ее идеологию. И никого из числа своих знакомых, попавших под арест, никогда не пытался защитить. Безответственно делать из такого осторожного человека отважного героя. По рассказу вдовы оператора В. Нильсена балерины Иды Пензо, Григорий Александров, узнав от нее об аресте мужа, настолько был перепуган, что потерял дар речи. А потом, выступая на собрании творческих работников кино, признался в отсутствии у него бдительности, ссылаясь «на гипнотическую силу Нильсена».

Но вернемся к несправедливой критике фильма «Небо со мной» на обсуждении в генеральной дирекции «Мосфильма». Не знаю, удалось бы мне пережить все это, если бы в тот вечер я не выпил бутылку водки. Только это и спасло! А утром, на следующий день, дышать уже стало легче.

Когда через несколько дней вернулся из-за границы С. Бондарчук, выяснилось, как я уже говорил, в чем суть дела. Сизов вызвал его к себе в кабинет и недовольно заявил: «Что же это, Сергей… У тебя в объединении делают антисоветские картины, а ты и в ус не дуешь!» Только после этого заявления директора «Мосфильма» стало ясно, где собака зарыта. Николай Трофимович Сизов был в целом приличным человеком и неплохим руководителем, но здесь он поступил жестоко, облыжно обвинив молодого режиссера в неумении работать и не объяснив прямо, в чем причина такой жесткой оценки.

Следует отметить, что С. Бондарчук, срочно посмотревший после этого фильм, будучи человеком искренним и эмоциональным (он не раз смахивал слезу во время драматических моментов), твердо встал на мою защиту. Он резко отверг обвинения в непрофессионализме, уточнил суть предъявленных картине идеологических обвинений и помог мне, хотя и с художественными потерями, довести начатое дело до благополучного конца. За это я ему бесконечно благодарен. Но тема культа личности вывалилась из фильма, как из телеги мешок с зерном на сельской дороге. Мне пришлось, следуя советам Бондарчука и требованиям Сизова, вырезать ряд сцен, одна из которых была особенно дорога мне (это сцена в вагоне метро, где беседовали о своей нынешней жизни два бывших фронтовика, обделенных судьбой, – герои И. Ледогорова и Е. Евстигнеева). Кроме этого, пришлось переозвучить текст в ряде ключевых эпизодов. В новой подрезанной версии фильма герой Ледогорова уже не сидел в сталинских лагерях, а провел несколько лет в разных госпиталях, поправляя пошатнувшееся за время немецкого плена здоровье. Чистейшая глупость, но пришлось с этим смириться. Ведь речь шла о моей дальнейшей судьбе на студии и в кино.

Хочу повторить еще раз: участие С. Бондарчука в защите фильма трудно переоценить. Благодаря его поддержке моя кинематографическая судьба сложилась более или менее удачно, а могло бы быть по-другому. Никогда не забуду его тост, который он произнес на дружеской вечеринке по поводу сдачи нашего фильма, проходившей в узкой компании. «Ты – режиссер, ты это доказал! За тебя! – сказал он. И лукаво добавил: – Но помни, есть еще понятие – гениальный режиссер!» Имея в виду, что просто быть режиссером мало что значит, надо иметь нечто большее. Свой особый художественный мир. Сказано это было в присутствии замечательных людей: оператора В. Юсова (в тот период он вместе с Бондарчуком приступил к работе над картиной «Они сражались за Родину») и моих товарищей по работе над фильмом «Небо со мной» Б. Немечека, И. Черных, Л. Басова и редактора фильма Э. Смирнова. К сожалению, из свидетелей этого разговора сегодня жив лишь один – оператор Игорь Черных.

Воскрешая в памяти события того давнего времени, связанного со сдачей фильма «Небо со мной», я вспомнил историю, произошедшую с самим Сергеем Федоровичем Бондарчуком. У прославленного мастера в жизни тоже не все было гладко. Случались события весьма драматические. Никогда не забуду, как в 1973 году его прессовало партийное и кинематографическое начальство, настаивая на том, чтобы он взялся за экранизацию книги маршала Советского Союза А. Гречко «Битва за Кавказ». Таково было желание самого Брежнева. Только Бондарчук и никто другой, считал Леонид Ильич, должен снять это бессмертное произведение, одним из героев которого был он сам. Актер Евгений Семенович Матвеев, видевший себя в роли Брежнева, не раз останавливал Бондарчука на студии с вопросом: «Когда же, Сережа, мы начнем фильм о Брежневе? Чего ты тянешь?» И Бондарчуку стоило немалых душевных сил отказаться от этого предложения. Мы, коллеги Бондарчука по работе в Первом объединении, видели, как он ходил в те дни с серым лицом. И все же Сергей Федорович отказался. Ему, правда, припомнили этот отказ. Во время съемок фильма «Они сражались за Родину» министр обороны маршал А. Гречко серьезно ограничил киногруппу в предоставлении ей для съемок батальных сцен необходимых воинских частей. Неоднократно ставило палки в колеса и руководство ГЛАВПУРа (Главного политического управления армии), затягивая решение ряда вопросов.

Но вернемся к фильму «Небо со мной». После всех мучений картину без осложнений приняли в Госкино СССР, дали первую категорию. Она широко демонстрировалась на экранах страны. Имела положительную прессу. Но радости особой мне это не принесло – слишком серьезными были художественные потери, произошедшие на завершающей стадии работы над фильмом.

И тем не менее, даже после относительно удачного завершения работы над фильмом я еще долго оставался в глазах директора «Мосфильма» Н. Сизова человеком с подмоченной репутацией. И нескоро, только через два года, мне удалось получить следующую постановку.

Не буду рассказывать о тех замыслах и проектах, которые я предлагал в течение двух лет у себя в Первом объединении. Некоторые из них находили поддержку. Но в главной редакции студии их отвергали, ссылаясь на разные причины. Думаю, те, кто отвергали, предварительно советовались с Н. Сизовым.

Однажды один из сотрудников главной редакции, кажется, это был В. С. Беляев, относившийся ко мне с симпатией, предложил мне прочесть сценарий «Приезжая» драматурга Артура Макарова, с которым редакция заключила договор. Сценарий этот получил первую премию на Всесоюзном конкурсе сценариев под девизом «Наш современник – строитель коммунизма», что служило гарантией, что он (сценарий) будет в обязательном порядке принят комитетским и студийным начальством к кинопроизводству. Следует отметить, что никакого отношения к «строительству коммунизма» сценарий А. Макарова не имел. Он рассказывал историю молодой учительницы, приехавшей на работу в деревню. Предлагая прочесть сценарий А. Макарова, В. Беляев предупредил меня, что сценарием заинтересовались три режиссера, и если я проявлю к нему интерес, мне предстоит конкурентная борьба.

Я прочел сценарий. Он подкупил меня свежестью, знанием деревенской жизни, колоритной речью героев, которые говорили не газетным языком, а так, как говорят люди в жизни. Впоследствии я узнал, что Макаров имел дом в деревне и подолгу жил там, испытывая все радости и трудности деревенского быта. Отсюда такое хорошее знание деревенской жизни, нашедшее отражение в сценарии.

Я решил побороться за этот сценарий. Позвонил А. Макарову, и мы встретились на студии.

Я увидел человека среднего роста, стриженного наголо, с глубоко посаженными глазами, с небольшими усиками, весьма похожего на уголовника. На первый взгляд ничего общего с привычным обликом сценариста, которых немало ходило по коридорам «Мосфильма». Загорелый, внешне похожий на охотника, легионера, мужика, с которым лучше не встречаться в темное время суток в глухих переулках, Артур Сергеевич Макаров оказался человеком незаурядным, умным, эрудированным, способным на серьезные поступки, которые отличают настоящих мужчин. О нем и его жизни можно написать целую книгу! Но в тот день, когда мы встретились впервые, я ничего еще о нем не знал и с подозрением поглядывал на него.

Я долго рассказывал Макарову, что меня привлекло в сценарии «Приезжая» и как бы я хотел его снять. Макаров внимательно слушал меня с хитрым прищуром, выкуривая одну сигарету за другой, изредка задавая короткие вопросы. Когда я завершил свою речь, мы некоторое время сидели молча. Потом Макаров, поглядывая на меня с тем же прищуром, сказал, что у него есть одно условие. «Какое?» – спросил я, напрягшись, не зная, что он может потребовать. «Сценарий написан для актрисы Жанны Прохоренко, и она должна сниматься в главной роли», – твердо заявил Макаров.

Жанна Прохоренко была широко известной актрисой, любимой зрителями, и трудно было возражать против ее кандидатуры. Но она, если говорить применительно к героине сценария, была несколько старше ее. О чем я и сказал Макарову. Но, подумав, согласился принять данное условие. И ни разу в дальнейшем не пожалел о том, что пошел на это. Жанна оказалась чудесным человеком, профессионалом высокой пробы, никогда не капризничала, доверяла мне как режиссеру, хотя и не всегда была согласна с моими решениями, и работать с нею было в радость. Но все это было потом.

Завершая наш тогдашний разговор, Макаров просил дать ему неделю сроку, прежде чем он даст ответ.

Через неделю он позвонил и, к моей радости, сообщил, что из претендентов на его сценарий выбрал меня. Не знаю, что повлияло на такое решение Макарова, ведь конкурировали со мной весьма достойные режиссеры, а двое из них были известными мастерами, сделавшими по несколько фильмов. Так или иначе, но судьба соединила нас. Мы на долгие годы стали добрыми приятелями, и я часто вспоминаю покойного ныне Артура, оставившего в моей душе неизгладимый след. Это был настоящий мужчина, смелый, решительный, мог с кулаками постоять за честь женщины и за всякое доброе дело. Он никого не боялся. И трагически погиб в 1995 году от руки негодяя-преступника, вонзившего ему, привязанному веревкой к стулу, нож в сердце. Представляю, как он презрительно смотрел убийцам в лицо, не страшась их и не страшась смерти.

Помимо множества сценариев, по которым были сняты фильмы, Макаров оставил после себя несколько талантливых книг деревенской прозы, которые, надеюсь, обретут свое достойное место в нашей литературе.

В общем, ровно через два года после завершения фильма «Небо со мной» я приступил к работе над новым фильмом «Приезжая». Но в отличие от предыдущей работы теперь у меня был хороший сценарий и талантливая актриса на роль героини.

Творческую группу составили новые люди. Те, с кем я работал на прошлой картине, давно уже трудились на других фильмах. Оператором-постановщиком по моей просьбе был назначен Владимир Папян, с которым мы в одно время учились во ВГИКе. После окончания института он работал вторым у замечательного оператора Маргариты Пилихиной. Художником-постановщиком стал Петр Киселев, рекомендованный мне Борисом Немечеком.

Директором фильма был назначен Сергей Вульман. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы пробить его в качестве директора на нашу картину, ставшую его первой самостоятельной работой на «Мосфильме». Я дошел даже до директора студии Сизова. К счастью, Сизов, вопреки мнению других студийных начальников, поддержал кандидатуру Вульмана. Сергей стал впоследствии хорошим организатором производства и способствовал созданию целого ряда ярких кинопроизведений, чему я очень рад.

Актерский ансамбль подбирали под Жанну Прохоренко. Долго не могли найти главного героя. На роль Федора мне виделся исполнитель типа Василия Шукшина. Но, увы, Шукшина уже не было в живых, а те, что приходили с похожей фактурой, явно были жидковаты и не имели такого личностного начала, какое было у покойного Шукшина.

Как-то наш второй режиссер Валерия Ивановна Рублева (мать актрисы Елены Сафоновой) предложила мне попробовать на роль Федора малоизвестного в то время артиста из Саратова Александра Михайлова. При первой нашей встрече он не произвел на меня должного впечатления. Показался слишком миловидным. Провинциальным. И я продолжил поиск. Надо отдать должное Рублевой – она продолжала настаивать на кандидатуре А. Михайлова, и я дал согласие вызвать его на кинопробу. Когда мы сделали кинопробу, я понял, что перед нами тот артист, который нам нужен. Он и стал сниматься в картине. Забегая вперед, скажу: мне нравится работа А. Михайлова в фильме «Приезжая». Они с Жанной Прохоренко составили хороший дуэт. С этой картины практически началась популярность Александра как актера.

Та же Валерия Ивановна Рублева настояла, чтобы я попробовал на роль отца героя артиста из Ленинграда Сергея Игнатьевича Поначевного. Его проба была так же убедительна, как и кинопроба Михайлова. Впоследствии я слышал от Артура Макарова немало хороших слов относительно актерских работ Михайлова и Поначевного. (До сих пор, когда картина идет по телевидению, а показывают ее довольно часто по разным каналам, зрители восторгаются работой Сергея Игнатьевича Поначевного, сыгравшего свою роль очень выразительно и точно.)

На роль матери мы пригласили Марию Савельевну Скворцову, сыгравшую двумя годами ранее мать в фильме В. Шукшина «Калина красная». Ее появление в нашем фильме считают еще одной удачей.

Младшую сестру Федора сыграла талантливая Елена Кузьмина. Жаль, что ее актерская карьера в дальнейшем как-то не заладилась.

Кроме вышеназванных исполнителей в фильме снимался целый ряд талантливых актеров и актрис. Это и Владимир Земляникин, и Лев Борисов (это была моя первая встреча с этим замечательным мастером, впоследствии он снялся у меня еще в четырех фильмах), и Мария Виноградова, и Раиса Рязанова, и Таисия Литвиненко, и яркий Сергей Торкачевский, артист театра «Современник», ушедший впоследствии из актерской профессии в священники.

Натура была выбрана в окрестностях города Осташкова в Тверской области. Кинематографическая деревня в фильме сложилась из трех деревень, расположенных в нескольких километрах от этого старинного русского города.

Работа над фильмом принесла мне настоящую радость. Вся группа трудилась дружно и весело. С легким сердцем мы одолели все возникшие по ходу съемок трудности. Не помешала нам и пришедшая до срока зима – первый снег в том (1976) году выпал в начале октября, что серьезно осложнило наши съемочные планы..

На этот раз директор студии Н. Сизов, принимая картину, был очень доволен. Хороший фильм о русских людях, пронизанный светлыми кадрами родной природы, актеры с хорошими славянскими лицами без каких-либо нерусских примесей – таков был подтекст его благостного настроения.

«Приезжая» – одна из немногих моих картин, сдавая которую в Госкино СССР (а принимал ее заместитель Председателя комитета Б. В. Павленок), я отделался малой кровью. Павленок потребовал удалить часть одного эпизода и переозвучить несколько реплик в другом. К счастью, он не потребовал убрать из фильма песню В. Высоцкого «Кони», которую слушает со своей подругой деревенский сердцеед Кочеток (С. Торкачевский), что было для меня удивительно. В те времена песни Высоцкого обычно изымались из фильмов как нечто крамольное. Начальство постоянно требовало заменить их на песни других авторов.

И прокатная судьба у фильма «Приезжая» сложилась удачно. Картину широко показывали в разных регионах страны, и она собрала свыше двадцати семи миллионов зрителей.

После этого фильма отношение ко мне студийного начальства изменилось в лучшую сторону.

Глава вторая

Итак, завершилась работа над фильмом «Приезжая». Пора было думать, что делать дальше. Начались поиски нового сценария. Найти на студии хороший и невостребованный сценарий равносильно обнаружению клада из золотых монет в своем огороде. В редакторском портфеле Первого объединения, в штате которого я числился, ничего подходящего не было. Имелась там пара безликих сценариев, за которые никто не брался, и несколько заявок из разряда «на злобу дня», тоже малоинтересные. В главной редакции «Мосфильма» ситуация была не намного лучше. Повторения истории со сценарием «Приезжая» быть не могло. Тогда мне просто повезло. У Артура Макарова, с которым я подружился, был готов новый сценарий, но на этот раз это был детектив, а я в тот период не испытывал тяги к этому жанру.

Остро встал вопрос: что же делать? И я пришел к мысли, что, видимо, должен написать себе сценарий сам. У меня был уже некоторый опыт в этом деле: сценарий по рассказу М. Горького «Старуха Изергиль», написанный вместе с В. Шамшуриным и отвергнутый Герасимовым; сценарий фильма «Коловерть», над которым шла работа в соавторстве с Ю. Лукиным и тем же В. Шамшуриным; сценарий «Быть!» (по повести «Мы убегали на фронт»), написанный в соавторстве с В. Муратовым, от которого впоследствии мне пришлось отказаться; а также «кройка и шитье» разных вариантов сценария «Небо со мной». Я посчитал это достаточным основанием, чтобы самому взяться за написание сценария.

Довольно быстро придумался сюжет (это была история незамужней женщины, решившей родить ребенка без мужа), и я приступил к работе. К весне 1978 года я представил в объединение готовый сценарий, называвшийся «Музыка для двоих». Пусть читателя не смущает перекличка названия с рязановским «Вокзалом для двоих». Тогда никакого рязановского фильма и в помине не было.

Сценарий в объединении был встречен благожелательно, мне дали небольшие поправки. В главной редакции студии к сценарию отнеслись не столь радостно, но все же поддержали его, дав ряд замечаний – более существенных.

После того как я внес поправки, главная редакция приняла сценарий, и он был отправлен с положительным заключением, как и полагалось в то время, в Малый Гнездниковский переулок – в Госкино СССР.

В Госкино имелась своя редактура, более свирепая, чем на киностудиях. Редакторы, сидевшие в тамошних кабинетах, больше думали о том, как удержаться в своих креслах, а не о правдивости и талантливости будущих кинопроизведений. Лишь только в руки к чиновникам, работавшим там, попадал яркий незаурядный сценарий, в них просыпался удвоенный, а порою утроенный цензорский зуд, и они изгалялись как могли, прессуя то или иное авторское сочинение, вымарывая оттуда все живое и талантливое. Там были подлинные мастера этого пыточного дела: Б. Павленок, Д. Орлов, Э. Раздорский, Е. Котов, В. Щербина, И. Садчиков и др. Немалый вред нанесли они отечественному киноискусству, уродуя произведения М. Хуциева, В. Шукшина, А. Тарковского, Э. Климова, М. Калика, М. Богина, А. Германа, Л. Шепитько, И. Авербаха, Г. Панфилова и многих других режиссеров и сценаристов. Хочу, чтобы читатели знали их имена, возможно, тогда в будущем другим неповадно будет служить в опричнине.

Итак, сценарий «Музыка для двоих» лег на стол к чиновным людоедам. На обсуждении, куда меня пригласили, его «отутюжили» по полной программе. И сегодня, много лет спустя, не могу без омерзения читать тогдашнее заключение на сценарий. Чего мне только не ставили в вину! Советская женщина не должна заводить ребенка без мужа, а тем более решать с подругой, кто лучше подойдет на роль отца; она (советская женщина) не должна неизвестно с кем ложиться в постель; нельзя, чтобы соискатели на роль отца будущего ребенка были столь непривлекательны и корыстны; нельзя проповедовать буржуазные моральные ценности (а как вам наше сегодняшнее время? где вы, господа цензоры, ау?!); кроме того, по мнению комитетских «судей», положительный герой, которого полюбила героиня, был недостаточно положительным и, самое ужасное, погибал в финале, пытаясь спасти ребенка! (С воплями по поводу смерти положительного героя, который не должен погибать, мне еще не раз придется столкнуться во время сдачи в Госкино СССР фильма «Летаргия».)

В завершение обсуждения последовало еще одно замечание: зачем я, режиссер, берусь за написание сценария? Смысл его был таков: занимайтесь-ка своим делом, дорогой товарищ! «Не от хорошей жизни берусь! От отсутствия интересных сценариев! – хотелось крикнуть мне. – Потому что такие, как вы, вытаптывают всякую свежую мысль!» Но, признаюсь, я промолчал. Сидел, прикусив язык, сдерживая себя, чтобы не наговорить грубостей в лицо этой публике. А следовало бы!

Одним словом, сценарий «Музыка для двоих» завернули окончательно и бесповоротно. Потратив на работу над ним около года, я вновь оказался на нуле. В объединении мне могли только посочувствовать.

На дворе уже стояло лето 1978 года. Оправившись от удара, я начал обдумывать тему и сюжет для нового сценария. Несколько недель мучительных поисков, затем месяцы работы за пишущей машинкой, и весной 1979 года я представил в объединение новый сценарий под названием «Тополиный пух». Впоследствии он стал называться «Белый ворон». В целом сценарий был принят редколлегией объединения доброжелательно. Редактор Ольга Козлова, с которой мы продолжали сотрудничать с фильма «Приезжая», сказала о нем и его герое немало хороших слов. Пожалуй, только главный редактор В. Карен отнесся к сценарию прохладно, уж больно не по душе ему пришелся герой сценария, Егор Иконников, который, в силу душевной простоты и наивности, нередко вел себя вызывающе и бесцеремонно, желая тем самым оберечь свое человеческое достоинство. Но В. Карен не стал препятствовать утверждению сценария. Возможно, он надеялся, что сценарий завернут где-либо в инстанциях свыше.

Когда главный редактор студии Л. Нехорошев ознакомился со сценарием, я имел с ним обстоятельный разговор. Нехорошев отнесся к сценарию сочувственно. Но не более того. Что-то похвалил, что-то поругал. И в итоге заявил, что мне нужен соавтор, профессиональный драматург. В кинокомитете, напомнил он, не любят, когда режиссеры сами пишут для себя сценарии, особенно молодые. И чтобы не осложнять себе жизнь, рекомендовал взять соавтора. «В конце концов, – сказал он, – это будет только на пользу сценарию. Человек посмотрит свежим взглядом на твою историю, что-то добавит, улучшит». – «А как же Панфилов? Губенко? Жалакявичюс? – возбудился я, вспомнив режиссеров нашего объединения. – Они же снимают по собственным сценариям. Да и других немало!..» – «На них работает их авторитет… К тому же у них есть покровители», – заявил Нехорошев.

Ушел я от Нехорошева в угнетенном состоянии. Получался замкнутый круг. Предложить мне полноценный профессиональный сценарий ни объединение, ни главная редакция не могут, но и самому мне, получается, писать не следует. Хотя литературное качество моего сценария у членов редколлегии объединения не вызвало нареканий. Опять же, где найти толкового драматурга, который захочет подключиться к чужой работе? Хорошие драматурги на дороге не валяются.

И тут произошло следующее. Редактор нашего объединения И. А. Сергиевская, узнав о моем разговоре с Нехорошевым, предложила познакомить меня с драматургом и писателем Владимиром Карповичем Железниковым, автором нескольких книг для детей, и в частности знаменитой впоследствии повести «Чучело». Железников был еще и успешным сценаристом, писавшим для детского кино. Я согласился с ним встретиться. И вскоре знакомство состоялось. Встреча произошла в кабинете у той же Сергиевской.

Железников произвел на меня хорошее впечатление. Это оказался человек средних лет, интеллигентный, дружелюбный, простой в обращении и, самое главное, трезво оценивающий себя и свое творчество.

Признаюсь, это был один из удачных дней в моей жизни. Мы быстро нашли общий язык, подружились. (Забегая вперед, скажу, что в дальнейшем мы с Железниковым написали в соавторстве четыре сценария.)

Прочитав мой сценарий, Железников согласился помочь мне. Деликатно, сохраняя авторскую манеру, он прописал некоторые детали, уточнил характеры, отчего, следует признать, сценарий прибавил в выразительности.

После проделанной работы сценарий «Белый ворон», теперь уже за двумя фамилиями, был отправлен в Госкино СССР – на пиршественный стол к местным чиновникам.

На удивление, серьезной экзекуции на этот раз не последовало. Сценарий утвердили. Видимо, радетелей за моральный облик советского человека привлек образ главного героя – молодого парня из шахтерской среды, полюбившего замужнюю женщину, который по простоте душевной резал в глаза окружающим правду-матку, презирал стяжателей и всякого рода приспособленцев. По сценарию сделали ряд небольших замечаний и посоветовали более определенно проявить в начале фильма шахтерскую принадлежность героя. Так появился пролог, где мы видим героя у себя на шахте. Первоначально сценарий начинался со сцены в южном курортном городе, куда герой, Егор Иконников, приехал на отдых по профсоюзной путевке.

И вот в начале 1980 года, после двухлетних мытарств, я запустился в кинопроизводство со сценарием «Белый ворон».

Творческая группа осталась прежней. Оператор – Владимир Папян, художник – Петр Киселев (оба неплохо себя проявили во время работы над фильмом «Приезжая»). Редактором вновь была Ольга Козлова, помогавшая мне – и морально, и творчески – на всех этапах прохождения сценария по инстанциям.

Директором картины руководство объединения назначило Леонида Коновалова, весьма специфического господина, обладателя респектабельной внешности, благородной седой шевелюры, эпикурейца и охотника доносить начальству в подробностях о том, что происходит на съемочной площадке и за ее пределами, деятельность которого принесла мне во время съемок фильма немало проблем. (Десять лет спустя Коновалов под именем Леонарда Карнавалова появится на страницах моего романа «Большое кино», и желающих узнать отдельные подробности нашего кинематографического бытия в период съемок и роль Коновалова в тех событиях я отправляю к этой книге. Только читателю следует помнить, что перед ним художественное сочинение, полное вымысла, а не документальная проза.)

На должность второго режиссера была назначена Зоя Ильинична Рогозовская, в прошлом актриса Московского театра оперетты, прошедшая на «Мосфильме» путь от помрежа до второго режиссера. Как показало время, это был удачный выбор. С Зоей Ильиничной мы продолжили наше сотрудничество и на следующем фильме – «Летаргия». Конечно, Рогозовская не была фигурой столь масштабной, как вторые режиссеры типа И. Петрова, работавшего на «Андрее Рублеве», или В. Досталя (постоянно сотрудничавшего с С. Бондарчуком), но она неплохо знала производство, умело планировала работу съемочной группы и со знанием дела подбирала актерский состав. Это З. Рогозовская предложила взять на главную роль в фильме актера Владимира Гостюхина, разглядев в нем и темперамент, и обаяние, запрятанное под его пролетарской, несколько отрицательной внешностью.

На роль Сони, героини, З. Рогозовская настойчиво предлагала взять актрису Ирину Алферову. Я сделал кинопробу с Алферовой. И не рискнул утвердить ее, побоявшись, что в силу своего сдержанного темперамента Ира не сможет сыграть «на разрыв» финальную сцену фильма. Возможно, я ошибался.

Сделали мы кинопробу и с Ольгой Остроумовой, которая вполне могла бы стать нашей героиней, но Ольга была уже известной актрисой, за ней тянулся шлейф ее ролей, и меня это смущало.

Хотелось найти малоизвестную актрису, но способную сыграть трудную эмоциональную сцену в финале. Одержимый этой идеей, я поддался на уговоры нашего помрежа С. Богуславской, которая настоятельно советовала взять на роль Сони молодую актрису Театра имени Е. Вахтангова, вчерашнюю выпускницу Щукинского училища Ирину Дымченко, миловидную, способную, никому доселе неизвестную. И я, пойдя на поводу, утвердил Дымченко на роль Сони. И потом неоднократно жалел об этом. От меня скрыли, что Дымченко моложе нашей героини лет на пять-семь. А это было важное обстоятельство. В силу отсутствия необходимого жизненного опыта Дымченко, вчерашняя студентка, не смогла в должной мере сыграть тонкости поведения замужней женщины, прожившей в браке несколько лет, что предлагал сценарий. Кроме того, Дымченко не очень горела этой ролью. В силу этого в сценах с ее участием мне нередко приходилось смещать акценты в сторону других исполнителей – Владимира Гостюхина или Александра Михайлова (игравшего мужа Сони Аркадия). Завершая разговор о Дымченко, скажу еще об одном печальном обстоятельстве, связанном с нею. Наши натурные съемки проходили в начале лета в городе Геленджике и его окрестностях. Это была пора цветения многочисленных растений. А у Дымченко, как выяснилось, в период цветения случаются сильные приступы аллергии. У нее слезились глаза, текло из носа, и снимать ее в таком состоянии было крайне сложно. Когда же она принимала лекарство от аллергии, то утрачивала способность активно действовать в кадре, ее тянуло в сон… Но, как известно с незапамятных времен, во всем всегда виноват режиссер! Я утвердил актрису Дымченко, и я несу в полной мере ответственность за ее работу. Все же несколько слов в защиту актрисы следует сказать. Финальную сцену, снимавшуюся поздней осенью на стройке в Кузьминках, актриса провела очень и очень неплохо. И благодаря этому финал фильма прозвучал эмоционально убедительно.

Несколько слов о съемках натуры в Геленджике. Хочу выделить два момента, отрицательно сказавшихся на работе съемочной группы. Первый: оператор фильма взял с собою на съемки непроверенный объектив-«трансфокатор», оказавшийся неисправным, и по этой причине в материале было немало брака – в ряде кадров изображение оказалось нерезким. На пересъемку ушло несколько дней и много дополнительной кинопленки, которую впоследствии мне пришлось лично оплачивать из своего кармана. Наличие брака создавало нервозную обстановку в группе. Другой режиссер на моем месте, более жесткий и требовательный, такой, к примеру, как Элем Климов, непременно заменил бы оператора. И с ним половину операторской команды. Но я даже не думал об этом. Мы с оператором Владимиром Папяном были в дружеских отношениях, вместе слаженно работали на «Приезжей», которую, по моему мнению, он снял весьма неплохо.

Второй момент, повлиявший на работу киногруппы: актер В. Гостюхин во время съемки одного из проездов на мотоцикле, неудачно рванувшись с места, упал с мотоцикла и сломал кисть руки. Руку на три недели упаковали в гипс, и мы все это время, чтобы не останавливать съемки (а Гостюхин практически снимался из кадра в кадр), вынуждены были изыскивать способы, как снимать актера, избегая при этом показывать руку в гипсе. Это было весьма непросто, особенно на средних и общих планах. Лангетку, наложенную на сломанную кисть, приходилось постоянно маскировать с помощью женского чулка телесного цвета, надевая его поверх гипса. На крупных планах такой мороки не было. В целом мы справились с этой проблемой. Но все же есть в фильме три-четыре кадра, где, если внимательно приглядеться, можно увидеть, что с рукой артиста что-то не так.

Материал фильма, показанный на худсовете объединения, на котором присутствовали члены главной редакции студии, встретили доброжелательно. Работа актеров была признана хорошей. Изобразительная сторона тоже не вызвала нареканий. Но при съемках значительно удлинился ряд сцен, и в дальнейшем мне пришлось немало помучиться, чтобы не выйти за рамки строго утвержденного тогда Госкино стандартного объема для каждого игрового фильма – 2500 метров. И потерь избежать не удалось, выпало несколько важных для пластики и смысла фильма сцен. Это значительно снизило художественный уровень картины. Вообще заставлять художника оставаться в рамках строго утвержденного объема произведения – 2500 м и ни метром больше – вещь порочная! Это столь же абсурдно, как требовать от Льва Толстого, чтобы в его романах было определенное количество страниц, к примеру, 300, и не более того. К счастью, в ельцинское время это дурацкое положение было отменено.

При сдаче за неделю до Нового (1981) года готового фильма генеральной дирекции случилось еще вот что. Н. Сизов, в целом воспринявший фильм весьма благосклонно, потребовал переделать финал, точнее, сделать к нему досъемку. «Что это ваш герой, – заявил он на обсуждении фильма, – оставляет героиню поздним вечером одну на стройке и уходит, исчезая во мраке? Это неправильно! Сократите эпизод, где героиня остается одна. А герой пусть выйдет на вечерние оживленные улицы города, где горят огни и идут радостные люди… Наши люди!» – «Николай Трофимович! – заметил я в ответ. – В фильме – лето! А сейчас зима, последние дни декабря! Где же мы снимем все это?» – «Поезжайте на юг, в Сочи, например, и снимите там несколько кадров. Я разрешаю вам эту командировку! – заявил Сизов. – В хорошей картине должен быть и хороший светлый финал!»

Трудно было спорить с ним. К тому же его требование не разрушало общего впечатления от фильма. Жаль было только заключительных кадров, где Гостюхин, отвергнутый Соней, уходил в темноту, а на первом плане из трубы, расположенной на высоте человеческого роста, долго текла струя воды золотистого цвета, пронзительно яркая на фоне вечернего пейзажа, похожая на расплавленное золото, – из этой струи, прежде чем уйти окончательно, герой Гостюхина, ставший после всего случившегося духовно мудрее, зачерпывал горсть воды и ополаскивал лицо. Пластику этих финальных кадров подкрепляла замечательная музыка Исаака Шварца, с которым я впервые сотрудничал и участие которого во многом обогатило фильм.

Локальной группой мы отправились на два дня в Ялту. То, что удалось там снять, оказалось неудачным. При отсутствии необходимого количества осветительных приборов и прочих вспомогательных условий снятые кадры получились темными и не давали светлого настроения, которого так хотелось Н. Сизову. Увиденное им на экране привело его в сильное раздражение. «Вы что, издеваетесь надо мной?! – воскликнул он. – Делайте что хотите, но добейтесь нужного эффекта!»

На наше счастье, в Москве случилось потепление. Температура поднялась до –5 градусов. И мы смогли локально отснять «летнюю» улицу города и Гостюхина, идущего в одном пиджаке мимо ярких витрин и вечерней гуляющей публики. Снимали это в арочном проходе в здании, где находилась редакция газеты «Известия», – был там в то время широкий проход с витринами, выходивший на улицу Горького (Тверскую) прямо напротив магазина «Наташа».

По команде из дирекции отснятый материал быстро обработали в лаборатории и выдали съемочной группе. Затем три часа тщательной работы с монтажером фильма. И в шесть часов вечера 29 декабря – за два дня до Нового года – мы показали исправленный вариант финала Н. Сизову. «Ну вот, это другое дело!» – удовлетворенно заявил директор студии. На том и расстались, поздравив друг друга с наступающим праздником.

В Госкино картину принимали после новогодних праздников. Группе было предложено переозвучить несколько реплик и сократить общую длину картины, которая на 120 метров вышла за пределы положенного метража. Мы с Железниковым были рады, что сумели пройти через чиновничьи заслоны без серьезных смысловых потерь. Хотя прокрустово ложе в виде метража фильма в 2500 метров и ни метром больше, как уже было сказано, отразилось на художественном уровне картины.

Фильм «Белый ворон» успешно прошел в прокате, имел положительную прессу. Несмотря на резко отрицательное отношение к фильму сотрудника Госкино О. Тейнешвили, ведавшего в тот период отправкой фильмов на международные кинофестивали, комитетское начальство отправило картину на кинофестиваль в Монреаль. Судя по рассказам В. Гостюхина, ездившего туда в качестве гостя, и по переводам привезенной им местной прессы, картину хорошо приняли. В прогнозах были премия за лучшую мужскую роль и даже премия за лучший фильм. Увы, ни того ни другого мы не получили и вынуждены были довольствоваться лишь дипломом участника. По рассказам того же Гостюхина, беседовавшего с отдельными членами жюри, фильм, и особенно его герой, жесткий, вызывающе грубоватый, пришелся не по душе председателю жюри – итальянской кинозвезде пятидесятых годов Джине Лоллобриджиде, и та сделала немало, чтобы оставить фильм за чертой призеров. Впрочем, трудно по разговорам с определенностью судить, так это было или иначе.

Шел 1981 год. Пришло время подумать о новой работе. Теперь уже вместе с В. Железниковым, с которым у нас сложилось полное взаимопонимание, мы приступили к написанию сценария «Летаргия». Фильм «Летаргия» стал для меня одним из самых любимых, но и принес немало переживаний, связанных с борьбой за его судьбу.

Содержанием сценария стала судьба ученого, Вадима Бекасова, испытавшего разочарование в людях, устранившегося от активной общественной жизни и живущего своими сугубо личными интересами. Кажется, ничто не способно его прошибить. Ни общественные катаклизмы, ни проблемы и страдания окружающих. Он живет в своем собственном мире. И лишь смерть матери, проживавшей в городе его детства, поездка туда на похороны, встреча с бывшей женой и взрослой дочерью, о которых он и думать-то забыл, приводят в движение заржавевшие механизмы его души. И когда Бекасов словно просыпается от спячки, судьба посылает ему испытание. Он становится свидетелем жестокой сцены, происходящей в тамбуре ночной электрички. Несколько подвыпивших хулиганов берут в заложницы молодую девушку, не успевшую сойти на своей станции, и начинают издеваться над ней. Девушка такого же возраста, что и дочь Бекасова, и даже чем-то на нее похожа. Что предпримет Бекасов? Закроет глаза и отвернется, как он делал это раньше и как это делают сидящие в вагоне поздние пассажиры? Или все-таки, одолев свой страх, вмешается в происходящее? Долгая мучительная сцена внутренней борьбы завершается тем, что Бекасов вступается за девушку, пытаясь спасти ее от издевательств пьяных отморозков. Но силы неравны. Хулиганов несколько, а он один. Бекасова жестоко избивают и выбрасывают из вагона электрички на полном ходу. Бекасов погибает. Таков итог. Но благодаря его вмешательству девушке удалось спастись, и это самое важное. История завершалась пробегом девушки и милиционера, обнаруженного ею в одном из вагонов, к месту, где бесчинствуют хулиганы. Милиционер и девушка перебегают из вагона в вагон, и по мере их движения вперед к ним присоединяются сидящие в вагонах пассажиры, их все больше и больше, и вот уже бежит целая толпа людей, не желающих мириться с насилием…

На одном из первых обсуждений сценария редколлегией Первого объединения Ольга Козлова, редактор двух моих предыдущих фильмов, высказалась довольно резко относительно содержания и концепции сценария, и нам, увы, пришлось с ней расстаться. Неразумно сотрудничать с людьми, если они не приемлют ваш замысел. Редактором фильма стала Ирина Гаевская. И прошла с нами весь тернистый путь от начала и до конца.

На волне удачного в глазах начальства фильма «Белый ворон» сценарий «Летаргии» в целом довольно спокойно прошел все инстанции. В Госкино нам дали ряд замечаний. Редактура предлагала не делать героя таким отгороженным от жизни и советовала по возможности обойтись без смерти героя в финале. Но, высказав свои соображения, чиновники в Комитете не стали препятствовать запуску сценария в кинопроизводство и рекомендовали провести эту работу во время подготовительного периода.

Группу запустили в подготовительный период. Не удовлетворенный в полной мере работой В. Папяна и П. Киселева на прошлой картине, я пригласил снимать фильм Анатолия Иванова, молодого энергичного оператора, а стать художником-постановщиком предложил Элеоноре Немечек, с которой мы вместе трудились еще на фильме «Небо со мной», где она была декоратором. После смерти мужа Э. Немечек теперь работала самостоятельно.

Опять возникла проблема с выбором директора картины. Обычная история при запуске фильма в производство: хороших директоров картин на студии всегда был недостаток, плохие же спросом не пользуются. В тот период, о котором идет речь, квалифицированных свободных директоров картин в производственном отделе в наличии не оказалось.

И мне пришлось довольствоваться кандидатурой Людмилы Габелаи, которую предложила директор нашего объединения Л. Канарейкина. Это был черный день в моей жизни, когда я согласился работать с этой особой. Габелая оказалась непрофессиональным, ленивым, лживым человеком, мало того, еще и подлым. Она всё старалась делать вопреки. С горечью читаю свой дневник того периода, где немало страниц посвящено ее подлым поступкам, которые не поддаются объяснению. Невозможно представить себе, чтобы в американском или в европейском кино организатор производства, отвечающий за организацию съемок, делал все для того, чтобы мешать съемочному процессу, по принципу «чем хуже, тем лучше»! К сожалению, работников, подобных Габелае, в тот период на «Мосфильме» было немало. Целью этих людей было разрушать, а не созидать. Это был какой-то отечественный феномен, наше местное ноу-хау!

Где-то в середине съемочного периода я уже готов был убрать Габелаю с картины, но под давлением обстоятельств дал слабину и оставил ее в съемочной группе.

Проведя ряд подготовительных работ, мы приступили к подбору актеров.

Первый, о ком мы с Железниковым подумали, еще работая над сценарием, был актер Александр Кайдановский. Нам казалось, он прекрасно подходит на роль Бекасова. Приступив к подбору актеров, я позвонил Кайдановскому и попросил прочесть сценарий, который ему отвезли в тот же день. Дня через три он позвонил мне в группу, сказал, что готов поговорить, и просил приехать к нему домой. Меня, признаюсь, удивило его «барское» желание разговаривать с режиссером-постановщиком у себя дома, а не на студии, как это было принято, но я не стал спорить. Хотелось получить согласие актера и снимать его.

Мы созвонились с Железниковым и поехали на встречу с Кайдановским вдвоем. Квартира, где обитал в то время Кайдановский, находилась в центре, где-то в районе Козицкого переулка, точно уже сейчас не помню.

Эта встреча, признаюсь, произвела на меня тягостное впечатление. Кайдановский провел нас в комнату, где сидела неизвестная молодая дама, с которой, судя по всему, у него были близкие отношения, и весь разговор происходил при ней, отчего я испытывал сильное неудобство. У меня сложилось впечатление, что он хотел произвести на молодую женщину впечатление: дескать, вот каков я! Ко мне на поклон приходят режиссеры со сценаристами! Одним словом, Кайдановский сказал, что сценарий ему понравился, понравилась и роль, но на «Мосфильме» он сниматься не станет. Никогда! «Ноги моей там не будет! – заявил он. – Я не желаю иметь дело с Сизовым и его людьми!..» Мы стали его уговаривать, но Кайдановский был непреклонен и, видно было, получал удовольствие от того, что он такой принципиальный и великий. Молодая дама смотрела на него глазами, полными восторга. «Если вы перейдете на другую студию, тогда я готов сниматься!» – сказал он. «Как это – перейдем на другую студию? – вопросил я, все еще тая надежду его уговорить. – Отправимся на „Ленфильм“, что ли? Как вы это себе представляете? И потом, кто нас ждет на другой студии? Это же целая история!» – «Ну, как знаете, – завершил разговор Кайдановский. – Но на „Мосфильме“ я работать не буду… – И словно припечатал: – Никогда!» Следует сказать, что «принципиальный» Кайдановский не сдержал своего слова и прекрасно в дальнейшем работал на «Мосфильме» и снял там как режиссер кинокартину «Жена керосинщика». Вот так.

А тогда мы с Железниковым вышли от него весьма раздосадованные. Но делать нечего. Не хочет человек – и не надо!

Стали думать, кто бы мог еще сыграть эту роль? На ум пришли сразу два артиста – Юрий Богатырев и Андрей Мягков. Хотя они очень разные, но каждый по-своему интересно мог бы сыграть роль Бекасова.

Решили сначала переговорить с Богатыревым. Юра тут же откликнулся, на следующий день появился в группе. Взял сценарий и где-то в закутке на студии в течение часа прочел его. «Роль мне нравится, и сценарий тоже… – сказал он, и блеск в его глазах подтверждал удовлетворение прочитанным. Но дальше последовало неожиданное признание: – Видите ли, сейчас я пробуюсь на главную роль в картине Г. Мелконяна „Нежданно-негаданно“. И если меня там утвердят, сниматься у вас я не смогу. Если не утвердят – то с великим удовольствием! Вы уж извините! Если бы вы мне предложили ваш сценарий три недели назад, до того, как ко мне обратилась группа Мелконяна, тогда другое дело!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.