Владимир Костечко
Ледяной контур

Предисловие

Да я выпадаю с этого мира,

Отправляясь покорять чужие миры.

Но разве это плохо?

Каждый раз путешествовать в чертоги своего разума,

Открывать что-то новое.

Проходить опасные пути,

Сражаться с дикими тварями.

Я не помню, когда впервые понял, что реальность – лишь тонкая корка над бездной. Возможно, ещё в детстве, когда вместо сна я строил замки из теней на потолке. Или позже, когда одноклассники смеялись над моими «глупыми» фантазиями, а я уходил в себя, как в бункер.

С годами эта привычка стала не укрытием – а домом. Мир за окном серел, звуки теряли глубину, лица – выразительность. Люди превращались в силуэты, повторяющие одни и те же фразы: «Как дела?»,

«Всё нормально», «Надо работать». Я перестал верить, что за этими словами что-то есть.

А внутри… внутри было всё.

Там я сражался с драконами из тумана и вёл переговоры с призраками забытых цивилизаций. Там я был королём, изгнанником, богом и ничтожеством – иногда всё сразу. Там не было боли, потому что боль – это тоже часть реальности. А реальность я оставил позади.

Но однажды я понял страшную вещь: чем дольше я остаюсь «там», тем труднее вернуться «сюда».

Граница стирается. И тогда ты уже не выбираешь – ты просто исчезаешь. Не физически. Ты перестаёшь быть человеком, способным чувствовать, любить, ошибаться.

Ты становишься идеей. Холодной, чистой, логичной. Как лёд.

И вот в один день тебе хорошо. Ты плывёшь по волнам своих мечтаний, окружённый теплом и любовью. Но это не спасение. Это ловушка. Потому что ты начинаешь верить, что это – и есть жизнь.

А настоящая жизнь… настоящая жизнь всегда больна. Она шумна, несовершенна, полна разбитых чашек и недосказанных слов. Но именно в этом – её суть.

Именно поэтому я пишу это. Не как предупреждение. А как мольбу.

Не позволяй себе замёрзнуть.

Глава 1: Это был самый обычный день

Это был самый обычный день.

Именно так я начал бы рассказывать эту историю, если бы у меня осталось хоть что-то, что можно назвать «обычным». Но на самом деле – нет. Ничто в этом дне не было обычным. Просто я ещё не знал, что он станет последним днём моей старой жизни. Последним днём перед тем, как лёд начнёт дышать.

Я проснулся не от будильника – он уже третий месяц молчал, словно тоже устал от бесконечных повторений. Я проснулся от того, что в голове вдруг вспыхнул образ: огромный трамвай, покрытый инеем, стоит посреди пустой площади, а из его окон смотрят сотни глаз. Я сел на кровати, дыша часто и поверхностно, как после долгого подводного плавания. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать первым.

За окном серел рассвет. Тот самый, безымянный, унылый рассвет, который бывает только в феврале – когда зима уже не радует, но и весна ещё не смеет показаться. Я посмотрел на плакат над компьютером – изображение далёкой галактики NGC 4414. Я купил его в универмаге пять лет назад, когда ещё верил, что где-то там, за пределами этого серого города, существует место, где всё имеет смысл.

Я смотрел на него пятнадцать минут. Не потому что хотел. А потому что не знал, куда ещё смотреть. В комнате не было ничего, что звало бы меня к жизни. Ни фотографий, ни книг, ни даже пыльного кактуса на подоконнике. Только компьютер, кровать, шкаф и этот плакат – как последний маяк в океане пустоты.

И вдруг я почувствовал: что-то не так.

Не в комнате. Не с погодой. Со мной.

Где-то глубоко внутри, в том месте, где раньше жили эмоции, теперь шевельнулось что-то чужое. Холодное. Острое. Как лезвие, которое медленно входит в плоть. Я попытался отмахнуться от этого ощущения – привычка, выработанная годами. «Это просто тревога. Пройдёт. Как всегда».

Но в этот раз оно не прошло.

Я встал. Ноги были ватные, будто я не спал, а провёл ночь в беге. Подошёл к зеркалу. В отражении – бледное лицо с тёмными кругами под глазами, растрёпанные волосы, взгляд, в котором не было ни страха, ни надежды. Только усталость. Усталость тысячелетий.

– Ну что, герой, – прошептал я сам себе, – вперёд. Ещё один круг ада.

Я начал повторять то, что делал каждое утро уже, наверное, тысячу раз.

Зубная щётка – зелёная, с обломанным кончиком, купленная в «Пятёрочке» за 49 рублей. Паста – «Лесная», с мятой и эвкалиптом, потому что она «освежает», как обещает упаковка. Я выдавил полоску, поднёс щётку ко рту и начал чистить зубы. Механически. Без мыслей. Как робот, запрограммированный на выживание.

Но в этот момент что-то сломалось.

Не щётка. Хотя она тоже сломалась – я сжал её так сильно, что пластик хрустнул в ладони.

Сломалось что-то внутри. Годы подавленной ярости, одиночества, чувства собственной ненужности вдруг вырвались наружу. Я посмотрел на своё отражение и вдруг заорал:

– Как же меня это всё достало!

Голос был хриплым, почти нечеловеческим. Я швырнул обломки щётки в раковину. Они звонко ударились о фаянс и отскочили на пол. Я схватил стакан для зубных щёток и с размаху швырнул его в зеркало. Но в последний момент рука дрогнула – и стакан ударился о стену, разлетевшись на осколки.

Я стоял, тяжело дыша, сжав кулаки до побелевших костяшек. Готов был разнести всё: шкаф, окно, эту проклятую квартиру, этот город, эту жизнь. Я хотел кричать, бить, рвать на себе волосы. Я хотел, чтобы кто-то услышал. Кто угодно.

И в этот момент раздался звонок.

Не в дверь. Не в голове. В телефоне.

Реальный, звонкий, настойчивый.

Я замер. Потом, как во сне, подошёл к кровати и снял трубку.

– Привет, ну где ты? – раздался голос. Живой. Тёплый. Настоящий.

Это был Макс – единственный человек, который ещё не забыл обо мне. Мы учились вместе в аспирантуре. Он работал в том же институте, что и я, пока я не ушёл «в отпуск на неопределённый срок».

– Уже еду, – ответил я сквозь зубы, но голос уже не дрожал от ярости. Он дрожал от чего-то другого. От надежды?

– Ты опять в своём мире? – спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только усталая забота.

– Всегда.

– Сергей… ты живой?

Я замолчал. В голове пронеслись образы: я сижу в углу, обхватив колени; я смотрю в окно, ожидая, что мир исчезнет; я лежу на полу, задыхаясь от паники.

А потом – тишина. И этот вопрос.

– Иногда сомневаюсь, – честно ответил я.

– Тогда докажи. Приезжай. Живым.

Я положил трубку. Впервые за долгое время почувствовал… тягу. Не ко сну. Не к фантазиям. К чему-то, что ещё не произошло, но уже начало рождаться.

Я оделся быстро: чёрные джинсы, потрёпанная футболка, куртка с оторванным карманом. На пороге остановился. Оглянулся на квартиру. Она выглядела как музей забвения. Я подумал: «А вдруг я не вернусь?»

И тут же понял: мне всё равно.

Спускаясь по лестнице, я встретил соседа – старика Петровича. Он стоял у своей двери с ведром и тряпкой.

– О, Серёга! – обрадовался он. – Давно не видел! Как дела?

– Нормально, – буркнул я, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Ты бы хоть окно помыл, – он кивнул на мою квартиру. – Всё в пыли. Как будто там… никого нет.

Я кивнул и пошёл дальше. Но его слова застряли в голове: «Как будто там никого нет».

А ведь он был прав. Там и правда никого не было. Был только я – и то едва ли.

На остановке я купил билет и сел в троллейбус. Он пришёл с опозданием на семь минут – как всегда. Я сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. За окном мелькали серые дома, рекламные щиты, унылые магазины. Но в этот раз что-то изменилось. Воздух казался чище. Снег – белее. Даже треск старого сиденья звучал как мелодия.

«Это иллюзия», – подумал я. Но сердце билось быстрее.

Я вспомнил сон. Тот самый, с трамваем. Только теперь я увидел детали: на борту был номер «47». А в салоне сидела девушка в синем шарфе. Она смотрела прямо на меня. И улыбалась.

Я открыл глаза. За окном шёл снег.

И вдруг я понял: это был не сон.

Это было предупреждение.

Но я не знал, от кого – от разума или от льда.

Глава 2: Знакомство

Он был добрым. Простым. Одиноким.

Три слова, которые, казалось бы, не должны идти вместе. Доброта требует энергии. Простота – доверия. А одиночество… одиночество высасывает и то, и другое, оставляя за собой лишь пустую оболочку, способную лишь имитировать человеческое поведение.

Его звали Сергей. Но в последние месяцы это имя звучало всё реже. Даже в его собственной голове оно теряло звучность, превращаясь в безликий ярлык, прикреплённый к телу, которое ходило, ело, дышало – но не жило.

В социальных сетях у него было “842 друга”.

Он знал это число наизусть. Не потому что гордился им. А потому что каждую ночь, лёжа с открытыми глазами в темноте, он перебирал их в уме, как чётки. «Анна из универа – последнее сообщение 14 месяцев назад. Максим – 8 месяцев. Дима – 3 дня, но это была рассылка про скидки в магазине». Он вёл таблицу в Excel: «Активность контактов». Столбцы: имя, последнее сообщение, тип взаимодействия («поддержка», «вежливость», «ошибка»), вероятность ответа. Он называл это «социальной картографией». На самом деле это была карта его собственного исчезновения.

Он знал страшную истину: если он перестанет писать первым – его сотрут из памяти окружающих, как ненужный файл. И не потому что он был плохим человеком. Просто он не был контентом. Он не выкладывал фото с коктейлями, не делился мемами, не участвовал в трендах. Он просто… существовал. А в мире, где внимание – валюта, существование без шума равносильно небытию.

И вот однажды он перестал писать.

Сначала это было экспериментом. «Что, если я замолчу? Кто заметит?»

Прошла неделя. Никто.

Прошёл месяц. Только банк прислал смс: «Уважаемый клиент, на вашем счёте остаток менее 500 рублей».

Он сначала обрадовался – кто-то вспомнил! – но тут же почувствовал горечь. Это не человек. Это алгоритм. И даже он обращался к нему не по имени, а как к «клиенту».

К концу второго месяца он начал сомневаться в собственном существовании.

Он стоял перед зеркалом и спрашивал:

– Ты реален?

Отражение молчало.

Он выходил на улицу и смотрел на прохожих. Все спешили, все смотрели в телефоны. Никто не замечал его. Он мог кричать – и никто не обернётся. Он мог упасть – и никто не поднимет. Он был прозрачным. Невидимым. Как воздух.

Он был умён. Уже в 24 года защитил диссертацию по когнитивной нейронауке. Его работа называлась «Механизмы эмоциональной изоляции в цифровой среде». Ирония была в том, что он писал о том, что сам переживал. Он анализировал, как социальные сети создают иллюзию связи, но на самом деле усиливают одиночество, разрушая навыки живого общения. Он цитировал исследования, доказывал гипотезы, строил модели… и при этом не мог позвонить матери, потому что боялся, что она скажет: «Ну как ты?» – а он не найдёт, что ответить.

Мать…

Он вспомнил, как в детстве она читала ему перед сном сказки. Как гладила по волосам. Как говорила: «Ты у меня особенный».

Теперь она звонила раз в два месяца. Коротко. Сухо. «Как дела?» – «Нормально». – «Ну и славно».

Отец ушёл, когда ему было семь. Последнее, что он запомнил – запах табака и тяжёлая рука на плече. «Ты слишком чувствительный, сынок. В этом мире это слабость».

Он вырос, пытаясь заглушить эту чувствительность. Но она не исчезла. Она просто ушла внутрь, где и начала разъедать его изнутри.

Девушек у него не было. Не потому что он был некрасив – наоборот, в нём было что-то мягкое, почти поэтичное. Но девушки, как он убедился, выбирали не романтиков, а тех, кто умеет кричать громче всех. Кто умеет быть «интересным» – то есть громким, дерзким, уверенным. А он… он был тихим. Он слушал. Он замечал, как у собеседника дрожит рука или как в глазах мелькает боль. Но это не ценилось. Это считалось «странностью».

И вот однажды ночью случилось то, что он боялся больше всего.

Он лежал в кровати, уставившись в потолок. За окном выл ветер. В голове крутилась одна мысль: «Зачем всё это?»

Внезапно грудь сдавило. Дыхание перехватило. Сердце заколотилось так, будто пыталось вырваться наружу.

Он сел, хватая ртом воздух. Но воздуха не было. Только паника, как чёрная волна, накрывала его с головой.

– Нет… нет… нет… – бормотал он, царапая себе грудь.

Он попытался встать, но ноги подкосились. Он упал на пол, задыхаясь, чувствуя, как теряет сознание.

«Я умираю», – мелькнуло в голове.

И в этот момент он вспомнил лицо матери. Её голос: «Ты у меня особенный».

Он начал считать.

– Один… два… три…

Медленно. Глубоко.

– Четыре… пять…

Паника отступила. Не сразу. Не полностью. Но достаточно, чтобы он смог вдохнуть.

Он лежал на полу, дрожа, и плакал. Не от страха. От одиночества. Потому что в этот момент, когда он был ближе всего к смерти, рядом не было никого. Ни одного человека, которому он был бы нужен.

После этого он начал бояться спать.

Каждую ночь он включал свет, ставил телевизор на фон, чтобы был шум. Но шум не спасал. Кошмары приходили всё равно.

Он видел себя в пустом городе. Все здания – серые, без окон. Все улицы – пусты. Он звал – никто не отвечал. Он бежал – но ноги не слушались. И вдруг он понимал: он не один. За ним следят сотни глаз. Но они не человеческие. Они – холодные, как лёд.

Он просыпался в холодном поту, хватаясь за телефон. Но телефон молчал.

Так прошли недели. Месяцы. Годы.

Он жил в страхе. Страхе быть забытым. Страхе быть ненужным. Страхе, что его жизнь – это ошибка.

Он начал разговаривать сам с собой. Сначала шёпотом. Потом вслух.

– Ты реально сходишь с ума? – спрашивал он у пустоты.

– Возможно, – отвечал голос, похожий на отца. – Но безумие – это единственное, что ещё принадлежит тебе.

– А если я перестану существовать?

– Ты уже перестал. Ты – фон.

Эти разговоры не успокаивали. Но они давали иллюзию компании.

И вот в один из таких дней, когда он сидел у окна и смотрел, как снег медленно покрывает город, он вдруг подумал:

«А что, если попробовать? Что, если написать кому-то… просто так?»

В этот момент что-то щёлкнуло внутри. Не в реальности. Внутри.

Он почувствовал, как граница между ним и миром дрогнула.

И впервые за долгое время он не боялся, что всё это – сон.

Потому что сон не пахнет снегом. Не хрустит под ногами. Не оставляет тепло в ладони.

Но тогда он не знал: наши желания опасны.

И эта первая искра надежды станет началом самого странного и страшного путешествия в его жизни.

Глава 3: Первая встреча

Троллейбус приехал, как всегда, с небольшим опозданием – на семь минут и двенадцать секунд. Я знал это число с точностью до секунды, потому что считал каждую из них, стоя у остановки с опущенными глазами и засунутыми в карманы руками. Время в моей жизни давно превратилось не в реку, а в песок, медленно просачивающийся сквозь пальцы. Каждая минута была одинаковой, как кадр в застопорившемся фильме. Но в этот день что-то изменилось. Не в мире. Во мне.

Я купил билет у кондуктора – старой женщины с добрыми, уставшими глазами, которая, казалось, видела всех и всё. Она кивнула мне, как будто знала, что сегодня не просто ещё один день. Я прошёл к самому последнему ряду, сел у окна и прижался лбом к холодному стеклу. Включил наушники, но музыку не включил. Просто слушал тишину – ту самую, которую я так долго носил внутри.

За окном мелькали стандартные виды моего города: серые панельные дома, рекламные щиты с улыбающимися моделями, магазины с выцветшими вывесками. Я видел это сотни, тысячи раз. Но в этот раз город казался… чище. Не физически – снег на тротуарах был таким же грязным, а асфальт – таким же потрескавшимся. Но в воздухе витало что-то новое. Как будто после долгой болезни ты впервые вышел на улицу и вдруг понял: мир не умер. Он просто ждал тебя.

– Это иллюзия, – прошептал я себе. – Ты просто устал. Ты хочешь, чтобы всё изменилось, и мозг подыгрывает тебе.

Но сердце билось быстрее. Не от тревоги. От чего-то другого. От надежды.

Придя в назначенное место – небольшой парк у станции метро, – я стал ждать коллегу по работе. Он опаздывал, как обычно. Я присел на скамейку, достал телефон и машинально открыл социальные сети. Прокручивал ленту, не читая, просто чтобы заполнить время. И вдруг – уведомление.

– Кто-то лайкнул вашу анкету.

Я замер.

Моя анкета в приложении для знакомств была заброшена год назад. Фото – размытое, сделанное случайно. Биография – пустая. Я даже не помнил, когда в последний раз заходил туда. И всё же… кто-то лайкнул.

– Да ну блин, чудеса, – пробормотал я, чувствуя, как по спине пробежала дрожь.

Я открыл профиль девушки. Фото тоже было смазанным, улыбка – неуверенной. Описание: «Люблю книги, кофе и тишину».

Я лайкнул её в ответ.

А потом, словно кто-то другой управлял моими пальцами, написал:

– Привет.

Через три минуты пришёл ответ:

– Привет.

В этот момент внутри меня что-то щёлкнуло. Не в реальности. Внутри. Граница между мной и миром, которую я годами укреплял, вдруг дрогнула. Я почувствовал холод – не ледяной, а острый, как лезвие, – прошёл по спине. Это было новое чувство. Я не знал, как на него реагировать.

Мой внутренний голос, тот самый, что годами шептал: «Ты никому не нужен», теперь кричал от паники:

– Она передумает! Она не придёт! Увидит тебя и развернётся! Ты же не умеешь говорить, не знаешь, о чём болтать эти дурацкие пять минут до заказа столика!

Я глубоко вдохнул. Собрал все силы в кулак. И написал:

– Слушай, не хочешь встретиться как-нибудь? Да, я знаю, что мы ещё не знакомы, и так сразу такое предлагать – очень странно. Вдруг я маньяк какой-то? Но… всё же.

Она ответила сразу:

– Давай.

Я не мог поверить. Я перечитал сообщение десять раз. Потом двадцать. Потом удалил историю переписки и снова её открыл – чтобы убедиться, что это не сон.

С большим волнением закончив смену, я пошёл домой. Скинул униформу, принял душ, переоделся три раза, выбрав в итоге простую чёрную рубашку и джинсы. Вышел на улицу.

Троллейбус, снег, медленно покачиваясь, я думал о ней. Кем она окажется? Что из себя представляет? Что, если она разочаруется? Что, если я разочарую её?

Я вспомнил детство. Мне было семь. Я принёс в школу рисунок – огромный замок среди облаков. Учительница посмотрела и сказала: «Это не по программе. Нарисуй дерево». Я вернулся домой и сжёг рисунок. С тех пор я перестал рисовать. Перестал мечтать вслух. Перестал верить, что кто-то захочет увидеть мой внутренний мир.

А теперь… теперь я снова рисковал.

Кафе было маленьким, уютным, пахло корицей и молотым кофе – приманка для таких, как я, вечных романтиков, которых, по моим же утверждениям, больше никто не ценит. Я пришёл за двадцать минут до назначенного времени. Заказал капучино и сел у окна, наблюдая, как снежинки тают на тёплом стекле. Каждый прохожий за окном заставлял сердце биться чаще.

Вот-вот. Сейчас.

И вдруг – она.

Не какой-то размытый образ из тревожных фантазий, а совершенно конкретная девушка. Не с фотографии из анкеты – та была смазанной, улыбающейся в объектив. Эта же шла по снегу, укутавшись в тёмно-синий шарф, и смотрела под ноги, сосредоточенно выбирая, куда наступить. Что-то в этой простой, бытовой детали – в её осторожной походке – задело меня сильнее, чем любая картинка. Это была реальность.

Она вошла, смахнула снег с плеч и огляделась. Взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, и я увидел лёгкое вопросительное движение бровей.

Я кивнул, поднявшись. Голос изменил мне, став каким-то сиплым.

– Привет. Я Сергей.

– Аня, – улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок. Настоящих.

Мы сели. Наступила та самая мучительная пауза, которую я боялся больше всего. Но она не стала её заполнять пустой болтовнёй. Она просто сняла перчатки, аккуратно сложила их и сказала:

– Знаешь, а я в этом кафе никогда не была. Хорошо, что ты выбрал именно его.

И понеслось.

Не знаю, как это вышло. Возможно, отчаяние и долгое одиночество сняли все фильтры, оставив лишь голую, немного неуклюжую искренность. Я не пытался казаться умнее или остроумнее. Я говорил о том, как ненавижу ломать зубные щётки, как раздражает скрип двери в троллейбусе, как иногда кажется, что город за окном – всего лишь декорация.

Она слушала, не перебивая. А потом начала говорить сама. О своей работе в маленьком книжном магазине, о том, что обожает старые детективы и боится грозы. О том, как однажды потеряла собаку и неделю искала её по всему району. О том, что мечтает увидеть море, но боится, что оно окажется не таким, как в воображении.

– А ты? – спросила она вдруг. – Ты веришь, что одиночество можно победить?

Я замер. Никто никогда не задавал мне такой вопрос.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но я готов попробовать… с тобой.

Она посмотрела в окно. За стеклом падал снег.

– Знаешь… я тоже давно никому не писала первой. Боялась, что меня не заметят.

«– А меня… боялись заметить», – сказал я.

И в этот момент что-то щёлкнуло. Не в реальности. Внутри.

Звуки вокруг – звон ложек, смех за соседним столиком, шипение кофемашины – стали не раздражающим шумом, а частью симфонии. Свет от лампы на её волосах казался не просто светом, а целым событием.

Мы просидели больше двух часов. Когда вышли, снег уже перестал, и город лежал перед нами чистый, залитый холодным лунным светом, точно такой, каким я видел его утром из окна троллейбуса. Он не был блеклым. Он был новым.

– Мне нужно в эту сторону, – она показала рукой вниз по улице.

– А мне в другую, – я кивнул в противоположную.

Она улыбнулась ещё раз, повернулась и пошла. Я стоял и смотрел ей вслед, ожидая, что вот сейчас привычная реальность вернётся, щёлкнет, как выключатель, и всё это окажется сном.

Но нет.

Холодный воздух обжигал лёгкие.

Под ногами хрустел снег.

Всё было по-настоящему.

Дома я не включил компьютер. Не полез в социальные сети. Я просто лёг на кровать и смотрел в потолок. Внутри не было привычной пустоты. Там было тепло. И тихо.

Но наши желания опасны.

И я уже тогда, в тот самый момент, возможно, совершил роковую ошибку. Потому что первая мысль, промелькнувшая у меня в голове перед сном, была:

– Вот оно. Тот самый, другой мир. Только лучше. Потому что он здесь.

И эта мысль была сладка, как яд.

Глава 4: Сладкий яд

«Тот самый, другой мир. Только лучше. Потому что он здесь.»

Эта фраза стала моим новым заклинанием. Моим мантра. Моим наркотиком.

Прошла неделя с той встречи в кафе, а я всё ещё находился в состоянии странной, хрупкой эйфории – той, что бывает у людей, только что вырвавшихся из долгой болезни. Город за окном не просто перестал быть блеклым – он заиграл красками, как старая киноплёнка, которую вдруг отреставрировали и показали на большом экране. Кричащий красный свет светофора казался мне смелым художественным жестом. Грязный снег на тротуарах – сложной абстрактной композицией. Даже запах выхлопных газов у метро вдруг обрёл глубину – как будто в нём угадывались нотки дождя, асфальта и чего-то древнего, почти мистического.

Я ловил себя на том, что улыбаюсь без причины. Иду по улице – и ощущаю каждый мускул, каждое движение воздуха, каждый звук шагов по снегу. Я был жив. По-настоящему жив. Не «существовал», не «выживал» – жил.

Аня стала моим проводником в этот обновлённый мир. Мы встречались каждый день. Иногда – в кафе, иногда – просто гуляли по заснеженным паркам, где ветви деревьев, покрытые инеем, напоминали хрустальные скульптуры из сказок, которые мне читала мать в детстве. Мы сидели на скамейках, укутанные в шарфы, и говорили обо всём и ни о чём. О книгах, которые она любила (в основном старые английские детективы), о фильмах, которые я никогда не смотрел, но теперь хотел увидеть, о том, как в детстве она мечтала стать художницей, но испугалась, что не сможет «нарисовать правду».

Я говорил ей всё. О своём одиночестве, о страхах, о том, как однажды чуть не задохнулся от паники в своей квартире, упав на пол и царапая себе грудь, пытаясь вдохнуть. Она не испугалась. Не отшатнулась. Не сказала: «Это всё в твоей голове». Она просто взяла мою руку – тёплую, живую – и сказала:

– Теперь ты не один.

И это было правдой.

Но наши желания опасны.

Моё желание закрепиться в этом новом, ярком мире, не отпустить это чувство, стало навязчивым. Я начал бояться, что всё это рассыплется, как мираж. Что однажды утром я проснусь – и Ани не будет. Что она окажется ещё одним призраком моего разума, ещё одной иллюзией, созданной для того, чтобы заманить меня глубже в ловушку.

И этот страх стал тонкой трещиной в фундаменте моего нового счастья.

Первым звоночком стал сон. Вернее, его отсутствие.

Однажды вечером, вернувшись домой после встречи с Аней, я лёг в постель с лёгкой улыбкой на губах. Последняя мысль: «Как же мне повезло».

А следующее, что я помнил – утро. Солнечный свет пробивался сквозь шторы. За окном чирикали воробьи. Я лежал и думал: «Странно. Я даже не помню, как заснул».

Потом это повторилось. И ещё раз.

Я ложился спать, думая о Ане, и просыпался с той же мыслью. Но между этими моментами не было ничего. Ни чёрной пустоты, ни кошмаров – просто мгновенное переключение. Как будто кто-то вырезал куски времени. Я списывал это на нервное истощение и радость. «Наверное, мозг отдыхает», – говорил я себе. Но внутри что-то шевелилось. Тревога, замаскированная под усталость.

Потом пришли звуки.

Вернувшись домой после одного из свиданий, я включил чайник и сел за компьютер, чтобы проверить почту. Внезапно из динамика, который был выключен, раздался едва различимый шёпот:

– «Не дай времени замёрзнуть».

Я резко обернулся. В комнате никого не было. Только тишина и тиканье часов. Я выключил компьютер из розетки, проверил провода – всё в порядке. Списал на скрип старых батарей или галлюцинацию на фоне переутомления. Но фраза засела в голове, как заноза.

Самой странной стала история с троллейбусом. Тем самым, на котором я ездил каждый день.

В тот вечер я ехал к Ане. Была метель – одна из тех, что стирает границы между небом и землёй, превращая город в белый хаос. Я смотрел в заснеженное окно, улыбаясь в предвкушении встречи, и вдруг заметил, что за стеклом, в снежной круговерти, чьё-то лицо повторяет мою улыбку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.