Дмитрий Ежов
Смутные люди

Глава 1

От автора

Смута, что это было? Помрачение умов или кара Божья?

Про это страшное время много написано: все великие историки касались темы смуты, еще больше художественной прозы вышло из-под пера творцов, ну и конечно большинство выудит из памяти скудные слова из школьного учебника. Однако, не смотря на все вышеперечисленное, мы практически ничего не знаем о Смуте.

Мы можем вспомнить Бориса Годунова и его сына Федора, шестнадцатилетнего царя, зверски забитого вместе с матерью заговорщиками; Лжедмитриев: первого, второго и третьего, а так же других самозванцев, в численности которых и до сих пор нет единого мнения; Василия Шуйского и его попытку обуздать бурлящее море, запутавшихся людей: Первое и конечно Второе народные ополчения. Но задумайтесь, что мы знаем о простых людях, которые шли за князьями и боярами, о людях бившихся и погибавших за царей и королей. Что двигало ими? Что заставляло их делать то, что они делали? Какая смута овладела их душами и как они смогли избавится от неё, прозреть сквозь сквозь пелену лжи ту единственную правду, достойную, что бы стоять за неё. В этой книге я попытался показать и понять наших предков.

1 Глава

Май нынче выдался прохладным, дождливым и хмурым. Дороги не успевали высыхать и превратились в жижу. Солнце же вторую неделю не показывалось из-под низко висящих туч, накрывших русскую землю, так же как смута души людей.

В это хмурое утро на дорогах было пустынно: все войска сидели в крепостях или в деревнях, боясь показаться на улице, и лишь только двое разъездных воина медленно ехали, пробираясь через слякоть.

– Аким! – окликнул меня мягким польским говором, ехавший чуть позади, Марек, – Ты эти места знаешь лучше – до Псковской земли далеко?

– Верст пятьдесят, но до ближайшей крепости не менее восьмидесяти. А что? Боишься москалей встретить? – с издевкой спросил я.

– Мы, Бржостовские, никогда врага не боялись и верно служим королю, во славу Божью и престола Святого Петра, – возмутился Марек, – Я никогда не отступлю перед врагом, тем более перед проклятым православным быдлом.

– Марек! Я тоже православный, – повернувшись в седле, строго сказал я.

– Хм… Но ты шляхтич как и я. Кроме того ты всегда можешь встать под руку святого престола Папы в Риме, – невозмутимо ответил Марек, а затем добавил подумав, – И перед тобой я тоже не отступлю.

Я обратно повернулся в седле мысленно проклиная своего попутчика. Если бы он не был связан с Томашем Замойским, польским магнатом и одним из самых влиятельных людей в Речи Посполитой, то я давно бы уже с ним расправился, а пока приходиться терпеть. Марек обещал замолвить слово перед своим влиятельным другом и благодаря этому мне удаться поправить хозяйство пришедшее в упадок при отце. Однако, связываться с польскими магнатами мне не очень хотелось, но еще отец поссорился как-то с Сироткой Радзивиллом и все литовские лучшие люди стали отказывать нашему роду в службе. Однако, не смотря на это, я гордился своим отцом, сумевшим отстоять честь рода.

Дело это было давнее, тогда отцу пошел тридцатый год, а мне только исполнилось восемь. У нашей семьи уже тогда дела шли плохо: земли мало, плохие урожаи, которых едва хватало нам на прокорм. Отец тогда нанимался на службу в города по всей Литве, что позволяло содержать боевых коней и иметь сносный доспех. Однако, отцу этого было мало: он хотел прибавить к нашим владениям еще хотя бы две деревни. Но как он не экономил собрать нужные деньги не получалось. Тогда он решил записаться в коронную армию в Шведции, которая волею судьбы оказалась во владении нашего Сигизмунда.

Дело казалось простым и выгодным, ведь в отличии от Речи Посполитой в Шведции исправно платили подати и как следствие жалование войскам. Но как на зло именно в это время Сигизмунд рассорился со своим дядей Карлом, вознамерившимся сесть на трон в Стокгольме, свергнув племянника. Наш король такого терпеть не стал и стал действовать решительно, собрав значительное войско под Линчепингом.

Наше войско тогда заняло мосты через небольшую речушку. Наше расположение казалось выгодным, ведь противнику следовало преодолеть реку, что бы атаковать нас. Однако свою роль сыграло то, что половина войска была набрана из шведов и они не особо горели желанием воевать с сородичами. Благодаря этому Карлу удалось взять один из мостов и атаковать нас с боку.

Началась короткая, но кровавая сеча, в которой моему отцу едва удалось выжить, но он потерял все: коней, доспех и оружие. С большим трудом ему удалось добраться до родной земли. Я до сих пор не могу забыть его облезлый и побитый вид. Однако это было снаружи, а внутри отец был полон решимости продолжать бороться за благополучие семьи, о чем дал клятву на иконе Богородицы моей матушке.

Тогда отец нанялся на службу к князю Константину Острожскому, деятельному радетелю за православную веру. От него отец получил в виде оплаты за службу боевого коня, доспех и оружие. Таких бедных шляхтичей князь Острожский собрал единую хоругвь и пользуясь тем, что война со шведами еще продолжалась по своему хотению послал её к Таллину. Однако, об этих планах узнал Сиротка и он послал своих людей воспрепятствовать этому, а все из-за того, что как и шведы род Радзивиллов был протестантским.

Встреча двух отрядов была не радостной, но никто не решался вступить в бой. Обе стороны долго препирались пока один из людей Сиротки не оскорбил жену князя Острожского, да и всех православных женщин. Тогда отец вызвал его на поединок, в котором и одержал блестящую победу. Однако, вскоре выяснилось, что поверженный противник был родственником самого Сиротки и тот не долго думая подал на отца в суд, намереваясь отобрать последнее у нашей семьи.

Князь Острожский тогда сделал вид, что не знаком с моим отцом, нарушившим запрет на поединки, но по тихому передал деньги да бы уплатить присужденный ему долг. Однако, после этого моего отца перестали брать на службу даже простым воином в на городские стены. С тех пор дела у нашей семьи шли неважно, особенно после гибели отца, нанявшегося к какому-то молдавскому князю. Отец пал в маленькой стычке бесславно и безвестно, мы даже серебро за него не получили. Но недавно мне улыбнулась удача, повезло еще, что я родом из Берестейского воеводства и живу недалеко от владений Замойских благодаря этому и удалось попасть в отряд, что собрал пан Томаш, хотя сам он на войну не явился, предпочтя походу в Московию поездку в Париж.

– Аким! Чего замолчал? Обиделся? – прервал мои раздумья Марек, – Не обижайся на мои слова, ведь я правду говорю, а от правды лицо не воротят. Кроме того от нашего десятка только мы и остались, так что ссориться нам нельзя.

– Да уж, дорого нам дается этот Смоленск.

– Дорого… Помнишь Вроцлава?

– Конечно помню, – поежившись ответил я, – Его разве забудешь.

– Да-а… Здоровый был, как бык и шутковать любил. Всё грозился первым в Смоленск войти…

– Но первым из десятка голову сложил, да так что мы не сразу поняли, – с грустью сказал я, вспомнив широкую улыбку на рябом лице Вроцлава.

– Да как было понять в той суматохе!! – разгневался Марек, вспомнив гибель товарища.

Я живо представил в памяти тот первый штурм Смоленска, унесший множество жизней славных панов.

– А как всё начиналось – подкоп сделали без помех, мину заложили и ночью ворота в клочья разнесли, – с досадой сказал я.

– В атаку ринулись словно орлы на добычу, но москали были готовы: вмиг из крепости вылетели десятки факелов, осветив поле перед воротами, а следом громыхнули пушки, ослепив нас своим огнем, – сказал Марек и в его глазах отразился ужас, который он испытал в ту ночь.

Я прикрыл глаза, вспоминая как десятки, сотни добрых шляхтичей отправились к Богу в ту ночь, так и не успев доскакать до разрушенных ворот, но еще больше было ранено. Однако, хуже пришлось тем кто всё же ворвался в черный зев Авраамиевской башни – их всех перебили москали, никто не ушел. Но Криштов, десятник, быстро понял, что дело проиграно и развернул нас прочь, тем самым спас жизни себе и нам. Однако, Вроцлаву не повезло – его убило сразу, с первого же выстрела, но мы поняли это только когда оказались в лагере. Он ведь ехал как живой и только слегка шатался в седле.

– Но должен признаться, что не смотря на гибель Вроцлава я почувствовал тогда облегчение когда мы убрались подальше от крепостной стены, – сказал Марек в такт моим мыслям, – Какое счастье было ощущать то, что ты жив и никто сейчас тебя убивать не будет.

– Но у короля были другие планы, – со вздохом сказал я.

– Да. По его сиятельной милости нам пришлось два дня лазить на неприступные стены Смоленска. Ян, Михал и Оскар заплатили за это жизнями, – сказал Марек и чертыхнулся.

Марек всё еще живо вспоминал тот штурм, что был два года назад. Мне казалось странным, что он не может отпустить своих друзей, но ведь для меня они были лишь хорошими товарищами, а Марек их знал с детства. Они выросли вместе, вместе учились стрелять из лука, драться на саблях да и приходились друг другу дальними родственниками как водиться у соседских шляхетских семей.

Больше всего своим происхождением кичился Михал, возводя свой род чуть ли не к самому князю Земовиту. Так это или нет никто не проверял, но семья его действительно была знатной и водилась с магнатами, имея виды занять место среди них. Михал был младшим из сыновей и по этой причине был обычным воином в десятке, хотя его старший брат давно уже водил панцирную сотню и метил попасть в королевские гусары десятником, что было великой честью.

Лучшим другом Михала был Вроцлав, гораздо более бедный шляхтич. Вместе они в свое время наделали делов в Подляшье из-за чего собственно и должны были пойти на войну. Не помню точно, но кажется Марек говорил, что Михай слюбился с одной паночкой, а когда их застукал её муж вынужден был бежать, при этом Вроцлав, помогавший другу, зарубил нескольких слуг.

Другое дело Оскар, Ян и десятник Криштов. Они были обычными шляхтичами как и я, но кичились своим польским происхождением и особо со мной не общались, а под Смоленск попали, посчитав за честь сражаться под королевскими знаменами.

Гораздо лучше у меня получалось общаться с Милошем и Сташеком. Они оба относились к родовитым домам, но происходили из Венгрии. Их деды получили землю во время правления Стефана Батория, привезшего не мало своих сородичей со своей малой родины, опираясь на их сабли во время правления. У них не было той заносчивости, что была свойственна польским шляхтичам и по этой причине относились ко мне как к равному. Но дружбы с ними у меня всё же не вышло, возможно послужи мы дольше вместе это бы изменилось, однако, не смотря на год сидения под Смоленском, они почему-то всё же старались меня слишком близко к себе не подпускать.

Один я был чужим в десятке, да что там в десятке в сотне. Я никого не знал из них до похода и они не знали меня. Порой мне даже кажется, что Марек с радостью обменял бы мою жизнь на жизнь друзей если бы это было только возможно. Надо быть с ним осторожней.

– И всё это из-за глупости короля, – продолжал негодовать тем временем Марек, – Его величество решил, что город сдастся сам стоит нашему войску подойти к стенам, ведь Москве неустройство с царями, коих оказалось целых два и по этой причине даже не взял с собой осадные пушки. Его самонадеянность погубила слишком много панов.

– А помнишь как чуть было рокош не поднялся с требованием снять осаду, но вскоре к нам подошли казаки и положение исправилось. Именно казаки взяли на себя всю тяжесть осады, что надо думать спасло нас тогда от гибели, – добавил я, – а мы в это время не плохо прошлись по округе, а?

– Да-а… Мы тогда деревень двадцать опустошили – никогда так не объедался. Сейчас даже вспомнить больно, – приложив руку к животу, сказал Марек.

Особенно после прошедшей зимы, – помрачнев сказал я, – Такого голода даже старые воины не припомнят.

Мне тут же вспомнился вкус вареной коры, да кашу из мякины. Не то что бы зерно в войска совсем не привозили, однако большая часть уходила на корм коням, им то не объяснишь, что можно кору есть.

И не напоминай, – ответил Марек, – До сих пор отойти не могу, а Милош и Сташек от такого слегли и не известно, чем бы дело кончилось если бы их родня домой не увезла.

«Хорошо им наверное сейчас», – подумал я, вспомнив, что сами то мы спаслись благодаря пану Сапеге. Ян Станислав, стоявший при королевском знамени, видя бедственное положение войска предложил венценосцу нашему собрать отряд и послать за житом в дальние русские земли на что Сигизмунд дал свое благословение. В считанные дни были собраны не один, а целых три отряда оголодавших шляхтичей, которые как солнечные лучи, дарящие надежду, разошлись в разные стороны. Я и Марек упросились в один из этих отрядов, вышедшего в поход под Торопец.

Поход нам казался легким и сулил большую добычу, ведь Торопецкую землю за время войны мало кто трогал и даже лисовчики¹ прошли мимо, что на них было не похоже. Защищало Торопец только местное ополчение, набранное из простых мужиков при поддержке всего четырех шляхетских конных сотен. Мы были уверенны, что крестьяне нам не противник и нам удастся без труда разбить ополчение. Но мы ошиблись, очень сильно ошиблись.

В начале похода все было хорошо: мы захватили четыре деревни и опустошили тамошние закрома. Впервые за долгое время я поел настоящую еду. Зерна было так много, что нам даже удалось отправить часть под Смоленск. Но долго сидеть на месте нам было не с руки и мы пошли дальше, однако, путь преградило ополчение торопчан.

Вид этих оборванцев, оторванных от сохи, вооруженных чем попало, вызвал у нас только смех. Даже возы, за которыми спряталось это быдло, были хилыми и вряд ли могли нас остановить. Наша победа казалась неминуемой и мы даже поссорились, решая кому первым идти в бой. Сотне в которой служили я и Марек не повезло – мы оказались в запасе, что нас и спасло.

Первыми в бой пошли воины с крюками, дабы с их помощью растащить возы, а следом выдвинулись две конных хоругви. Казалось все благоприятствовало атаке – эти крестьяне даже выстрелили из своих пищалей раньше времени, не причинив нашим воинам никакого урона. Правда было не понятно зачем они выкинули вперед какие-то дымящиеся мешки. Смысл этого действа стал понятен, когда передовой отряд, на полном скаку врезался в лес пик, выросший за дымовой завесой. Все храбрецы, вызвавшиеся идти впереди, погибли в считанные мгновения.

Не поняв, что произошло, две наших сотни так же врезались с эту стену из пик, но не дрогнули и попытались прорубиться через вражеский строй. Их не остановил даже огонь из пищалей, ведшийся почти в упор. Однако, торопчане были к этому готовы ибо из леса выбежало еще полсотни крестьян, окружив плотной стеной наших товарищей.

Хорунжий нашей сотни Ян Карвацкий², видя избиение наших товарищей, повел нас на выручку. Однако, не успели мы проехать и сотни шагов, как из того же леса нам наперерез выехали две конных сотни русских шляхтичей. Стазу стало ясно, что нам не сдобровать, так что хорунжий развернул нас, ища спасение подальше от поля боя, оставив наших товарищей погибать от пик и бердышей проклятых мужиков.

Мы старались скакать как можно быстрее, но оголодавшие кони вскоре стали сбавлять ход, чего не скажешь об откормленных русских жеребцах. Вскоре нас нагнали и стали бить одного за другим, даже не пытаясь брать в полон. Не миновать нам смерти если бы не наш десятник Криштов, свернувший в лес. Мы ринулись за ним и вскоре смогли оторваться от врага. Однако наш спаситель получил стрелу в ногу и вскоре нам пришлось сооружать носилки, что бы вывезти его.

– Жалко, что Криштову уже не помочь, – поникшим голосом сказал я.

– Бедный Криштов, – сказал Марек и удрученно покачал головой, – Спас нам жизнь, но со своей скоро расстанется. Когда мы уезжали он уже в горячку впал и знахарь только руками развел.

Наступила тишина. Мы с Мареком скорбно замолчали как будто Криштов уже умер.

Да, трудно нынче нашему брату, одна надежда на пана Карвацкого, – сказал я.

Да верно пан Ян говорит. Вот к примеру жалование от пана Томаша Замойкого в этом году не пришло, а Карвацкий сказал, что серебро украли воеводы. Я тогда не поверил и отписал отцу, а он самому пану Томашу, а тот ответил, что все серебро отправил вовремя через короля. Получается, что наше жалование в королевских сундуках осело. Kurwa! – выругался Марек.

А знаешь Марек я решил, что пойду за паном Карвацким, когда вернемся из разъезда. Выполню свой долг и уеду. Под Смоленском мне нечего больше делать, – сказал я и посмотрел на товарища.

Мрек ничего не ответил, а лишь грустно покачал головой и тогда я повернулся обратно, придавшись своим мыслям.

Пошел дождь. И без того тоскливое настроение стало совсем отвратным. Мне вспомнился дом и мать, когда она провожала меня в поход. Она старалась выглядеть достойно её положению вдовы и матери шляхтича: гордо стояла в своем подбитым мехом жакете и подчеркивающем её лазурные глаза расписном рантухе³, как будто ничего серьезного не происходит, как будто и не провожала так же отца в поход против шведов и в Молдавию, где он и погиб.. Волнение матери выдавали лишь побелевшие пальцы рук сжатых в замок и глаза с болью и беспокойством, смотрящие на меня. Мама даже не позволила себе подойти и обнять меня на прощание, ограничившись лишь крестным знамением и благословением, чего нельзя сказать об Аннушке, моей любимой женушке.

С Анной мне повезло – хозяйственная, красивая, статная, белокурая со светлым личиком, на котором выделялись два черных уголька глаз, но самое главное то, что женились мы по любви, а это среди нашего брата бывает нечасто. Однако у этого был свой изъян – при расставании Аннушка совсем не хотела меня отпускать и постоянно ревела, что злило мою мать, считавшей такое поведение недопустимым для жены шляхтича – холопы не должны видеть слез своих господ. Мать понять можно, но ведь и мне было трудно расстаться со своей ненаглядной Анютой. С момента ухода в поход не было ни дня, что бы я не вспоминал о жене и мысли о ней всегда предавали мне сил даже в самые трудные времена, в конце концов, ради нашего счастья мне и пришлось ехать под Смоленск. Вот и сейчас, не смотря на отвратную погоду, я улыбнулся и мне стало теплее на душе от возникшего в памяти любимого образа, чего не скажешь о Мареке.

Марек – не бедный польский шляхтич, он не знал в детстве лишений, свойственных большинству литовских панов, но именно богатство семьи и сделало его несчастным. В шестнадцать лет отец женил Марека на дочери своего друга из-за богатого приданого и его не смутило, что невестка старше сына на пять лет. Но с этим можно было бы мириться если бы, как говорил сам Марек, не то обстоятельство, что молодая жена была чуть красивее коня и он на нее даже смотреть не может, не говоря уже о семейном ложе, которое оставалось холодным со дня свадьбы. По этой причине домой его не тянуло, а вот проводить время с бабами, что водятся при лагере, было для него любимым занятием. Но Марек не ограничивался лагерными курвами, а приставал ко всем бабам до которых мог дотянуться. Это его увлечение один раз чуть было не вышло ему боком, когда он в очередной раз попытался забраться на одну бабу во время забора зерна в одной русской деревне. За это Марека местные мужики хотели прибить, но нам удалось его отбить, так что он отделался лишь несколькими ссадинами, чего не скажешь о крестьянах, мир их праху (православные всё же были).

Сейчас Марек ехал мрачнее тучи, постоянно ерзая в седле – подцепил какую-то сыпь от одной из курв. Это его постоянно злило так как ему никак не удавалось унять зуд в паху, а езда в седле делалась просто мукой, но надо отдать ему должное от службы при этом он не бегал и выполнял приказы без промедления.

– Да когда же это всё кончится! Лучше я б под Смоленском сдох чем такое терпеть! – почесывая пах прорычал Марек, – Дождь этот тут еще. Аким! Не помнишь, есть тут поблизости какая-нибудь деревушка. Надо отдохнуть, а то терпеть мочи уже нет.

– В трех верстах была деревня, правда её еще в прошлом году разорили, но там оставалось несколько домов и амбаров, – ответил я, пряча улыбку.

Сойдет. Лишь бы крыша была над головой.

Но ротмистр приказал нам не мешкать и как можно скорее разведать путь до Великих Лук, – возразил я, вспомнив о двух сотнях шляхтичей, что должны были следовать за нами, хотя скорее сего сидели сейчас в тепле и сухости по избам.

А я и не отказываюсь, просто отдохнем немного и дальше поедем.

Я согласился с товарищем ведь мне и самому хотелось передохнуть и обсохнуть.

Хотя до деревни и было недалеко ехали мы до нее долго, так как дорога лучше не стала и наши кони продолжали скользить копытами в дорожной грязи. Уже у самой деревни мой жеребец начал спотыкаться и прихрамывать от усталости. Я выругался про себя, понимая, что мой конь скоро будет не ходок, а нового достать сейчас не получится. Марек тут же догнал меня на своем вороном коне Бесе.

– Что? Подустал твой жеребчик? А ведь нам еще далеко ехать, – с улыбкой превосходства сказал он.

– Ничего, сейчас в деревне отдохнет, – ответил я.

– Вот возьмем Смоленск, тогда король нас всех серебром осыпет да пан Томаш добавит и ты купишь себе доброго коня, а этого на колбасу пустишь, – продолжая улыбаться сказал Марек, но тут же скривился и схватился за пах.

А я про себя удивился наивной вере Марека, знавшего о воровстве при королевском дворе. Сигизмунд сам еле концы с концами сводит, изыскивая средства для продолжения осады, а о том, что бы заплатить посполитому рушению и не думает. Одна надежда у меня на пана Карвацкого, обещавшего выбить долги с короны силой. Хотя Марек особо то о деньгах и не думает у него и без короля их хватает, вот по этому то он так и рассуждает. Хотя, в чем то Марек возможно и прав: после взятия Смоленска король скорее всего раздаст войнам землю в своих новых владениях, тогда и мне может чего перепадет, но веры в это мало. Правда по всей округе уже не осталось сколько-нибудь целых деревень, всё наш брат за два года разорил, но со временем всё образуется, а пока приходиться только ждать. Но ничего, дождемся, скоро лето, станет по легче, а там глядишь и осада кончится и я поеду к своей ненаглядной Аннушке, куплю ей и матушке гостинцев, благо удалось скопить за два года осады грошей. Пришлось конечно по телам погибших товарищей полазать, хорошо хоть об этом никто не знает, а то позора не оберешься.

– Смотри Аким! Там дым идет, – выводя меня из раздумий, сказал Марек.

Я посмотрел в сторону, куда указал Марек и увидел белый дым, поднимавшийся над деревней.

– Видать кто-то тоже решил укрыться от дождя здесь, вот только друзья или враги? – ответил я.

– Все друзья далеко позади, а здесь могут быть только враги, – твердо сказал Марек, – Пойдем проведаем.

Мы осторожно, поминутно озираясь по сторонам, подъехали к ближайшему дому, на время потеряв амбар из виду, и привязали коней к столбам, оставшимся от забора. Я хотел было взять с собой пистоль, но он оказался разряженным, а заряжать его у меня времени не было – Мареку не терпелось заняться делом. По этой же причине я не сменил мокрый тегиляй на сухой и более прочный. Мы с опаской вышли из-за угла дома, прислушиваясь к каждому шороху, но все было тихо и только дым, идущий из амбара, говорил, что здесь кто-то есть. Убедившись в безопасности пути, мы ускорили шаг, стремясь быстрее пройти сквозь деревню.

Деревня же, по всему видать, раньше была богатая: в ней было десять больших домов и у каждого по нескольку сараев и амбаров. У некоторых домов я заметил конюшни, а у одного виднелись остатки краски на наличниках. Хорошая была деревня, знать богатые крестьяне здесь жили, но год назад сюда наведались лисовчики и теперь от неё остались только пустые стены да кости людей, лежавшие на окрестных, не паханных полях. Однако, смотреть на это времени у нас не было, так как нужно было разобраться с теми кто засел в амбаре.

Мы быстро подбежали к амбару, где Марек, осторожно двигаясь вдоль стены, заглянул вовнутрь. Практически сразу за этим он с облегчением выдохнул, выпрямился и повернулся ко мне, довольно улыбаясь.

– Там только один монах у костра греется, – шепнул он мне, – Сейчас мы заглянем к нему на огонек.

После этих слов улыбка Марека стала зловещей и, не дожидаясь моего ответа, он вошел в амбар. Завидев нас монах, греющийся у огня, попытался встать, что бы поприветствовать нас, но Марек не проронив ни слова, сразу ударил, его ногой в грудь, повалив его на землю.

– Ты не против если мы у твоего костра погреемся?! – ёрничая обратился Марек к монаху, протягивая руки к костру, – Если конечно ты нами не побрезгуешь святой отец!

Монах смиренно поднялся и жестом пригласил нас к костру.

– Присаживайтесь люди добрые, места у костра всем хватит, – сказал он.

– Спасибо большое, – с издевкой сказал Марек, – Только вот извини не припомню, что бы я тебе разрешал с земли подниматься.

Тут же монах получил удар рукой в кольчужной перчатке по голове и вновь оказался на земляном полу амбара. Марек силы не пожалел, сломав монаху нос и сильно разбив губу. На какое-то мгновение он даже потерял сознание, но пинок Марека привел его в чувство.

Жив, это хорошо, а то мне с тобой хотелось еще поговорить, – сказал Марек.

Вид окровавленного, беззащитного монаха тронул меня. Я за свою жизнь убил немало людей, по делу и без, но у меня и в мыслях никогда не было трогать божьих людей. Монахи отказываются от мирской жизни и посвящают её служению Богу, отмаливая грехи человечества в том числе и мои. По этой причине я решил вступится за монаха.

– Марек прекрати. Он не опасен и вреда причинить не может.

– Не может говоришь? Да он только притворяется. Наверняка его послали следить за нашим войском. Думают, что монаха мы не тронем, – ответил мне Марек, а затем вновь повернулся к монаху, – Да!? Говори куда ты шел и зачем!?

– Я из Псково-Печерской лавры, брат Еремей, послан братией с лекарственными травами в Ильинскую обитель⁴, что в Великих Луках, – утирая кровь с лица ответил тот.

– Врешь!!! Ильинского монастыря больше нет, а ты пришел в эти земли следить за нами!!! Да и вещей у тебя многовато для простого монаха!!! – свирепея прокричал Марек, указав на большую суму и берестяную котомку, прислоненную к стене амбара.

– Бог свидетель я не вру, а про судьбу Ильинской обители только сейчас от вас узнал, – ответил монах.

– Опять врешь!!! Я никогда не поверю словам русского быдла и Богом ты еретик не прикрывайся!!! – прокричал Марек и угрожающе поиграл саблей в руке.

– Марек! Прекрати! Он божий человек, его нельзя трогать! – попытался я образумить своего товарища.

– Отстань! – ответил он мне.

Я посмотрел на монаха, а затем на искривленное злобой лицо Марека и понял, что он сейчас сделает.

– Я не позволю тебе обидеть божьего человека! Оставь его в покое! – сказал я и положил руку на рукоять сабли.

– Ах да, я и забыл, что ты такой же русский как и этот монах, да к тому же православный! Решил о святости вспомнить? Думаешь на небе тебе это зачтется? – накинулся Марек на меня, – Только вот ты явно об этом не думал когда трупы товарищей обшаривал по ночам.

Я был уверен, что никто не знает о моем грехе и растерялся, не в силах найти слова для ответа.

– Что!? Удивился!? Думал никто не знает!? Об этом весь десяток знал и скрывал, что бы твой позор на нас не перешел! А ты вместо благодарности решил саблю на меня поднять!

Марек подошел ко мне вплотную, держа клинок наготове, а я совсем опешил от его напора.

– Испугался!? Не ровен час обделаешься!? Иди отсюда если не можешь смотреть! Иди! А не то сам вместо монаха кровью исходить будешь! – сказал Марек и толкнул меня к выходу.

Я отступил и на мгновение остановился в нерешительности, но через мгновение вынул саблю, направив её на Марека.

Что-то ты не уверенно саблю держишь, смотри порты не обмочи, – усмехнувшись сказал Марек.

Я хотел что-то ответить, но Марек не дал мне шанса. Он обрушил на меня град ударов и через несколько мгновений выбил саблю из моих рук, приставив острие своего клинка к моей груди.

Прикончить бы тебя, да не хочется проливать кровь шляхтича перед этим быдлом, а то он решит, что у нас чести нет, – прорычал Марек, – а теперь пошел вон отсюда!

У меня пересохло во рту, а руки налились свинцом, так что я не мог их поднять. Яростный взгляд Марека вселил в меня страх и я, не помня себя выбежал из амбара.

А Марек, не обращая на меня больше внимания, повернулся и пошел к монаху проговорив:

– Teraz, kurwa synu, twoja kolej.

Выбежав из амбара, я тут же неожиданно увидел перед собой два светлых глаза, наполненных лазуревым цветом. Эти глаза были точь в точь как у матери, такие родные и теплые, правда, почему-то, смотрящие сейчас на меня с холодной злобой. Это так меня поразило, что я даже не почувствовал как сталь пронзает мою грудь.

– «Мамочка, любимая, почему ты гневаешься, я что-то сделал не так?» – успело промелькнуть у меня в голове прежде чем я провалился во тьму.

Глава 2

2 Глава

Кинжал прошел в аккурат между ребрами сквозь тонкий промокший тегиляй, поразив сердце. Лях умер мгновенно, не успев издать и звука. Я подхватил его и аккуратно положил на землю, вынул из его груди кинжал, достал саблю и бросился в амбар.

Когда я вбежал туда второй лях угрожал отцу Еремею кинжалом, грозя выколоть монаху глаз и требуя от него какого-то признания. Я напал на него пока он стоял ко мне спиной, но он каким-то чудом успел меня заметить, развернуться и отбить удар кинжалом.

– Решил вернутся Аким!? – с легким говором закричал на меня лях, а затем удивленно воззрился, потеряв на мгновение дар речи.

Я воспользовался этим и рубанул его сверху вниз, но он опять защитился кинжалом и моя сабля лишь самую малость резанула его тегиляй. Резвость врага меня удивила, что говорило о его мастерстве, а значит победа легкой не будет. Понимая это я стал наносить град ударов, не сильных, но быстрых, дабы он не смог достать саблю.

Надо отдать должное, сражаться лях умел. Он искусно отбивал мои удары и достаточно долго сопротивлялся, но всё же сабля лучше кинжала и в какой-то момент я рубанул его по руке, а затем, нанес укол в ногу, распоров бедро, из которого брызнула кровь, обагрив стену амбара. Лях тут же упал на пол и попытался закрыть рану на ноге рукой, но тщетно: кровь продолжала хлестать как из ручья. Затем он все же достал саблю и попытался встать, но упал на колено, после чего стал размахивать клинком и сквернословить на своем языке, угрожая мне смертью. Видя это, я отошел на один шаг и просто стал наблюдать – конец мне был очевиден. Через минуту лях повалился на землю, перейдя с крика на хриплый шепот, а вскоре и совсем затих, испустив дух.

– Отец Еремей, с вами всё в порядке? – оторвав взгляд от лежащего в луже крови ляха, спросил я монаха, вытирая саблю от липкой крови.

– Всё хорошо, брат мой, – ответил отец Еремей, держась за живот.

Я подошел к нему, помог подняться и дал свой платок, чтобы он вытер кровь с лица.

– Спасибо, Демьян, – поблагодарил монах и принялся утирать лицо.

Пока отец Еремей приводил себя в порядок я вложил саблю в ножны и осмотрел тела поверженных врагов. Как я и ожидал ценного при ляхах было мало: мне удалось найти только одиннадцать грошей, да добротные сабли с кинжалами (доспех на них был плохий).

– Возьмите отче серебро, мне оно нынче без надобности, а вы ему найдете применение, – протягивая кошель с грошами отцу Еремею, сказал я.

Монах немного поколебался, но все же принял кошель. Затем он подошел к своей котомке из бересты и достал от туда небольшую икону Николая Угодника, подошел к убитому ляху, закрыл ему глаза и начал читать «Святый Боже». Мне было не по себе смотреть как отец Еремей молится за душу только что убитого мной врага и я вышел из амбара, всё равно надо было поискать лошадей, ведь не пешком же ляхи пришли в деревню, да еще в такой дождь.

Я быстро обошел всю деревню и у крайнего дома нашел то что искал – двух боевых коней: бурого десятилетку и молодого гнедого из дорогих, на которых обычно знатные бояре ездят. Выглядели они правда неважно: в грязи по самое стремя с понуро опущенными шеями и явно голодные. Обыскав седельные сумки, я нашел немного овса и, наполнив им рептухи, дал корм лошадям, чему они, довольно фыркая, обрадовались.

Кроме овса я обнаружил сменную одежду шляхтичей, но её пришлось выкинуть из-за вшей (заниматься чисткой времени у меня не было). Также мне посчастливилось найти еще два кошеля с серебром в общей сложности на шестьдесят грошей, но главное у седла бурого конька я нашел ручную пищаль или как её еще называют – пистоль. Это было хорошей находкой, особенно учитывая, что там же лежало двадцать пуль и полная пороховница.

В приподнятом настроении я пошел обратно к амбару, держа за узду повеселевших коней. У амбара я увидел как отец Еремей, не обращая внимание на льющуюся на него сверху воду, проводит панихиду по ляху, которого я сразил первым и меня это удивило. Прочитать Святый Боже можно над любым усопшим, но панихиду только для православных. Однако, прерывать обряд я посчитал неправильным и прошел с конями в амбар, дабы они хоть немного обсохли и отдохнули.

Я решил переседлать лошадей и сменить им чапраки¹, благо нашлись в седельных сумках сухие. В это время кони не переставали поедать овес и при этом их нисколько не смущало, что они стоят рядом с убиенными хозяевами, видимо смерть для них дело привычное.

Пока я занимался лошадями отец Еремей закончил панихиду над ляхом и вернулся в амбар.

– Дал лошадкам отдохнуть? Это хорошо. Коли человек к тварям меньшим доброту имеет то и в душе у него свет Божий есть, – похвалил меня отец Еремей.

– Отче, а почему вы панихиду ляху устроили, он же латинянин? – спросил я.

– Перед смертью я узнал, что он православный, из-за этого размолвка между ними вышла, – посмотрев на убиенных, ответил отец Еремей, – А коли человек православный то его отпеть можно, не говоря уже о панихиде, хоть он видимо и натворил в жизни лихих дел, за что и смерть принял. Ну да теперь Бог ему судья, всё что я мог для него сделать я сделал. Вот разве что похоронить бы его?

Последнее слово было обращено ко мне, но хоронить ляхов у меня желания не было.

– Можно было бы, отче, но поблизости могут быть их товарищи и нам следует уехать отсюда как можно скорее, а их свои захоронят, когда найдут,– сказал я.

Отец Еремей подумал немного и согласно кивнул, затем завернул икону в холстину и положил её в котомку, в которую начал складывать и остальные свои вещи. Видя это, я снова начал седлать коней.

Когда я закончил мы вывели лошадей из амбара, при этом Отец Еремей выбрал себе более уставшего бурого конька, а я, к своей радости, оседлал гнедого. Следом за мной, подоткнув рясу, на коня вскочил и Отец Еремей, да так ловко, как будто всю жизнь в седле провел. Меня это удивило и заставило задуматься о прошлом монаха. Хотя, учитывая, что мы с ним встретились всего два дня назад, было странно удивляться чему-то новому относительно своего попутчика.

– Куда едем, отче? – спросил я.

– Я хочу всё же добраться до Ильинского монастыря и Великих Лук, может там кто-нибудь уцелел и сможет мне помочь, – ответил отец Еремей и направил своего коня по южной дороге, – Но это мой путь, тебе им идти не обязательно.

– Да, мой путь нынче лежит в Москву, грех на мне перед столицей, надобно долг вернуть, – ответил я, пуская коня вслед монаху, – Ну, а пока могу проводить вас отче.

– Грех можно и в монастыре отмолить. Когда закончим можешь вместе со мной в Псково-Печерскую обитель вернуться, – искренне позвал меня отец Еремей.

– Не могу отче. Мой грех мирской, в миру его и платить надо, а вот когда отплачу, то непременно к вам в обитель заеду.

– Твоя правда, сын мой – службу вору только службой правде искупить можно, – согласился со мной отец Еремей, а затем задумавшись спросил, – А как вора то звали, которому ты служил?

– Богдашкой его звали, будь он неладен, сколько людей с пути сбил, хотя по началу много дельного говорил, – ответил я и вспомнил как услышал, что царь Дмитрий выжил и снова людей собирает.

По всем концам страны тогда разъезжали гонцы с вестью о чуде – воскрешении убиенного царя. Они же возвещали волю его: извести государевых изменников, вернуть правду на русскую землю и самое главное – выплатить все недоимки по жалованию. А я к тому времени уже два года жалования не получал, хотя службу, как и полагается казаку, нёс исправно на Окском рубеже вблизи Калуги.

Я как и многие поверил в посулы вора и пошел к нему на службу. Первым делом мы начали наказывать изменников спасшегося царя: убивали бояр, грабили их имения, несли гнев государя нашего по всем сторонам и весям. Правда жалование нам стали платить из награбленного, но это объясняли тем, что государева казана в Москве и пока её не возьмут порядка не будет. Так и пошло – мы грабили всех на кого укажут царские люди и с этого жили.

Долго я верил этому ложному царю и как было не верить когда многие бояре и казацкие атаманы примкнули к нему. Да что там бояре, целые города шли ему на поклон, почти вся страна поклонилась в ноги воскресшему царю, а те кто сопротивлялся карались нещадно: Козельск, Кромы, Волхов, Ростов и многие другие. Войска Шуйского ничего не могли с ним сделать и сами даже переходили на сторону вора. Как же было не верить в истинность воскрешения царя, особенно после того как его признала жена, царица Марина.

Это продолжалось долго, никто не мог сопротивляться воровским людям, никто не мог встать против царя Дмитрия. Может быть вор так и остался на царстве, свергнув царя Василия, но подвели его люди, потерявшие всякую меру в грабеже. Непокорные бояре кончились, купцы ушли на подвластные Москве земли и тогда начались грабежи простого люда, а вот этого народ не стерпел.

Сначала один, затем другой город стали отказывать в дани вору, собирали войска и били малые отряды. На всю страну прозвучал отказ Троице-Сергиевской лавры подчиниться самозванцу и попытки сокрушить её святые стены ни к чему не привели. Тогда было решено взять маленькую крепость Устюжну, где делались пушки, но горожане от мало до велика взялись за оружие, благо его было много, и отбили все штурмы.

Это было началом конца воскресшего царя. Люди, еще недавно целовавшие крест самозванцу, отходили от него к Шуйским или объявляли себя князьями каких-нибудь земель и начинали там править, а поляки после начала осады Смоленска дак вообще посадили лжецаря под замок. Однако, вору удалось сбежать к нам в Калугу, тогда я и увидел его впервые.

Царь мне показался каким-то замученным, взъерошенным и одиноким. Он выглядел так, что его хотелось защитить и мы защитили. Со всех окрестных городов и земель была собрана рать с помощью которой вор крепко осел на нашей земле. И я встал в ряды этой рати: бил ляхов, что ходили в нашу сторону от Смоленска, бил людей Боярской думы, ходивших от Москвы, но по большей части мы расправлялись со всяким кто косо смотрел на царя.

Так продолжалось несколько месяцев пока я случайно не подслушал разговор царя с атаманом Заруцким. Они спорили о том, что делать дальше и рассорились, вот тогда-то Заруцкий и назвал царя Богдашкой, а вор этому не противил, подтвердив слова атамана. После этого я понял, что служу неправедному делу, цель которого ограбить и разорить русскую землю, а не спасти царя и русскую землю от ляхов и воров бояр, засевших в Москве.

Я долго планировал побег из войска, но всё решилось само собой после убийства самозванца. Рать разбежалась в разные стороны и я не был исключением.

После этого начались мои мытарства по разоренной земле. Повсюду правил волчий закон – за кем сила тот и прав. В таком разе одинокому казаку было трудно выжить и я прибился к ватаге, присягнувшей новому царю Владиславу. Вместе с ними я и прибыл под Смоленск.

На месте стало ясно, что никакого царя Владислава под Смоленском нет, а от его имени грамоты рассылает польский король Сигизмунд. Нас же решено было при первой же возможности послать на взятие города, так как жизни наши ляхам были не нужны. А что бы мы не артачились за нами в пригляд поставили лисовчиков. Этим живодерам на жизнь людей было начхать, их даже сам Сигизмунд боялся. Вот я и начал готовиться к очередному побегу, теперь уже из ляшского войска.

Неделю назад подвернулся случай. Лисовчики где-то раздобыли водки и нажрались как свиньи всем табором вот я, не долго думая, и убёг из-под Смоленска. С этого времени моей целью стала борьба с ляхами и их сторонниками, а значит мой путь ныне лежал к Москве и стоящему под её стенами ополчению. А позавчера я встретил отца Еремея, которому как на исповеди рассказал все, в чем считал себя грешником.

Отец Еремей понял меня и благословил на исправление, но попросил проводить до Великих Лук и стоящей там Ильинской обители. Так мы и оказались в этой пустой и злосчастной деревне, чуть было не ставшей для нас роковой. Однако Бог миловал, видно действительно начинание отца Еремея Ему по нраву – найти людей для помощи Пскову, на который вострит ныне саблю свейский король.

– Думаете в Великих Луках еще кто-нибудь остался, а то ляхи сказали, что от Ильинской обители ничего не осталось, да и в городе наверное разорение? – спросил я.

– Возможно ты прав, сын мой, но больше идти сейчас некуда: новгородчина сейчас под свеями, Смоленск в осаде, до Москвы далеко, а торопчане нам не доверяют, так что только Великие Луки и остались, – с грустью в голосе ответил монах.

– Ну, может и не в городе, но в округе мы кого-нибудь найдем – не зря же нас Бог сегодня уберег, – пытаясь подбодрить отца Еремея, сказал я.

– Неисповедимы пути Господа нашего – может нам суждено погибнуть завтра или через месяц, но по другой причине, ведь грехов на нас немало и о святости говорить нам не пристало, – ответил отец Еремей и трижды перекрестился.

– До святости мне действительно далеко, но вам, отче, до неё рукой подать.

Отец Еремей улыбнулся, услышав мои слова, и снисходительно покачал головой.

– Демьян, ты обо мне ведь ничего не знаешь. Не знаешь кем я был до пострижения и за что молю Бога о прощении, – сказал Отец Еремей и серьезно посмотрел на меня, – Я клятву государю порушил и поднял на воинство его саблю.

– Как же так? – удивился я и даже остановил коня.

Мне сложно было поверить, что этот еще не старый, умный, сердечный, постоянно улыбающийся человек мог совершать дурные поступки. Его лицо излучало благость и смирение, и даже следы от побоев не смогли это стереть. Однако, получается, что за этим скрывается черное прошлое.

Сейчас не время и не место душу изливать брат Демьян, дай мне срок и я дам ответ, – ответил отец Еремей после раздумья, подставив лицо дождю.

Через несколько мгновений как по волшебству дождь прекратился, а вскоре показалось солнце впервые за неделю, однако, дорога от этого суше не стала, но ехать стало веселее. Солнышко приветливо отражалось в лужах и игриво переливалось своими лучами в капельках воды застывших в траве, принявшей изумрудный оттенок. Казалось, что мы едем по сокровищнице какого-то великана или даже самого Змея Горыныча. Однако, век такого богатства недолог, вскоре солнечные лучи иссушили воду на траве и драгоценный блеск исчез как не бывало.

Мы ехали не спеша из-за дорожной хляби, но не только: конь под отцом Еремеем прихрамывал. Было видно, что бурому коньку не долго осталось ходить по земле, но он нам был еще нужен и по этому следовало его поберечь.

Как только солнце стало клонится к закату я решил съехать с дороги и устроить становище для отдыха себе и коням. Отец Еремей не стал возражать и поехал вслед за мной. Вскоре мы нашли овраг в полутора сотнях шагов от дороги, показавшийся нам удобным для ночлега. На дне оврага была большая лужа, но склон пологим, что позволило нам расстелить кожаные покрывала под ветвистыми корнями упавшей сосны, не боясь скатится во сне в лужу.

Походив вокруг оврага, я набрал хвороста из сосновых и еловых веток могущих гореть даже насквозь промокшими. Я соорудил из них костер и разжег огонь с помощью ветоши из моей сумки и огнива. Стало тепло и телу и душе, что видимо расположило отца Еремея к разговору.

Ты спрашивал за что я прошу прощения у Бога Демьян? – сказал он и протянул мне сухарь из своей сумы.

Я с благодарностью принял сухарь и приготовился внимательно слушать монаха.

– Я раньше был боевым холопом у одного дворянина. Хорошо жил не хуже и не лучше других, но случился голод при царе Борисе, если помнишь, и из-за этого меня хозяин выгнал со двора искать себе пропитания, так как у него у самого зерна стало мало. А ведь я ему верно служил: в поход против свеев ходил и даже жизнь под Ругодивом спас. Обозлился я на него тогда – ночью поджег амбар и коня боевого увел. После этого начал странствовать в поисках пропитания и в итоге пристал к ватаге таких же как я неприкаянных воинов под предводительством Косолапа. Может слышал, о нас тогда вся Москва говорила?

Я кивнул, вспомнив о восстании боевых холопов под началом этого Косолапа, его еще Хлопком звали.

– В общем, грабили мы всё что можно, а потом и вовсе оседлали смоленскую дорогу. Тогда против нас начали посылать царевы войска, но дети боярские боялись с нами в бой вступать и мы расхрабрились. Думали, что никто с нами ничего не сделает, начали мыто брать за проезд по дороге и даже подумывали свою власть над окрестными землями установить. Однако, царя это всё не устраивало и он решил послать против нас стрельцов, раз уж от дворян толку мало. Мы прознали про это – за серебро можно много узнать – и устроили засаду, напали неожиданно и сразу же перебили их передовой отряд вместе с головой. Однако, лишенные начального человека стрельцы не растерялись, а наоборот собрались и соорудили стену из телег, где засели и стали отражать наши атаки. Тут стало ясно, что противник не отступит и не побежит. Косолап разъярился и повел нас всех в атаку, что бы перебить стрельцов, но получил удар пикой под ребро и был взят в полон, после этого мы все бросились кто куда. Я потом два месяца еще бродил по стране пока в одном селе не встретил священника отца Назария. Он наставил меня на путь истинный и направил в Псково-Печерскую обитель, где я и принял постриг.

Я слушал монаха и не мог поверить, что его судьба так похожа на мою, но всё же отец Еремей смог преодолеть злоключения и встать под руку Господа. После этого рассказа отец Еремей стал для меня образом преображения человека. Я ясно увидел, что так же смогу исправить свою жизнь – это придало мне сил и решимости в моем желании ехать к Москве освобождать столицу от ляхов, авось Бог смилостивится надо мной на Страшном суде.

О чем призадумался Демьян? Не такой ты мою жизнь представлял? Неисповедимы пути Господни, вот и я к Богу окольным путем пришел. Иногда нечистому нужно в глаза взглянуть, что бы к свету обратится. Вот я заглянул во тьму и так света чистого захотелось, что и не мыслю теперь жизни без Бога в сердце, – сказал монах и трижды перекрестился, прочитав про себя молитву.

Солнце уже зашло брат Демьян, пора бы и нам отдохнуть, – сказал отец Еремей когда закончил молиться.

Надо бы отче, но ночью кто-то должен у костра сидеть и за ворогами следить коли явятся… – ответил я.

Вот я и погляжу, мне все одно ночную службу отстоять требо. А сейчас брат Демьян будь добр со мной вечернюю молитву прочти, – сказал отец Еремей ласково, но так, что возразить было не в мочь.

Поглядев на небо и зарождающиеся звезды мы определили где находится Иерусалим. Затем отец Еремей достал икону Николая Угодника и прочел песнь Пресвятой Богородице, моля её об окончании смуты в душах людей русских. После этого он благословил меня на сон, чем я вскоре и занялся, лежа под навесом, сооруженным у корней поваленной сосны.

Спал я без сна, как будто провалился во тьму и наверное так и встретил новый день, если бы ночью, после молитвы отец Еремей не разбудил меня, настала моя очередь поддерживать огонь в костре. Я с трудом встал, чувствуя, что не отдохнул и что бы как-то привести себя в чувство прошелся вокруг оврага. На обратном пути я запнулся за корень и упал, ударившись о дерево. Боль была не сильной, но бодрящей, я конечно не так хотел избавится от сонного морока, однако, желаемое исполнилось.

Окончательно пробудившись, я вернулся к костру, у которого и встретил рассвет. Отец Еремей встал без принуждения и стразу принялся за очередную молитву, к которой присоединился и я. Только после общения с Богом мы принялись за еду – опостылевшие сухари, но ничего другого у нас не было.

Приняв пищу, мы продолжить наш путь. Мы долго не решались выехать на дорогу, прислушиваясь, не едет ли кто-нибудь. Но жди не жди, слушай не слушай, а все же ехать нужно и мы, дождавшись когда солнце поднимется достаточно высоко, выехали на дорогу, моля Бога об избавлении от встречи с врагом.

Бог был милостив, позволив нам без проблем проехать более двадцати верст до одной сожженной деревни. Таких деревень было на нашем пути не мало, но именно рядом с этой отец Еремей увидал дерево, увешанное словно береза сережками телами крестьян. Беглого взгляда мне хватило, что бы понять, что висят они здесь уже очень давно: тела уже успели сгнить, явив нам кости, обтянутые истлевшей кожей. Было тяжело смотреть на это, но за последние годы сердце мое зачерствело и, мысленно прокляв того, кто убил безвинных людей, я направил своего коня дальше, но меня остановил отец Еремей:

– Брат Демьян, погоди. Помоги упокоить убиенных.

Я выругался про себя и с опаской оглянулся по сторонам. Мне хотелось отказать монаху, сославшись на возможную близость врагов, но встретил взгляд отца Еремея и у меня все внутри перевернулось. Я коротко вздохнул, кивнул в знак согласия и направил коня к дереву висельников.

Мы вынимали убиенных из петель почти час, потом еще три я потратил на копку общей могилы, не глубокой, но широкой, дабы вместить всех. Работа бы заняла больше время если бы среди обугленных остовов деревни я не нашел лопату. Затем мы положили останки в могилу и отец Еремей начал их отпевать, что заняло у него еще час, после чего предали убиенных земле. Отец Еремей установил крест, две простые ветки, связанные между собой веревкой. Только после этого, когда солнце уже давно перевалило за полдень и день начал клониться к вечеру, мы смогли продолжить путь.

Пока мы предавали убиенных земле грязь на дороге подсохла и ехать стало легче. Благодаря этому обстоятельству мы прошли десять верст за час и могли бы пройти больше, но конь под отцом Еремеем прихрамывал. Я даже грешным делом подумал, что мы сможем без проблем добраться до Великих Лук, но лукавый всегда ждет таких мыслей дабы подстроить свою шкоду².

Не доезжая до нашей цели пятидесяти верст, я услышал в отдалении за нашей спиной топот копыт. Точно сказать было сложно, но я насчитал не менее четырех всадников, поспешающих вслед за нами. Захотелось тут же укрыться в лесу, но как на зло мы с отцом Еремеем ехали по дороге в окружении обширной заброшенной пашни, а до ближайшего леса было пятьсот шагов.

Погоняя коней мы поскакали быстрее, надеясь укрыться в лесу, но не успели мы проехать и ста шагов как вслед за нашими спинами на поле выскочили пять всадников и остановились, рассматривая нас. Я тоже взглянул на них и не смотря на несколько сотен шагов, разделяющих нас, разглядел шляхетскую одежду и доспех. Ни раздумывая больше ни мгновения я с силой ударил коня отца Еремея плетью, заставив его скакать во весь опор, а следом стегнул своего жеребца и помчался следом. Ляхи, завидев это, с гиканьем понеслись следом.

Мы быстро достигли леса, но сейчас прятаться было бесполезно, ляхи настигнут нас и под кронами деревьев. Оставалась одна надежда, оторваться от преследователей и только после этого укрыться в лесу. Однако, прихрамывавший конь отца Еремея не позволял нам этого сделать и ляхи заметно сокращали расстояние между нами.

Брат Демьян оставь меня и уходи, твой конь сильнее и вывезет тебя! – крикнул монах, понимая неизбежную встречу с врагом.

Я посмотрел на него и на мгновение подумал сделать так как сказал отец Еремей, но отогнал эту мысль. Если я так поступлю то сойду с пути на который встал под Смоленском и, приободрив себя, ответил:

Нет отче, я вас не брошу и мы еще покажем этим ляхам чего стоит смерть русского казака и монаха!

Я подбадривающе усмехнулся и погладил заряженный пистоль, висевший у меня на поясе. Отец Еремей посмотрел на меня своим светлым взором и перекрестил, а следом начал быстро читать молитву, обращенную к Архангелу Михаилу, всегдашнему защитнику православных воинов.

Тем временем ляхи приблизились и оказались менее чем в пятидесяти шагах от нас и уже приготовились стрелять из луков. Через несколько мгновений я почувствовал как две стрелы пронеслись мимо нас и услышал разочарованные возгласы за спиной. Я хотел было выстрелить из пистоля в ответ, но тут дорога начала петлять и сделать намеченное мне не удалось, но и ляхи не могли в нас стрелять.

На какое-то время мы с отцом Еремеем оказались вне досягаемости врага, но я отлично понимал, что долго это не продлится и когда дорога стала вновь прямой приготовился встретить в первого же врага из пистоля. Я чуть сбавил ход коня, что бы оказаться позади отца Еремея, взвел курок пистоля и прицелился.

Через мгновение я увидел, скачущих за мной ляхов, но они заметив в моей руке пистоль прильнули к гривам коней. Я попытался выцелить ближайшего ко мне врага, но никак не выходило. Тогда я решил свалить коня – жалко конечно безвинное животное, но сейчас оно несло на себе мою смерть. Но в этот момент я уловил краем глаза тень, мелькнувшую в лесу и отвлекся на неё.

Тенью оказался дородный мужик с трехаршинным бердышом в рука. Он опытной рукой подрубил ноги коня первого ляха, свалив его на землю, а затем ловко и быстро перехватил свое большое оружие, вонзив острие бердыша во второго ляха, вынеся его из седла, тем самым внеся смуту в остальных наших преследователей.

Оставшиеся три ляха разом натянули поводья. От такой резкой перемены двое коней встали на дыбы, а один сел на хвост, поскользнувшись на задних ногах. Но через несколько мгновений ляхи смогли овладеть своими скакунами, достали сабли, приготовившись рубить бердышника, но в этот момент с десяток стрел вылетело из леса, прекратив бренное существование поданных польского короля.

Я смотрел на это как завороженный, продолжая целится из пистоля, пытаясь осознать, что происходит и кто те люди, спасшие нас. Ответы на эти вопросы не заставили себя ждать.

Стой!!! – крикнул кто-то.

Я повернулся и увидел на дороге троих человек, целящихся в нас из пищалей. Наступила теперь наша очередь натягивать поводья и останавливать коней. Признаюсь в этот момент я подумал, что сейчас закончится мой земной путь так же как и у ляхов, ведь татям без разницы кого убивать и грабить. Однако вместо выстрелов я услышал громкий, но без злобы голос:

– Кто такие и что в этих местах забыли!

Я посмотрел на воина в залатанном тегиляе, которому принадлежал сей голос и растерялся, пытаясь придумать ответ по лучше. Однако, за меня дал ответ отец Еремей:

Я монах из Псково-Печерской обители Еремей, а это мой спутник брат Демьян. Мы вместе едем в Великие Луки в Ильинский монастырь. Меня туда послала братия помощи просить, но видно я опоздал. По пути сюда мы узнали, что город и монастырь сгорели, однако, я все же решил попытать счастья и найти помощь в здешних местах.

Верно говоришь, Великих Лук более нет, одно пожарище осталось. Да и помощи просить окрест не у кого. Здесь только ляхи ездят да прихвостни их, ну и мы – охотники на такого зверя, – громогласно ответил воин, видимо вожак, и закрыл зарядную полку на своей пищали, то же самое сделали и его товарищи.

Ты бы тоже пистоль свой убрал, – сказал низенький мужик, стоявший справа от вожака.

Только после этих слов я вспомнил, что держу в руке пистоль с взведенным замком. Я осторожно закрыл зарядную полку и развел замок, а затем хотел повесить пистоль на пояс, но вожак остановил меня.

Пистоль нам покамест отдай, да и другое оружие тоже! Оно тебе сейчас не понадобится: убивать мы тебя не будем, да и монах за тебя заступается, а божьих людей слушаться требуется, – сказал он.

Не переча я отдал пистоль, саблю и кинжал воину, что стоял слева от вожака, одетого в стрелецкий кафтан. Один только ножик, что в сапоге лежал, приберег на всякий случай.

Вот и ладно, а теперь пойдем к остальным, – сказал вожак и рукой указал на место избиения ляхов.

Я слез с коня, взял его под узду и пошел назад. К своему удивлению я увидел как посреди дороги стоит на неверных ногах лях, выбравшийся из-под павшего коня, и отмахивается от детины с бердышом саблей. Делал он это не очень уверенно, мне вообще было не понятно как он еще на ногах держится после такого падения.

Бердышник в свою очередь не очень то и пытался сразить своего противника, больше походило на игру в кошки мышки. Детина атаковал, но не сильно, позволяя ляху отбиться, а следом притворно отступал, позволяя противнику атаковать себя, после чего с легкостью отбивал удар и снова притворно бил бердышом.

Видимо это действо продолжалось все время пока мы беседовали с вожаком этой ватаги. Из леса уже успели выйти одиннадцать лучников и весело хохоча наблюдали за зрелищем. Однако, вожаку это не понравилось и он гаркнул на всю дорогу:

Прекратите ржать!!! Уберите здесь все и в стан пошли, а то не ровен час их товарищи пожалуют!!!

Лучники перестали смеяться, а один из них подошел к шатающемуся на неверных ногах ляху и выпустил в него стрелу, пробив голову насквозь. Лях на мгновение остановился, а потом пал на землю, гулко, как куль с мукой.

Ну зачем здесь!? Можно было в лес отвести, а теперь его придется на руках тащить! – с укоризной сказал детина с бердышом.

А павшего коня, которого ты свалил, тащить не придется!? – ёрнически ответил лучник, – Вместо того, что бы бузу поднимать помог бы лучше оттащить этого ляха.

С чего это!? Ты убил, ты и тащи! – ответил детина.

Протазан! – окликнул детину вожак, – Врага нужно убивать, а не играть с ним! Что бы это было в последний раз, а то больше с нами не пойдешь!

Бердышник, со столь чудаковатым именем, виновато насупился как малое дитя. Выглядело это забавно, особенно учитывая, что росту в нем было чуть менее трех аршин. Не переча вожаку он прислонил свой большой бердыш к ближайшему дереву, подошел к убитому ляху и без особого труда взвалил его себе на плечо.

Куда его снести! – спросил он.

За кусты забрось и хватит, – ответил вожак, указав на кустарник, видневшийся промеж деревьев в лесу.

Детина молча сделал как ему указали. Остальные воины ватаги так же принялись за работу и споро. Вскоре на дороге не осталось ничего, что могло бы указать на произошедшее здесь: тела ляхов спрятали за кустарник и раздели до нога, туда же оттащили павшего коня при помощи его собратьев по роду, где его разделали, вырезав самые мясистые куски, а следом укрыли останки ветками и даже кровь засыпали землей.

Мы с отцом Еремеем этим не занимались и смотрели за всем со стороны под пристальным взглядом троих сторожей, заботливо забравших наших коней. Только под конец отец Еремей подошел к телам ляхов и прочел над ними заупокойную молитву. Когда он закончил, вожак подошел к нам и настойчиво попросил пройти в их в лагерь.

Протазан, наши гости устали, сопроводи их в стан, да смотри, что бы в пути с ними ничего не случилось, – мягким голосом приказал вожак бердышнику.

С них и волос не упадет, Никита Васильевич, – ответил глухим голосом Протазан.

Я же говорил – не надо имен. Здесь мы все братья и обращаться должны по братски, – тихо, но твердо ответил вожак.

Извини Филин, – ответил бердышник и позвал нас с отцом Еремеем следовать на ним.

Сначала мы шли под темным сводом елового леса, пахнущего убаюкивающей сыростью и смолой. Спустя пять сотен шагов мы вышли на широкую прогалину, на которой нас ожидал коновод, отрок лет четырнадцати, с тремя лошадьми. Здесь видимо был временный стан ватаги, но мы не стали здесь задерживаться и продолжили путь дальше, в начинавшемся за прогалиной обширном березнике, через который шла проторенная тропа.

Сын мой, чудное у тебя имя, Протазан, никогда такого не слышал, – сказал отец Еремей, прервав молчание, царившее с тех пор когда мы ушли от дороги.

Это не имя отче, а прозвище, тятька с мамкой меня Федькой прозвали, – не оборачиваясь, добродушно ответил детина.

И кто же тебя так прозвал и что слово Протазан означает?

Что это значит я и сам не знаю, но где-то год назад к нам в засаду попали наймиты немецкие, – слегка обернувшись к нам, сказал бердышник, – Дак вот один из наймитов когда меня увидал показал на бердыш и удивленно закричал – «Протазан!». Я его конечно зарубил, что б не повадно было нашу землю топтать, но с тех пор меня стали звать Протазан³. Уж больно это слово товарищам по душе пришлось.

Теперь ясно, однако, не гоже сын мой бахвалиться убийством даже если это было сделано во благо, – с укоризной сказал монах.

Простите святой отец, – смутившись, ответил Федька-Протазан и замолчал.

Вновь наступила тишина и продолжалась она долго. Солнце начало клонится к закату, меняя цвет голубого неба на алый. Птицы, сопровождавшие нас своим щебетом, стали затихать. Все готовилось ко сну и только мы упорно продолжали свой путь, к неизвестной для нас с отцом Еремеем цели.

Тоска легла на сердца людей, но вдруг, тишина отступила перед чьим-то звонким голосом, запевшим старинную песню. На певца тут же зашикали, призывая к молчанию, но вожак ватаги Филин поддержал начинание:

Мы уже далеко ушли и нас никто не услышит, – сказал он и сам запел, своим басовитым с хрипотцой голосом грустную и тягучую песню.

Следуя примеру вожака, запела вся ватага, разгоняя мрак, готовый было захватить наши души в этот вечер.

Так мы и шли: не успевала закончится одна песня как начиналась другая. Поддавшись общему веянию запел и я, только отец Еремей молчал: он просто шел и искренне радовался происходящему, видя в этом знак Божий.

Уже в поздних сумерках, когда тьма завладела лесом, спрятавшись под кронами деревьев, не пускавших в свое лоно последние солнечные лучи, мы вышли на большое поле. На его краю, шагах в ста от нас, стояла небольшая, чуть больше бани, изба, рядом с которой приветливо горел огонь. Это было неожиданно для меня, но поразило меня не это, а то, что поле было вспахано и засеяно. Среди той разрухи которая царила вокруг я оказался в месте тихом и спокойном, как будто и нет того ужаса, что царит сейчас на земле русской.

Я остановился, смотря по сторонам, не веря глазам. В меня тут же врезался тать, шедший сразу за мной. Он беззлобно выругался и слегка подтолкнул меня.

– Иди, на задерживайся, завтра насмотришься, – сказал он.

Почуяв конец пути и скорый отдых, ватага ускорила шаг. Вскоре мы были уже у избы, где к нам навстречу вышел мужик, одетый в простую домотканую рубаху, облезлую заячью шапку да лапти на босу ногу. Вид у него был как у обычного крестьянина кем собственно он и был. Он же был владельцем избы и засеянного поля.

Протазан, с возвращением! Как сходили, удачно? Все живы? – спросил мужик.

Все, Бог миловал. Добыча правда небольшая, всего пять ляхов попалось, но удалось четырех боевых коней забрать, – ответил бердышник.

Это добре, можно будет их обменять на что-нибудь, – сказал мужик, а затем перевел свой взгляд на нас и спросил, – А это кто ж с вами такие?

Монах из Псково-Печерской лавры Еремей да его сопровождающий казак Демьян, – ответил Протазан и обратил свой взор на костер, а точнее котел гревшийся на нем, – Ты лучше Фекл скажи чем потчевать нас будешь?

Да чем… Выбор то не богат – каша гречневая с солониной.

Опять, – с грустью сказал бердышник.

Опять. А чего ты хотел: у нас окромя гречи и пшена ничего нет, – строго сказал Фекл, – Радуйся, что хоть это Бог послал, а то давно с голодухи бы помер.

Не серчай, это я так… с устатку, – сказал Протозан и пошел к костру.

А вы чего стоите? Проходите, откушайте вместе с нами, – сказал Фекл мне с отцом Еремеем и поманил рукой.

Он подвел нас ближе к костру, вокруг которого были расставлены грубо обтесанные скамьи и усадил на одну из них. Я оглянулся по сторонам, пытаясь внимательно рассмотреть округу, ища пути к бегству, но быстро понял, что уйти будет сложно. Дело было даже не в том, что наши с отцом Еремеем коней, как и всю добычу, тати отвели куда-то в лес, а в том, что было неясно куда бежать. Мы находились, где-то вдали от дорог и мне было не понятно в какой стороне ближайший торный путь. В таком разе попытка убежать могла закончится плачевно – меня могли догнать или, что еще хуже, я мог заблудится и стать добычей для волков, обитающих в окрестных лесах.

Демьян, успокойся, – положив руку мне на плечо, сказал отец Еремей, как будто прочел мои мысли, – Нам ничего сейчас не угрожает.

Отче, я бы не был в этом уверен, ведь мы в окружении татей, мало ли что им от нас понадобится.

Демьян, люди, в гостях у которых мы сейчас находимся, не тати. Они спасли нам жизнь, но самое главное, что у убиенных ляхов они взяли только оружие и доспех, не тронув серебро. Один из наших спасителей даже плюнул на изображение короля Жигимонда прежде чем выбросить кошель с монетами в кусты. Согласись со мной брат Демьян, что тати так не поступают.

Тогда кто они?

Не знаю, но думаю, что они из ополчения Великих Лук – уж больно хорошо знают здешние места.

Надеюсь, что вы правы отче, – не разделяя надежд монаха, ответил я.

Пока мы говорили солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступив место главного светила своей младшей сестрице луне, засиявшей на востоке. Тут же застрекотали кузнечики в траве, окружив нас своей причудливой музыкой, которой подпевала своим уханьем сова, доносившемся с дальней стороны поля. Ночь вступила в свои права сузив наш мир до размеров небольшой поляны вокруг костра.

Наши спасители или пленители словно тени стали выходить из тьмы и рассаживаться на скамьи, а встретивший нас крестьянин встал у котла. Он стал поочередно наполнять миски кашей и раздавать их своим товарищам. Делал он это в каком-то особом порядке и никто не пытался нарушить его. К моему удивлению первыми свои миски получили мы с отцом Еремеем, а последним был вожак ватаги. Приняв миску из рук крестьянина он поклонился, затем встал и обратился к своим товарищам.

Сегодня был хороший день: мы смогли хоть на немного сократить войско Сатаны-Жигимонда и отправить в ад пятерых его бесят, а так же спасти из их рук двух православных людей, один из которых божий человек из Псково-Печерского монастыря. С чистой совестью мы вкушаем сегодня пищу, дарованную нам Богом.

После этих слов он сел и хотел было приняться за еду, но его остановил отец Еремей. Монах укоризненно взглянул на окружавших нас татей и сказал:

Кто же принимается за еду без молитвы Господу Богу нашему? Неверные еретики. Но на сколько я сумел понять, вы все православные люди. Коли так отложите ложки и помолитесь со мной Отцу Вседержителю.

К моему удивлению ватага молча послушалась монаха. Все тати сняли шапки и примерно выслушали молитву, прочтенную отцом Еремеем, по окончании оной трижды перекрестились и только после этого принялись за еду.

Ели молча и быстро. Я свою кашу буквально проглотил за несколько мгновений. Это была моя первая нормальная еда за долгое время. Под Смоленском нас кормили какой-то баландой с ржаной шелухой и корой деревьев без единого куска хлеба. После того как я сбежал есть приходилось только сухари и вот сейчас мне посчастливилось вкусить настоящую горячую кашу, хоть и постную, но все же…

Насытившись, я подобрел и люди вокруг перестали мне казаться злодеями. Они мне даже показались близкими друзьями на столько веселыми и беззаботными выглядели их лица. Только вожак выглядел удрученным и задумчивым, по всему было видно, что сейчас его одолевают тягостные мысли.

Спасибо братья за кашу, вот только не знаю кого благодарю, за кого Богу молится? – неожиданно для меня сказал отец Еремей, встав со скамьи.

Ты прав отче, не преставились мы тебе. Прости нас за это и не суди строго, спешили от дороги уйти, а далее не с руки было, – ответил один из лучников, – Меня вот Никитой крестили, а здесь все зовут Соколом за меткость.

После этих слов тати стали представляться. Оказалось, что все они имеют вполне обычные имена (по большей части – Иван) и каждый был с прозвищем по названию птиц за исключением Протазана и крестьянина, которого все по простому называли Батей. Он был владельцем этого поля и дома, где нашла свой приют ватага.

А как вы все вместе зоветесь? – спросил отец Еремей.

Ляхи нас шошами⁴ кличут, что бы это не значило, а мы называем себя сиротками, – ответил за всех Батя, – Вот мою деревню сожгли лисовчики, всех убили, один я как перст на земле остался – без жены и детей, которых не смог даже похоронить. Сам жив остался по милости Божьей: саблей меня через всю спину окрестили, но не до смерти. Чудом тогда выжил и теперь одним лишь живу – отмстить ляхам и их подручным. И такие мы все, даже Филин, хоть он и дворянин.

Не называй меня дворянином Батя, – отозвался голова сироток, – Какой я нынче дворянин без поместья. Сын боярский только тогда право называться дворянином может, когда государю служить, а его на Руси сейчас нет, а точнее слишком много их развелось, как деревьев в лесу. Каждый тать себя царем венчает, хотя людишек у него и десятка не будет. Вот прогоним ляхов, скосим головы лжецарям, тогда выберем истинного государя и только после этого я у него попрошу право вновь дворянином зваться, а до тех пор я такой же как все – сирота.

Не переживай ты так Филин, хочешь я у тебя в имении поселюсь, дом справлю и будет у тебя вновь поместье, хоть и при одном крестьянине, – весело сказал Батя, стараясь приободрить голову отряда.

Филин грустно посмотрел на мужика и слегка улыбнулся, такой горестной улыбкой, что у меня защемило сердце.

Спасибо Батя за слова, но я оружие не сложу пока душу не успокою. Найти крестьян для поместья дело сложное, но это возможно, возродив поместье, а вот кто мне жену с детьми вернет. Мы ведь все сироты именно потому, что нет больше у нас родных и пока за них не отомстим покой не обретем. На том все клятву давали, – твердо сказал Филин.

Наступило тягостное молчание. Было видно, что каждый из отряда погрузился в воспоминания о близких людях, что теперь больше нет и о тех по чьей вине они теперь сироты. На их лицах я увидел боль и ненависть, которая гложет этих воинов и почувствовал родство и вину за то, что когда-то стоял на противной стороне. Посмотрев на них я еще более убедился в верности принятого мной решения под Смоленском примкнуть к ополчению под Москвой. Нужно выгнать эту польскую нечисть с нашей земли и только после этого моя душа найдет покой.

Вижу боль вашу и скорблю вместе с вами за невинно убиенных, – прервал молчание отец Еремей, – Но вижу в вас месть засела, что суть порождение Сатаны. Она дает ложную цель и сулит сладость избавления от боли, но поверьте мне братия, что это лжа и морок. Только служа свету можно вывести боль из души своей.

Весь отряд как заговоренный стал смотреть на монаха, внимая каждому слову и было видно как в их душах происходит борьба.

Мстить за смерть это порождать новую смерть. Служа мести вы только льете воду на мельницу Нечистого. Знайте, что смерть можно победить только жизнь и любовь, что есть суть сам Бог. Убивать врага только ради убийства не верно. Нужно защищать жизнь от ворога, несущего погибель всем православным людям и только на этом пути вы обретете душевный покой. Вот кого сейчас вы защищаете своей борьбой?

Вопрос отца Еремея застал всех врасплох. Воины пытались, что-то придумать, но никто не смог дать ответ.

Не знаете, а я знаю, – продолжил монах, – Память о погибших вы защищаете, но они уже не нуждаются в этом, они сейчас на небесах в кущах райских, но здесь, на земле нашей грешной есть еще те, кто стонет под гнетом врага, те кого вы могли бы защитить вместо траты своих сил на бесполезную месть.

И что же ты предлагаешь нам отче? – угрюмо спросил Филин.

Я шел в Великие Луки за помощью и надеюсь нашел её. Ильинская обитель сгорела как и Великие Луки, и больше нет тех на кого я рассчитывал, но неисповедимы пути господни. Он дал ответ на мои мольбы устроив нашу встречу, теперь дело за вами – пойдете ли вы со мной в Псков, защищать землю русскую от врагов, пришедших с севера, льстящих себя мыслью обратить людей православных в ересь и подчинить их своей воле.

И кто же идет сейчас на древний город? – спросил Батя.

Свеи. Эти еретики уже несколько раз совершили набеги на псковскую землю, да и про ляхов забывать не следует. Псков сейчас сидит как бы в осаде, в отрыве от остальных земель русских и не может получить подмогу. Сейчас для древнего города есть только надежда на вас и подобных вам людей.

Ты правильно говоришь отче, – сказал Филин, а затем внимательным взглядом посмотрел на своих товарищей и добавил, – Есть и другие места куда можно было бы податься, но мы подумаем и дадим ответ позже.

Спасибо и на этом, – ответил отец Еремей.

Вновь наступило молчание, которое прервал Протозан, решивший исповедаться. Отец Еремей вынужден был отказать, ведь он не имел права исповедовать, однако дюжий воин настоял, что бы монах выслушал его, а там уж пусть Бог решает прощать или нет. Примеру Протозана последовали и многие другие воины отряда, выстроившись в очередь на исповедание.

Я понял, что это займет много времени и, не дожидаясь отца Еремея, решил пойти отдохнуть. Батя отвел меня в лес, где были поставлены два шатра и несколько скиний⁵. Он указал на одну скинию, которую решено было отдать мне для ночлега и ушел обратно к костру.

Не долго думая я положил сидор на землю и залез под полог скинии, пол которой был устлан сеном, и тут же улегся отдыхать. В этот момент я поймал себя на мысли, что мне очень спокойно в окружении людей, которых еще час назад считал недругами. Я проникся к ним сочувствием, ощутив с ними какое-то родство. Одновременно мою душу начало грызть чувство вины за то, что так долго верил тушинскому вору и проливал за него кровь. Возможно даже, кто-нибудь из воинов, сидящих сейчас у костра, пострадал от моих рук, хотя вряд ли – в здешних местах меня раньше не было. Успокоившись этой мыслью, я приподнял полок скинии и посмотрел на ночное небо, проглядывающее между деревьями.

Я вздохнул полной грудью прохладный воздух и немного поежился, взглянув на далекие и одинокие звезды. Вид маленьких далеких огоньков, расположенных посреди кромешной тьмы, завораживал и умиротворял да так, что я даже не заметил как уснул.

Демьян! Демьян! – позвал меня кто-то, тряся за плечо.

Я приоткрыл глаза и увидел перед собой лицо Бати. Я вновь закрыл глаза и встряхнул головой, отгоняя сон.

Что-то случилось, – спросил я крестьянина.

Отец Еремей тебя зовет, говорит, что не гоже тебе долго спать.

Хорошо, сейчас приду.

Батя выпрямился, удовлетворенный сделанным делом, и добавил:

О ждет тебя у костра.

Я перевернулся на живот и стал вылазить из под полога. Выбравшись я оглянулся по сторонам, но из-за окутавшего все вокруг тумана, мало что увидел. Я поежился из-за пробившего меня озноба и поспешил к, видневшемуся сквозь белую пелену, свету костра.

Большой медный котел уже стоял на огне, но вода в нем еще пока не закипела. Рядом стоял в задумчивости отец Еремей и смотрел сквозь туман в неведомые дали разума. Он не обратил на меня внимание когда я подошел, но мне не хотелось прерывать его думы. Вместо этого я решил погреться у костра и окончательно сбросить с себя морок сна. Я было протянул руки к огню, но отец Еремей прервал меня своим словом:

Коли хочешь согреться брат Демьян, то не к огню нужно обращаться, а к студеной воде. Огонь – усыпляет, вода – оживляет.

Сказав это, монах указал куда-то налево. Я послушно пошел туда и вскоре наткнулся на лохань рядом с колодцем. Это было удивительно ибо вчера колодца я не видел, хотя скорее всего отсвет костра помешал его разглядеть. Но размышлять об этом я не стал, опустил ведро в колодец и зачерпнул холодной воды. Я не стал наливать воду в лохань, а умылся прямо из ведра.

Я разделся до пояса и стал обильно поливать себя из ведра. Студеная вода обожгла мое тело и словно тысячи иголок разом вонзились в меня. Я весь покрылся мурашками от этого, но уже через несколько мгновений тепло разлилось по коже, согревая меня.

Освежившись и согревшись, я вернулся к костру. Отец Еремей все так же стоял и ожидал моего возвращения. Он бросил беглый взгляд на меня, и удовлетворившись увиденным, сказал:

Уходить тебе надо Демьян. Я вчера выслушал исповеди этих несчастных людей и понял, что если они прознают о твоем прошлом то в лучшем случае сами прогонят тебя, а в худшем… уходить тебе надо. Ты и так собирался к Москве и нет ничего зазорного продолжить свой путь после первой же ночи, проведенной здесь. Я уже поговорил с Ефремом, которого все здесь зовут Батей, он согласился проводить тебя до Великих Лук, от которых ты сможешь своим ходом добраться до Москвы.

Слова монаха к моему удивлению задели мою душу. Хоть на недолго, но я почувствовал себя в этом лагере дома и вот сейчас мне вновь предстоит уйти. Да, я и сам собирался уходить, может через неделю или две, когда лето окончательно вступит в свои права и ночи станут теплыми, но не так сразу. К тому же отец Еремей предлагал мне уйти из лагеря тихо, как татю, не прощаясь и не говоря куда держу дальше свой путь. Мне не хотелось так делать и я даже хотел возразить, но лицо монаха, печальное и строгое, говорило, что это бесполезно и мне пришлось смирится со своей судьбой.

Я сделаю как ты велишь отче. Дозволь только забрать с собой коня, что добыл в бою, – попросил я.

Конечно бери Демьян, конь твой. Я и не думал отпускать тебя пешим в столь дальний и опасный путь, только поторопись, скоро рассветет и тогда уйти тихо не получится, – ответил отец Еремей.

Я вернулся к скинии и забрал свой сидор. Затем пошел к коновязи, стоявшей глубже в лесу, и забрал коня и седло. Делал я это быстро и как можно тише, стараясь никого не разбудить. Это мне удалось и удовлетворенный я вернулся к монаху рядом с которым застал Батю.

Ты быстро Демьян?! – удивился отец Еремей, – Хотя от человека сбежавшего от ляхов, да к тому же лисовчиков, ожидать другого не стоит.

Я развел руками пытаясь придумать, что ответить, но отец Еремей остановил меня.

Не будем тратить время на разговоры. Ефрем готов проводить тебя.

Батя согласно кивнул, поднял с земли большой сидор и надел на спину. Затем он зашел в свой домишко и принес оттуда мой пистоль и саблю с кинжалом. Я с благодарностью принял их и тут же прицепил к поясу.

Ну что, теперь можно и идти, – улыбаясь сказал Батя.

С Богом, – сказал отец Еремей и трижды перекрестил нас, – Я буду молить Его за вас.

Я поклонился монаху в пояс и хотел было поцеловать перстень с крестом на его руке, но он резко отдернул её.

Не по чину мне руку целовать! Иди и честно неси крест, который ты взвалил на себя. Помни Бог многое может простить, но не предательство собственной души.

Затем он подошел ко мне и по отечески поцеловал в обе щеки.

Идем, а то скоро солнце туман разгонит, – сказал Батя и не дожидаясь ответа пошел вперед.

Я еще раз поклонился отцу Еремею и поспешил следом за крестьянином.

Батя шел быстро как-будто наш путь пролегал по торной дороге, а не по едва заметной тропинке, петляющей в лесу. Он торопился увести меня подальше, прежде чем меня хватятся. Правда Батя думал, что за нами не бросятся в погоню и отец Еремей отговорит его товарищей от этого, но все же решил подстраховаться. Так что уже к полудню мы прошли больше десяти верст, а ближе к вечеру вышли к Великим Лукам.

Зрелище которое я увидел потрясло меня до глубины души: одно дело знать, что город был предан огню, а другое увидеть его собственными глазами. Когда мы вышли из леса предо мной открылась огромная пустошь еще год назад являвшаяся многолюдным городом, а сейчас представшая в виде бескрайнего пожарища. Вокруг на сколько хватало глаз были видны остовы сгоревших городских стен и домов жителей, ряды закопченных печных труб и останки обрушившейся колокольни Ильинского монастыря, возвышавшейся сейчас словно надгробный камень на могиле великого города. Я много раз видел сожженные деревни и села, но то что увидел сейчас мне было сложно понять и принять.

Лисовчики. Они ничего после себя не оставляют: ни домов, ни людей, ни даже городов, – сказал Батя, заметив как я смотрю на останки Великих Лук, – Они бесы, вылезшие из ада, служащие на посылках у ляхшского королька. Им нужен был город для защиты дороги до Москвы, но как только к стенам подошли торопчане то запалили крепость и ушли к Смоленску.

Торопчане? – удивился я.

Да, они. Из Торопца еще по осени посланцев Жигимонда прогнали, а следом стали под свою руку и другие города приводить. Вот и к Великим Лукам пришли под началом воеводы Гагарина. Сила у торопчан великая была, ведь кроме них в войске были воины из других городов, в том числе и луцкие дети боярские. Поняли ляхи, что город им не удержать вот и решили его спалить, – ответил Батя.

А кому Торопец служит сейчас?

Да никому вроде, себя обороняют от всех ворогов в округе, хотя, ходят слухи, что они с Ополчением, Москву осадившим, дружат, но правда это или ложь я не знаю. Верно лишь одно – ляхов торопчане на дух не переносят. Так что тебе лучше по их земле дальше ехать, а может и службу в Торопце найдешь?

Нет, мне к Москве нужно, вину искупать. Но за доброе слово спасибо, – сказал я и слегка поклонился.

Да пожалуйста, но добрым словом сыт не будешь, так что возьми с собой в дорогу, – сказал Батя и достал из своего сидора круг ржаного хлеба, кусок солонины и сушеную рыбу.

Я с благодарностью принял этот дар и вновь поклонился мужику, обнявшему меня по отечески. Теперь мне стало ясно за что его прозвали Батей.

А теперь иди сынок, поспешай. Тебе лучше уйти от пепелища подальше, а то можешь на ляхов наткнутся, что у Невеля сейчас обосновались, – сказал Батя, а затем как-то резко повернулся и пошел в обратный путь.

Я посмотрел ему немного вслед, а затем оседлал коня и поехал вокруг сожженного города. Ехал я быстро, стараясь как можно скорее покинуть сие печальное место, да к тому же нужно было покинуть открытое место и скрыться в лесу близ дороги на Торопец. Мой конь (надо бы придумать ему имя) видимо имел тоже мнение и без понукания быстро передвигал своими ногами и вскоре нам удалось оставить руины Великих Лук позади.

Когда пепелище скрылось от моих глаз за поворотом дороги мне сразу стало как-то легче дышать и на душе повеселело. Мне захотелось даже петь, но помятуя о возможной близости врагов, я не стал этого делать.

До вечера я ехал без каких-либо затруднений и останавливался лишь только для того, что бы поесть и дать отдых коню. Заночевать я решил недалеко от дороги у ствола упавшей сосны. Костер я не разжигал, да это было и не к чему: котла у меня не было, а ночь обещалась быть теплой.

Утро выдалось светлое, на небе ни облака, где-то заливался песней соловей и на мгновение мне показалось, что нет никакой войны и страдания людей русских, не было тех бед и злодеяний которые я ставил себе в вину. Казалось, что сейчас меня позовет мама на обед, а затем долго будет ругать за то, что не ночевал дома и отлынивал от работы.

Именно в этот момент я услышал недалеко детский голос звавший маму. Я встрепенулся, мотнул головой, стряхивая с себя сон и прислушался. Вскоре детский голосок вновь позвал маму и тогда я встал и, держа наготове оружие, осторожно пошел на звук.

Тихо подкравшись, я вышел на небольшую прогалину рядом с проселочной дорогой, выходящей на торопецкий тракт. Там я увидел старенькую телегу и пасущуюся тут же кобылу, а рядом с ней молодую бабу, обнимающую маленького мальчика лет пяти. Мальчонка плакал и звал маму, а баба пыталась его успокоить, но у неё это получалось плохо.

Вскоре к телеге из леса вышел худосочный мужик с копной черных волос на голове и растрепанной бородой, а следом за ним девчонка лет семи с охапкой хвороста. Девочка, увидав плачущего мальчика, тут же бросила хворост и подбежала к нему и тоже стала успокаивать его. К моему удивлению это ей удалось лучше чем бабе.

Мужик тем временем, не обращая внимание на плачь ребенка, стал разводить огонь. Вскоре веселое пламя начало облизывать бока небольшого котла, в котором варилась каша. Запах от варева немедленно разнесся по округе и у меня заурчало в животе.

Посмотрев на это дело, я решил показаться перед ними, но перед этим вернулся к коню, оседлал его и, собрав свой небольшой скарб, не таясь, вернулся к поляне. Когда я вышел из леса баба от страха коротко вскрикнула и быстро спрятала детей за спину. Мужик резко встал и схватил, горящую палку, и подошел ближе к семье, стремясь защитить её от угрозы.

Я вытянул вперед руки в знак отсутствия угрозы и широко улыбнулся.

Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Я просто хотел присесть к вашему костру и преломить с вами хлеб, а то в этих местах горячую еду добыть трудно, – сказал я и в подтверждение своих слов вынул саблю и положил её на землю, а затем достал из седельной сумки четвертинку хлеба.

Мои действия немного успокоили крестьян и я смог приблизится к ним. Мужик тем временем опустил горящую палку, а баба, хоть и продолжала прятать детей за спиной, делать это стала не столь настойчиво. Воспользовавшись этим дети выглянули из-за спины матери и со смешанным чувством страха и любопытства воззрились на меня.

Я подмигнул девчонке и состроил смешную рожицу. Она засмущалась и вновь спряталась за спину матери, но через мгновение вновь выглянула, задорно улыбаясь.

Тем временем я протянул четвертину хлеба отцу семейства. Он с опаской приблизился и осторожно взял хлеб. Затем он несколько мгновений раздумывал прежде чем отломил небольшой кусок и откусил от него, тем самым совершив, древний, как сама земля ритуал мира.

Можете отведать нашей каши, коли желаете, – сказал мужик и указал рукой на место у костра.

Я слегка кивнул в знак согласия и непременно воспользовался предложением. Мужик сел напротив меня, положил головешку обратно в костер и сказал жене с детьми последовать его примеру. Вскоре мы уже все сидели у огня, предвкушая скорый завтрак.

Вижу от ляхов бежите? – спросил я, когда мужик стал накладывать кашу в мою миску.

От них и от прочих лиходеев, – пробурчал крестьянин в ответ.

Говорят в округе не осталось ни одной целой деревни. А вы откуда будете?

Ниоткуда – от нашей деревни тоже одни головешки остались, – сказал мужик и как-то сумрачно посмотрел на меня, – Её казаки сожгли, – добавил он через мгновение.

Мне от его слов стало немного не по себе. Я понимал, что никакого отношения к сожжению его деревни не имею, но все же возможно мне приходилось стоять в одном строю с теми кто обидел людей, сидящих сейчас предо мной.

Да уж, времена нынче лихие. В тати да воры подались все кому не лень и крестьяне, и казаки, и дворяне, даже бояре по этой стезе пошли, – сказал я, стараясь продолжить разговор.

Эти-то первые воровством занялись и всех нас предали как агнцев на заклание, – с грустью сказал мужик и передал мне миску с кашей.

Каша была жидковата, но это всяко было лучше чем один хлеб с водой есть. Кроме того для жира я еще добавил в общий котел солонины, что сделало кашу гораздо вкуснее и это было видно по довольным лицам детей.

Ели мы молча, так что было слышно как вдалеке пели птицы. Они-то и предупредили нас об опасности. Когда я уже зализывал куском хлеба остатки каши на дне миски божьи птахи вдруг перестали петь, погрузив нас в полнейшую тишину. Я сразу насторожился, положил пустую миску на землю и пошел к торопецкому тракту. Крестьянин немного подумав последовал за мной следом, приказав жене собрать вещи в телегу.

Стараясь не шуметь я вышел к дороге и стал прислушиваться и вскоре уловил мерный топот копыт. Продолжая укрываться в лесу, я пошел навстречу приближающимся к нам всадникам. Выйдя к повороту дороги, от которого шел прямой путь шагов на триста я увидел тех кто ехал по тракту. От увиденного у меня сжалось все внутри, а на лбу мгновенно выступил пот. По дороге к нам ехали четверо всадников и у меня не было сомнения, что это лисовчики – на шее ехавшего первым коня висела в виде украшения человеческая голова.

Лисовчики ехали не спеша на уставших конях, настороженно оглядываясь по сторонам. Мне показалось, что они от кого-то бежали еще совсем недавно, а сейчас переводят дух. Заводных коней у них не было и вообще я впервые видел этих зверей столь загнанными. Обычно лисовчики стараются выглядеть браво, показывая свое превосходство над окружающими, восседая на рвущихся в бой жеребцах, имея с собой до трех заводных коней. Они всегда готовы к бою и ведут себя в нем неистово будто бы в них вселились бесы, хотя впрочем почему будто бы? Лисовчики по мнению многих и были бесами. Однако сейчас, что-то и кто-то заставил их ехать и оглядываться в страхе за свою жизнь. Но как бы то ни было они были для нас опасны даже в таком состоянии.

Вдруг ехавший впереди воин вскинул руку и показал в нашу сторону. От этого я припал к земле, но тут же встал обратно, поняв, что увидеть меня с дороги нельзя. Тогда на что показал лисовчик? Я повернул голову и выругал себя за беспечность – над лесом поднимался дым от костра. Поняв свою оплошность я побежал обратно и сразу столкнулся с крестьянином, который стоял за деревом.

Что там? – спросил он.

Лисовчики, четверо… – коротко ответил я.

Может отобьемся? – сказал мужик и поднял руку с топором.

Слишком опасно, – ответил я, – лучше уйти подальше.

Не дожидаясь ответа мужика я быстро пошел к костру. Баба с детьми уже успели за это время сложить в телегу весь нехитрый крестьянский скарб и сейчас впрягали лошадь. Когда я вышел на поляну все трое посмотрели на меня вопросительно, но я не стал им ничего говорить, а сразу прошел к своему коню, поднял саблю с земли и вернул её в ножны. Затем я достал пистоль из седельной сумки и стал заряжать его.

Вышедший за мной крестьянин все рассказал жене, ввергнув её в ужас. Затем он подошел к костру и затушил его, проклиная себя за то что разжег его.

С телегой мы далеко не уйдем, нужно её бросить и уходить лесом к Торопцу, – сказал я, зарядив пистоль.

А дети? Они далеко без телеги не уйдут, особенно мальчик, – возмутилась баба.

Я бегло взглянул на детей и поймал взгляд черных глаз полных страха. Обладала этим взглядом, маленькая девочка, крепко обнявшая младшего брата, который в свою очередь начал плакать. Эти два бездонных черных колодца в окружении длинных ресниц словно вывернули меня наизнанку и я не столько осознал сколько ощутил сердцем, что сделаю сейчас. Отвернувшись обратно к коню, я погладил его по шее и мысленно обратился к нему: – «Если выживу сегодня, назову тебя Ветер». Затем ни слова не говоря крестьянам взял коня за узду и повел к дороге.

Ты куда? – спросил меня мужик.

Пойду прогуляюсь, погода хорошая, солнце вон как светит, – сказал я в ответ, а потом добавил посмотрев мужику в глаза, – Как только все уляжется быстро езжайте к Торопцу, там говорят сейчас спокойно. – затем сделав два шага добавил, – Меня Демьян зовут, я казак из-под Калуги…

Я не стал ждать ответа от мужика, да его и не последовало. Быстро добравшись до тракта я сел на коня, проверил хорошо ли выходят сабля и кинжал из ножен, а следом взвел замок на пистоле и спрятал его за спиной. Затем тяжело вздохнул от тяжести взваленного на себя креста, посмотрел на безоблачное небо и перекрестился, ища помощи Его и защиты для себя и семьи крестьян. Закончив молитву я тронул коня и выехал навстречу лисовчикам, стараясь делать вид, что встретил старых товарищей после долгой разлуки.

Примечания

1

       Лисовчики – иррегулярный конный отряд в Речи Посполитой названный так в честь своего командира А.Ю. Лисовского. Они не получали от короля жалования и добывали себе пропитание за счет местного населения и по этой причине прославились на всю Европу как безжалостные грабители и убийцы. Достойные предшественники дивизии СС «Дерливангер».

Вернуться

2

       Ян Карвацкий – глава Рогатинской конфедерации, восстания польско-литовской шляхты против короля Сигизмунда III из-за неуплаты им жалования.

Вернуться

3

       Рунтух – платок одеваемый поверх головного убора, плотно обтягивающий лицо и закрывающий плечи.

Вернуться

4

       Ильинский монастырь в Великих Луках был сожжен в Смуту польско-литовскими войсками под предводительством Григория Леонтьевича Валуева как собственно и весь город.

Вернуться

1

       Чапрак – покрывало защищающее спину лошади, попона.

Вернуться

2

       Шкода – вред, убыток, ущерб. Самое интересное, что такое же значение это слово имеет во всех славянских языках включая чешский.

Вернуться

3

       Протазан – вид французской алебарды или бердыша, копье с широким наконечником. Название происходит от немецкого Partisane, что изначально переводилось как сторонник – человек стоящий с тобой в одном строю.

Вернуться

4

       От польского Chochlik – домовой. Таким именем называли польские интервенты русских партизан.

Вернуться

5

       Скиния – простейшая палатка.

Вернуться