Александр Тамоников
Рейс без обратного билета

Серия «Спецназ КГБ»

Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

© Тамоников А.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Фамилия у этого молодого человека была довольно-таки распространенная – Плотников. А вот имя с претензией на некоторую изысканность – Платон. В Советском Союзе Платонов было мало, все больше Вани, Васи да Сережи. Таким редким именем, как Платон, вполне можно было гордиться. И его сочетанием с фамилией Плотников – тоже. Платон Плотников! Звучало очень даже подходяще.

А раз так, то отчего бы и не возгордиться? Тем более что Платон Плотников был юношей самовлюбленным и высокого о себе мнения.

– Меня назвали в честь великого философа древности! – говорил он. – Платон! Это вам не Вася и не Леша! Понимать надо! А фамилия у меня вполне пролетарская – Плотников. Вместе – Платон Плотников. С таким именем и с такой фамилией можно достичь в жизни больших вершин. Тем более если кто-нибудь на эти вершины меня подтолкнет. А уж такие подталкиватели у меня имеются, можете не сомневаться!

Никто и не сомневался. Все знали, что Платон Плотников был рожден, как говорится, с золотой ложкой во рту. Папа у него был большим начальником уже тогда, когда Платон только-только появился на свет. И пока сын рос и взрослел, отец упорно и настойчиво карабкался по многотрудной и замысловатой карьерной лестнице. Папа Платона делал карьеру по партийной линии. К тому моменту, когда его отпрыск достиг совершеннолетия, родитель взобрался очень высоко. И у него были надежды и перспективы подняться еще выше.

В этом, по большому счету, не было ничего предосудительного. Если у тебя есть возможности стать большим начальником, то почему бы ими не воспользоваться? Тем более если ты человек грамотный, трудолюбивый, а главное, честный. Папа Платона таким и был: грамотным, трудолюбивым и честным. Он не шел к своей высокой должности по чьим-то головам, никого не расталкивал локтями, никого не подсиживал, не интриговал, никому ничего не платил за свое высокое кресло. Всего достиг своим трудом и ничем больше, и упрекнуть его в чем-то непорядочном никто не мог. Хотя, конечно, такие попытки и были. Но все они заканчивались ничем. В чем можно упрекнуть или хотя бы обоснованно заподозрить честного человека?

Итак, папа пребывал на высоком партийном посту и обоснованно готовился подняться еще выше. Возможно, в самые головокружительные сферы – в кремлевские верха. Еще раз заметим: а почему бы и нет, если человек этого заслуживает?

И все было бы хорошо, если бы не Платон. Вернее, если бы не папина слабость к единственному сыну. А точнее, если бы не характер Платона. А уж если быть совсем точным, если бы не то и не другое вместе. Ситуация складывалась, можно сказать, классическая. Папа Платона был добрым и мягким и, конечно, любил своего отпрыска. Но при этом был человеком занятым, и чем выше он взбирался по карьерной лестнице, тем больше был занят и тем меньше у него оставалось времени на сына. И времени, и сил. А когда у родителя не хватает ни того ни другого, то это может привести к печальным результатам.

Понятно, что у Платона была мать. Но и она не уделяла сыну много внимания. В то время когда отец восходил по карьерной лестнице, мама вела рассеянно-легкомысленный, можно даже сказать, светский и богемный образ жизни, насколько вообще эти два понятия были уместны в Советском Союзе. Ну а что это такое – богемная жизнь, пускай даже и в Советском Союзе? Зачастую бывало так, что мама возвращалась домой лишь под утро. Иногда – уставшая, в другой раз – экзальтированно взбодренная, в третий – раздраженная какими-то одной ей ведомыми неприятностями… Тут уж, понятное дело, не до сына.

Конечно, Платон не шастал по улицам и подворотням вместе с сорванцами-сверстниками и вообще не проказничал и не хулиганил, как большинство мальчишек. С самых юных лет он накрепко усвоил, что большинство сверстников ему не чета, что он из особого, можно сказать, высшего сословия, а потому и вести себя должен соответственно: водиться лишь с себе подобными, на остальных смотреть свысока – набор таких правил в общем и целом известен.

Разумеется, все эти сомнительные постулаты Платону внушила мама. Папе ничего подобного и в голову прийти не могло – не такого склада он был человек, да и времени на душевные беседы с сыном у него не хватало. Ну а у мамы, наоборот, свободного времени было в достатке. Периодически у нее возникало желание воспитывать сына. Она воспитывала его так, как сама понимала этот процесс. А понимала она его весьма сомнительно – в соответствии с собственным образом жизни и собственным мировоззрением.

Много ли надо ребенку, чтобы привить ему какую-нибудь черту характера? Если это какая-то правильная черта, то много. А вот если это какие-нибудь порочные наклонности, то ребенок ухватится за это зло почти сразу же обеими ручонками – уж будьте уверены. Ну, мама Платона и научила, и маленький Платон легко и охотно принял к сведению науку мамы. А папа своевременно не обратил на это дело никакого внимания. Да и потом, когда, собственно, было уже поздно, тоже не обратил.

Конечно, без присмотра Платон не оставался, за ним присматривала нянька. Но нянька – это дело такое… В большинстве случаев она чужой человек для ребенка. Так сказать, технический персонал: накормить, умыть, погулять, уложить спать. Конечно, бывает и так, что нянька и ее воспитанник живут душа в душу, и тогда ребенок проникается к няньке особым доверием, бывает даже, начинает звать ее мамой. Но это случаи исключительные. По большей части няньки – лишь технический персонал. Именно такой и была нянька маленького Платона.

Когда мальчик подрос и настала пора идти учиться, то, конечно же, его отдали не в обычную школу, а в особенную. Частных учебных заведений, как известно, в Советском Союзе не было, а вот специализированные были. Например, школа с углубленным изучением математики и прочих точных наук или школа с углубленным изучением иностранных языков. Вот в школу с углубленным изучением иностранных языков его и определили. На этом настояла мама, а папа не возражал. Больше того, даже приветствовал, так как усмотрел в этом определенные для сына перспективы.

– Знать иностранные языки – это хорошо, – с уверенностью сказал папа маме на семейном совете. Такие советы хоть и редко, но случались, особенно в каких-то крайних и решительных случаях. А сейчас как раз и был такой случай, потому что, как-никак, речь шла о судьбе единственного сына. – Это очень полезно – знать иностранные языки. Обязательно пригодится в жизни! Если ты знаешь иностранный язык, то тебя могут принять в МГИМО. Московский государственный институт международных отношений. Выпускники этого института – нарасхват. И за рубеж их посылают, и в Москве можно выгодно пристроиться…

– За рубеж! – мечтательно вздохнула мама. – Хорошее это дело… Пристроиться в Москве тоже неплохо, но заграница – это просто здорово!

– Так-то оно так, – резонно заметил папа. – Но для этого надо учиться. Хорошо учиться! Сначала в школе, затем в институте. Да к тому же в этот институт надо еще попасть. А это непросто. Там желающих хоть отбавляй. Уж я-то знаю…

– Ну а ты для чего? – в ответ возразила мама. – Неужели при твоей-то должности пристроить сына в МГИМО – такое сложное дело? Тем более пока он окончит школу, ты станешь еще большим начальником. Вот и постарайся для единственного сына.

– Поглядим, как оно будет дальше, – не стал спорить папа. – Может, к тому времени что-то и поменяется…

– И что к тому времени может поменяться? – хмыкнула мама. – Тебя что, выгонят с работы? Это за что же, интересно знать?

– Да я не о том! – поморщился папа. – Я о другом… А вдруг у нашего Платона проклюнется какой-нибудь талант? Например, писательский. Или музыкальный. Мало ли?

– Ничего у него не проклюнется! – возразила мама. – С чего бы вдруг?

– Ну, как же, – усмехнулся папа. – Допустим, он пошел в тебя. Ты же у нас принадлежишь к богеме! Что ты делаешь на своих богемных сборищах? Музицируешь? Декламируешь стишки? Пляшешь?

– Ты никогда не обращал на меня внимания! – вздохнула жена. – Ты совсем не знаешь, чем и как я живу!

– Некогда мне обращать внимание на твои пляски! – отмахнулся папа. – Сама знаешь, какая у меня должность! Да и вообще, мы сейчас говорим не о тебе и не о наших отношениях, а о нашем сыне!

– И что тут такого, если наш Платон станет сочинять музыку или писать картины?! – воскликнула мама. – Как будто композитору или художнику противопоказано бывать за границей! Совсем даже наоборот! Именно там-то творческая личность и может по-настоящему развернуться! Не то что здесь…

– Ты эти разговоры прекращай! – нахмурился папа. – Ишь, ударилась в сравнения! Знаешь, как называются такие сравнения? Идеологическая диверсия, вот как! Ты что же, хочешь подвести меня под монастырь? Хочешь, чтобы меня вышвырнули с работы? И вышвырнут! Из-за твоего длинного язычка и твоих безответственных, политически вредных речей! Вот, скажут, твоя жена слишком говорливая, а потому и к тебе, то есть ко мне, нет настоящего доверия. Ну, так хочешь ты этого?

– Нет-нет, что ты! – замахала руками супруга.

– А тогда умолкни! И чтобы я больше никогда ничего подобного от тебя не слышал! Тем более что такие твои речи – неправильные! Талантливый человек может реализовать себя и у нас: для этого есть все возможности!

На том их семейный совет и закончился. А через неделю маленький Платон пошел в первый класс – в специализированную школу с углубленным изучением иностранных языков.

* * *

Впрочем, спорили родители зря. Никакой талант у Платона в процессе учебы не проклюнулся: ни писательский, ни музыкальный, ни танцевальный. Учился, впрочем, он неплохо, хотя и без особого желания. Но желание тут роли не играло. И мама, и, случалось, папа нередко объясняли ему, для чего нужно знать иностранные языки и как они потом могут пригодиться в жизни. И вот эти-то объяснения Платон понял, они, что называется, запали ему в душу.

Да, действительно: если знаешь иностранные языки, можно очень даже выгодно устроиться в жизни. В Москве или за границей – не так и важно, хотя, конечно, лучше за границей. Никакой творческой жилки у Платона не оказалось, а вот практическая сметка в нем присутствовала изначально. И желание жить красиво – тоже. Красиво в понимании самого Платона и прежде всего в понимании его мамы, которая и вложила в детскую душу это понятие.

Когда Платон окончил учебу в школе, то сразу же возник вопрос о том, что ему делать дальше. Впрочем, вопроса как такового не было, так как все было известно заранее: Платон должен продолжить учебу в МГИМО. Туда он и поступил. Конечно, не обошлось без помощи папы: сам Платон вряд ли прошел бы жесткий отборочный конкурс. Но к тому времени папа достиг новых карьерных вершин, и это были весьма и весьма впечатляющие вершины. Отказать такому значительному человеку в его просьбе никто бы не посмел. Да и просьба-то была пустячная – пристроить сына в институт. Без всяких, разумеется, взяток и прочих меркантильных подношений и услуг, просто уважения ради. Так что все законно, а мораль и этика – это дело такое…

Так Платон Плотников стал студентом престижнейшего вуза. Казалось бы, радуйся и постигай премудрости, да не тут-то было. Платон вырос, вступил в пору юношества, и, соответственно, у него поменялся характер. Причем не в лучшую сторону. Да оно и понятно, что не в лучшую, при таком-то воспитании и образе жизни. Воспитание было мамы, а образ жизни, можно сказать, тепличный. Это когда ты никогда не знал ни горя, ни забот, никогда не голодал, никогда ничего не делал собственными руками. И даже никогда никому по-настоящему не сострадал. Ни разу не перевел через дорогу беспомощную старушку – можно сказать и так.

И вот кем ты можешь вырасти при таком-то воспитании и в таких условиях? Эгоистом. Платон им и вырос. И еще бездельником. А разве может бездельник что-то делать по-настоящему? Например, учиться? В том-то и дело, что не может. На этот случай в народе существует меткое выражение: «Не такое у него воспитание». Вот именно…

Платон, можно сказать, и не учился. Лекции посещал от случая к случаю, на экзаменах получал сплошные неуды. Дело вскоре дошло до того, что встал вопрос об отчислении Платона из института. Пришлось опять вмешаться папе. В институте Платона оставили – из уважения к отцу, но попросили, чтобы он как следует поговорил с сыном. Уважение, знаете ли, уважением, однако же сыну учиться надо – хотя бы на тройки. Большой выйдет конфуз, если сына отчислят из института. А ведь могут и отчислить, несмотря на высокий статус папы. Тут таких студентов, у которых папы со статусом, хватает. А папе от того будет сплошное горе. Дискредитирует ленивый сынок высокопоставленного родителя. Вдобавок еще неизвестно, как на такое дело посмотрят на самом верху. Могут и выводы сделать. Вот, скажут, какой, оказывается, у тебя сынок, уважаемый папаша! Лодырь и вертопрах! А это, как ни крути, нехорошо. Это, можно сказать, политический момент. Потому что это бросает на тебя невыгодную тень. А нам такие люди, на которых лежит сомнительная тень, без надобности. Сам, небось, понимаешь при твоем-то высоком посту и при твоем опыте. Многие загремели вниз с карьерной лестницы, когда на них падала тень от неблаговидных поступков жен ли, сыновей ли…

…После разговора с отцом Платон отчасти взялся за ум. Но именно отчасти: стал исправно посещать лекции, двойки исправил на тройки. Не так и много, но этого хватило, чтобы папа успокоился.

Что же касается Платона, то у него был еще один повод взяться за ум. Причем, по его мнению, повод куда как существеннее, чем учеба в институте. В разговоре папа намекнул, что заберет у сына ключи от дачи, если тот не остепенится.

Ключи от дачи! Для Платона это и впрямь было делом крайне нежелательным, скажем прямо, большой потерей. Более того, это внесло бы в его жизнь изменение. Досадное, основательное, принципиальное изменение, которого он никак не желал. Оттого-то в первую очередь ему пришлось приналечь на учебу и повысить успеваемость. А все прочее было делом третьим, маловажным.

Да, ключи от дачи. Папа отдал их ему сам, когда Платон поступил в институт. Дача находилась за городом, и это была правительственная дача. Такие были у многих высокопоставленных партийных и хозяйственных начальников. Была такая дача и у папы Платона. Правда, сам он на ней почти никогда не бывал, на это не хватало времени. Не бывала там и мама. Она любила посещать другую дачу – частную. Была и такая.

И вот, когда Платон стал студентом, папа отдал ему ключи от государственной дачи. Сделал он это с благим намерением. Одно дело готовиться к экзаменам в шумном городе, и совсем другое – в загородной тиши и покое.

Платон взял ключи, испытывая некоторый скепсис, но это было лишь вначале. Вскоре он сообразил, какую выгоду можно извлечь из этого. Теперь он мог посещать дачу хоть днем, хоть ночью, хоть в праздники, хоть в будни. Тем более что и добираться туда не составляло никакого труда: в распоряжении Платона была машина, «жигули» новейшей марки. Эту машину купил папа в качестве родительского подарка, когда Платон стал студентом.

Ну и вот: дача в полном распоряжении, красивая престижная машина и сам Платон – молодой и красивый, да еще и при деньгах (деньгами его снабжал отец). Плюс ко всему воспитание мамы, да и самовоспитание Платона тоже. Как говорится, все один к одному.

Вначале Платон привозил на дачу девушек. Отказа в таком развлечении почти не было. То ли на девушек оказывала магическое влияние красота Платона (а был он и впрямь привлекательным юношей), то ли его собственная машина, да к тому же еще и деньги, которые у него никогда не переводились.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что главным соблазном для девушек был не сам Платон, а именно дача, машина и деньги. И как знать: то ли обстоятельства складывались именно так, то ли девушки ему попадались скроенные по одному и тому же шаблону, то ли, может статься, сам Платон вел себя шаблонно… Но факт оставался фактом. Оказавшись в машине, а затем на шикарной даче, да еще за богато уставленным столом, девушки начинали вести себя однотипно. Одинаковыми у них были и слова, и действия, и ахи и вздохи, и разговоры после ахов и вздохов, и намеки, и полунамеки… В общем, все сводилось к одному: девушки совсем были не против завязать с Платоном не мимолетные, а более основательные отношения. Вплоть до замужества.

Но сам Платон ни о какой семейной жизни даже не помышлял. Он и предположить не мог, что когда-нибудь станет семейным человеком. Зачем ему это нужно? Ему и без того хорошо жилось на свете. И к тому же, чтобы жениться, надо было кого-то полюбить, – это Платон хоть и смутно, но все же понимал. А он не любил никого, кроме себя самого, и не ощущал такого желания полюбить кого-то другого.

И Платону вскоре надоели эти однотипные девичьи намеки, а зачастую и откровенные предложения. Однако привозить девушек на дачу он не перестал, но как только какая-нибудь легкомысленная особа приступала к намекам, он тут же предлагал ей убираться. Иногда отвозил в город, если было у него такое желание, а по большей части просто выпроваживал за порог. И не желал больше с нею знаться.

Тем не менее Платон втянулся в такую жизнь и не стремился с ней расставаться. Отцовскую дачу он превратил в притон, так сказать, в гнездо разврата. И по большому счету он не хотел менять образ жизни. А поневоле пришлось бы, если бы отец забрал у него ключи от дачи. А отец как раз это и обещал сделать, если Платон не возьмется за учебу. Поневоле пришлось взяться.

…Слухи о том, что у Платона имеется в распоряжении шикарная дача, вскоре стали достоянием широкой гласности, тем более что сам он и не таился. Наоборот, от случая к случаю намекал об этом, а иногда говорил и открытым текстом. В первую очередь в институте, в своем привычном кругу друзей и знакомых.

Поэтому вполне понятно и объяснимо, что появились желающие посмотреть на дачу и провести там приятно время. Среди таковых были и молодые люди и девушки. И Платон решил: а почему бы и нет? Конечно, кого ни попадя он к себе приглашать не станет. Но есть такие личности, кого и впрямь стоило пригласить. В первую очередь это были сынки и дочки высокопоставленных пап и мам, то есть такие, как и сам Платон. Помимо всевозможных легкомысленных развлечений из таких знакомств можно было извлечь и практическую пользу. Платон был человеком эгоистичным и меркантильным – об этом следует сказать еще раз.

Молодежь, как известно, принимает решения быстро, долгие размышления молодым людям несвойственны. Поэтому вскоре у Платона образовалась компания. Не слишком большая, человек десять-пятнадцать. Все это были сыновья и дочери высокопоставленных отцов и матерей. Кто-то предложил назвать себя золотой молодежью, и это название всем понравилось. Действительно, а почему бы и нет? Ведь кто они такие – эти сынки и дочки? Они в этой жизни занимают особое положение, у них особый статус. Они не ровня и не чета прочим. Конечно, в этом их заслуги нет, здесь постарались папы и мамы, но по большому счету какая разница? Главное – это факт. А по факту все они и есть золотая молодежь. Будущие хозяева жизни. Впрочем, почему будущие? Настоящие! Вот говорят: мир принадлежит молодым. Правильно говорят. Они и есть молодые. И при этом никакие не сыновья и дочери заводских рабочих или, допустим, каменщиков-монтажников и всяких прочих кухарок. Они – золотая молодежь! У них – перспективы, у них – великолепная стартовая площадка!

Лидером этой самоуверенной компании был Платон. Иначе и быть не могло – дача-то его. Вернее, его отца, но это без разницы. Впрочем, дело было не только и не столько в даче, сколько в самом Платоне. Он хотел быть вожаком и обладал характерными лидерскими задатками. Это и было главным. Тем более никто и не возражал против того, чтобы именно Платон был лидером.

У каждого из компании, помимо имен и фамилий, были прозвища. Молодежь так любит всякие забавные клички! У Платона было прозвище Марсель. Почему именно Марсель? Тут все объяснялось просто. Марсель – это город, в котором Платон мечтал побывать, и он часто высказывал вслух эту свою мечту. Почему именно в Марсель тянуло Платона – кто же знает? В Марсель – и все тут. А отсюда вывод: какое же еще прозвище ему можно было дать? Только Марсель.

Глава 2

Как известно, денег много не бывает. И чем больше у тебя денег, тем у тебя больше нужда в них. Почему так, доподлинно никому не известно, – просто таков необъяснимый закон бытия.

Не хватало денег и группе золотой молодежи, предводителем которой был Марсель. И это при всем при том, что ни у самого Марселя, ни у его товарищей деньги никогда не переводились. Почему так? Здесь все было понятно и просто. Кончились деньги – нужно об этом намекнуть высокопоставленному папе или маме. Папа и мама поворчат, но деньжат все равно подкинут. А может, и ворчать не будут, а просто сунут молча родители своему отпрыску столько-то купюр, да все на этом и закончится до следующего раза.

И все же денег им не хватало. Ну а если денег не хватает, то их нужно добывать. Зарабатывать. Понятно, что способы зарабатывания могут быть самыми разными. Никто из золотой молодежи, конечно же, не стремился стать курьером, уборщиком или грузчиком. Все это была работа не для них, да и много ли заработаешь таким-то трудом? Настоящие деньги зарабатываются по-другому, всякими хитроумными способами, зачастую связанными с риском, а то и вовсе с нарушениями закона. Но что из этого? Закон для того и существует, чтобы его нарушать. Или, иначе говоря, умело и ловко его обходить. Даже если и возникнут какие-то трения с законом, то папы и мамы все равно разрулят ситуацию. Выручат. Высокопоставленные родители – это гораздо важнее, чем формальные требования закона. Так считал Марсель, так же считали и все другие «золотые».

Были ли у Марселя и остальных «золотых» парней и девчат такие способы заработка, или все сводилось исключительно к теоретическим рассуждениям? Конечно же, были! Некоторые из таких способов оставались, впрочем, теорией, а другие – руководством к практическому действию. Разумеется, возникли они не сразу, а, так сказать, в процессе разработки способа заработка. Но они были и даже применялись на практике. И случалось, приносили немалые доходы. Мытьем посуды и подметанием улиц такие деньги заработать было невозможно.

…Именно на эту тему и говорили «золотые» во время очередной встречи на даче, которая состоялась в праздничный день – Первого мая. Погода выдалась по-настоящему весенней, теплой, а если так, то зачем же откладывать удовольствие? На городских площадях и улицах в это самое время проходили первомайские шествия с песнями и плясками, но что «золотым» до этих простонародных развлечений?! У них были заботы более серьезные. Приближалось лето, а с ним пора отпусков и прочих летних удовольствий. А для этого требуются денежные средства, и немалые. Дадут ли родители такие деньги для поездки в Ялту, Сочи или Гагру – неизвестно. Может, дадут, а может, и нет. Затянут что-нибудь заунывное вроде «в твои годы мы сами зарабатывали». И простите-прощайте, летние удовольствия. А как же хорошо летом в Ялте, Сочи и Гагре! Сколько там всяких удовольствий! А для них нужны деньги – немалые и притом гарантированные. То есть добытые не из родительских карманов, а какими-то иными способами.

Вот об этом и шла речь на даче в первомайский погожий день. Собралась вся компания: восемь парней и шесть девушек – всего четырнадцать человек. Конечно, в «золотую» группу входило гораздо больше молодых людей, но это были люди из категории, которую можно было назвать «приди-уйди». То есть, когда им хотелось, они появлялись на даче, а когда не хотелось, то и не появлялись. А вот те четырнадцать человек, о которых упоминалось, – это был костяк, так сказать, основа группы. Боевой штаб, как однажды выразился Марсель. У них были общие интересы, в которые прочие приходящие и уходящие посвящены не были. А общие интересы, как известно, являются тем самым цементом, который сплачивает людей, превращает их в монолит. Это можно назвать и круговой порукой. А впрочем, без разницы, как это называется. Дело в данном случае было не в отвлеченном названии, а в сути.

Суть же, как уже упоминалось, была конкретной и понятной – деньги. Много денег. Так много, чтобы их с избытком хватило на все веселое лето, да еще чтобы что-нибудь осталось и на осень.

На дачу все съехались вовремя, как и было договорено заранее. Большинство – на личных автомашинах. Вернее сказать, на автомашинах, подаренных состоятельными папами и мамами. Каждый привез с собой выпивку и закуску. Дело делом, но ведь и праздник нужно отметить тоже.

На правах хозяина Марсель встречал всех лично, для этого он прибыл на дачу еще накануне вечером. Вместе с ним на правах временной хозяйки гостей встречала некая Инга – одна из тех девиц, которые входили в костяк группы. Это было ненастоящее ее имя, а нечто вроде псевдонима. Иначе говоря, прозвище. У всех «золотых», как уже упоминалось, были прозвища. Инга также приехала вместе с Марселем накануне вечером. Ничего Марселя и Ингу, кроме известных утех, не связывало – да ничего, кроме этого, им друг от друга и не было нужно. Но сейчас Инга играла роль радушной хозяйки именно потому, что предыдущую ночь она провела вместе с Марселем.

– Привет! – говорила каждому прибывшему Инга, а Марсель с каждым прибывшим обменивался рукопожатием, если это был мужчина, или целовал в щеку, если это была женщина.

Впрочем, и рукопожатия, и поцелуи были чистой формальностью. Марсель едва касался бесчувственными губами женских щек, а мужские рукопожатия были вялыми, а не такими, какими они должны быть у настоящих друзей. Все было условно, холодно и фальшиво. Это был давно отработанный ритуал, и ничего больше. Любая такая церемония таит в себе равнодушие и ложь, а ее участники никогда не проявляют искренних чувств. Но «золотые» давно уже к этому привыкли и не видели, точнее, не замечали здесь никакого притворства. А еще вернее, не в состоянии были заметить. Всему этому они научились у своих родителей и прочих лиц, с кем общались с самого детства. Все это вошло в их души и их жизнь, стало ими самими. Такую фальшивость можно было бы увидеть, если взглянуть на себя со стороны. Но мало кому удается в этом мире посмотреть на себя со стороны.

– А погодка-то нынче – настоящее лето! В городе толкотня, все улицы перекрыты, так что пришлось добираться окружными путями. Народ празднует! Веселится! Хозяину – наше почтение, хозяйке – нежный поцелуй! – с такими или примерно такими словами входил на веранду дачи каждый гость-мужчина и обменивался с Марселем вялым рукопожатием.

Что же касается женщин, то они лишь натянуто двусмысленно улыбались, поглядывая на Ингу: дескать, все нам заранее понятно, а потому и говорить не о чем. И подставляли Марселю щеку для ритуального поцелуя.

Мужчины остались на веранде, женщины прошли в столовую – накрывать на стол.

– Значит, веселится народ? – начал разговор Марсель.

– От всей широты пролетарских душ! – расплылся в улыбке парень, которого все звали Кольт.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Марсель.

– Эх, нам бы эти народные заботы! – притворно вздохнул еще один прибывший – Джонни.

Кстати говоря, у всех мужчин и женщин, входящих в группу, были не просто прозвища, а исключительно заграничные прозвища. Таково было их желание, ибо, как они считали, это возвышало их над всеми прочими. Над тем самым пролетариатом, который от души сейчас веселился на первомайских городских улицах.

– Это да, – согласился Техас. – У нас заботы куда как серьезнее. И приземленнее.

– Ну, как сказать! – не согласился Валери. – Деньги – они, знаете ли, возвышают. И окрыляют. Ты просто-таки паришь под небесами, когда у тебя есть в кармане приличная сумма!

– И чем больше эта сумма, – добавил Джазмен, – тем выше ты паришь.

– Так и есть, – сказал Марсель. – Поэтому пока наши дамы хлопочут в столовой, предлагаю поговорить о деле. С кого начнем?

– Да хоть с меня, – вызвался Джазмен. – Тем более что у меня наклевывается очень перспективное дельце.

Вся компания выжидательно уставилась на Джазмена.

– Тут вот какое дело, – сказал Джазмен. – Один штымп[1] вбил себе в мозги, что хочет стать заместителем начальника главка. Шансов пробиться самостоятельно у него ноль целых ноль десятых. Потому как штымп. А местечко между тем хлебное. Поэтому он ищет, кто бы мог ему поспособствовать. Предлагает приличную сумму в качестве вознаграждения. Даже готов ее удвоить, если перед ним и впрямь замаячат реальные перспективы.

– Ты говорил с этим штымпом лично? – спросил Марсель.

– Вот как сейчас с тобой, – ответил Джазмен. – В интимной, можно сказать, обстановке. Целых два раза. И еще два раза он мне звонил. С намеками. Из чего следует, что товарищ всерьез нацелился на высокое место. Иначе хватило бы и одного разговора.

– А ты что? – спросил Мишель.

– А что я? – ухмыльнулся Джазмен. – Я обещал подумать. Подыскать, так сказать, верный способ помочь ему. Сказал штымпу, чтобы он запасся терпением и подождал, пока я прощупаю почву. Вот, ждет…

– И долго он согласен ждать? – поинтересовался Лорд.

– Условились, что три-четыре дня. В крайнем случае неделю. На большее штымп не согласен. Намекнул, что будет искать другого ходатая. Ну что, берем этого товарища в оборот? Или как? Деньги-то и впрямь заманчивые…

– Заманчивые деньги упускать грех, – согласился Техас.

– Вот и я о том же, – добавил Джазмен. – Да вот ведь какая беда – как все это провернуть? Как усадить штымпа в высокое кресло?

– А что, если попросить об этом твоего родителя? – Марсель в задумчивости потер лоб. – Объяснить ему, что и почем. Так, мол, и так…

– Да ты что! – замахал руками Джазмен. – Безнадежное дело! Представляю, какой шум поднимет мой драгоценный родитель! Чего доброго, еще и в прокуратуру побежит жаловаться! Скажет, что обнаружил факт взяточничества. Он у меня такой… Человек старой закалки, одним словом. Нет уж, мой родитель – вариант неподходящий. Ни по каким параметрам.

– Но ведь тебя-то он не оставляет своими отцовскими милостями, – заметил Мишель.

– Так то меня. – Джазмен махнул рукой. – Это для него святое дело. Единственный сын и все такое… А то, что я ему предложу, – совсем другое. Грубое попрание высоких социалистических правил. Вопиющее нарушение закона. Ну или что-то в этом роде… Еще сгоряча застрелит меня из пистолета.

– А что, у него и пистолет имеется?

– А то как же? Наградной.

На какое-то время на веранде установилось молчание, а затем Марсель сказал:

– Вот и у меня то же самое. С такими делами к отцу хоть не подходи…

Остальные промолчали, из чего само собою следовало, что и они не знают, как быть. Как не упустить из рук щедрого штымпа, возжелавшего стать заместителем начальника главка.

– Попробую что-нибудь сделать, – наконец произнес Марсель. – Может, и получится. Результат не гарантирую, но все же…

– А что именно? – спросили сразу несколько парней.

– Ну, это уж мое дело. Ладно, что еще там у нас?

– Есть человек, который желает продать всякую русскую старину, – начал Кольт.

– Кто такой? – спросил Марсель.

– Говорит, замдиректора музея. – Кольт пожал плечами. – По прикидкам, вроде как в запасниках полно всего, чего никто не хватится. Вот и предложил… В общем, мутный тип…

– С мутными типами я бы не связывался, – сказал Валери. – Погорим.

– Так ведь и дела у нас – мутные, – возразил Джонни. – Откуда же взяться светлым типам? Проверить бы надо этого музейного работника… А вдруг это вовсе и не музейщик, а, скажем, кто-нибудь из ОБХСС? Или того хуже – из КГБ? Они мастера своего дела, умеют нацепить на себя любую личину.

– Я проверю по своим каналам, – приосанился Марсель. – И бери его в оборот, со всеми мерами предосторожности. Хочешь или не хочешь, а надо. И покупателей ищи. А всякое старье кому-нибудь толкнуть надо. А то ведь лежит в темном сыром углу и пылится. И ладно бы только это, а то ведь, чего доброго, кто-нибудь что-нибудь заподозрит. Тогда беда.

Всяким старьем Марсель называл всевозможные поделки старины. Это были настоящие старинные вещи, которые по разным причинам не имели музейной ценности. А потому на всеобщее обозрение не выставлялись, а спокойненько лежали в запасниках одного из московских музеев. Они лежали там так давно, что о них все почти забыли. И это было хорошо, что забыли. Потому что если бы они вдруг пропали, то их долгое время никто бы и не хватился. Конечно, когда-нибудь хватились бы, скажем, через год или два. Но что от этого толку? За год или два эти раритеты вполне могли оказаться на другом конце планеты. За такое-то время они несколько раз могли быть проданы и перепроданы и давно уже осели бы в каких-нибудь частных коллекциях. Потому что это в Советском Союзе они не имели музейного значения, а вот за рубежом еще как имели. Там, знаете ли, всякая побрякушка имеет музейную ценность, потому что таких побрякушек там наперечет. Ну а раз наперечет, то и цена у них немалая. Вещицу с солидным ценником всегда найдутся желающие купить. А следовательно, и продать, причем любым способом.

– С музейщиком – понял, – кивнул Кольт. – А вот где я найду покупателя?

– Ладно, не суетись, – махнул рукой Марсель. – С покупателем попытаюсь подсобить.

А дело было так. На одной из вечеринок, куда могли попасть только избранные люди, Кольт познакомился с неким типом – заместителем директора музея. Добрую часть вечера тип приглядывался и прислушивался к Кольту, а затем отвел его в сторону и сказал:

– Я вижу, что вы ловкий и сметливый молодой человек.

– Да неужели? – полупьяно ухмыльнулся Кольт. – Мне кажется, вы ошибаетесь. Я скромный и малозаметный обыватель, и никто больше. С чего вы взяли все остальное?

– А с того, – ответил тип, – что я разбираюсь в людях. О, в этом деле я большой специалист! Я вижу людей насквозь, и еще на три метра вглубь под ними! Поверьте, я редко ошибаюсь в людях.

– И что же именно вы заметили во мне и подо мной? – Кольт все так же продолжал полупьяно ухмыляться. – Какие такие тайны и достоинства вы во мне высмотрели?

– Могу повторить, – сказал тип. – Я высмотрел, что вы ловкий и сметливый человек и не упустите своего. То есть того, что, можно сказать, само плывет вам в руки.

– Допустим, что все так и есть, – произнес Кольт. – Но вам-то что за дело?

– Значит, есть дело, – ответил тип. – Иначе я бы не стал сейчас тратить время на пустую болтовню с вами – просто не обратил бы на вас внимания. Но, как видите, обратил…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Штымп – слово из уголовного жаргона, которое означает «простачок», «лопух», «потенциальная жертва».

Вернуться