Алексей Виноградов
Эхо твоих обещаний

Глава первая

Офис гудел, как гигантский улей, где вместо меда производили киловатты стресса и мегабайты отчетности. Воздух был плотным от аромата кофе из дорогой машины и едкого запаха перегоревшей платы от принтера. Аня летела по коридору, ее каблуки отбивали нервную дробь по линолеуму. В одной руке она сжимала планшет с графиками, которые вот-вот должны были упасть, в другой – телефон, прижатый к уху.

– Петр Олегович, я понимаю, но данные из отдела логистики пришли только вчера вечером, – голос ее был сладким, как сироп, но взгляд метал молнии в стену. – Да, я уверена, что к совещанию в 15:00 все будет… Да, конечно. До свидания.

Она сунула телефон в карман и, не сбавляя темпа, ворвалась в переговорку, где трое ее коллег ожесточенно спорили о цвете диаграммы для презентации.

– Красный – это агрессивно! Нужен синий, он вызывает доверие!

– Синий— это банально! Давайте оранжевый, креативно!

Аня, не говоря ни слова, щелкнула по планшету и вывела на экран слайд, где та же диаграмма была выдержана в строгом серо-зеленом корпоративном цвете.

– Вот так .Это брендбук. Спорить бесполезно. Коля, у тебя цифры по юнитам свежие?

– Нет, жду из филиала.

– Ждешь? Ты что, статуя? Позвони, напиши, пригрози, что мы его уволим, в конце концов! У нас полчаса!

Она развернулась и вышла под оглушительное молчание. Энергетическое поле ее паники и решимости было настолько сильным, что расступались даже стены. Спасительной гаванью была кухня. Там, у большого окна, выходящего на московские высотки-свечки, стояла Маша с двумя стопками капучино.

– Ну что, полковник, как на передовой? – ухмыльнулась она, протягивая Ане спасительную кружку.

Аня схватила ее, как утопающий спасательный круг, и сделала большой глоток.

– Они там…Они будто с другой планеты, Маш! Спорить о цветах, когда данные горят! Иногда мне кажется, что я единственная, кто видит, что мы все бежим в беличьем колесе, которое вот-вот сломается и покатится с горы.

– А ты попробуй остановись.– философски заметила Маша, сдувая пенку.

– Остановись?– Аня фыркнула. – Ты знаешь, что будет? Меня переедут, перешагнут и забудут. Здесь выживают только те, кто бежит быстрее всех.

Она посмотрела в окно. Город жил своей жизнью, огромный, безразличный, блестящий миллионами огней. Она была его частью. Успешный менеджер проектов в тридцать лет. Своя квартира, хорошая зарплата, уважение коллег. Все, о чем она мечтала, сбегая из родного города. Почему же тогда каждый вечер она чувствовала себя такой опустошенной? Почему этот успех был таким шумным, но таким беззвучным внутри?

– Ладно, хватит нытья, – Аня встряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. – Мне еще тот отчет Романа забыл прислать. Придется идти и применять тяжелую артиллерию.

– Удачи, – улыбнулась Маша. – Только не съешь его живьем

– Не обещаю.

Аня поставила недопитую кружку в раковину, расправила плечи, и на ее лицо снова вернулось собранное, слегка надменное выражение «полковника». Она снова была готова к бою. Это был ее выбор. Ее жизнь. И мысль о том, что есть какая-то другая, казалась ей сейчас такой же далекой и нереальной, как эти розовые облака за стеклом над московской крышей. Аня сделала еще один глоток кофе, пытаясь продлить эту минуту затишья, но тут же коридор распороли быстрые шаги. К ним понеслась, спотыкаясь на каблуках-шпильках, Яна молодая стажерка с глазами, полными ужаса.

– Анна Сергеевна! У нас проблема!» – выпалила она, едва переводя дух. Ее пальцы бессильно сжимали планшет. – Поставка номер семнадцать… она горит. Машина застряла на границе. Там какие-то проблемы с документами, водитель не выходит на связь, а получатель уже бьет в набат.

Аня поставила кружку на стол с таким звонким стуком, что Яна вздрогнула. Взгляд Анны, секунду назад уставший и рассеянный, стал острым и холодным, как лезвие.

– Яна, это уровень проблемы, с которой ты должна справляться сама, – голос ее был ровным, но в нем явственно читалось стальное терпение. – Напомни, за что тебе три недели назад подняли зарплату? За красивые глаза?

Яна покраснела, губы ее задрожали.

– Анна Сергеевна, если бы это была простая проблема, я бы ее решила. Но там я уже обзвонила всех, кого могла. Наша внешняя логистика не берет трубку. Я не знаю, кого еще беспокоить.

– Беспокоить? – Аня медленно выдохнула, и это было страшнее любого крика.

Она взяла у Яны планшет, ее пальцы быстро заскользили по экрану, изучая данные.

– Яна, когда у клиента срывается поставка на полмиллиона, это не "беспокойство". Это "ЧП". Это "всеобщая мобилизация". Ты поняла меня? Ты будишь ночью, ты ломишься в закрытые двери, ты достаешь людей из-под земли!»

Она протянула планшет обратно, но Яна не успела его взять, Аня уже развернулась и пошла обратно в офис, говоря через плечо:

– Идешь за мной. Сейчас. И забудь слово "не знаю". Ты будешь знать. Потому что я научу.

Маша, наблюдающая за этой сценой, тихо свистнула и допила свой кофе. «Тяжелая артиллерия», как она и предполагала, была приведена в полную боевую готовность. Аня шла так быстро, что Яне приходилось почти бежать, чтобы поспеть.

– Первое: найди личный мобильный начальника отдела логистики. Он тебе его не давал? Не проблема. Достань через бухгалтерию, скажи, что это по поводу его премии. Второе: пока я буду с ним говорить, ты звонишь нашему агенту на границе. Не тому, кто в контракте, а тому, Вадиму, чей номер я скину тебе в чат. Он решает вопросы неофициально. Деньги потом сочтем. Третье: пишешь сообщение клиенту. Не оправдываешься, а информируешь: "Взяли ситуацию на особый контроль, лично курирую, в течение часа будет решение". Ты не просишь у него прощения, ты даешь ему уверенность. Включи голову, Яна! Здесь не университет, здесь за твои ошибки платят настоящие деньги.

Она остановилась у своего кабинета, ее рука уже лежала на ручке. В ее глазах не было ни капли сочувствия к испуганной стажерке, только холодная, собранная ярость и безраздельная власть над надвигающимся хаосом. В такие моменты она была не просто менеджером. Она была генералом на поле боя. И это была единственная роль, в которой она не чувствовала той самой, разъедающей душу пустоты.

– И чтобы через пятнадцать минут у меня на столе был четкий план, а не твои сопли! Всё! – бросила она через плечо и, наконец, влетела в свой кабинет, приглушив оглушительную тишину офиса за спиной.

Дверь с мягким щелчком закрылась. На секунду Аня прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В голове пронеслось:

– Господи, понаберут же по объявлению… Никакой инициативы, один сплошной, не знаю.

Именно в эту секунду тишины ее личный телефон на столе залился настойчивой, вибрирующей трелью. Аня вздохнула, оттолкнулась от двери и подошла к столу. Взгляд ее упал на экран, и всё внутри на мгновение оборвалось. На экране светилось: «Папа». Отец звонил в рабочее время. Он никогда так не делал.

Она схватила трубку, голос ее еще хранил остатки стального тона, обращенного к Яне.

– Пап? Что случилось?

В трубке послышался тяжелый, хриплый вздох. Голос отца, обычно такой твердый и спокойный, был слабым и растерянным.

– Анечка…дочка… Извини, что отрываю. Сердечко пошаливает. Давление за двести. Таблетки не очень помогают.

Аня медленно опустилась в кресло. Весь шум офиса, все горящие поставки, все «проблемы» Яны – всё это мгновенно испарилось, потеряло всякий смысл. Мир сузился до хриплого голоса в трубке за тысячу километров.

– Папа, ты где? Лежишь? – ее собственный голос прозвучал чужим, сдавленным.

– На диване. Врача вызывал, тот сказал наблюдать. Но страшновато, дочка. Один-то я тут.

Слово «один» вонзилось ей в сердце, как ледяной клинок. Она сжала трубку Перед глазами встало его лицо, такое родное, такое внезапно постаревшее и беззащитное.

– Почему один?

– Мама на работе.

– Пап, слушай меня внимательно, – сказала она, заставляя каждое слово звучать уверенно и спокойно. – Ты сейчас же вешаешь трубку и вызываешь „Скорую“. Не участкового, а „Скорую“. Говоришь все как есть. Я скоро буду. Очень скоро. Понял?

– Анечка, не надо тебе… Работа…

– Папа! – ее голос дрогнул, и она с трудом сдержался. – Никакой работы нет. Вызывай „Скорую“. Я всё бросаю и выезжаю. Я скоро буду.

Повисло молчание, полное .невысказанной тревоги и облегчения.

– Ладно, дочка… Поеду я, наверное… в больницу.

– Поезжай. Я позвоню маме. Все будет хорошо. Я уже решаю.

Она не помнила, как закончился разговор. Просто опустила телефон на стол и уставилась в стеклянную стену кабинета, за которой кипела ее успешная жизнь. Высокие здания, спешащие люди, графики, проекты, миллионы.. И один-единственный человек на диване в тихом провинциальном городе, которому было страшно. Внезапно она резко встала, сгребла планшет и сунула его в сумку. Потом взяла телефон и одним движением пальца отправила единственное сообщение своему заместителю

– Уезжаю. Семейная чрезвычайная ситуация. Все вопросы решай сам.

Никаких «пожалуйста», никаких объяснений. Она швырнула телефон в сумку, накинула пиджак и вышла из кабинета. Она не бежала, как раньше. Она шла быстро и решительно, не глядя по сторонам, не отвечая на вопросительные взгляды. Ее личная «поставка номер один» горела. И это был единственный проект, который имел значение. Колесо сломалось. И оно покатилось домой. Аня не пошла, она влетела в кабинет начальника, как ураган, забыв про стук в дверь, про корпоративный этикет, про всё. Тимур Глебович сидел за своим массивным столом из красного дерева и с видом полководца изучал плазменную панель с цифрами квартального отчета.

–Тимур Глебович, мне срочно нужен отпуск. За свой счет. Мне нужно уехать. Сегодня – выпалила она, едва переведя дух. Грудь вздымалась от быстрого бега и нахлынувших эмоций.

Он медленно, нехотя перевел на нее взгляд поверх очков. Его лицо, обычно выражавшее деловую благожелательность, поморщилось в раздражении.

– Аня, ты с ума сошла? Какой отпуск? Ты на календарь смотрела? Конец месяца, аврал! Поставка семнадцать горит, презентация для "Глобал-Трейда" на носу! Ты мне весь график сорвешь!

Его слова бились о нее, как горох о броню. Она слышала их, но не воспринимала. Перед глазами стояло бледное лицо отца.

– Отцу плохо. Сердце. Он один, – проговорила она, и голос ее, несмотря на всю твердость, дрогнул на последнем слове. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

– Я приеду. Все отработаю. Всё, что угодно. Но мне нужно ехать сейчас.

Тимур Глебович тяжело вздохнул, откинулся в кресле и сложил руки на животе. Его взгляд был уже не раздраженным, а расчетливым и холодным.

– Анна, я тебя понимаю. Семья это важно. Но у нас тут команда. Проект. Обязательства перед клиентом. Нельзя всё бросать на полпути. Давай ты созвонишься с врачами, день-два, найдешь сиделку, оплачу из бонусного фонда…

– ВРАЧИ СКАЗАЛИ ВЫЗЫВАТЬ "СКОРУЮ"! – вдруг выкрикнула она, и в тихом кабинете это прозвучало как взрыв. Она сама испугалась своей резкости, но остановиться не могла.

– Ему страшно, понимаете? Он один лежит и боится! И ему нужна я, а не сиделка!

Она смотрела на него, и в ее взгляде читался не вызов, а отчаянная, животная мольба. Она стояла на краю, и тонкая нить, что еще связывала ее с этим миром стекла и стали, вот-вот должна была порваться. Тимур Глебович помолчал, изучая ее. Он видел ее слезы, которые она отчаянно сдерживала, видел дрожь в сжатых руках. Он взвешивал: ее эффективность против ее срыва. И, наконец, развел руками в показном смирении.

– Ну что ж. Если дело такое. Пиши заявление. На две недели. Не день больше. И будь на связи. Потом, – он поднял палец, – Потом отработаешь все выходные и ночные часы. Без премии, разумеется.

Это была не уступка. Это была сделка. И в его тоне сквозило: «Ты нам должна». Но Ане было уже все равно.

– Спасибо, – прошептала она глухо и, не сказав больше ни слова, развернулась и выбежала из кабинета.

Она не пошла к своему столу. Она побежала к лифту. Ей нужно было домой, бросить вещи в чемодан. Потом на вокзал. Потом в поезд. Потом домой. Туда, где ее ждало не беличье колесо, а тихий диван, на котором лежал ее больной отец и где хранились все ее несбывшиеся обещания и самое страшное предательство.

Такси резко дернулось у подъезда главного вокзала. Аня, не дожидаясь, пока водитель отсчитает сдачу, выскочила из машины и ринулась в многоголосый хаос вокзала. Ее каблуки безжалостно стучали по грязному кафельному полу, ритмично отбивая: «Домой. Сейчас. Домой». Она обгоняла медлительных пассажиров, петляла между гор чемоданов, не замечая ничего вокруг. Пахло пылью, поездной едой и тревогой. Этот запах был полной противоположностью стерильному аромату офиса. Она подбежала к самой дальней кассе, где очередь была короче. Стоящие люди ворчали, но, встретившись с ее горящим, отсутствующим взглядом, отводили глаза.

– До Озёрска! Ближайший! – выдохнула она, едва подойдя к окошку.

Кассирша, женщина с усталым лицом, лениво пробежалась пальцем по экрану.

– Сегодняшний №74, через сорок минут. Места есть. Плацкарт, купе?

– Любой! – Аня почти выхватила банковскую карту из рук кассирши. Ей было все равно. Плацкарт с его общим бытом и запахом носков, купе с неловким молчанием попутчиков, все это было просто средством передвижения. Препятствием, которое нужно было преодолеть.

– Купе, нижняя полка, равнодушно протянула кассирша распечатанный билет. – Счастливого пути.

Счастливого. Горькая усмешка застряла где-то в горле. Она схватила билет, этот маленький кусочек бумаги, который был ее пропуском из одной жизни в другую. Повернувшись, она прислонилась к холодной колонне и закрыла глаза. В ушах стоял оглушительный гул. Гул вокзала смешивался с эхом офисных скандалов, с хриплым голосом отца и металлическим голосом Тимура Глебовича: «Потом отработаешь…»

«Потом». Это слово теперь висело в пустоте. Потом будет что-то. А сейчас… Сейчас был только долгий путь в прошлое. В Озёрск. Город, который она когда-то поклялась никогда не видеть снова. Она разжала пальцы, еще раз посмотрела на билет. Рейс №74. Озёрск. Время отправления через сорок минут. Ровно столько, сколько нужно, чтобы окончательно сбежать.

Глава вторая

Поезд тронулся, плавно и почти бесшумно, увозя ее из блестящего, спешащего ада Москвы в сторону засыпающих пригородов. Аня сидела у окна в своем купе, сжав в руках уже остывший стакан чая из бабушкиного сервиза, который ей настойчиво предложил проводник. Она смотрела в окно, но видела не мелькающие за ним леса и поля, а себя – двадцатилетнюю, с разбитым сердцем и чемоданом, набитым до отказа обидой. Тот поезд десять лет назад был другим. Он был старым, шумным, пах дешевым одеколоном и тоской. Она сидела у того же окна, в плацкарте, и давилась слезами, глотая их, чтобы не расплакаться на виду у всей вагонной публики. Щеки горели от невысохших слез, а в ушах стоял оглушительный грохот – не колес, а рушащегося мира. «Ты мое будущее», сказал он тогда на поляне. Ложь. Одна сплошная, горькая ложь.

Она сжимала в кармане куртки билет, купленный на все свои скопленные деньги. Это был билет на войну. Войну за свое собственное выживание. Она уезжала, чтобы доказать ему, себе, всему миру, что сможет без него. Что ее не сломает предательство лучшего друга и крах первой любви. Поезд тогда шел мучительно медленно. Каждый стук колес отбивал одно и то же слово: «Пре-да-тель… Пре-да-тель…» И она не могла понять, кого имеет в виду ее разум – Льва, который, как она думала, ее обманул, или Марка, чья ложь все это запустила, или же саму себя, за то, что поверила, что может быть счастлива. Она помнила, как дала себе слово: никогда не возвращаться. Стать другой сильной, неуязвимой, успешной. Той, которую боль не достанет. Она построила вокруг своего сердца крепость, и Озёрск с его болью остался за стенами. Резкий стук колес на стыке рельсов вывел ее из оцепенения. Она вздрогнула и посмотрела на свое отражение в темном стекле. Строгая женщина в деловом костюме, с идеальной укладкой. Ничего общего с той растерянной девочкой.

Но крепость дала трещину. Всего один телефонный звонок и все ее баррикады из графиков, проектов и власти рассыпались в прах. Она снова была той самой Аней, которая боялась ехать домой. Только теперь ее ждала не боль от предательства, а страх возможной потери. Она достала телефон. На экране сообщение от Маши: «Держись, полковник! Как отец?» И следующее, от Тимура Глебовича: «Яна не справляется с поставкой. Будь на связи». Она проигнорировала сообщение начальника и ответила Маше: «В пути. Жду звонка от врача». Опустив телефон, она снова уставилась в темноту за окном. Теперь поезд шел не от боли, а навстречу ей. И эта дорога домой была в тысячу раз страшнее той, что вела прочь. Потому что тогда она была полна гнева, дающего силы. Сейчас ее переполнял лишь леденящий душу страх и тяжелое, как свинец, предчувствие, что в Озёрске ее ждут не только больной отец, но и все те призраки, от которых она когда-то сбежала.

Поезд мерно покачивался, и за окном, в отражении стекла, вдруг поплыли не только ее взрослые черты, но и призраки из другого времени. Уголки ее губ невольно дрогнули, вычерчивая легкую, почти забытую улыбку. Десять лет. Целая жизнь. И за это время она ни разу не позволила себе всерьез окунуться в эти воспоминания. Они были слишком болезненны, слишком тесно переплетены с тем, что случилось потом. Но сейчас, уставшая и оголенная тревогой, она не смогла удержать оборону. Ей было лет одиннадцать. Жаркий, пыльный август. Папа, молодой и улыбчивый, выкатил из гаража своего старого железного коня – мотоцикл «Урал». Он блестел, пах бензином и свободой.

– Держись крепче, дочка! – крикнул он, усаживая ее перед собой на бак. Она вцепилась в руль крошечными руками, а он обнял ее с двух сторон, заводя мотор. Они понеслись по проселочной дороге, ветер свистел в ушах, сбивал слезы с глаз и забивал рот сладковатым вкусом полыни. Она кричала от восторга, а он смеялся, и его смех был громче рева мотора. В тот миг она была самой бесстрашной девочкой на свете, а ее папа – самым сильным человеком в мире.

А вот другая картина. Июльский вечер, сумерки. Они с Левом и Марком, неразлучная троица, пробирались через дыру в заборе на заброшенную дачу. Цель яблоки из старого сада. Они были зеленые, кислые, терпкие. Но вкуснее ничего не было на свете. Она стояла «на шухере», замирая от страха и восторга, а они, мальчишки, лезли на дерево, и с веток сыпались на нее листья и пыль. Потом они убегали, задыхаясь от смеха, с набитыми карманами добычей, и ели эти яблоки, сидя на бревнах у реки, сплевывая кожицу и строя планы, как будут вместе путешествовать, когда вырастут. Улыбка медленно сошла с ее лица, оставив после себя лишь горьковатый привкус. Эти светлые моменты были не просто воспоминаниями. Они были фундаментом, на котором стоял ее мир. А потом этот мир рухнул, похоронив под обломками и отцовский смех, и вкус краденых яблок, и веру в дружбу, и первую любовь.

Она сжала стакан. Эти теплые картинки из прошлого не согревали. Они лишь острее напоминали ей о той пропасти, что легла между той девочкой с «Урала» и женщиной в купе скорого поезда. И о том, что человек, чей смех когда-то дарил ей ощущение полета, теперь лежал один, испуганный, и звал ее домой. Поезд мчался вперед, увозя ее не только в пространстве, но и во времени назад, в место, где ее ждали не только больные родители, но и призраки самой себя. И сейчас эти призраки казались куда реальнее, чем все ее московские успехи. Улыбка медленно таяла, словно ее смывало накатывающейся из прошлого волной горя. Светлые воспоминания отступили, уступив место другому, более позднему и горькому. Перед ее внутренним взором снова возник он – Лев. Не мальчишка с яблоками, а юноша, в которого она была безумно влюблена.

Их место. Небольшая поляна у речки, скрытая от чужих глаз ивами. И то самое одинокое дерево с причудливо изогнутым стволом. Они называли его «Хранителем». На его ветвях трепетали десятки ленточек – пестрых, выцветших, новых. Каждая – это чья-то клятва, чье-то желание, чья-то любовь. Он был таким серьезным тогда. Взял ее за руку, и его ладонь была теплой и надежной.

– Закрой глаза, – попросил он.

Она зажмурилась, слыша лишь шелест листьев и его дыхание. Потом он вложил ей в пальцы две шелковые ленточки – одну синюю, как его глаза, другую алую, как ее любимый цвет.

– Теперь загадывай, – прошептал он.

Она загадала, чтобы это было навсегда. Чтобы они всегда были вместе. Они вместе повязали ленточки на самую крепкую ветку, переплели их, и он поцеловал ее, а потом сказал те самые слова: «Ты мое будущее». Она верила. Верила так сильно, что казалось, сама вселенная не посмеет разрушить это.

– На родину, наверное, едешь?

Аня вздрогнула, резко вырванная из плена памяти. Голос был мягким, немного хриплым. Она обернулась. В дверях купе стояла пожилая женщина-проводница. В ее глазах светилось доброе, понимающее любопытство.

– Как вы узнали? – удивилась Аня, смахивая с ресниц непрошеную слезу.

Женщина кивнула на окно, за которым плыла ночь.

– Да по тебе видно, милая. То улыбаешься, как на кого-то дорогого смотришь, то плачешь, сама того не замечая. А потом снова улыбаешься, но уже по-другому, горько так. Это по себе знаю. Только на родину так ездят. После долгой разлуки.

Аня глубоко вздохнула и откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как каменная скорлупа, в которой она жила все эти годы, дает еще одну трещину.

– Да, вы правы. Меня не было там десять лет.

– Ох, десять лет… – проводница покачала головой. – Это много. Там теперь, наверное, все другим-другим покажется. И люди, и места. Но сердце-то свое не обманешь. Оно все помнит.

Она постучала кулаком по стене и двинулась дальше по коридору, оставив Аню наедине с ее мыслями.

– Сердце-то свое не обманешь. Оно все помнит.

Аня снова посмотрела в темное стекло, но теперь она видела в нем не свое отражение, а ту самую поляну. И две переплетенные ленточки, которые, наверное, давно истлели и улетели с ветром. Как и ее обещание никогда не возвращаться. Поезд несся вперед, и с каждым ударом колес о рельсы чувство тревоги смешивалось с чем-то еще, с горьким, неумолимым любопытством. Что она найдет там, в конце этого пути? И что из того, что она когда-то оставила, еще осталось живым?

Глава третья

Поезд с глухим стуком замер у перрона. Путь, который десять лет назад казался ей бесконечным, теперь был пройден за одну ночь. Аня взяла свою дорогую кожаную сумку, единственное, что она успела схватить в панике и вышла из вагона. Воздух ударил в лицо, не московский, густой от выхлопов и центрального отопления, а прохладный, влажный, с отчетливым запахом реки и цветущих лип. Она замерла на мгновение, делая первый глоток воздуха родины. Он был таким знакомым, что у нее закружилась голова. Она медленно огляделась. Перрон… его расширили, сделали современнее, положили новую плитку. Но здание вокзала – старинное, из рыжего кирпича, с высокими арочными окнами – осталось точно таким же. Неизменным, как дремлющий страж у входа в ее прошлое.

– Надо же, – удивилась она. – И сам вокзал остался таким же».

Она пошла к выходу неспешным шагом, чувствуя, как каблуки вязнут в щелях между плитками. Ее московская спешка куда-то испарилась, сменившись странной, тягучей нереальностью происходящего. Вышла на привокзальную площадь. Вечерний Озёрск зажигал огоньки. Не ослепительные неоновые рекламы, а скромные, теплые огни уличных фонарей и окон. Город казался меньше, тише. И от этого как-то уютнее.

– Девушка, такси! – донеслось сбоку.

К ней подкатила потрепанная иномарка. Из окна высунулось улыбающееся лицо мужчины лет сорока.

– На Калинина сколько?

– Садись, договоримся.

Аня машинально потянулась к ручке двери, но тут таксист прищурился, вглядываясь в ее лицо в свете фонаря. Его улыбка сменилась выражением крайнего удивления.

– Ань ,ты что ли?

Она нахмурилась, напрягая память. Лицо показалось смутно знакомым, но она не могла его опознать.

– Мы знакомы? – осторожно спросила она.

Таксист рассмеялся, но в его смехе была легкая обида.

– Забыла, да? И наверное, не вспомнишь. Василий я. Ну, Васька, который на районе велосипеды чинил! Помнишь, тебе папа новый, «Кама» купил? А ты в первый же день с горки на пузе съехала, колесо в «восьмерку» загнула! Я тебе его на раме выправлял, а спицы менял. Ты потом неделю мне шоколадки в благодарность носила!

Память с грохотом обрушилась на нее. Да! Васька! Вечно грязный, с разбитыми костяшками пальцев, волшебник, который мог починить все на свете. Он был на пару лет старше, и они все ему завидовали, потому что у него был собственный набор инструментов.

– Василий… – растерянно улыбнулась она. – Конечно, помню. Просто не ожидала.

– Да я тебя сразу узнал! – обрадовался он. – Ты почти не изменилась. Ну, стала, как барышня из столицы, а глаза те же. Садись, подвезу. Куда, говоришь? Калинина? Это к твоим родителям?

Аня кивнула и села в машину, пахнувшую бензином и ароматизатором «Сосна». Она смотрела в окно на проплывающие знакомые улицы, а в голове звенело: «Они все еще здесь. Все эти люди, все эти истории. Они не исчезли. Они просто ждали, когда я вернусь». И это осознание было одновременно пугающим и странным образом утешительным. Ее жизнь в Москве оказалась мыльным пузырем. А здесь, в Озёрске, все было по-настоящему. Даже сломанные когда-то велосипеды. Машина тронулась, мягко подпрыгивая на знакомых колдобинах асфальта. Василий бросил на нее искоса заинтересованный взгляд.

– Ну, Ань, рассказывай, как дела? – начал он, ловко крутя ярулем. – Слышали, ты в Москве, большим начальником стала. Верно, что ли?

Его вопрос прозвучал без капли зависти, скорее с оттенком деревенской гордости – вот, мол, наша девочка, вышла в люди. Аня снова почувствовала тот же стыдливый диссонанс, что и в поезде. «Большой начальник». Для него это, наверное, что-то вроде директора завода. Он не представлял себе стеклянных небоскребов, стрессовых совещаний и Тимура Глебовича.

– Да как все, Вася, – отмахнулась она, глядя в окно. – Работа, суета.

– Понимаю, понимаю, – кивнул он, словно и впрямь понимая. – А семья? Муж, детки?

Вопрос, обычный для любой подобной встречи, кольнул ее с неожиданной силой. Она потянулась к воображаемому обручальному пальцу, которого там не было.

– Нет, – коротко ответила она. – Некогда было.

В салоне повисла короткая, но выразительная пауза. Для Василия, человека из мира, где к тридцати годам обычно растишь уже второго ребенка, это было странно.

– Да? – только и смог он выдохнуть. – Ну… работа, она, конечно, важная штука… А Лев? – вдруг спросил он, переключая передачу. – Он же, вроде, здесь остался. Не виделись еще?

– Я только приехала.

Имя, прозвучавшее в тесном салоне, ударило по ней, как обухом. Воздух перестал поступать в легкие. Она видела, как сжались ее собственные пальцы на сумке.

– Нет, – голос ее сорвался на хриплый шепот. Она прочистила горло. – Нет, я только что приехала.

– А, понятно, – Василий, кажется, наконец почувствовал, что наступил на минное поле, и поспешил сменить тему. – Ну, ты не переживай насчет отца. У нас тут кардиолог новый молодой, но толковый. Скорая, я слышал, сразу забрала, все по уму. Все будет хорошо.

– Спасибо, – тихо сказала Аня, чувствуя, как ее сердце начинает биться чуть спокойнее. – Надеюсь.

Он свернул на улицу Калинина, и она увидела знакомый двухэтажный дом с резными наличниками, где прошло ее детство. В окне горел свет.

– Вот и приехали, – Василий заглушил двигатель. – С тебя, так уж и быть, двести рублей. Для землячки.

Аня расплатилась, борясь с внезапным комом в горле.

– Спасибо, Вася. За все. И за велосипед тогда, и сейчас.

– Да ладно тебе! – он смущенно махнул рукой. – Береги отца. И себя заходи как-нибудь, если что. Я тут все на этом месте.

Она вышла из машины и осталась стоять на тротуаре, глядя на освещенное окно. Такси развернулось и уехало, а она все не могла сдвинуться с места. Этот короткий разговор встряхнул ее сильнее, чем вся дорога из Москвы. Он был как краткий, емкий урок о ее жизни: «Большой начальник» без семьи, без мужа, без детей. И единственный человек, о котором ее спросили, был тот, чье имя она десять лет пыталась вычеркнуть из памяти. Сделав глубокий вдох, она наконец направилась к калитке. Ее прошлое было не где-то там. Оно было здесь, за этой дверью. И ему, похоже, было что ей сказать.

Аня медленно подошла к калитке. Тот самый скрипучий завиток железа, который она в детстве считала рукой какого-то сказочного существа. Дом. Двухэтажный, с резными наличниками, которые когда-то белил ее отец, а теперь краска на них облупилась и потрескалась. С маленьким палисадником, где вместо маминых роз теперь буйно рос скромный, неприхотливый шиповник. Он казался таким же. Но таким другим. Постаревшим, чуть сгорбившимся, как и его хозяева. Сердце заколотилось где-то в горле. Она толкнула калитку – та издала тот самый, до боли знакомый, визгливый звук. Шаг. Еще шаг. Она подняла голову и увидела в окне фигуру матери – она стояла, прижав ладони к стеклу, и всматривалась в темноту. Аня ускорила шаг. Дверь распахнулась раньше, чем она успела до нее дотронуться.

– Анечка! Доча!

Мать. Ее всегда такая стройная и подтянутая мама, казалась меньше, будто усохла. Седина в волосах, которую она так тщательно закрашивала, теперь пробивалась серебром у висков. На лице сеть морщин, которые стали такими глубокими за эти десять лет. Но глаза те же, лучистые, полные любви и сейчас бездонного облегчения. Она обняла ее так крепко, что у Ани перехватило дыхание. Пахло домашним борщом, яблочным пирогом и временем.

– Мама…– сказала Аня, и прижалась в материнское плечо чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. Все московские доспехи осыпались в этом объятии.

– Заходи, заходи, дочка, не стой на пороге.

Мать потянула ее в дом, в прихожую, где все так же висел старый ковер и стояла этажерка с телефоном. И тут из гостиной, опираясь на палку, вышел он. Отец. Аня замерла. Он был в старом халате, и лицо его было серым, осунувшимся. Но глаза, эти ясные, голубые глаза, в которых когда-то отражалось небо с мотоцикла «Урал», светились тем же безграничным теплом.

– Папочка… – ее голос сломался.

– Вот и моя девочка приехала, – сказал он тихо, и его голос был немного хриплым. – Я же говорил, не надо тревожиться. Видишь, живой.

Она подошла и осторожно обняла его, боясь причинить боль. Он казался таким хрупким. Она чувствовала, как выпирают его лопатки под халатом. Это был не тот богатырь, что когда-то носил ее на плечах.

– Как ты мог не сказать?! – вырвалось у нее сквозь слезы, в которых смешались страх, упрек и бесконечная нежность.

– А чтобы ты вот так, сломя голову, мчалась? – он потрепал ее по волосам, как в детстве. – У тебя же работа, жизнь своя.

– Какая работа… – махнула она рукой, утирая слезы. – Вы моя жизнь.

Они стояли втроем в тесной прихожей, постаревшие родители и повзрослевшая дочь, вернувшаяся домой после долгой войны, о которой они ничего не знали. Дом был тем же. Но все было другим. И самая большая перемена была в ней самой, в том, как остро, до физической боли, она вдруг ощутила цену этих десяти лет и хрупкость того, что она так отчаянно пыталась оставить в прошлом.

Глава четвёртая

Мама, хлопоча, ушла на кухню ставить чайник, бормоча что-то про то, что дочка с дороги, надо согреться. Аня помогла отцу дойти до его кресла у окна в гостиной. Оно было тем же самым, потрепанным, с вытертой обивкой, но стояло теперь не в центре комнаты, а в углу, будто старалось никому не мешать. Он опустился в него с тихим стоном, и Аня присела на краешек тахты напротив. Комната была залита мягким утренним светом, выхватывающим из полумрака знакомые вещи: сервант с хрусталем, который доставали только по большим праздникам, старый телевизор, вышитую бабушкой картину с аистом.

– Ну, рассказывай, – тихо сказал отец, устроившись поудобнее. Его пальцы бессознательно теребили край халата. – Как ты там, в своих небоскребах?

Аня пожала плечами, глядя в пол.

– Да нормально все пап. Обычно. Работа, дом.

– Нормально. – он покачал головой, и в его голосе прозвучала легкая, усталая усмешка. – Это когда дочь звонит раз в месяц на пять минут и говорит, что у нее “все нормально”? Это слово ничего не значит, Анечка. Оно пустое.

Она взглянула на него. Он смотрел на нее не как начальник на подчиненного и не как любопытный сосед. Он смотрел как отец, который читает между строк.

– Устала, что ли? – спросил он прямо.

Этот простой вопрос обрушил последнюю защиту. Слово «устала» оказалось ключом, отпирающим все шлюзы. Она кивнула, снова чувствуя, как по щекам текут предательские слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони с досадой.

– Да, пап. Очень. Постоянно. Там… там все время надо быть сильной. Быстрее, умнее, жестче. Там нельзя ошибаться. Там никто не пожалеет.

– А здесь можно, – просто сказал он. -. Здесь можно ошибаться. Можно быть слабой. Можно просто быть.

Он помолчал, глядя в окно на просыпающуюся улицу.

– А помнишь, как ты на “Урале” с пассажирского сиденья слетела, когда я тормознул? – спросил он неожиданно.

Аня улыбнулась сквозь слезы.

– Помню .Сильно?

– До сих пор шрам на коленке, – она кивнула.

– Вот. Упала. Ободралась. Я тебя поднял, отряхнул, перевязал. И мы поехали дальше. Никто не сказал, что ты неудачница. Никто не уволил. Просто жизнь.

Он перевел на нее свой ясный, мудрый взгляд.

– Ты все эти годы пыталась ехать, не падая. Так не бывает, дочка. От этого и устала.

Он протянул руку, и она взяла его ладонь в свои. Она чувствовала шершавую, потрескавшуюся кожу, знакомые каждую мозоль. Эти руки могли починить все что угодно – от мотоцикла до сломанной куклы. Но починить ее разбитое сердце десять лет назад они не смогли. Или она им не позволила.

– Прости, что не приезжала,– прошептала она.

– Всякому цветку свое время, – ответил он, пожимая ее пальцы. – Главное, что корни на месте. Ты вернулась к своим корням. А все остальное.

Он махнул свободной рукой.

– Все остальное наживное. И работа твоя, и эти небоскребы. А мы у тебя одни.

С кухни донесся запах свежезаваренного чая и слышалось радостное позвякивание посуды. Отец закрыл глаза, и на его лице на мгновение появилось выражение покоя. Аня сидела, держа его руку, и слушала тиканье старых часов-ходиков на стене. Этот простой, тихий разговор вскрыл в ней какую-то важную, затвердевшую оболочку. Она снова была просто дочкой. Просто Аней. И впервые за долгие годы это ощущение не казалось ей поражением.

– Почему, пап? Почему ты раньше не позвонил? – голос ее дрогнул. – Даже Васька-таксист знает, что у тебя проблемы с сердцем! Он мне сразу сказал: "Не переживай, у нас кардиолог новый толковый". А я ничего не знала! Я думала, у тебя, как всегда, спина болит, или давление скачет! А тут… "Скорая", больница… Почему ты скрывал?

Отец вздохнул, и взгляд его стал виноватым, уставшим. Он снова уставился в окно, будто ища ответа в знакомых очертаниях старого клена во дворе.

– А что бы изменилось, дочка? – тихо спросил он. – Стала бы ты звонить чаще? Приехала бы раньше?

– Конечно! – выдохнула она, но в ее голосе прозвучала фальшивая нота.

Смогла бы? Вырвалась бы из-под аврала, уговорила Тимура Глебовича? Или ограничилась бы лишь более частыми, но такими же короткими звонками? Он уловил эту долю секунды сомнения и мягко кивнул.

– Вот видишь. Не смогла бы. А я бы только лишний раз тебя побеспокоил. Ты там себе жизнь строила. Серьезную, важную. А тут… – он развел руками, указывая на комнату, на весь этот маленький, застывший мирок. – Тут все те же болячки да разговоры о погоде.

– Но я твоя дочь! – в голосе Ани снова зазвенели слезы. – Я имею право знать! Я должна была быть рядом!

– И была бы, – сказал он твердо. – Если бы стало совсем плохо. Мама бы тебе позвонила. Но пока я мог сам. Зачем пугать понапрасну? Чтобы ты мчалась сломя голову, как сейчас? Бросала все? Я не хотел быть обузой, Анечка.

Слово «обуза» повисло в воздухе, тяжелое и несправедливое.

– Ты никогда не был обузой! – сказала она.

– Для родителей их дети всегда дети, – он медленно поднялся с кресла, опираясь на палку, и подошел к ней.

Он положил руку ей на голову, как когда-то в детстве.

– И нам всегда хочется их оберегать. Даже когда они уже давно выросли и стали большими начальниками. Даже когда они сами думают, что могут обойтись без этой опеки.

Он помолчал, глядя на ее склоненную голову.

– Прости, если обидел. Не хотел. Просто… я привык сам справляться.

Аня закрыла глаза, чувствуя тепло его ладони. Она понимала. Она была его дочерью – такая же гордая, такая же упрямая, не желающая показывать свою слабость. Он не позвонил, потому что не хотел ее тревожить. А она не приезжала, потому что боялась вспомнить, как ей бывает больно.

– Ладно, хватит о грустном, – сказал он, меняя тему своим обычным, немного грубоватым тоном. – Иди, помоги матери на кухне. А то она там одна от радости всю посуду перемоет. А мне полежать надо, доктор велел.

Он медленно, с усилием, направился к своей комнате. Аня сидела и смотрела ему вслед, понимая, что этот тихий, гордый человек, научивший ее когда-то не бояться падений, сам теперь боялся упасть и стать для нее проблемой. И в этом осознании была такая щемящая, горькая любовь, по сравнению с которой все ее московские «проблемы» казались жалкими и ненастоящими Аня зашла на кухню, где пахло гречневым супом и детством. Мама, стоя у раковины, вытирала одну и ту же тарелку, словно в этом простом действии была ее отдушина.

– Папа прилег. – сообщила Аня, прислонившись к дверному косяку.

– Пусть поспит, – кивнула мать, наконец поставив тарелку на сушилку. – Доктор сказал, покой главное лекарство.

Она обернулась, и ее взгляд стал мягким, изучающим.

– Ну как ты, дочка? Правда, устала очень?

– Да уже лучше, мам, – Аня попыталась улыбнуться. – Просто многое в голове переворачивается.

Они помолчали. Тишину нарушало лишь тиканье часов с кукушкой, которые Аня помнила с пеленок.

– А вчера, – начала мама, снова принимаясь за свои хлопоты и отвернувшись к плите, – Лев звонил.

Имя, прозвучавшее так неожиданно и буднично, обожгло Аню, словно капля кипятка. Вся кровь отхлынула от лица.

– Мама, не надо, – быстро, почти резко проговорила она. – Не надо о нем. Я не хочу… Неважно.

– Спрашивал, как отец, – продолжала мать, делая вид, что не слышит ее протеста. – Очень беспокоился. Предлагал помочь, машину свою, если что…

– Небось, женат уже, дети? – выпалила Аня, и в ее голосе прозвучала не просьба, а требование подтвердить ее правоту, ее картину мира, в которой у него давно новая, счастливая жизнь. – Так и скажи, чтобы не беспокоился. У него своя семья.

Мама наконец повернулась к ней. В ее глазах светилось что-то сложное – и жалость, и какое-то странное знание.

– Нет, Анечка, – тихо сказала она. – Не женат.

Воздух застыл. Аня чувствовала, как пол уходит из-под ног.

– Что?

– И не пытался, насколько я знаю, – мама вытерла руки о фартук и подошла ближе. – Живет один. В своем старом доме, что на улице Садовой. Работает, вроде, в лесничестве. Тихий такой стал. Тень от себя прежнего.

Аня не находила слов. Она готовилась услышать о жене, о детях, о том, что он давно забыл ту глупую девочку с алой ленточкой. Это была бы больно, но понятно. Это укладывалось бы в логику ее жизни – она одна, он счастлив. Справедливая расплата за ее доверчивость. Но это. Не женат. И не пытался. Эти слова взрывали все. Они не оставляли ей удобной версии прошлого. Они заставляли задавать вопросы, на которые она боялась искать ответы.

– Почему? – спросила она, сама не зная, к кому обращается, к матери, к себе, к тому юноше, который так и остался стоять на поляне у реки.

– Не знаю, дочка, – покачала головой мама. – Никто не знает. Молчит он. Как партизан.

Она взяла чайник и начала наливать кипяток в заварочный чайник, и этот привычный, домашний звук казался теперь таким громким на фоне оглушительной тишины в голове Ани.

– Может, не все тогда было так, как тебе показалось? – осторожно бросила мама в пространство, не глядя на дочь.

Но Аня уже не слышала. Она стояла, глядя в стену, за которой в своей комнате спал ее больной отец, а в ее руинах рухнувшего прошлого вдруг пробился первый, неуверенный и пугающий росток сомнения. Тишину на кухне внезапно взорвал резкий звонок в дверь, а следом – голос, знакомый Ане с детства, громкий и пронзительный, как сирена.

– Мария! Открывай, это я, Люда! С гостинцем!

Мама метнула на Аню быстрый взгляд, смешанный с облегчением и легкой паникой. Новости в Озёрске распространялись со скоростью света, а тетя Люда с ее пирогами и сплетнями была главным информационным агентом района. Не успела Аня опомниться, как на кухню вкатилась дородная женщина с сияющим лицом, неся перед собой, как щит, огромный, румяный пирог с капустой.

– Мария, я как услышала, что Анечка приехала! Ну, думаю, не могу же я… Ой!

Она замерла на пороге, уставившись на Аню.

– Анечка, родная! Да ты совсем на столичную барышню стала похожа! Прямо не узнать!

Она поставила пирог на стол и, не дав Ане вставить слово, заключила ее в объятия, от которых пахло сдобным тестом и духами «Красная Москва».

– Здравствуйте, тетя Люда, – попыталась вынырнуть из ее объятий Аня. – Вы совсем не изменились.

– Стараюсь, родная, стараюсь! – тетя Люда отступила на шаг, оценивающе окинув Аню взглядом. – Ну, рассказывай! Как там, в Москве-матушке? Мужья-миллионеры, лимузины, приемы?

Аня застыла с глупой улыбкой, но мама поспешила ее выручить:

– Людмила, дай человеку чаю сначала выпить, с дороги ведь! Садись, пирог твой сейчас попробуем.

Тетя Люда уселась на стул, с явным намерением не уходить до тех пор, пока не выудит все новости.

– А у нас тут, Анечка, за время твоего отсутствия столько всего случилось! – начала она, понизив голос до конспиративного шепота. – Ты помнишь, Петровы, что через два дома жили? Так вот, их сын Игорь женился! Представляешь?

Аня, помнящая Игоря вечно сопливым мальчишкой на трехколесном велосипеде, с трудом подавила улыбку.

– И не на ком-нибудь, а на дочке Зайцевых! А Зайцевы-то, между прочим, теперь в шоколаде, гаражный кооператив купили. Так что Игорек наш теперь с перспективой!

Она делала паузы, давая информации усвоиться, и тут же перескакивала на новую тему.

– Светка, наша Светка, помнишь, с которой ты в одном классе училась? Троих родила! Муж у нее электрик, золотые руки! Вон, машину новую купили. А ты как, замужем? Нет? Да что ж это в Москве-то женихов нет?

– Люда! – мягко, но твердо остановила ее мама.

– А, ну ладно, ладно, не буду, – тетя Люда махнула рукой.– А знаешь, кто еще не женат? – она подмигнула Ане так многозначительно, что та похолодела. Но соседка, к счастью, имела в виду другого.

– Макар твой, бывший друг! Тот, что с тобой неразлучный был. Живет один, в городе, в квартире. Говорят, работы какой-то несерьезной занят, на дому. И невеста у него ни одна больше трех месяцев не задерживается. Неустроенный он какой-то.

Имя Макара заставило Аню внутренне сжаться, но тетя Люда уже неслась дальше, перескакивая на историю о том, как соседский кот съел у нее в огороде рассаду, и как она за этим котом с веником гонялась. Аня слушала этот водопад слов, этот вихрь абсолютно чужих, мелких и таких живых историй. И вдруг она почувствовала, как что-то внутри нее тает. Уголки ее губ дрогнули, потом она фыркнула, пытаясь сдержать смех над историей про кота, и, наконец, рассмеялась. Искренне, громко, до слез. Это был смех облегчения. Смех от нелепости и абсурда. После лет, проведенных в мире корпоративных интриг и холодных расчетов, этот простой, бесхитростный мир тети Люды с ее пирогами, свадьбой Игоря и вредителем-котом казался таким настоящим, таким человечным. Тетя Люда, видя ее реакцию, удовлетворенно хмыкнула:

– Вот, вот! Я всегда говорила, у Анечки смех заразительный! Очень на покойную бабушку твою, Веру, похожа стала, когда смеешься.

Аня вытерла слезы и откусила кусок пирога. Он был теплым, рассыпчатым и невероятно вкусным. Впервые за долгие годы она чувствовала себя не гостем, не приезжей, а просто частью этого маленького мира. И это чувство было пугающим и бесконечно уютным одновременно. Тетя Люда, сама того не ведая, принесла ей не просто пирог. Она принесла ей кусочек дома. Смех постепенно стих, оставив на душе легкое, почти забытое ощущение тепла. Поддавшись внезапному порыву, Аня, все еще улыбаясь, спросила:

– Тетя Люд, а старик Митрич то живой?

Вопрос вырвался сам собой, из самой глубины детства. Старик Митрич, вечно брюзжащий сторож у старого клуба, который вечно гонял их, пацанов, с футбольного поля и ворчал, что они мячом ему георгины посбивали. Тетя Люда фыркнула, отламывая себе еще кусок пирога.

– Конечно, живой! Что с ним будет-то? – она покачала головой с видом эксперта. – Крепкий старик, как кремень. Теперь уже не брюзжит, правда. Сидит на лавочке у того же клуба, только клуб теперь "Центр досуга" называется. И всех подряд конфетами угощает. Возраст, что ли, такой смягчился. А так все так же свою пенсию на конях просаживает, только теперь в телефоне своем это делает.

Представление о суровом Митриче, раздающем конфеты и ставящем на споры в смартфоне, было настолько нелепым и трогательным одновременно, что Аня снова рассмеялась.

– Ничего не меняется, – выдохнула она, глядя на кружащуюся в окне мушку.

– Как же не меняется-то! – возразила тетя Люда. – Меняется все. Только по-нашему, по-озерски, медленно. Не как у вас, в столицах. Вот увидишь сама.

– Увижу, – тихо согласилась Аня.

И впервые за этот вечер мысль о том, чтобы выйти за порог этого дома и увидеть улицы своего детства, не вызвала у нее приступа паники, а лишь тихое, щемящее любопытство. Возможно, тетя Люда была права. Возможно, некоторые вещи действительно заслуживали того, чтобы на них взглянуть заново.

Глава пятая

– Ладно, вы тут сидите, пирог доедайте, а я пойду погуляю, – объявила Аня, поднимаясь из-за стола. – Интересно же. Столько лет здесь не была.

Мама кивнула с пониманием, а тетя Люда тут же оживилась: -Только гляди, на Садовую не сворачивай, там асфальт кладут, всюду грязь! Выйдя на улицу, Аня глубоко вдохнула вечерний воздух. Он был сладким от цветущих лип и чуть влажным от близости реки. Она пошла не раздумывая, ноги сами несли ее по знакомым, протоптанным в детстве маршрутам. И вот он, бывший клуб, а ныне «Центр досуга». Фасад подкрасили, но контуры остались теми же. И как и предсказывала тетя Люда, на старой деревянной лавочке у входа сидел он, старик Митрич. Он ссутулился, опираясь на палку, и смотрел куда-то вдаль, на заходящее солнце. Аня широко улыбнулась и направилась к скамейке.

– Привет, дядя Митя -: сказала она мягко, чтобы не спугнуть.

Митрич медленно повернул голову. Его глаза, замутненные возрастом, внимательно изучили ее. И вдруг, в их глубине мелькнула искорка узнавания.

– Привет, Аня – ответил он ровным, немного хриплым голосом.

У Ани от неожиданности дыхание перехватило.

– О боже. Вы меня узнали?

Уголки губ Митрича дрогнули в подобии улыбки.

– А как не узнать? Ты все такая же задорная. Такая же, как тогда, когда за мячом ко мне в георгины летала.

Он ткнул пальцем в воздух по направлению к ее лицу.

– И улыбка у тебя красивая, широкая. И шрам на левой брови. Помнишь, как ты с того дуба у реки шлепнулась?

Аня невольно дотронулась до тонкой белой полоски над глазом. Эту историю она сама почти забыла. А он помнил.

– Помню, – тихо сказала она. – Вы тогда меня отругали на чем свет стоит, а потом все же платок из кармана достали, чтобы кровь вытереть.

– А ругался потому что испугался за тебя.

Он помолчал, а потом спросил, глядя куда-то мимо нее

– А Лев твой, он же здесь, в городе. Видалась с ним?

Вопрос, заданный так просто, без подоплеки, прозвучал как удар колокола. Аня покачала головой.

– Нет. Я только сегодня приехала.

– Зря, – просто сказал Митрич. – Он тебя ждал. Долго.

Сказав это, он снова уставился на закат, словно исчерпав запас слов на сегодня. Разговор был окончен. Аня постояла еще минуту, потом тихо сказала

– Будьте здоровы, дядя Митя.

Он лишь кивнул в ответ. Она пошла дальше, к реке. Слова старика горели в ее ушах: «Ты все такая же… Он тебя ждал.» Она была той же? И он ждал? Сердце забилось чаще. Ей вдруг отчаянно захотелось увидеть то самое место. Ту поляну. То дерево. Увидеть, осталось ли что-нибудь от их прошлого, или время стерло все, как стирает надпись на мокром песке. Тропинка к поляне за прошедшие годы почти исчезла, заросла крапивой и лопухами. Аня шла, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Казалось, еще миг и она увидит пустое место, давно забытое всеми. Но когда она отодвинула последнюю ветку ивы, ее ноги буквально вросли в землю.

Поляна была точно такой же. Трава чуть выше, деревья чуть раскидистее. Но то самое дерево, стояло посредине, могучий и неизменный. И на его ветвях… Аня медленно подошла ближе, не веря своим глазам. На ветвях висели ленточки. Десятки, сотни ленточек. Новые, яркие, и старые, выцветшие до бледных пятен. Они трепетали на вечернем бризе, словно листва из шелка и ситца. Это было живое, дышащее полотно из чужих надежд и обещаний. И среди этого разноцветья ее взгляд машинально пошел по знакомому маршруту – к той самой, крепкой нижней ветке. И она нашла их. Две ленточки. Синяя и алая. Они не просто висели. Они были аккуратно, бережно переплетены между собой, образовав прочный, двойной узел. Края их истлели, цвета потускнели, но они держались. Они все еще были вместе.

Аня медленно, почти боясь спугнуть, протянула руку и коснулась пальцами шершавой, выцветшей ткани. Через нее, сквозь годы, она почувствовала тепло его руки, переплетающей ленты, и тепло своей собственной. Она не сдержала улыбки. Широкой, детской, неожиданной. Улыбки, в которой смешались боль, недоумение и какая-то щемящая, невероятная нежность.

– Как же так. Почему?

Она стояла, держа в пальцах эти две ниточки из прошлого, а в голове звучали слова: «Не женат. И не пытался». «Он тебя ждал». И теперь, глядя на этот узел, который никто не посмел развязать за все эти годы, она с ужасом и надеждой понимала – история, которую она все это время носила в себе, была неправдой. Или, по крайней мере, не всей правдой. И самое страшное было в том, что теперь ей придется это выяснить. Сзади послышался голос, тихий, но такой знакомый, что каждый звук отозвался эхом в самой ее душе:

– Я знал, что однажды ты сюда придешь.

Аня не обернулась. Ей не нужно было видеть, чтобы узнать этот голос. Он жил в ней все эти годы, превратившись из боли в тихую, постоянную ношу.

– Я рад тебя видеть, – продолжил Лев.

Его слова повисли в воздухе между ними, хрупкие и невероятные.

– Ты следил за мной? – спросила Аня, все еще не поворачиваясь, глядя на их переплетенные ленточки.

– Нет, – ответил он просто. – Я даже не знал, что ты приехала. Я просто часто прихожу сюда.

Его признание было таким же тихим и естественным, как шелест листьев над головой. И от этой простоты сжалось сердце. Аня медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, повернулась. И вот он Стоял в нескольких шагах, залитый золотым светом уходящего солнца. Это был уже не юноша из ее воспоминаний, а взрослый мужчина. В его позе читалась привычная к физическому труду уверенность, а в глазах, таких же ясных и голубых, прибавилась глубина и какая-то неизбывная усталость. В его руках он бессознательно перебирал еловую шишку. Они молча смотрели друг на друга, и между ними проносились целые годы, десять лет молчания, обид и невысказанных вопросов.

– Привет, Аня, – наконец сказал он, и его губы тронула едва заметная, грустная улыбка.

В этом простом приветствии было все. И боль, и радость, и недоумение. И она поняла, что ее возвращение домой только начинается. И самым сложным на этом пути будет не уход за отцом, а этот тихий, первый взгляд, перекинувший мост через целое десятилетие.

– Привет, Лёва,– отозвалась она, и голос прозвучал чужим, сдавленным.

Она резко развернулась и пошла прочь, к тропинке, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ей нужно было бежать. Сейчас. Пока она не рассыпалась.

– Ань, постой. Поговорим.

Его слова догнали ее, не громкие, но полные такой настойчивой просьбы, что ее ноги сами замерли. Она остановилась, все еще не в силах повернуться к нему, и смотрела в густую чащу, скрывавшую поляну.

– О чем? – спросила она, и в голосе прозвучала сталь, которую она так долго оттачивала в московских кабинетах. – Мне кажется, мы все сказали друг другу десять лет назад.

За спиной воцарилась тишина, тяжелая и густая.

– Ты сказала, – наконец прозвучал его голос, тихий и четкий. – А я. просто ушел. И все эти годы молчал. Это была моя ошибка. Самая большая.

Аня сжала кулаки, чувствуя, как старая обида, холодная и острая, как лед, пронзает ее снова.

– Ошибка? – она резко обернулась, и ее глаза вспыхнули. – Ты называешь ошибкой то, что я застала тебя с другой? То, что ты даже не попытался ничего объяснить?

Он не отводил взгляда. Его лицо было напряженным, но спокойным.

– Я не был с ней. Она принесла мне конспекты. И все.

– О, конечно! – ядовито рассмеялась она. – И вы так увлеклись учебой, что она оказалась у тебя дома? И ты потом, когда я пришла, не нашел ни одного слова, чтобы это объяснить? Просто сказал: «Если ты мне не веришь, значит, так и надо»?

– Я был зол, Аня. На тебя. На себя. На всю эту ситуацию. Моя гордость… она оказалась сильнее разума. Сильнее нас.

Он сделал шаг к ней, но она отступила, как от огня.

– Гордость? – ее голос дрогнул. – А мое разбитое сердце? А десять лет, которые я потратила, чтобы забыть тебя? Чтобы доказать, что я могу без тебя?

– А я потратил их, чтобы помнить, – тихо сказал он. – И чтобы ждать.

Они стояли друг напротив друга, разделенные не несколькими шагами, а целой пропастью из времени, боли и невысказанных слов. Воздух трещал от напряжения.

– Я не прошу прощения сейчас, – сказал Лев. – И не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала. Что ничего из того, во что ты верила все эти годы, не было правдой.

Аня смотрела на него, на этого взрослого, незнакомого мужчину с глазами того самого мальчика, и чувствовала, как рушится стена, которую она так тщательно строила. Это было больно. И страшно.

– Мне нужно идти, – выдохнула она, чувствуя, как ее захлестывает паника. – Отец он один.

Она снова повернулась и почти побежала по тропинке, оставив его стоять на поляне под деревом с их переплетенными лентами – живым памятником той любви, которая, возможно, никогда и не умирала.

– Аня, подожди!

Это было уже не просьбой, а отчаянным криком. И что-то в этом звуке заставило ее застыть на месте. Она медленно развернулась. По ее лицу текли слезы, и она даже не пыталась их скрыть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.