Н. Войнова
Дитя запретной крови. Тени прошлого

Дом миссис Помпс

– Давным-давно, когда мир был молод и дышал в унисон с магией, – голос деда Паби обволакивал комнату, словно теплый туман. – Леса тогда были живыми. Деревья могли шептаться друг с другом, переплетая ветви в танце, а их корни уходили так глубоко, что достигали подземных озер, где светились странные цветы.

Он сделал паузу, наблюдая, как глаза детей расширяются от волнения.

– В тех лесах обитали существа, невиданные ныне. Воздушные духи, похожие на дрожащий маревом воздух, смех которых был чище колокольного звона. А в чаще можно было встретить зверей, шкура которых переливалась, как самоцветы, а глаза светились изнутри мудрым светом. Они понимали язык земли и неба.

– А в море? – прошептал самый младший из мальчишек.

– В море! – лицо старика озарилось улыбкой. – Там плавали великаны, настоящие горы из плоти и чешуи. На их спинах за века выросли целые рощи, и маленькие крабики бегали по ним, как пастухи по холмам. А в самой глубине жили девы с хвостами, усыпанными перламутром, чьи песни могли усыпить бурю или разбудить ветер.

Он обвел взглядом замерших детей.

– И люди были частью этого чуда. Они не рубили деревья, а просили у них ветвей для жилищ. Не копали землю, а бережно брали у нее то, что она сама дарила. Их жизнь текла медленно и ясно, как вода в чистом роднике. Они знали, что каждый лист, каждое существо связано с ними невидимой нитью.

Тон его голоса изменился, стал тяжелее.

– Но потом в сердца людей прокралась жажда. Сначала потихоньку, как змея под камень. Им стало мало жить в гармонии – они захотели владеть. Править. Деревья стали просто древесиной, звери – шкурами, а горы – грудой камня. Они начали резать землю железом, отравлять реки, рубить священные рощи.

Старик сгорбился, его плечи опустились.

– И мир отвернулся от них. Леса ушли вглубь самих себя, уводя своих волшебных обитателей. Звери научились бояться. Море стало холодным и неприветливым. Люди ожесточились, их жизнь укоротилась, став полной труда и печали. А те, кто сохранил в душе свет, уплыли за горизонт – в страну, где магия еще жива. Нас же отделяет от них невидимая стена, которую мы возвели сами – из своего равнодушия.

– Ну все, дед Паби, прекращай свои сказки. Ребята, вы должны помочь развесить мне простыни, – женщина резко вошла в комнату, чем оборвала рассказ.

Ее кожа загрубела и приобрела багрово-коричневый оттенок от долгой работы в поле под палящим солнцем. Голову обрамляла копна из коротких и тугих, как пружинки, локонов. Многие пряди были выцветшими от солнечных лучей. На макушке несколько локонов было короче всех остальных и торчали они, как антенки, – это последствия смолы, которую ей втихаря прилепил кто-то из сорванцов. Пришлось обрезать волосы почти под корень, и теперь, отрастая, они стояли так стойко, словно показывая всем своим видом, что ни одна шалость не сломит их дух.

Глаза этой уставшей женщины обрамляли несколько крупных и глубоких морщин; радужка была такого же шоколадного цвета, как и ее волосы. Но, несмотря на их темный оттенок, жильцы дома могли поклясться, что часто видели в них играющие искры. Чаще всего это бывало, когда она готова была взорваться от злости и ударить тряпкой первого же попавшегося мальчишку. Нос её был длинным, с горбинкой и немного крючковатым, напоминая орлиный клюв. Губы тонкие, как две полоски, вокруг которых тоже масса морщин и обвисшей кожи. Она была не стара, но тяжелая жизнь оставила неизгладимые следы на ее теле.

Её руки, с костлявыми пальцами и потемневшими от работы ногтями, сжимали сейчас большой таз с чистым и мокрым бельем. Она опиралась на одну ногу, выставив бедро и облокотив на него свою тяжелую ношу. Ее серое платье было в заплатках и коротким настолько, что открывало костлявые лодыжки. Передник, когда-то наверняка бывший белым, до того истлел, что сливался с цветом ее платья. Кое-где проступали неотстирываемые жирные пятна и следы частой штопки. Туфли дополняли ее уставший образ: они были старыми, разношенными и растянутыми настолько, что ей приходилось надевать толстые носки, чтобы обувь не слетала с ног.

– Но это не сказки, миссис Помпс. Я рассказываю им ту же историю, что мне ведал мой дед. А ему – его дед. А ему…

– Хватит, – резко прервала его миссис Помпс. – Мы слышали это уже не раз. От ваших историй белье не станет суше, и поле вспаханным тоже не сделается. Вместо того чтобы забивать глупостью головы подростков, лучше бы рассказали им, как правильно крепить плуг. – Она стрельнула глазами в одного из мальчишек, сидевшего на полу в середине полукруга.

– Извините еще раз, миссис Помпс, – парень поник головой и уставился на серые туфли женщины.

– Твои извинения, Томас, мне уже девать некуда. А ну, встали все быстро с пола и марш развешивать белье! – Она качнула бедром, призывая всех к домашним хлопотам.

– Спасибо, дед Паби, – ребята повскакивали с деревянных досок и поплелись за женщиной. Все знали: миссис Помпс не любила повторять дважды. Лучше было не дожидаться, пока в ее темных глазах вспыхнет тот самый опасный огонек.

– Дерек, бери таз, – она повернулась к самому крупному пареньку. – Такие оболтусы здоровые вымахали, а я должна все на себе таскать. Никакой помощи в этом доме, все из-под палки делается!

Тот, кого звали Дереком, послушно взял таз с мокрыми простынями и вышел из комнаты старика.

– Кто последний, тот и вешает белье, – задорно крикнул кто-то из толпы.

Все мальчишки кинулись на перегонки, по пути толкая и обгоняя Дерека.

– Эй, так не честно! У меня же таз! – Хоть Дерек и был самым крупным, но при этом он был самым неуклюжим и медлительным. Шансов на победу было ничтожно мало.

– Сколько можно повторять, не ездить по перилам! – слышались вопли миссис Помпс вслед летевшим наперегонки ребятам.

Ступени и дощатый пол скрипели под башмаками десятков ног. Огоньки в свечах, висевших по обе стороны коридора, трепетали от потоков воздуха, заставляя плясать тени в и без того мрачном и старом коридоре.

На задний двор Дерек выбежал последним, тяжело дыша. Все уже были тут: кто-то сидел на траве у корней толстого дерева, кто-то задирал товарища, кто-то пинал мятый кожаный мяч. Никто и не думал помогать.

Тонкие, но сильные для своих лет руки выхватили из таза мокрую простыню.

– Давай, я.

Рядом с Дереком оказалась Айлин. Ее черные длинные волосы сияли, отражая лучи солнца. Прядь у лица по обыкновению была заведена за ухо, отчего оно немного топорщилось. На щеке темнел след то ли от земли, то ли от сажи. Ее бронзовая кожа словно светилась изнутри. В глазах жил огонёк – не обжигающий, а согревающий, и её улыбка, такая тёплая, чаще служила ей ловким щитом для собственных мыслей.

– Спасибо, Айлин, – пухлые щеки Дерека расплылись в улыбке.

– Да не за что. Тяни сильнее, а то с земли волочится.

Они растянули первую простыню, когда между ними неожиданно пронеслась ватага младших, игравших в догонялки.

– Эй, осторожно! – крикнул Дерек, но было поздно – угол простыни упал в пыль.

– Ничего, отряхнем, – спокойно сказала Айлин, но тут же метнула камушек из своей рогатки в задиравшегося Шерри.

– Ой, какая вспыльчивая! – засмеялся тот, уворачиваясь. – Дерек, она всегда за тебя заступается? Или ты сам слова сказать не можешь?

– Отстань, Шерри, – пробурчал Дерек, стараясь не обращать внимания.

– А что? – не унимался тот. – Может, она тебе нравится? Айлин, а ты как, за слабаков?

Айлин даже не повернулась, просто натянула резинку и прицелилась.

– Хочешь, чтобы у тебя дырка в штанине была ровно там, где ты сидишь?

– Нет, нет, я уже молчу! – Шерри поднял руки в знак сдачи и отошел.

Тем временем двое других мальчишек, Льюис и маленький Найджел, устроили битву на мокрых полотенцах.

– Я – Повелитель Водопадов! – кричал Льюис, размахивая полотенцем, как мечом.

– А я – Король Ветров! – пищал Найджел, пытаясь вырвать свое «оружие».

– Прекратите! – рявкнула Айлин, но они не слушали.

Она вздохнула, подобрала еще один камешек и метко выстрелила им в ствол дерева прямо над их головами. Раздался громкий щелчок.

Оба замерли.

– Айлин! – взвизгнул Найджел. – Мы же просто…

– Просто сейчас нам всем влетит от миссис Помпс, если вы порвете белье, – строго сказала она. – Хотите потом штопать?

– Не-а, – потупились оба.

– Тогда вешайте аккуратно. И бегать можете, но подальше от веревки.

Льюис скорчил рожу, но послушно потянулся за прищепкой. Найджел же, глядя на Айлин с обожанием, старательно повторил ее движения, растягивая полотенце.

– Эй, Дерек, лови! – кто-то крикнул, и мяч пролетел прямо над только что развешенной простыней.

– Вы что, одурели? – зашипела Айлин, а Дерек неловко подпрыгнул, пытаясь перехватить мяч, и чуть не опрокинул таз с оставшимся бельем.

– Томас, я тебя предупреждаю! – ее голос зазвучал опасно тихо.

– Ладно, ладно, успокойся, – засмеялся Томас, забирая свой мяч. – Просто скучно тут у вас.

– Никто не держит, – парировала Айлин, наконец развешивая последнюю простыню. – Можешь идти копать картошку, там точно не скучно.

Она оглядела свою работу – ровные ряды белого полотна трепетали на легком ветру. Уголок рта дрогнул в улыбке удовлетворения.

– Фух, готово, – вытерла она лоб тыльной стороной ладони. – Дерек, таз в дом. И скажи Шерри, если он его по дороге снова уронит, следующая моя цель – его любимые штаны.

Дерек с облегчением кивнул, а Айлин, сверкнув глазами, бросила последний предупреждающий взгляд на всю ватагу, прежде чем повернуться к дому. Ее власть на этом пятачке двора пока оставалась неоспоримой.

Совершеннолетие приближалось к Айлин неотвратимой поступью, и с каждым днём будущее виделось ей всё отчётливей – и всё безрадостней. Мысли о нём сводились к тоскливому выбору между двумя клетками: монастырской кельёй, ничем не лучше приюта, или вонючим трюмом корабля, где она до конца дней будет драить палубу. Её жизнь, полная изнурительного труда, научила её лишь одному – выживать. Даже её выносливость, вызывавшая зависть в дворовых догонялках, здесь лишь помогала не валиться с ног.

Она шла по пыльной дороге, огибая холм – тот самый, что когда-то защитил усадьбу предков деда Паби от полного разорения, но не спас от забвения. Старый дом с прогнившими ставнями был лишь бледной тенью того поместья, о котором он рассказывал: с шумящими садами и смехом, наполнявшим каждый угол. Война прошлась по этим местам огнём и мечом, оставив после себя лишь долги и выжженные поля.

– Хоть бы шторм в море, хоть бы чума в порту, – бормотала она, глядя на чахлые всходы. – Лишь бы не здесь.

Её размышления прервал Дерек, немного запыхавшийся от быстрого темпа.

– О чём задумалась? О своём светлом будущем? – он нервно рассмеялся, смахивая пот со лба.

– Выбираю, куда меня определит миссис Помпс, – с горькой иронией ответила Айлин. – В монастырь или на флот. Блестящие перспективы, не правда ли?

Дерек помрачнел.

– Хоть ты можешь выбирать. Меня же ждёт вечная пахота на этих проклятых полях. Иногда кажется, будто сама земля здесь проклята.

Айлин бросила взгляд на унылый пейзаж. Он и впрямь казался проклятым. Давным-давно предок деда Паби получил эти земли за военные заслуги. Два гектара процветающей усадьбы, где семья наслаждалась пением птиц в тени сливовых деревьев. Но война не пощадила и этот уголок. Вражеский флот сжёг всё дотла, а глава семейства сложил голову в битве. С тех пор поместье так и не оправилось, а его наследники влачили жалкое существование.

Мистер Ренди, муж миссис Помпс, пытался исправить положение. Он был моряком, и его возвращения напоминали праздник: столы ломились от яств, его жена сияла в новых платьях. Но стоило кораблю отплыть, как наступали суровые будни – платья закладывались ростовщикам, а семья снова голодала.

Отчаявшись, миссис Помпс нашла своё решение. Однажды в грозу она приютила на пороге мальчика-сироту по имени Найджел. Потом появился Раф, выживавший в порту воровством. Так родилась её безумная идея: заменить платных рабочих бесплатными детскими руками. Но расчёт не оправдался – сэкономив на рабочих, она приобрела вечно голодные рты, которые нужно было кормить и одевать.

А после того как мистер Ренди не вернулся из плавания, её сердце окончательно ожесточилось. Теперь она винила в своих бедах всех – и покойного мужа, и нахлебников-сирот. Но выживать как-то надо было, и дети по-прежнему вставали на рассвете, чтобы вспахивать неплодородную землю и везти на рынок свои жалкие овощи.

Айлин вздохнула, чувствуя, как холодный ветер с Дикого океана пробирается под её поношенную куртку. Год. Всего год оставался у неё, чтобы найти иной путь. Или смириться.

– Марш за стол, бездельники. Солнце давно встало, а вы все играете. Сколько ни учи вас прилежности, все бестолку, – она махнула грязной тряпкой в сторону стола, где уже стояли тарелки, а две девочки накладывали кашу из большой кастрюли с ржавыми ручками, которую сами же и приготовили с утра.

Прыгнув каждый за свой стул и схватив ложки, четырнадцать человек принялись уплетать кашу без масла из старых зерен гречицы, попутно сражаясь за несколько корок хлеба, которых не хватало на всех за столом, и запивая кислым квасом, иначе каша застревала в горле, насколько сухая и безвкусная она была.

– Айлин и Дерек, сегодня вы после завтрака отправляетесь в город. Все, что вчера собрали, сегодня надо продать, – миссис Помпс зачерпнула ложкой кашу и остановила ее на полпути ко рту. Она медленно подняла глаза на Дерека и Айлин, ожидая ответа. Она всегда так делала, словно останавливала момент, показывая, что недовольна тем, что на ее вопрос или приказ не дали ответа. Реагировать надо было моментально. Иначе миссис Помпс начинала злиться и говорила, что «ее дети» – никчемные невежды.

– Конечно, мадам Помпс, – с полным ртом кивнул Дерек, смотря в глаза хозяйке дома.

– Конечно, – то же самое сделала Айлин, засовывая в себя остатки каши и запивая кислым квасом, от которого вязало язык и на внутренней стороне зубов ощущался неприятный налет.

– Остальные моют посуду и бегом в поля. А я устала, мне нужен отдых.

Никто спорить не стал, только слышен был звон металлических ложек о дно пустеющих железных тарелок да прихлебывание кваса.

Айлин, быстро покончив со скудным завтраком, завернула в грязный платок кусок хлеба, который она успела стащить со стола, и сунула его в карман своих поношенных брюк.

Она поднялась по лестнице и вышла в коридор второго этажа. Свернув направо и постучавшись в первую дверь от лестницы, она услышала негромкий голос:

– Да.

Дед Паби сидел в своем любимом кресле у большого окна, укрытый старым, истрёпанным пледом.

– Как сон? Кашель не душит? – присев на пол у его ног, спросила она. Пол пах сырой древесиной.

– Спасибо тебе. Нарфинский корень помогает. Знаю, каким риском на добыт.

– Пустяки. Змеи сейчас сонные, – она протянула ему украденную корку. – На, подержи во рту, размякнет.

Дед Паби взял хлеб своими трясущимися пальцами.

– Осторожней с ними. Яд их смертелен.

– У меня есть защита, – она озорно подмигнула, демонстрируя резинку на пальцах.

– Эх, молодость… бесстрашная да глупая.

– Нам с Дереком в город надо, – Айлин взяла его старческую, шершавую руку в свою. – Пока старая карга не передумала и не нагрузила ещё работой.

– Удачной продажи, дитя, – он накрыл ее руку своей, слегка сжав ее пальцы на прощание.

Она знала, что, когда вернется ночью, он будет уже спать.

Айлин поднялась со старого грязного пола, пахнущего сырой древесиной, и направилась к выходу. Старик проводил ее взглядом, полным тихой тоски и немой досады. Он жалел всех этих детей. Он знал, что жизнь у них не сладка, и что мадам Помпс использует их как бесплатную рабочую силу. Но также он знал, что у них всегда есть крыша над головой, солома и старый мешок для сна, а также еда, безвкусная и скудная, но с голоду они не умрут. Никто не знает, как бы сложилась жизнь этих детей, не попади они в дом к миссис Помпс. И дед Паби очень надеялся, что судьба предоставила для них меньшее из зол. Жалел он лишь о том, что слишком стар и слаб, чтобы как-то помочь им. Он мог лишь рассказывать им истории вечерами после тяжелого рабочего дня, в которых он уносил их в мир воображения, где другие миры и народы оживали и представали перед детьми во всей своей красе, где великаны жили под горами, а чудные животные могли разговаривать, где жили подземные народы и существовала магия. Дети путешествовали по миру рассказов деда Паби и мечтали выбраться однажды из этого старого дома, изменить свою судьбу, путешествовать и найти новые земли. И детские умы так ярко рисовали себе эти картины из воображаемых историй старика, что иногда задумывались, а вдруг это может быть правдой? Но никто этого не знал. Даже дед Паби не знал, ведь он был так стар, что разум его уже накрывал туман; он мог забывать имена детей, а иногда ему казалось, что он помнил вещи, которых не мог никак помнить. Поэтому никто и никогда не узнает, где стирается эта грань между историями деда Паби и его воображаемыми рассказами.

Рынок

Айлин спускалась по лестнице на первый этаж, где ее ждал Дерек, с трудом натягивая дырявые перчатки на свои пухлые пальцы. Она замерла на нижней ступени, затаив дыхание. Быстрый, отработанный взгляд скользнул по коридору – нет ли в воздухе колебаний, не крадется ли тень с тряпкой наперевес? Убедившись, что коридор пуст, она ступила на пол, мастерски обойдя самые предательские, скрипучие ступени. Эти доски не раз выдавали ночных воришек, пробиравшихся на кухню в надежде урвать лишнюю корку хлеба.

– Вы готовы? – проскрипел за ее спиной хриплый, словно ржавая петля, голос.

Миссис Помпс уже стояла у входной двери, заложив руки за спину. Ее орлиный взгляд, острый и недобрый, был прикован к Айлин, которая торопливо застегивала свою поношенную куртку.

– Вот, – хозяйка сунула ей в руку маленький, тряпичный мешочек, звякнувший парой монет. – Деньги на лекарства деду Паби. И проверьте сдачу, оболтусы. Не хватало мне еще бродить по портовому рынку и разбираться с этими шарлатанами-травниками.

Она куталась в свою старенькую, проеденную молью шаль, и ее костлявые плечи вздрагивали, словно от невидимого, ледяного ветра. Холодные шквалы с Дикого Океана были вечными спутниками Фиштона, и кости миссис Помпс ныли и гудели без перерыва. Она давно, много лет, не появлялась в городе, переложив все хлопоты на детские плечи. По Фиштону даже ползли слухи, будто она давно умерла, а в старом доме за холмом одичалые сироты творят черт знает что. Однажды владелица таверны «Белая Чайка», Фаина Мендель, осмелилась лично проверить эти сплетни, надеясь выжать из сенсации пару лишних кружек пива для любителей жутких историй. Но дверь ей открыла живая, злая и совершенно недружелюбная миссис Помпс. Сенсация лопнула, и дом так и остался для горожан мрачным местом, о котором лучше не вспоминать.

– И помните, – голос хозяйки стал жестче, – чтобы вернулись с пустой телегой и полным кошельком. Не задерживаться.

– Как всегда, миссис Помпс, – Айлин торопливо обмотала вокруг шеи старый, потертый шарф.

Дерек к этому времени уже загрузил двухколесную тележку деревянными ящиками, доверху набитыми картофелем, редисом и морковью – всем тем, что следовало срочно сбыть, пока овощи не превратились в несъедобную гниль.

Айлин взяла у хозяйки мешочек, кивнула и вышла на улицу, за ней, пыхтя, выкатил тележку Дерек. Она чувствовала на спине пристальный, колючий взгляд миссис Помпс, который, казалось, прожигал ей куртку и преследовал до самого подножия холма.

Едва скрывшись за холмом, они свернули с ухабистой дороги на едва заметную тропинку, уводящую вглубь хвойной чащи. Она петляла и вела в город долгим кружным путем, но эти три четверти часа блужданий в прохладной, смолистой тишине леса были для них высшей формой блаженства – редкими, драгоценными минутами абсолютной свободы.

– Ты никогда не хотела сбежать? – внезапно спросил Дерек, и на его круглом, добром лице застыло такое виноватое выражение, словно он задумал самое ужасное предательство.

– Конечно, хотела, – она посмотрела на него в упор, и в ее глазах вспыхнул знакомый Дереку задорный огонек. Ему сразу стало легче; он был не один в своих мыслях.

– Ты не подумай, я благодарен миссис Помпс, она… она же нас приютила, она так много для нас делает, но…

– Она делает ровно столько, чтоб мы не умерли с голоду и могли дальше работать, – резко перебила его Айлин.

– Но она лечит нас, когда мы болеем!

– Чтоб мы быстрее вставали и работали. И не за бесплатно ели ее драгоценную кашу.

– Она разрешила Майлзу занять ту хорошую комнату на втором этаже, с окном в сад, – не сдавался Дерек.

– Потому что он увидел, как она стащила из комода деда Паби ту самую серебряную медаль, чтобы продать ее. Это была не доброта, Дерек, это была сделка, – отрезала Айлин.

Дерек вскинул брови и округлил глаза, но промолчал, не в силах ничего возразить.

– Дерек, ты можешь не искать ей оправданий. Как и я, как и все мы. Мы здесь, потому что нам некуда идти.

– Просто… мне кажется, что она без нас не сможет. И мне становится стыдно, когда я думаю, что хочу сбежать куда подальше из этой дыры.

– В этом ты прав, она без нас не сможет. Но и мы без нее – тоже. Куда мы денемся? В океан, где нас сожрут акулы? Или в леса, полные волков и медведей? У нас, если честно, просто нет выбора.

– Если бы ты убежала… то куда? – снова спросил он, глядя на ее профиль.

– Я? – Айлин на мгновение задумалась, ее взгляд устремился вдаль, поверх верхушек сосен. – Я бы хотела бороздить океан. Не на вонючей рыбацкой шлюпке, а на настоящем, большом, трехмачтовом корабле. Хотела бы увидеть новые земли, узнать, как живут люди в других краях. Может, получится как-нибудь попроситься на какой-нибудь корабль. Я именно поэтому напрашиваюсь на рынок каждый раз. Это мой единственный шанс улучить момент и попробовать. Но правда в том, что девчонка на борту никому не нужна. Разве что…

Она не договорила, но Дерек понял.

– А я вот не знаю, что бы я делал, – тихо сказал он. – Мне не нравится здесь, но что я буду делать один? Замерзну от первого же восточного ветра или помру с голоду на третий день? Я даже воровать не умею, меня сразу поймают. Максимум, что мне светит, – это добрести до какого-нибудь города и прибиться к другому приюту. И то, если меня возьмут.

– Ты… ты вспоминаешь родителей? – снова погрузившись в свои мысли, спросил Дерек.

– Нет, – ее голос прозвучал глухо. Она пнула лежавшую на тропинке сухую ветку, словно именно она была виновата во всех ее бедах. – Ничего не помню. Вообще. Ни лиц, ни голосов, ни запахов. Меня просто нашли на пороге, как брошенного котенка. Дед Паби рассказывал, что упросил миссис Помпс оставить меня. Иногда мне кажется, будто я с неба упала, а не родилась, как все нормальные люди. Даже день рождения у меня выдуманный. Я просто выбрала день, когда светило солнце.

– А я своих помню, – голос Дерека дрогнул, и он отвернулся. – Мы бежали с Тильтаунна, когда там начался тот ужасный бунт. Город горел… люди сходили с ума… Отец хотел отвезти нас на родину, в Гельхейм, откуда когда-то уехали его предки. Но мы так и не доплыли.

Айлин посмотрела на него. Он был бледен, и его пальцы нервно теребили край куртки.

– Шторм? – тихо спросила она.

– Я помню только панику. Крики. Грохот. И воду… Очень много воды. Всюду вода. – Дерек сглотнул ком в горле. – Я очнулся уже на палубе какой-то рыбацкой шхуны. Меня выловили, как дохлую рыбину… Говорили, я чудом выжил, вцепившись в какой-то обломок. И иногда, знаешь, мне кажется… а вдруг и они тоже? Вдруг они выжили и сейчас ищут меня по всему свету?

Вопрос так и повис в воздухе, тяжелый и безответный.

– Чувствуешь? – Айлин втянула носом воздух, стараясь переменить тему. – Запах океана. Почти пришли.

– Да, – хмуро буркнул Дерек. – Чувствую, как рыбой воняет. – Он сморщил свой круглый нос и с новыми силами принялся толкать тележку в сторону города, все так же погруженный в свои несбыточные мечты о побеге.

Их встретила оглушительная, хаотичная симфония портового города. Торговая площадь Фиштона представляла собой кишащий, громкий и вонючий водоворот жизни. Босоногие, чумазые мальчишки сновали между колесами телег и ногами взрослых, ловко выхватывая с прилавков кто яблоко, кто лепешку, а кто и кошелек. Женщины в выцветших, грязных платьях с хриплыми криками торговались, размахивая для убедительности подвязанными за лапы живыми курами или тухлой рыбой. Матросы с загорелыми, обветренными до состояния старой кожи лицами и раскачивающейся, «морской» походкой грузили бочки с пресной водой, вяленым мясом и сухарями на подводы. Воздух гудел, как растревоженный улей, от десятков голосов, смешанных с пронзительными криками чаек, скрипом несмазанных колес, лаем собак и отдаленными командами с кораблей. Пахло солью, рыбой, человеческим потом, дегтем, древесной смолой, спелыми фруктами и немытой нуждой.

Они, привычно отбиваясь от воришек, пробрались к своему замызганному месту у самого входа на площадь. Дерек достал из телеги старую, покоробленную доску, Айлин поставила два скрипучих табурета – примитивный, но свой прилавок был готов.

– Очередная порция гнили? – прокряхтел кто-то слева, и в воздухе повис густой запах дешевого табака и несвежей селедки.

Айлин, не поворачивая головы, продолжила выкладывать на доску вялую морковь и мягковатый картофель.

– Привет, Спайк. А у тебя что, стерлядь королевская на льду? Или, как всегда, киты дохлые в сетях запутались?

Старый рыбак, от которого за версту несло перегаром, дегтем и залежалой рыбой, хрипло рассмеялся, попыхивая своей вечной, вонючей трубкой.

– Кхе-кхе… У Спайка вся рыба – первая свежесть. В отличие от твоего дерьма. – Он протянул руку с кривыми, желтыми от табака пальцами и ткнул мундштуком в ее картошку. – Хоть на этот раз не зеленая совсем. Уже прогресс. Продавать можно.

– Положи на место, а то твоей вонью пропитается. Никто потом не купит, – буркнула Айлин.

– Кхе… Все равно воняет. Не испорчу.

– Что нового, старый? – поинтересовался Дерек, устраиваясь поудобнее на ящике и потирая замерзшие руки.

– Да хрен его знает. Все как всегда. Вчера у «Чайки» опять морду набили одному… Гвардейцу, представляешь?

– Гвардейцу? – Айлин резко подняла голову, и в ее глазах вспыхнула надежда.

– Ага. Штормовали. Корабль королевский, с флагом. Утром смотались. – Спайк с наслаждением плюнул себе под ноги. – Нашему брату с ними не по пути. Шляются тут, бархатные штаны…

На мгновение сердце Айлин екнуло. Она вглядывалась в гавань, выискивая стройные мачты, начищенные медью пушки, алые флаги с золотыми лилиями… Но тщетно. Ничего, кроме привычных замызганных шхун, рыбацких баркасов и старых торговых бригов. Она не заметила лишь одно невзрачное, выкрашенное в темный цвет суденышко под потертым флагом неестественного вида, на палубе которого высокий капитан с лицом, иссеченным шрамом, лениво наблюдал за суетой на причале.

– Дерек, я схожу за лекарствами. Ты тут один управишься?

– Давай, – кивнул тот, кутаясь в свой тощий шарф. – Только не задерживайся. Одна тут замерзнешь, как судак на льду.

Айлин лишь махнула рукой и юркнула в толпу, радуясь возможности согреться движением и ненадолго сбежать от монотонного стояния у лотка.

По обыкновению, ее ноги сами понесли к причалам. Она скользила взглядом по бортам, по флагам… Выискивала тот самый, единственный корабль, от которого сердце замрет и скажет: «Вот он. Мой». Но вокруг были лишь старые, пропахшие рыбой, потом и смолой суда. Пьяные матросы в перерывах между погрузкой о чем-то хрипло кричали, перебрасывались грубыми шутками и слонялись без дела.

– Эй, мушка! Ищешь кого покрепче? – окликнул ее один, отделяясь от небольшой, но шумной компании. Он был крупным, плечистым, с мутными, заплывшими глазами и ухмылкой, не сулящей ничего хорошего. – Может, я тебе помогу? У меня есть что предложить.

Айлин прибавила шаг, стараясь смешаться с толпой, сделать вид, что не слышит. Ее пальцы инстинктивно нашли за поясом рукоять ее самодельного ножа. Холод металла сквозь тонкую перчатку всегда действовал на нее успокаивающе. Но память, этот коварный предатель, услужливо подкинула куда более страшное и живое воспоминание.

Год назад. Поздний вечер.

Они с Томасом возвращались с рынка, усталые и продрогшие. Улицы были почти пусты. И тут из распахнутых дверей «Белой Чайки» вывалилась на мостовую пьяная, громкая ватага матросов.

– Эй, цыпочка! Куда это ты так спешишь, а? – кто-то сильный и грубый схватил ее за руку выше локтя. Дыхание, густое, как туман, с примесью перегара и чеснока, обожгло щеку.

– Отстань! – попыталась вырваться Айлин, но его хватка была железной.

– О, горячая какая! – Он рванул ее к себе, прижал к своему потному, вонючему бушлату. – Давай-ка, постой, познакомимся!

Томас, ее товарищ по несчастью, замер на месте, его лицо вытянулось от ужаса, глаза стали огромными.

– Томас, беги! – крикнула она, отчаянно дергаясь, и мальчик, словно очнувшись, пустился наутек, не оглядываясь.

Айлин, воспользовавшись секундным замешательством моряка, рванулась из его объятий и бросилась прочь, в сторону темных, узких переулков. Сердце колотилось где-то в горле, ноги подкашивались. Она слышала за спиной тяжелый, быстрый топот и хриплое дыхание.

– Держись, гадина! Никто от Брендана Баттома не убегает!

Она петляла, пытаясь сбить его с толку, но пьяный моряк оказался на удивление проворным и, видимо, знал эти улочки не хуже ее. Он настиг ее, выскочив из-за угла глухого дома, и сильным толчком сбил с ног. Айлин грузно рухнула на острые камни мостовой, больно ударившись локтем и коленом. Грубые, мозолистые руки впились в нее, рвали ветхую ткань ее пальто, шарф.

– Держись, я сказал!

Ужас, липкий и леденящий, поднялся по горлу, сдавил грудную клетку. Она отчаянно билась, царапалась, пыталась кричать, но в горле стоял ком. Он был сильнее, тяжелее, и его отвратительная ухмылка уже была совсем близко от ее лица. И тогда в ней что-то… переломилось. Что-то вспыхнуло. Не просто страх, не просто ярость. Нечто древнее, стихийное, всепоглощающее. В висках застучала горячая кровь, мир поплыл в багровой, пульсирующей пелене. Ее пальцы, скользнувшие по земле, наткнулись на брошенный кем-то деревянный факел.

– НЕ ТРОНЬ МЕНЯ! – ее собственный голос прозвучал чужим, низким, хриплым рыком.

Она с силой, которую сама от себя не ожидала, вонзила тлеющий конец факела в землю у самого его лица. Огонь шипнул, вспыхнул ярче, и в тот же миг он с диким, нечеловеческим воплем отшатнулся.

– Глаза! Дьявол! Твои глаза! Горит! – Он, пятясь, спотыкаясь и истово крестясь, пустился бежать, его крики быстро затихли в лабиринте переулков.

Айлин, вся трясясь как в лихорадке, бросила факел и сама побежала, не разбирая дороги, подчиняясь лишь одному инстинкту – бежать туда, где безопасно. Ее ноги, сами по себе, принесли ее к знакомому, низкому дому с пахнущим травами крыльцом. К дому Клариссы.

Именно та ночь навсегда связала их. Кларисса не испугалась ее багровых, полыхающих как раскаленные угли глаз. Она не закричала, не захлопнула дверь. Она втянула ее внутрь, усадила на стул, дала ей какой-то горький, но удивительно успокаивающий отвар, а когда наутро ее глаза снова стали обычными, карими, сказала: «Дьявол – это тот, кто пытался тебя обидеть. А ты – просто напуганная девочка, у которой случилась беда. Моя подруга». С тех пор это была их тайна. И с тех пор Айлин поняла – бежать ей в минуту настоящей опасности больше некуда. Только сюда.

Именно тогда же, спустя несколько дней, когда ужас той ночи немного отпустил, пришло холодное, ясное осознание: факел или камень – ненадежное оружие. Нужно что-то свое. Острое. Постоянное. Она стащила из кузницы старенький, выброшенный за ненадобностью обломок напильника. Неделями, украдкой, по ночам, она стачивала его о камень, делая лезвие, потом примотала к рукоятке из сучка прочной веревкой. Этот уродливый, кривой нож стал ее талисманом, ее защитником. Она любила его всей душой, прятала под одеждой и потихоньку училась с ним обращаться, колотя по стволам деревьев в чаще. Он давал ей то, чего она была лишена, – ощущение контроля, хоть и иллюзорного.

Она отряхнулась от мрачных воспоминаний, словно стряхивая с себя невидимую паутину, и постучала костяшками пальцев в знакомую, крашеную зеленой краской дверь.

Дверь открылась, и Айлин окутало волной густого, почти осязаемого тепла и сложного, многослойного аромата. Воздух в доме Клариссы был плотным, как шерстяное одеяло в зимнюю стужу. Он пах сушеным чабрецом и мятой, сладковатой пыльцой липы, терпкой ивовой корой и горьковатым, землистым корнем нарфина. Смешиваясь с этим травяным основанием, витал свежий, бодрящий запах лимона и каких-то цитрусовых масел, который пробивался сквозь общую густоту, как солнечный луч сквозь лесную чащу. В камине весело потрескивали поленья, отбрасывая на стены, сплошь заставленные полками с пузатыми банками, связками сушеных трав, глиняными горшками и причудливыми склянками, длинные, пляшущие тени. Повсюду стояли плетеные корзины, набитые свежесобранными, еще не успевшими завянуть растениями, а на большом, массивном дубовом столе, заваленном ступками, ситами, кувшинами и связками пергамента, стояла ее личная, потрескавшаяся глиняная чашка с дымящимся золотистым отваром.

– О, Айлин! Заходи, заходи, греться! – Кларисса, с белыми пушистыми волосами, выбивающимися из-под старой, выцветшей ленты, и в своем неизменном, заплатанном, но чистейшем платье цвета летней листвы, потянула ее за руку вглубь дома. – Прости за такой бардак. Цинга, понимаешь ли, целый корабль скосила. Шестьдесят горшков к отплытию! Ума не приложу, как управиться.

Айлин с почти животным наслаждением сбросила с себя прохудившуюся куртку и устроилась на низком табурете прямо у камина, протянув к живому огню свои окоченевшие, посиневшие пальцы.

– Пахнет… спасением, – выдохнула она, закрыв глаза и позволяя теплу разлиться по телу.

– Пахнет работой, до седьмого пота, – Кларисса деловито, но с привычной ловкостью перемешивала в большой каменной ступке густую, зернистую пасту. – Лимон, масло, ложечница, девичья трава… Я уже руки не чувствую, а ноги гудят, как чужие. Чай сама заваришь? Знаешь где. В том ящике, слева.

Их дружба началась много лет назад, когда Айлин было лет восемь. Старшие, более опытные ребята из приюта, послали ее украсть снадобья из сарая местной травницы, пообещав за это брать с собой в город. Для маленькой, одинокой Айлин, не знавшей ни ласки, ни доброго слова, возможность выбраться за пределы ненавистного дома была счастьем, ради которого она готова была на все. Воровка из нее, конечно, была никудышная. Пытаясь пролезть через плетеную изгородь, она так громко хрустнула сучьями, что Кларисса вышла во двор посмотреть, что за лесной зверь забрался в ее владения. Увидев перепачканную в земле, испуганную и готовую к побоям девочку с огромными, полными слез и вины глазами, она не стала кричать, ругаться или звать стражу. Она просто подошла и спросила тихо: «Зачем тебе это, девочка?» Айлин, расплакавшись, выложила все как на духу. И тогда Кларисса заключила с ней сделку: «Я дам тебе те травы, что тебе нужны. А ты обещай мне, что больше никогда, слышишь, никогда не будешь воровать. А вместо этого будешь приходить ко мне в гости. Чай пить, разговаривать». Для Айлин, не видавшей до этого ни ласки, ни доброты, это было настоящим чудом. С тех пор она и приходила. Сначала с деньгами от миссис Помпс за лекарства для деда Паби, потом – просто так, без причины.

– Ты все еще мечтаешь о море? – спросила Кларисса, с силой вдавливая деревянную пробку в очередной глиняный горшочек.

– Да, – Айлин помешивала ложечкой свой чай, наблюдая, как кружатся в нем частички трав. – Интересно, есть ли там, за горизонтом, места, где не пахнет тухлой рыбой и где не приходится каждый день выживать, думая только о хлебе на завтра.

– А я думаю, – Кларисса обернулась к ней, и в ее уставших голубых глазах светилась мягкая улыбка, – что надо учиться ценить то, что имеешь. А то всю жизнь можно просуществовать в томительном ожидании чуда, а оно, гляди, все это время рядышком притаилось, в маленьких радостях. – Она протянула Айлин маленький, темного стекла флакон. – Для деда Паби. На, растирай ему грудь и спину на ночь. Должно помочь.

– Спасибо. – Айлин оставила на столе, заваленном травами, несколько монет. – Не пересчитывай. Все равно старая карга потом сдачу с рыночных денег потребует. Считай, это твой законный гонорар за мою спасенную душу.

Ей не хотелось уходить. Этот дом, эта кухня были ее единственным убежищем, местом, где ее не били, не ругали и где с ней разговаривали, как с человеком. Но нужно было возвращаться. С тяжелым сердцем она поднялась, натянула куртку и, крепко обняв Клариссу на прощание, снова вышла в холодный, соленый и беспощадный воздух Фиштона.

Она медленно брела по безлюдному переулку, сознательно оттягивая момент возвращения к Дереку, к телеге, к дороге домой, к вечному труду и упрекам. Тишина здесь была такой редкой, такой ценной, что ею хотелось дышать, как целебным воздухом. Но этому мигу покоя не суждено было продлиться.

Стало темно. Слишком резко и слишком тихо, чтобы это была просто набежавшая туча. Чьи-то жилистые, ледяные, как щупальца спрута, пальцы с мертвой хваткой впились в ее запястья, с силой выкручивая руки за спину. Удар под колени – и она грузно, с глухим стуком рухнула лицом в пыль, больно прикусив язык.

– Отпусти! Кто вы?! Что вам нужно?!

В ответ – лишь сдавленное, хриплое дыхание где-то сверху. Грубая, волокнистая веревка больно впивалась в кожу, связывая кисти. На голову, сдавливая виски, натянули грубый мешок, пропахший плесенью, потом и чем-то химически сладким. Ее, извивающуюся, подняли с земли как тюк с товаром. Отчаянный, последний рывок – и в ответ оглушительный, обжигающий удар по голове. Искры брызнули из глаз, звуки поплыли, и сознание провалилось в бездонную, беззвучную и темную пустоту.