Дмитрий Александров
Остроумов

© Александров Д.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается Александру Михайловичу Морозову, человеку, который любил книги

Часть 1

1. Возвращение

Купец первой гильдии Владимир Ростиславович Остроумов в очередной раз хлопнул узорчатой крышкой часов, опустил их в карман жилетки и подошел к зеркалу. «Да вроде хорош!» – сказал он вслух, поправляя запонки на концах воротничка. Фигура статная, уверенная. Сорочка оттенка лунного серебра, непременная серая жилетка. Каштановые волосы зачесаны назад, усы ракетопланом, аккуратная борода. В уголках глаз по паре морщин, но ведь с ними даже лучше – грустинку убирают, веселее делают. «Для шестого десятка хорош!»

Остроумов решительно повернулся к зеркалу спиной, вновь вытащил часы и, на сей раз не раскрывая их, щелкнул спрятанной в углублении кнопкой. За дверью кабинета послышались тихие, чуть торопливые шаги, и в комнату вошел Ятим, домовой автомат.

– Яшка! Вели молоть кофей. Тот, который Киселецкий привез, в синей жестянке.

Домовой на каждое слово моргал большими глазами, показывая свое внимание. Был он удивительно похож на человека – юноша юношей, ловкий, мягкий, невозможно было даже подумать о металлических деталях, двигателях и проводах, спрятанных в его теле.

Купец поднял голову, задумавшись о чем-то далеком. Снаружи донесся сигнал извозчика, и Остроумов, словно разбуженный этим звуком, снова повернулся к автомату.

– Ты вот что, гляди, чтобы ничего марсианского сегодня не было. Важное дело. И чтобы другие, значит, тоже глядели.

– Хорошо, Владимир Ростиславович, исполним, – тихим, ясным голосом ответил автомат. – Прикажете идти?

– Да, ступай. Должны уже скоро быть. Все готовы, и все готово.

Дверь тихо затворилась. Купец, словно журя себя за лишние слова, покачал головой: «Суетишься… Ну, в такой день дозволено и посуетиться».

Человеком Остроумов считался ярким и щедрым на эмоции, хотя умел, когда надо, обернуться холодным и расчетливым дельцом. Происходило это порой так быстро, что могло на людей, его не знающих, произвести впечатление весьма пугающее.

Сегодня он ждал встречи с Ермаковым, капитаном Императорского корпуса дальних изысканий, который вернулся три дня назад из большой экспедиции, отбыл с командой положенный карантин, прошел все обследования и сейчас летел на красном автожире из Домодедовского космопорта сюда, на Новую Якиманку, в усадьбу Остроумовых.

* * *

Шумное Домодедово осталось позади. Автоматы в синих комбинезонах с вышитыми серебром эмблемами – орлами и стрелами – уже завели катер в ангар и будут проверять теперь каждый винтик, каждый проводок и каждую пядь обшивки корпуса. «Такая же забота сейчас и на орбите. Добрый «Витязь», отдыхай, дорогой мой, любимый!» – так думал Ермаков, и губы его чуть шевелились.

Закончилось! Можно наконец расслабиться, сбросить с себя напряжение, не пропадавшее ни на минуту долгие семь месяцев. Ответственность за команду и корабль, ясное осознание того, что нет рядом помощи и в твоих руках только то, что есть на корабле, и сам корабль, – с такой мыслью просыпался и засыпал он всю экспедицию.

Иван Ермаков, капитан корвета «Витязь», командир трех и участник восьми межгалактических экспедиций, герой Русско-марсейской войны, не отрываясь смотрел на пролетающие под ним предместья старой столицы, большой Москвы. Его лицо, выглядящее старше своих пятидесяти девяти, несло на себе и приличное количество морщин, и загар, какой не получить на Земле, и ожог на щеке – след встречи со смертельно опасным обитателем далекого мира. Было в нем все, что ожидаем мы, начитавшись известных книг, увидеть в капитане звездного корабля: аура мудрости, воли и доброты, русые волосы, борода-якорь, ямочки по краям прямого рта, острый взгляд, блестящие серые глаза, не теряющие даже сейчас, в часы покоя, известного капитанского прищура.

Если для Остроумова время текло медленно и было похоже на густой мед, наполненный сложными ароматами воспоминаний, то для Ермакова неслось оно сейчас стремительно, и нужно было прилагать усилия, чтобы звуки, предметы – все, что его окружало, – воспринимались частью реальности, а не частью сна.

Неделю в таком состоянии пребывал каждый человек, вернувшийся из долгого космического путешествия. Это состояние называли «космической болезнью», и хотя ученые давно искали медицинское объяснение этому феномену, до сих пор никто не смог выдвинуть убедительную гипотезу его происхождения, а уж тем более предложить эффективную терапию.

Все мешалось в голове Ермакова. Личная история со всеми ее трагическими моментами сплелась с историей империи. Капитану казалось, что он прожил уже две-три сотни лет, а знание о своей настоящей жизни – выдумка разума, мираж. И вместе с тем Ермаков понимал, что это не мираж, а всего лишь космическая болезнь, к которой невозможно привыкнуть.

Строительство оземельных станций на Венере и Марсе, первые звездные корабли, искривители, первые колонии у других звезд, в других галактиках… Время неслось стремительно, мир рос, расширялся с такой скоростью, что сложно было за ним уследить. Каждый раз, возвращаясь домой, Ермаков будто пытался нагнать убежавшее вперед время: покупал ежемесячные журналы, читал новости на экране карманной машинки.

Человечество одновременно любило прогресс и страшилось его. Люди старались всеми силами сдерживать лавину изменений, новым изобретениям придавались старые, привычные формы, прогресс шагал рука об руку с традициями… и все же менялся сам человек. «Человеку до́лжно приспосабливаться к тому, чего не в силах он поменять, но до́лжно менять то, что в его силах, и силы эти следует увеличивать каждый прожитый день», – так сказал однажды академик Вышеградский. Но как же приспособиться к тем изменениям, которые производим мы сами над собой?

Рядом с Ермаковым сидел Дмитрий Волховский, человек, которому капитан был обязан жизнью. Тогда, на Андреевских Топях, его первый помощник (в свои двадцать семь имевший за спиной приличный послужной список, но все же впервые оказавшийся за Светлым поясом), не колеблясь ни секунды, бросился с голыми руками на инопланетное чудовище. Лишь благодаря его внимательности, ловкости и храбрости остались они живы. Высокий, широкоплечий, с темными, почти черными волосами, красивым прямым лицом, обыкновенно выбритым до совершенной гладкости, привыкший не показывать лишних эмоций и не говорить лишних слов, но всегда готовый действовать, будто боевая пружина взведенного оружия, – настоящий офицер флота… Но все же был он романтиком, служил не ради службы, что иногда случается, а ради космоса.

Весенние поля, уже покрытые бархатом всходов, раскинулись вдоль рукотворной реки. Домики с рыжими, зелеными или блестящими голым металлом крышами вытянулись двумя рядами вдоль дороги. Дорога бежала через поля, и легкая небесная машина несла своих пассажиров вдоль нее к Старой заставе. Начался большой лес – еще не темный, а приветливый весенний лес, полный пробудившейся жизни: родной земной жизни, птичьих голосов, журчащих ручьев, запахов. Шершавая кора, покрытая бородой мха, гибкие ветви с молодыми листочками, сухая прошлогодняя трава под ногами…

Чем сильнее отдаляется человек от Земли, тем чаще образы родной природы (разные для каждого и вместе с тем понятные каждому) посещают его, человека, во снах. Ермаков мальчишкой бегал по апрельскому лесу с рогаткой, искал в ручье чертовы пальцы – панцири доисторических моллюсков, – вечером готовил с приятелями картошку в углях… Неужели это он, тот самый Ванька из Белозерки, теперь капитан большого звездного корабля?

– Прилетели, ваше высокоблагородие!

Голос пилота, воздушного извозчика.

Ермаков пригладил чуть вьющиеся и оттого непослушные волосы и взглянул на своего помощника.

– Вот дела – уже усадьба! Быстро мы, Дмитрий Алексеевич, быстро… Кажется, минуту летели, самое большее две.

Лейтенант кивнул:

– Непривычно.

– Такая штука – это время, боимся мы его и зависим от него… Идемте, нас уже встречают!

По широкой, мощенной шершавой желтоватой плиткой дорожке к ним спешили два автомата.

Усадьба Остроумовых выстроена была в новом баженовском стиле, бывшем не в широкой моде в империи, но любимом московским купечеством. Стены из темно-красного кирпича украшали светлые каменные орнаменты, напоминающие теремные кружева. Из того же камня выполнена была массивная окантовка окон. Окна второго этажа накрывали резные арки с гирьками. Поверх арок двух центральных окон располагался барельеф, изображавший смотрящих друг на друга змеек в обрамлении из дубовых листьев – отражение купцовского дела, которое в первую очередь составляла торговля духами, а во вторую – мылом и разными снадобьями для красоты и здоровья.

– Ваня! Живой! Дай же обнять тебя!

Остроумов, дождавшись, когда его друг переступит через порог, сгреб его в крепких объятиях. Оба хлопали друг друга по плечам, словно проверяя, действительно ли они увиделись после всех перипетий, тревожных посланий через миллионы световых лет, а временами и леденящего молчания. Ермаков почувствовал себя наконец живущим здесь и сейчас, землянином на Земле.

Спохватившись, он отступил в сторону, приглашая своего спутника пройти вперед.

– Прошу прощения, я не представил мою компанию. Дмитрий Алексеевич Волховский, помощник капитана.

Остроумов бросился к космоплавателю и принялся трясти его руку, повторяя тихо, почти шепотом: «Спасибо тебе, сынок, спасибо!» Затем повернулся, представляя стоящих чуть поодаль домашних:

– Моя супруга, Анна Константиновна. Старшая дочь наша, Ярослава. Большая, между прочим, поклонница космических романов!

Кланяясь, девушка произнесла: «Ну что вы…» – но так тихо, что никто не смог это услышать.

Гости обсуждали что-то с хозяйкой дома, а Ярослава все никак не находила сил подойти к ним.

С детства сложно давалось ей общение, а каждый выход в свет, будь то театр или приемы, становился испытанием. Отец говорил: «Пускай тебе в обществе невесело – такое может быть и бывает со многими. Но это необходимо, ибо характер и навык живого общения совершенно образуются только в обществе, уединение с книгами никак не может их дать». Родившись в семье купца, девушка имела достаточно свободы, во всяком случае, домашнее воспитание не ставило целью насильно привить ей те или другие интересы. Ярослава не злоупотребляла этой свободой, не отвергала общество, окружавшее семью Остроумовых, но на чужих смотрела как на персонажей романов, то есть издалека.

Ей шел двадцать второй год. Высокая, с правильным, простым лицом, прямыми, в отца, волосами пшеничного оттенка, заплетенными в косу, – она казалась самой себе непривлекательной и даже грубой. Ее сравнивали с отцом, сестру – с матерью, и Ярослава была и рада, и не рада такому сравнению. Она любила отца и во многих вопросах принимала его сторону, но при этом завидовала внешности сестры, обладавшей более тонкими, даже хрупкими и несколько болезненными, но оттого как раз имеющими очаровывающую силу чертами.

Гости поднялись на второй этаж. Девушка все стояла и смотрела им вслед, когда мать тронула ее за руку.

– Все ли в порядке? Тебя как будто напугало что-то…

– Нет, мама, не напугало. Все хорошо.

– Вот и славно. Отец так ждал возвращения Ивана Игоревича, а после известия о том, что нет от них сигналов, совсем стал не свой, спать и работать не мог трое суток.

Всегда серьезные, как бы укоряющие глаза – черта, которую сама Анна Константиновна объясняла тем, что выросла в семье офицера, урожденного петербуржца, и многие привычки незаметно для себя она переняла от него. Ольга, младшая дочь, не любила этот взгляд, а Ярослава его не замечала, как будто понимала, что за ним нет никакого особого послания и мать не сердится.

– Тебе я старалась не открывать это… – продолжила Анна Константиновна. – А впрочем, ты наверняка видела новости про «Витязя». Как хорошо, что все закончилось… Я не люблю эти экспедиции. Знаю, ты этого пока не разделяешь, но ведь ни одна не обходится без того, чтобы кто-нибудь не погиб. И если среди смельчаков – а они, конечно, все смельчаки! – случится быть твоему знакомому, ты тоже перестанешь их любить.

Ярослава кивнула, хотя насчет космических путешествий давно имела собственное мнение, противоположное мнению матери.

Она осталась одна. Мимо неслышно прошел Антип, автомат-лакей. Со стороны кухни послышалось восклицание матери, чем-то недовольной. Ярослава отчего-то улыбнулась, тут же устыдилась этой улыбки и направилась в свою комнату.

Девушка все никак не могла выкинуть из головы образ Волховского – офицера в белоснежном парадном кителе, с волевым лицом и грустными глазами. Ей теперь хотелось поскорее уединиться, чтобы пересмотреть на машинке старые новости и узнать о нем что-нибудь.

Волнение старшей дочери не смогло укрыться от Анны Константиновны. Причина его была как будто понятна, и можно было бы предаться размышлениям о том, что такое офицер дальнего флота и какой риск есть для ее дочери в такой партии. Но в этот день другое занимало сердце хозяйки.

Отдавая приказания кухонным и горничным, она то и дело доставала из футляра машинку и, включив движением безымянного пальца экран, быстро листала сообщения. Подавив вздох беспокойства, снова возвращалась она к праздничной суете, стараясь забыться в делах и тем самым отогнать свои тревоги.

* * *

Остроумов пропустил гостей вперед и повернул голову филина, небольшой статуэтки, прятавшейся в стеновой нише и открывавшей дверь кабинета, – милого маленького чуда, которое он устроил у себя как раз на случай таких приемов.

– Милости просим! Устраивайтесь без стеснения! Мои автоматы варят чудесный кофей, а мы, пожалуй, проговорим не меньше часа. Я прикажу подать сюда?

Путешественники уселись в мягкие кресла из светлого резного дуба, обитые кожей оттенка жженой умбры с карминовым отливом. Все решили пить кофе (или, как на старый манер говорил Остроумов, «кофей»).

Трудно себе представить, чтобы в былые времена употребляли кофе перед обедом или ужином. Однако с появлением так называемого снегиревского кофе напиток этот стал обыкновенным и перед трапезой, тем более что врачами действо это всячески приветствовалось.

Автоматы устроили столик, принесли поднос с дымящимися чашками, пузатой сахарницей и тремя сиропницами с мятным, карамельным, ванильным сиропами. Чашки были из тонкого фарфора, черного, украшенного изящными золотыми кудринами, с ручкой-змейкой, склонившей головку набок и смотрящей на пьющего.

– Какой чудесный прибор! И кабинет – одно изумленье! – произнес Волховский весьма искренне.

– Право, пустяки! – ответил купец, про себя отметив манеры молодого офицера: и комплимент, и верно взятую с блюдцем чашку, и меру паузы во всех этих действиях.

«А по рассказам Ивана, горяч душой. И вовсе не горяч, а более похож на человека долга, чести и манер», – подумал Остроумов.

Сам он позволял себе погорячиться или увлечься, но сознавал это вполне и видел всегда тому пределы, знал, что называется, место и время. И по законам, которые ведомы лишь докторам, изучающим человеческие души, его привлекали люди холодные и строгие.

Ермаков отхлебнул горячего напитка и довольно зажмурился.

– Неужто венерианский?

– Он самый! Пока вы летали, прибыла партия. И знаешь, кто там всем заправляет?

– Кто же?

– Киселецкий!

– Кисе… Васька Киселецкий?

– Он!

– Я помню его у нас на углу, простым торговцем… Как же их звали, эти сладости…

– «Ю-Питерские»!

– Точно, «Ю-Питерские», с большой литерой «П»! С адмиралтейством на фоне Юпитера. Нет, ты гляди каков!

– А то! Целым куполом, считай, заправляет! Разбогател!

– Ну, Васька всегда денежки любил. Но, кстати, не жадничал, помогал, если кто в нужде оказывался.

Ермаков отпил еще и, поставив чашку обратно, наклонился чуть в сторону Остроумова и спросил, понизив голос:

– Володя, ты прости мою бесцеремонность, но что же с младшенькой, Ольгой? Не видать ее. Уж не приболела ли?

– Здорова она, все с ней хорошо… Вот только… – Остроумов всплеснул руками, хлопнул себя по коленям. – Ах, это в двух словах не скажешь! Все хорошо!

Он налил в кофе мятного сиропа, перемешал, подул на темную гладь, отгоняя пузырьки, отпил сразу большой глоток, выдохнул и улыбнулся, чуть делано, как бы не допуская никаких сомнений в том, что все в его доме ладно и сложности – суть обычные житейские дела.

– Ваня, рассказывай скорее! Как же все случилось?

Ермаков взглянул на своего помощника, поправил манжеты и начал свой рассказ.

2. Десятая экспедиция «Витязя»

Прежде чем перейти к повествованию об экспедиции, уместно будет рассказать славную историю «Витязя», дабы читатель мог в полной мере оценить те усилия и масштабы человеческой деятельности, значимой частью и яркими представителями которой выпало стать Ивану Игоревичу Ермакову и его команде.

После того как в окрестностях Светлого пояса – сферы радиусом три мегапарсека – стали одну за другой открывать подобные Земле планеты, был образован Императорский корпус дальних изысканий. Штаб его обосновался на Земле, в Москве, а основу флотилии составили военные корветы. Главная причина такого выбора заключалась в том, что корвет был самым малым кораблем, на котором возможен монтаж лодыгинского искривителя. К тому же большая серия корветов, построенная в самом начале нового космического века, почти не отличалась своим устройством, имела одинаковые корпуса, была надежна, проверена временем, но для военной службы к тому времени порядком устарела.

«Витязь» был особенным кораблем, в своем роде памятником уходящей эпохе. Под командованием адмирала Камарова «Витязь» нанес на звездные карты Семилунск и Екатериномир, при его участии отвоевали поселенцы у ползариев Дальнекузнецк. Межгалактические странствия и опасные приключения оставляли порой на корпусе страшные отметины, и на стене центрального поста множились таблички с именами героев, сложивших жизни ради команды, корабля, свободы, знания, ради процветания империи и каждого ее жителя.

В тридцатые годы Корпус дальних изысканий начал пополняться кораблями, специально сконструированными для экспедиций. Несмотря на это, несколько корветов продолжали нести службу. Были у них свои преимущества, о которых любопытный читатель всегда может узнать из книг, этому вопросу посвященных.

Но помимо различных материальных соображений имело место кое-что особенное: некоторые корабли считались счастливыми, будто находившимися под охраной высших сил. В те моменты, когда неминуемо должны были они погибнуть, обстоятельства вдруг становились на их сторону. И раз за разом случались эти истории именно со старыми корветами. Можно возразить, что дело здесь вовсе не в удаче, а в том, что ею сумел воспользоваться капитан, или же посмотреть на эти чудеса под таким углом: будь на этом месте корабль более современный, не потребовалось бы и чудес. Все это отчасти справедливо. Но человеческая природа в любые времена одинакова. Людям требуется верить в удачу, в то, что есть для них надежда и там, где кончаются их возможности и отступают наука и техника.

Из пятерых остававшихся в строю корветов огонь войны пережил только «Витязь». В 70-х годах Корпус страдал от недостатка кораблей. «Витязь» прошел модернизацию и вернулся на службу.

25 октября 2890 года «Витязь» с командой из ста семи человек на борту вошел в искривитель, расположенный подле станции Порт-Арктур. Путь космоплавателей лежал к безымянной галактике в созвездии Центавра, на окраинах которой астрономы открыли две планеты, предположительно похожие на нашу Землю. Впервые человек направлялся к только что обозначенным звездным системам, не был еще установлен приемник-искривитель, не существовало точного маршрута через пространство Лодыгина. Пусты были карты новых, неоткрытых областей, и лишь несколько пометок на них обозначали те явные опасности вроде черных провалов и массивных звезд, которые были уже известны ученым.

Пространство Лодыгина – темная изнанка нашего мира, свернутого непостижимым для человеческого разума образом, обратная сторона космоса (или, как любят теперь писать в журналах, «сверхкосмос») – даровало людям возможность скорых путешествий по Вселенной. Оставим пока в стороне (что сделал и Ермаков) рассказ о том, как боролась отважная команда с красным туманом, как отказали генераторы в поле холода и только в последний момент на замерзающем корвете удалось механикам запустить их. «Витязь» уклонялся от вовремя обнаруженных наблюдателями вулкаров и притяжалей, штурманы денно и нощно анализировали карты, правя курс и порой одной лишь интуицией уводя корабль от столкновения с теми грозными силами, которые царствуют в чуждом человеку мире.

За сорок дней пронесся «Витязь» через одиннадцать миллионов световых лет и вынырнул в обычный космос неподалеку от первой своей цели – небольшой планеты, названной сначала Райским Садом. Вся она, как и предсказывали ученые, утопала в растительности. «Климат для жизни самый благоприятный. Следов цивилизации не наблюдаю. Атмосфера для дыхания человека не подходит, но данное препятствие легко может быть устранено за год работы оземельной станции. Отправляю на поверхность катер-челнок», – так радировал Ермаков на Землю.

Однако связь с катером сразу была потеряна. За густыми облаками не было никакой возможности разобрать, что же случилось на планете, что стало с двадцатью учеными, офицерами и матросами: катер попросту пропал с экранов радиоскопа. Ермаков принял решение тотчас лететь на поверхность. С собой он взял только троих имевших боевой опыт офицеров и пятерых матросов.

Место посадки в центре единственного материка, по всем измерениям видевшееся с орбиты твердью, оказалось глубоким болотом. Быстро найдено было место, где затонул первый катер, и спущен зонд, обеспечивший связь. Капитан и его команда начали готовить операцию по подъему. Работа шла в сложнейших условиях: второй катер вынужден был висеть в воздухе, а люди – прыгать по корням деревьев в герметичных костюмах, ежесекундно рискуя свалиться в клейкую субстанцию, из которой без посторонней помощи не выбраться. Имевшиеся на катере надувной спасательный плот и часть емкостей с кислородом и водой были превращены в понтоны, установлены были лебедки, дополнительной силы которых должно было хватить для вызволения скованного трясиной челнока.

Но в тот момент, когда команда спасателей готова была начать подъем, на них со всех сторон набросились ужасные существа, поначалу принятые за растения и до этого времени ждавшие удобной для атаки минуты.

– И вот эти адовы порождения окружили нас дюжиной! – взмахнул Ермаков рукой. – Нет, больше, больше их было! Сами по топи ходят как по лугу, быстрые, клювы у них, рук-ног по шесть пар, когти – что твой серп!

Он отпил кофе из заново принесенной автоматами чашки и промокнул губы платком.

– Ты, Володя, меня знаешь. Я всякого повидал и редко так расхожусь. Но здесь мои люди стояли беспомощные, шевелились уже под нами эти корни, и бог его знает что еще бы высунулось. Выхватили мы пистолеты, да на такой близости что от них толку? Уже рукопашная пошла. Они, эти штуки, как из палок сделаны. Матроса моего прихватил один, костюм ему разорвал. Я туда. Кортиком колю – как в дерево бью. Но оттащил. Упали мы на понтон, из плота надутый. «Только не здесь, приятель! – думаю. – Не дам я тебе, инопланетной твари, понтон повредить! Лучше утону с тобой, поганцем, вместе!» Держу его за руки-палки, а два когтя уже у самого горла моего. И тут Димка!

Ермаков взглянул на помощника, который готовился стойко перенести самое, быть может, сложное испытание для человека его склада.

– Бросился к нам, ударил чудище в центральную его ветвь… или пускай будет ствол. В этот ствол ударил. Сразу оно сжалось, как паук над огнем! «Бейте, – кричит, – в красный узел! Там у них слабина!» Тут уж мы показали, что такое флот! Всех за три минуты отправили куда положено! И Димка был просто тигр – нет, барс – в белом костюме!

Остроумов слушал рассказ затаив дыхание, не смея вставить слово и лишь кивая или хватаясь в самые острые моменты за бороду. Зная уже в общих чертах произошедшее из газет и междусети, он не мог не пережить все заново, так, как если бы сам находился в то время на чужой планете.

– А что же тот матрос? С порванным костюмом, – подавшись вперед, спросил он, нахмурившись.

– Быстро в катер донесли, спасли. Он молодцом держался, хитро так лег, чтобы не тонуть и кислород не терять. Мои ребята паники не ведают! А вот с первого катера один матрос, Андрейка, погиб.

Ермаков сжал губы и посмотрел в окно.

– Младший. По возрасту младший, понимаешь?.. Такие дела. В первый челнок его брать было против правил – опыта недоставало. Но он так упрашивал… Сели они на болото, а оно странное, очень странное. Сначала вроде плывешь, даже стоишь на нем, а потом вдруг тонешь. Резко пошло все вниз, он не успел заскочить и закрыл люк снаружи. Знаешь же, там есть ручка. Думал, конечно, выплыть, да вот… потонул. А команду спас, поскольку ежели сразу не закрыть, то после уже не выйдет.

На минуту в комнате воцарилась тишина. Все трое чувствовали, что так надо, правильно. Наконец капитан вздохнул.

– Царствие ему небесное. Я государю направил вместе с рапортом предложение планету из Райского Сада переименовать в Андреевские Топи. А дальше была Сиренея…

– Наслышан уже, наслышан! – постарался бодрым тоном вывести беседу из туч тяжких воспоминаний обратно, в ясную синеву радостной встречи, Остроумов.

– Во всем чудеснейшее место! Скажи, Дмитрий Алексеевич?

– Точно так. Чуть полегче Земли. Дышится свободно без всяких костюмов.

– И повсюду луга сиреневые, как в сказке! У меня, кстати, подарок есть. Не думал же ты, что я без сувениров к тебе?

Ермаков взял со столика оставленную там ранее небольшую шкатулку, сделанную из темного дерева. Все встали. Капитан распахнул крышку. Внутри, в бархатных углублениях, покоились три маленьких сосуда. Он протянул шкатулку купцу.

– Подземные ключи Сиренеи! Воды, текущие там из стен пещер. Замечательное местечко! Пока я не рассказывал о нем, только в рапорте… Нет, погоди, сейчас не открывай! После оцени. Добро?

Остроумов удивленно поднял бровь, прикидывая, куда клонит его друг.

– Добро! Спасибо тебе, Ваня!.. Что же, дамы нас, поди, заждались, пора к ним спуститься!

Купец щелкнул кнопкой на часах, подзывая домового.

– Яшка! Скажи, что мы идем!

За одетыми в богатый переплет окнами усадьбы по светло-синему московскому небу так же, как и тысячу лет назад, плыли ярко-белые облака.

3. Свет окон его

По правую руку от Тверской улицы в Москве располагается один известный переулок. Знаменит он в первую очередь трактиром на углу, притягивающим к себе всяческие происшествия и попадающим то в местные газеты, а то и на страницы межсетевые. Навещают его люди довольно известные, большей частью из музыкальных кругов, поэтических и так далее – то есть люди искусства.

Подальше от того трактира (имевшего, как и ныне, вывеску «Пиковский») находился в те годы трехэтажный доходный дом, архитектурой своей не примечательный, но вида богатого, с большим количеством прислуги. Принадлежал он вдове князя Липгарта, Антонине Павловне Липгарт. Уже несколько месяцев в этом доме занимал бельэтаж (а сказать правду – весь дом, ибо не пускали туда других постояльцев) молодой поэт и актер кинематографа космической популярности Евгений Радин.

Сын извозчика и мещанки, Радин успел за свое детство стать свидетелем достаточного количества больших и малых семейных трагедий. Отец пил, влезал в долги, волочился за женщинами, скандал следовал за скандалом. Семья жила бедно, постоянно переезжала с места на место в поисках нового пристанища, которое вскоре опять не могла оплачивать. Родителям приходилось упрашивать теток, дядек и бабок вступиться, и здесь ребенок, сам того не ведая, становился единственной причиной, по которой оказывалась помощь. А когда Радину исполнилось шесть лет, отец бросил семью и сбежал на Марс.

Мать Евгения была дальним потомком европейских норфинов, женщиной себялюбивой, с резким характером и тяжелой рукой. Слишком многое в сыне напоминало ей его отца, и по этой одной причине Евгений никогда не получал от матери той любви, которая является главной жизненной энергией любого ребенка и которая во многом определяет его характер.

Неизвестно, как бы сложилась судьба Евгения, если бы сердобольные родственники не отдали его в Московское театральное училище. Здесь семена талантов, получив нужную почву, на глазах у всех произвели на свет цветок невероятной харизмы и обаяния. Цветок этот, однако, напитывали изнутри два главных желания, сложившихся из детства: желание богато жить и желание быть любимым. Кино дало Евгению Радину и первое, и второе.

В ночь перед приездом Ермакова через дорогу от дома вдовы, занимаемого Евгением, можно было заметить одинокую фигуру – молодую девушку, стоящую под сухой липой. На девушке было прямое черное платье с открытым вырезом каре на груди, по всей длине украшенное кружевными лентами. Через подол его проходил косой разрез, зашитый золотой нитью. Такой наряд был популярен у молодежи, именовавшей себя мрачниками. Волосы с переливом из медного в бордовый, сложная укладка с начесом и завитыми локонами, стянутыми сзади, украшения из марсианских рубинов, дорогая машинка последней модели в руках – все выдавало в ней девушку из состоятельной семьи. Взор ее был прикован к комнатам липгартовского дома, сияющим в ночи ярким электрическим светом.

С самого обеда сидели у Радина лицейский друг, рыжеволосый московский повеса Константин Залатаев, и три молодые девицы. Играли в карты, ели, выпивали, слушали, качая головами, рассказы Евгения о тяжкой актерской доле. Дождавшись, когда стихнет очередной приступ хохота над очередной вульгарной шуткой, высокая блондинка поймала руку Евгения.

– Женэ, Женэ! Теперь я тебе погадаю!

Женэ – так сегодня звали Радина. Одной из прихотей Евгения было давать себе новое имя на вечер. Женэ – псевдоним известного комика и актера, погибшего в год начала войны, всеми любимого толстяка в соломенной шляпе.

Радин отдернул руку, попытался застегнуть манжету, но тут же бросил это занятие.

– Люси, это скучно!

– Но ты же обещал!

– Евгеша обещал, а сегодня я не он. – Радин хлопнул в ладоши. – Это скучно! Разве ты не умеешь чувствовать, что для мужчины скучно, а что нет? – Он повернулся к двум девушкам, сидящим в обнимку на диване. – А вы умеете ли чувствовать?

Радин схватил за руку миниатюрную шатенку с большими, блестящими, уже не трезвыми глазами и заставил ее подняться.

– Ну, Дарья, отвечай: умеешь?

Из коридора донесся грохот, послышались ругательства. Дверь распахнулась, в комнату ввалился (точнее, вполз на четвереньках) Залатаев.

– Твои автоматы разбили выпивку. Давай их с крыши скинем.

– Нет, – коротко ответил Евгений и посмотрел на приятеля взглядом, каким взрослый смотрит на провинившегося ребенка. – Встань уже… И вот что… Будем танцевать! Движение – вот что не скучно для мужчины!

Ко второму часу ночи пришла кому-то в голову идея играть в переодевания. Были бесцеремонно разорены платяные шкафы с актерскими костюмами, которые держал у себя Радин, и еще долго мелькали в окнах тела – то разодетые пиратами или разбойниками, то полуголые. Седой эконом, безуспешно пытавшийся задремать в качающемся кресле в угловой комнате первого этажа, морщился от криков и никак не мог понять наказ хозяйки «во всем Евгеше способствовать, чтобы не знал он ограничений, кроме закона».

Невозможно красивый собой, высокий, широкоплечий, с несколько полными губами, широким подбородком и правильным прямым носом, блондин с пронзительным взглядом серо-голубых глаз, которые он никогда не отводил первым, – таким Радина знали на тридцати двух планетах и нескольких десятках космических станций. Любой фильм с его участием неизменно собирал полные залы. Слава эта выросла прежде всего из ролей совершенно отрицательных. Ролей, как скажет человек, знакомый с кухней этого искусства, приговорных: легко могут они продлить тень сыгранного образа на всю карьеру, положим, понимаемы критиками и бог знает как влияют на отношение к актеру простой публики. Однако игра Радина раз за разом придавала этим образам неожиданных красок, выворачивала все так, что зритель начинал сопереживать, видеть даже в убийце человека и, к собственному удивлению, жалеть его. Сейчас, купаясь в славе самых разных видов, имея возможность развлекаться так, как желает его душа, Радин стал вдруг обнаруживать нечто тревожное, грозящее пошатнуть сами основы его сложившейся яркой жизни: эта жизнь начала ему надоедать.

Так и сегодня. Вдруг без причины Евгений разозлился. Только что он вместе с Костей Залатаевым, изображая тигра, гонялся за девушками, перебегал из комнаты в комнату, отталкивая с пути стулья, спотыкаясь, натыкаясь на углы… И вдруг встал прямо, подняв глаза к потолку, посреди большой гостиной и бросил в двери полосатую накидку.

– Мерзость.

Друзья непонимающими глазами уставились на него, стоящего в льняных брюках и распахнутой сорочке посреди комнаты. Радин обвел гостей хмурым взглядом и громким, чуть дрожащим и совершенно трезвым голосом произнес:

– Все это мрак, пурга и дым. Во мне их вовсе не осталось. Другого жду, хочу другим груди своей наполнить ярость. И ненавидеть я хочу то, что люблю душою всею, и… Убирайтесь! Пошли все вон! К черту, к черту!

Радин смахнул со стола карты, и они, будто сухие осенние листья, поднятые порывом ветра, закрутились в наполненном ароматами дорогого шампанского и ликера, застоявшемся, тяжелом воздухе и рассыпались по темному паркету. Залатаев, тоже бросив на пол свою накидку, подошел к Радину, явно намереваясь что-то возразить, но Евгений схватил его за ворот и поволок к дверям.

По переулку проехал извозчик. Свет фар скользнул по деревьям и выхватил из темноты шатающиеся фигуры, в сопровождении двух автоматов спускающиеся по ступеням. Мобиль, скрипнув шинами, развернулся, и фары оказались направлены точно на девушку, стоящую по-прежнему возле старой липы. Произошло это совершенно случайно, но было тотчас замечено всей компанией.

– Гляди, это Остроумова!

Девушка, которую Радин называл Дарьей, путаясь в складках платья и отталкивая руки подруг, обошла мобиль.

– Ты чего здесь забыла? Думаешь, нужна ему?

Ольга – а девушкой в черном платье действительно была младшая купеческая дочь – молчала, но не отворачивала головы и смотрела на существ (так она сейчас назвала их про себя), ей противных, чуждых, противоположных по духу и ничего не понимающих, паразитов, пользующихся слабостью Евгения. Мысли эти придавали ей сил, и нахмуренные брови над горящими ненавистью глазами демонстрировали эти силы столь очевидно, что вторая девица, качаясь и с трудом выговаривая слова, обняла подругу за шею и потянула в сторону улицы.

– Да п-пойдем уже, далась тебе эта моль!

Радин провожать не вышел. Через окна второго этажа слышно было, как укатил извозчик. В доме стало тихо и одиноко. Евгений докричался до автоматов и приказал открыть все окна. От гостей остался только воздух, пропитанный еще недавним весельем, и неясно было, когда он посвежеет настолько, чтобы не вызывать в груди какой-то непонятный комок животной ярости, ненависти ко всему сегодняшнему вечеру. Вокруг царил беспорядок, и надо было срочно приказать все убрать, но при этом не хотелось видеть и слышать эту уборку.

Радина охватило странное чувство страха и тоски. Он достал бутылку коньяка, отпил прямо из горла, сел посреди комнаты, поднял одну из карт. Из-под пятилучевых корон на него смотрели два бородатых короля, один – прямо, другой – вверх ногами, выглядывая из-под первого. Подле каждого сияло алое сердце. Так он просидел, должно быть, минут пять, затем бросил карту и лег.

Ему послышались легкие, осторожные шаги. Кто-то стоял в дверях, стоял и смотрел на него, и он чувствовал этот взгляд.

– Жан…

Так, по имени одной из прошлых ролей, называла его только Ольга. Он отчего-то сразу это принял, хотя обычно сам навязывал другим обращение к себе… Нет, было еще одно исключение – вдова с этим «Евгеша». Но это другое, это надо было терпеть.

Радин поморщился.

– Зачем ты пришла? Сегодня другой день.

– Не наш день, знаю. Я хотела просто посмотреть в твои окна.

– Какая глупость! И что ты увидела?

– Одиночество.

Радин повернулся и с удивлением посмотрел на девушку снизу вверх. Неожиданный и до невозможности острый, ловкий ответ как-то отрезвил его.

– Все равно это глупость. Хотя ты и права.

Ольга улыбнулась. Она села рядом, и минуту двое молчали, глядя в темное окно.

– Да, глупость, – наконец произнесла девушка, придвинулась к нему и положила руку ему на плечо. – Расскажи мне в стихах, какая это глупость. Сможешь?

Радин рассмеялся звонким долгим смехом. Затем попытался встать, но все вокруг него вдруг начало вертеться и качаться, паркет стал палубой корабля, брошенного в самый ужасный шторм. Он сделал шаг и упал бы головой точно на лежащего рядом бронзового амура, если бы девушка не подхватила его. Он сказал что-то еще, должно быть грубое или неприличное, и, кажется, бросил пепельницей в автомат, пришедший на вызов Ольги. На этом моменте занавес долгого дня опустился окончательно, и следующие одиннадцать часов Евгений Радин проспал, не помня и не чувствуя ничего.

4. Горенье чувств

Солнце катилось к закату, а вернее сказать, планета прятала от него в прохладу тени уставшую ото дня дольку. В парках распевались соловьи, по набережным тянулся легкий туман, в столице зажигали свет – начинался вечер.

Ольга возвращалась домой. Свернувшись на мягком диване электрического мобиля у двери, в углу, она смотрела на вечернюю Москву с тоской в сердце. Ей хотелось приказать отправиться к Лунному мосту, забраться на перила и сидеть там, держась за фонарь. Еще лучше, чтобы Жан-Евгений случайно увидел ее там, проезжая мимо – нет, лучше проплывая внизу по реке, – и чтобы ее силуэт отпечатался в его памяти навсегда. Извозчик по указанию Ольги ехал не через Моховую и Остоженку, а большим крюком, через Сергиевский мост. Встречные огни изредка вспыхивали за стеклами, заставляя блестеть полированное дерево и украшения. Звуки снаружи почти не проникали в салон, двигатель работал тихо. От этого все казалось ненастоящим, слишком комфортным. Мир стал картинкой, и девушка, желая приблизить к себе реальность, наклонила маленький рычажок, опускающий стекло… Прохладный воздух, предзакатное небо и шум города, бессмысленный и вечный. Ольга заслушалась его, представляя, что это шум моря и она брошена в него и плывет теперь в ночи, обреченно ожидая, когда разрешится ее судьба. Как выглядело бы ее платье? Хорошо ли? Подходящее ли это платье, чтобы плыть по воде? Одежда порой становится мерзкой, когда напитывается водой, но изредка, наоборот, изящной. Ольга стала искать на машинке фотографии, подтверждающие то и другое…

Прибыли. Перстень прикоснулся к поданному для оплаты блюдцу, каемка вспыхнула золотом, и одновременно зазвенел колокольчик в машинке Ольги. Извозчик бросился открывать двери.

Ей нужно было теперь как можно незаметнее добраться до своей спальни. Ольга чувствовала себя виноватой за ночь и день, виноватой в первую очередь перед матерью. По дороге домой она написала на машинке длинную телеграмму, в которой просила прощения за причиненные волнения. Телеграмма была доставлена и прочитана – таким образом Ольга считала возможным не объясняться с родителями о прошлой ночи. Мать имела обыкновение отвечать дочери сразу (по крайней мере, по возможности скорее), и прочитанное, но вдруг оставленное без ответа послание говорило, казалось, о чем-то. Ольга не хотела думать об этом, а лишь о том, чтобы избежать всяких объяснений сегодня.

Ворота ей открыл садовник Тихон, автомат из старых, служивший при усадьбе с самой постройки.

– Я с боковой поднимусь, не беспокой никого, – произнесла девушка, не поворачивая головы и не глядя на садовника.

Однако автомат преградил ей путь.

– Не велено.

– Что не велено? Я тебе говорю, хозяйка твоя! Поди, открой мне.

– Велено вас встретить и проводить в парадную.

– Да кем же велено?

Автомат промолчал. Ольга холодно, чуть сузив глаза и поджав губы, взглянула на него, но более не стала упрямиться.

Оклик матери застал ее на середине пустой залы, в самом центре большого цветка из наборного паркета, который повторял в ломаных линиях живописное украшение потолка. Анна Константиновна подошла к дочери, показав жестом стоящему в боковых дверях автомату удалиться.

– Ты думаешь, я буду ругать тебя. Я должна бы ругать, ведь есть за что. Но сейчас скажи мне только одно: все ли с тобой хорошо, не обидел ли кто тебя?

– Нет, все хорошо, – не поднимая глаз, ответила тихим голосом Ольга.

– Опять была у него?

Девушка молча кивнула. Анна Константиновна вздохнула. В ней шло сейчас противостояние множества чувств, и с большим трудом удалось ей ни одному из них не поддаться и оставить трудный разговор до следующего дня.

– Я вижу, ты не спала совсем. Ступай к себе, я прикажу чего-нибудь…

– Не надо.

Девушка направилась к лестнице, мечтая сейчас только об одном: чтобы не столкнуться более ни с кем из домашних.

Войдя в спальню и задвинув тяжелые парчовые шторы ненавистного ей персикового цвета, она села на угол кровати, открыла на машинке дневник и принялась быстро водить пальцем по буквам на экране: «Упасть сейчас на кровать, чтобы проснуться в какой-нибудь другой реальности, в мире мрачном, населенном холодными существами, нас во всем превосходящими, во дворце их на высокой скале…»

В спальню все же принесли поднос с молоком и ревеневым пирогом – непрошеный, но желанный. Дом полнился обычным вечерним движением, но более никто Ольгу не беспокоил.

Она дождалась одиннадцати, когда все стихло, и босиком, чтобы не создать шума и чтобы «телом почувствовать хладную сущность Вселенной», вышла из комнаты и поднялась по узкой лестнице в башенку правого крыла. Здесь было заброшенное место, которое приказали заколотить, но она тайно открыла его и сделала «убежищем» – непременным для всякого мрачника элементом жизни.

Сидя в углу, на дощатом полу, она писала скрытому за именем Варвара собеседнику (являвшемуся, впрочем, молодой питерской лицеисткой). Диалог их, возможный в любое время без всяких слов благодаря междусети, связывающей миллионы машинок на десятках планет и космических станций, будет одному читателю скучен, но другому любопытен, потому я приведу его здесь целиком. Мрачники избегали восклицательных знаков, следили за написанным, чтобы диалог был «поэтическим», никогда не обращались друг к другу по имени, старались общаться после захода солнца, поскольку свет его якобы вредит чувственному душевному процессу.

Ольга: Они думают, я неискренна. Что увлечение мое от моды частью, частью от лет. Не объяснить никак. Разнятся так понятья – понятья чувств у наших поколений.

Варвара: Они понять не смогут, так что все пустое. Прошла я через это. Многие прошли.

Ольга: Скажи, ты тоже думаешь, что изменяется она, любовь?

Варвара: Любовь?

Ольга: То, что зовется этим чувством. Читаем мы о нем в известных книгах, еще в учении, затем и сами. На их примере объясняют молодым. Но ведь тот век ушел, у нас уже другое. Родительское поколенье живет еще всем этим расширеньем – устройство нового, планеты, суета… Не успевают люди осознать, как мы малы теперь. Мир стал ужасно больше, а жизнь все так же коротка. Идет вокруг все словно бы само, под действием каких-то бо́льших сил, никак не изменить его теченье. Для разума, должно быть, чу́дная картина. Но для сердец для одиноких наших ни в чем нет смысла, кроме чувства, и чувство же оправдывает все… Прости, я, верно, говорю один сумбур…

Варвара: Нет, что ты. Слова твои как будто с губ моих сорвались.

Ольга: Что делала бы я без вас? Я не разобрала бы даже, что это есть за чувство… Знаешь, ради стихов его готова я на все. Ведь смерть придет к нам рано или поздно. И победить ее один лишь только способ – стать музой для стихов или картин, которые все так же вечны. Жить в них, стать их героем.

Варвара: От этих слов сильнее бьется сердце. Все тлен. Возьми, творец, мой образ.

Ольга: И мой.

Варвара: Для этого вся наша красота.

Ольга: И хрупкость, и страданье.

Варвара: Жаль, не рисую я и не пишу стихов.

Ольга: Мы по другую сторону, но и без нас искусство невозможно. Без обреченного горенья чувств.

Варвара: Как сказано. Я с этим проведу теперь всю ночь.

Ольга: И я.

5. На Марс

Двое суток, следующих за упомянутыми событиями, провел Остроумов в делах купеческих, и подарок Ермакова был на время оставлен нетронутым в шкафу за стеклом, по соседству с вырезанным из бивня доисторического гиганта мальчиком с дудочкой, дальнекузнецкими колокольчиками (предметом дорогим и у купцов обязательным в силу поверья, что звон альдебарита дарует удачу в сделках), а также прочими чудесными мелочами.

Спешка для купца – самое вредное, так считал Остроумов. Спешка может любое дело направить по дороге, в конце которой выяснится, что все следует переделывать и чтобы только вернуться к прежнему состоянию, требуются силы, деньги и время. В этом он отличался от молодых купцов своей гильдии и уж тем более от носителей гильдейских печатей новых планет: те любили и риск, и скорость.

Любовь эта проистекала из всяческих исследований, графиков и прочей информации в междусети, до которой жаден сейчас любой человек, открывающий свое дело, и подогревали ее истории быстрого успеха, повсюду воспеваемые. Остроумов, однако, видел это так: бывает успех из риска, но на один такой случай приходится тысяча разорений. Успех этот случаен и не происходит из выгодности риска, а сравним с игорной рулеткой. Но высоко взлетевший вдруг делец верит, что открыл тайные рецепты, и пишет о них книги. Книги эти читаются другими, молодыми и страждущими скорой прибыли, и снова и снова бегут они, теряя шапки, нырять во всякие авантюры, коих век космический дарит великое множество.

Причины осторожности купца лежали в его семейности и истории. Владимир Остроумов получил капитал в наследство от своего отца. Вместе с капиталом, складами, торговыми местами и заводом по производству масел и бальзамов разного рода перешла к нему грамота с золотой цифрой, украшенной дубовыми листьями, – место в первой купеческой гильдии.

Родители Владимира, Ростислав и Екатерина Остроумовы, погибли во время ракетной атаки на земные города, случившейся в самом начале Русско-марсейской войны, 29 декабря 2870 года. Владимиру в то время было уже тридцать два. Он принимал деятельное участие в предприятии отца, учился, много читал, много путешествовал, заменяя не отличавшегося крепким здоровьем Остроумова-старшего на сделках, требовавших космических перелетов. В день атаки Владимир оказался далеко от Земли. Не сразу он узнал о трагедии, а смог добраться до разрушенного дома лишь спустя два месяца, когда была снята осада планеты и угроза ракетных ударов миновала.

Не в характере Остроумова-младшего было впадать в отчаяние, винить во всем себя одного и позволять этому (из любви сотканному) чувству вины ослабить волю. Дело его семьи должно было жить, и поскольку теперь оно несло для Владимира особое значение, с самого первого дня новый глава торговой фамилии был прежде всего настроен сберечь, не растерять и уж после думать о приумножении.

Отец Остроумова мечтал однажды заняться духами – вершиной мира косметических средств (как сам он говорил про это свое желание). Но если с торговлей – то есть с правильным выбором чужого товара, правильной рекламой и так далее – все шло успешно, то собственное производство оставалось делом, к которому не так просто подступиться. Надо было понимать, чувствовать, погрузиться в большой и особенный мир, в его историю. Надо было тратить, и тратить много, чтобы показаться на самом верху с чем-то, за что люди будут готовы так же много заплатить.

Владимир Остроумов, обладавший большим талантом понимать запахи и видевший удовольствие в их создании, истово желал исполнить мечту отца. Но он шел вперед нерешительно, с какой-то постоянной оглядкой на возможную неудачу. На счетах Остроумова еще со смерти родителей лежали большие деньги, он их не трогал. И если раньше высокий процент хотя бы отчасти оправдывал такое положение, то сейчас капитал этот больше напоминал мертвый груз, клад, непонятно для чего зарытый «на черный день», и Остроумов как купец корил себя за это, но как муж и отец оправдывал, и деньги оставались нетронутыми и тогда, когда в руках оказывался шанс предприятию и фамилии вырасти и встать в один ряд с известными и большими домами, попасть в высший свет столицы.

* * *

Пятнадцатого числа, когда дело шло к ужину и уже накрывали автоматы большой стол, Остроумов, сжимая черный кожаный футляр с машинкой, быстрым шагом вышел из кабинета. Анна Константиновна, увидевшая его с балкона и понявшая по одной походке мужа, что стряслось что-то неладное, поспешила к нему вниз.

– Анна, любовь моя… Не знаю, как и сказать тебе. Лечу сейчас же на Марс.

– Что там стряслось, Володя? – спросила она, вздохнув, однако, свободнее, так как речь шла о Марсе и, значит, не касалась происшествия, чем бы оно ни было, ее детей и вообще Земли, то есть была по отношению к дому внешним.

Приказчик марсианской фактории Елеев писал Остроумову, что случился пожар. Старик не сдерживал эмоций, но даже без этого дела были тревожные. Купец, однако, быстро взял себя в руки и постарался эту тревогу и суть дела от супруги утаить.

– Да какая-то неразбериха возникла, сам не пойму, – махнул он рукой. – А без меня невозможно решить проблему. Вот и полечу.

– Так срочно? Что, надо прямо сейчас?

– А чего откладывать? Нет, это нельзя откладывать.

– Ну хоть поужинай с нами. Сегодня расстегай твой любимый, с семгой, и печеная куропатка…

Купец зажмурил на секунду глаза, мотнул головой.

– Эх! Я рад бы, рад бы! Но все решено уже.

– Значит, надо ехать? Лететь?

– Надо, душа моя. Простишь?.. Я сам не рад. Я срочность ты знаешь как не люблю.

– Ну что ты, раз надо…

Остроумовы не пререкались, если дело касалось серьезных вещей. Анна Константиновна никогда на словах не корила мужа, если даже казалось, что он выбирает купеческое вперед домашнего. Ей было понятно хорошо, что домашнее в том виде, в котором оно сложилось, существует благодаря купеческому.

В двери вошел автомат. Он дождался, когда хозяин дома повернется к нему, и произнес:

– Илья Матвеевич прибыли, ожидают вас в мобиле.

Остроумов обнял жену.

– От меня обними дочерей. Надеюсь, это ненадолго.

В сопровождении автомата он прошел по прямой через зал и скрылся за дверями. Анна Константиновна вздохнула, губы ее зашевелились в беззвучной молитве.

* * *

Большой мобиль, выкрашенный перламутровой краской, с просторным салоном и широкими окнами, прикрытыми шторками персикового цвета, катился по недавно проложенной дороге на юг, в Домодедово. Остроумов, устав от потока известий, захлопнул крышку чехла с вышитыми золотом инициалами, отложил машинку и повернулся к своему спутнику.

– Илья, по твоей части есть какие-нибудь предупреждения?

Рядом с ним сидел человек, выглядящий лет на сорок, в черном костюме-тройке, немного старомодном. Коротко стриженная голова, скуластое гладкое лицо, узкие темно-карие глаза под густыми бровями и прямая осанка говорили опытному глазу о большой воле, а неопытному казались недостатком светской тонкости. Человек этот часто появлялся вместе с купцом на сделках, сопровождал его в дальних полетах и окружающим был представляем не иначе как «деловой партнер Коршун Илья Матвеевич, ценитель искусств и скачек». В действительности же был он отставным офицером разведки, мастером фехтования, прекрасным стрелком и личным охранником Остроумова.

Илья, продолжая смотреть вперед, на бегущую дорогу, после полуминутного раздумья ответил:

– Из последнего – в Красном было позавчера что-то нехорошее. Туда я не советую.

– Красный-то нам не нужен, что нам Красный…

– И все же это рядом. Желательно выбирать дорогу.

– Я полагаюсь на тебя… Эх, что ж не делается там, на Марсе, спокойнее, отчего никак не могут люди просто жить…

Илья промолчал. Остроумов открыл дверцу в перегородке, отделявшей их от автомата-извозчика, взял стакан охлажденной мятной воды, запечатанный блестящей золотистой крышкой, осторожно снял ее и, откинувшись назад, приложил хрусталь к губам.

Справа от дороги, за полосой леса, угадывалось большое поле. За ним начнется снова лес, высокий и темный. Перейдет он в березовую рощу, за которой луг сбегает к реке. На излучине реки, на холме, в тени дубов и кленов, стоит старая кирпичная церковь. В этих местах провел Остроумов детство – время, когда можно не думать о том, чтобы сохранять, а можно и нужно брать и усваивать, принимать знания, сталкиваться каждый день с новым и удивляться.

Белый летний дом в два этажа с широкой верандой, на которой отец сидел вечерами с книгой. Фруктовый сад, небольшой, но очень ухоженный, с дорожками и скульптурой девушки, держащей в руках венок. Здесь детям не разрешалось лазать по деревьям, и вчетвером они – он, сестра и два племянника – убегали к реке, к высоким березам, к толстой кривой сосне, на которой будто сама природа устроила для них тайное убежище, и оттуда смотрели на поднимающиеся к небу и исчезающие в облаках космические корабли.

Купец вспоминал пение соловья в черемуховых кустах, сады и луга. У каждого сада и луга, подсолнечного и гречишного поля, пруда и сеновала были свой запах и свое настроение. Каждое место было особым миром. Легко было пролезть через висящую на одном гвозде тайную досочку, нырнуть сквозь забор и оказаться в этом мире. Громадины искривителей, висящие близ планет, – разве не такие же это лазейки в заборе-вселенной?

Родители продали дом по той причине, что близость космодрома представляет опасность. «Можно было бы узнать, что сейчас там, кто там. Выкупить… Но нужно ли это Анне, дочерям? А главное – нужно ли это мне? Насытить голодное ностальгией сердце и вместе с тем ранить его – что будет в этом хорошего?» – думал Остроумов, глядя в окно.

– Я стал очень городским. Мы стали городскими, – проговорил он вслух.

– Простите? – переспросил Илья.

– Да просто… Ладно, не сейчас.

Остроумов хотел спросить Коршуна, любил тот больше бывать в лесу или в городе, но вспомнил, что Илья никогда не отвечает на вопросы о детстве. «Он, должно быть, и в детстве был таким же серьезным, – подумал купец. – Это уже натура, это вряд ли приходит позже… Вот и у меня натура. Какая-то городская старомодность. Что я, не знаю? Знаю…»

Мобиль плавно повернул налево. Приближалось Домодедово.

* * *

Пока Остроумов со своим спутником усаживаются в глубокие кресла Первого императорского экспресса и барышни-автоматы закрепляют на них ремни; пока экспресс, шумя реакционными трубами, взлетает, чтобы за один виток вокруг голубой планеты достичь искривителя, нырнуть во мрак и тут же вынырнуть уже на орбите Марса, позволю себе коротко напомнить читателю (находящемуся, быть может, за миллионы световых лет от Земли) положение, в котором застали эту планету наши герои.

Марс нельзя было назвать спокойным местом. Страницы газет, межсетевых и бумажных, ежедневно пополнялись рассказами о жестоких преступлениях. Ходили слухи о тайных марсейских бандах, а поселенцы, прилетевшие на Марс позже первой волны (то есть, собственно, марсейцами никак не считавшиеся), избегали заходить в опасные районы городов-куполов.

Самое громкое дело тех лет – убийство князя Афанасия Вяземского – случилось именно на Марсе, и подобные ему покушения на людей не столь заметных были делом нередким. Читатель, должно быть, удивится, отчего же тогда стремились люди, имевшие свою чудесную Землю, имевшие уже больше десятка прекрасных планет и возможность до них быстро добираться, на Марс. Причина всему – деньги.

Редкие и ставшие в силу своей важности для разных космических машин ужасно дорогими иридий, золото и платина обнаружились на Марсе. Оземление планеты благодаря изобретениям Лодыгина оказалось делом возможным и даже недолгим. Шесть исполинских оземельных машин пирамидами поднялись над равнинами и кратерами Марса. Стали один за другим появляться рудники, космопорты и города-куполы, вырастали заводы. Люди богатели. «Иридиевые миллионеры» сменялись владельцами крупнейших в окрестностях Солнца верфей. Потянулись на Марс банкиры.

Соединение богатства (физической власти) и побуждающих к действию идей (власти над душами) приводит к желанию распространения этой двуединой власти в физическом и духовном пространствах. И за богатством, и за идеями стоят определенные мотивы. С Марсом случилось так, что мотивы марсианской олигархии во многом совпали с мотивами неудовлетворенных своим местом в истории представителей общества, которое мы знаем как Европа.

Случилась Русско-марсейская война.

Не будем сейчас касаться сути сказанных мотивов и течения войны, действия которой вышли за пределы Марса и распространились на всю Солнечную систему. Важно лишь, что с ее окончанием Марс потерял звание промышленного центра, но обнаружил для себя новую роль, неожиданную и имеющую прямое отношение к делу Остроумова: на Марсе начали появляться оранжереи.

К сороковым годам XXIX века атмосфера Марса стала условно пригодной для дыхания. Условно – потому что по-прежнему рекомендовалось использовать дыхательные маски, а в тех областях, которые расположены высоко над уровнем марсианского моря, даже надевать защитные герметические костюмы[1]. Создать плодородные почвы – а главное, защитить их от множества марсианских опасностей – оказалось возможно лишь на территориях, накрытых гигантскими куполами.

Однако (и здесь следует нам благодарить стечение обстоятельств, поскольку не было такое свойство задумано людьми, но образовалось само по себе) атмосфера планеты и получившиеся почвы оказались весьма благоприятны для выращивания самых диковинных овощей, фруктов и цветов. Особенно хороши были цветы, каждый, кто разбирается в них, тотчас отметил бы, как чист, тонок и силен был их аромат. После марсианских роз земные казались будто вобравшими в себя множество соседних ароматов, в окружении которых они появились.

Два больших купеческих дома, занимавшихся духами, бросились на Марс с желанием схватить птицу удачи, блеск оперения которой увиделся им с Земли. Остроумов приобрел плантации и открыл на Марсе небольшую фабрику намного позднее прочих, когда рынок был уже поделен. Имея гильдейское право межпланетной торговли, никак не мог он добиться, чтобы его марка и товары встали в один ряд с таковыми от больших и успешных домов.

Последние два года купец, сам того не желая замечать, боролся лишь за сохранение своей доли в Солнечной системе, и в этой каждодневной борьбе марсианская фабрика стала его главной опорой. Мода на чистые, яркие и простые ароматы не оставляла Остроумову выбора. Московская фабрика и заводик в Павловском Посаде производили теперь только товары целебного свойства – различные мази, шампуни и прочее, – с хорошим составом, считавшиеся весьма действенными, но не менявшиеся уже давно и покупателей имевшие из старших поколений.

* * *

Экспресс золотой стрелкой выскочил из искривителя, благополучно произвел положенный маневр и стал опускаться к космопорту Земельграда – марсианской столицы, крупнейшего купола, построенного человеком.

Марс надвигался. Марс вызывал особое волнение, объяснимое событиями двадцатилетней давности. Он был чужим, непонятным до конца, затаившим будто какую-то угрозу, и можно было договориться с собой до того, что эта угроза исходит от самой планеты и существовала еще до ее заселения. История пыталась лишить языческого бога войны его любимых игрушек: огня и стали, заводов, машин, заменяя их мирным земледелием. А до этого приручить суровую планету, утихомирить бури, вернуть атмосферу.

Город виделся с высоты огромной, совершенно прозрачной полусферой, разделенной, будто глобус, тончайшими линиями цвета меди. В стороны отходили от него семь длинных лучей, также накрытых прозрачной защитой из слюдарита. Все казалось маленьким и хрупким, но постепенно приближалось, и становились видны высокие здания центра, две кольцевые дороги и семь широких проспектов, бегущих каждый по своему лучу к окраинам.

Лучи именовались по цветам, которые выбраны были для обозначения проспектов на картах. Фиолетовый луч, самый длинный, едва заметно изгибающийся в конце, вел к шахтам и огромному заводу с шестью высокими трубами над шестью корпусами, из которых ныне действовал лишь один. На конце Синего располагался космопорт, Голубой заполняла цепочка бассейнов, здесь выращивали водоросли и рыб. Зеленый и Желтый отведены были под фруктовые и овощные хозяйства, а Оранжевый, где и находилась фабрика Остроумова, – под цветники и оранжереи, отходящие от него в стороны и потому делающие его похожим на сороконожку. Красный, единственный из лучей, хранящий заметные еще следы разрушений на дальнем краю, во времена расцвета Марса был промышленным районом. Теперь же стал он самым неблагополучным местом Земельграда, и если кто-нибудь в Солнечной системе искал подпольных развлечений, то рано или поздно приводили его кривые дорожки именно на Красный луч.

6. Фабрика

К челноку подали трап. Остроумов поднялся, разминая затекшее тело.

– Давно не летал. Или старею?..

Илья качнул головой.

– Владимир Ростиславович, обычное дело. У всех так.

– Ну, раз ты говоришь, я спокоен, – улыбнулся Остроумов, пытаясь подавить нарастающее внутри напряжение.

Теперь надо было поскорее приспособиться к малому марсианскому тяготению, которое на словах делает любого землянина сильнее и выносливее, на деле же отнимает ловкость, вызывает головокружение и сил высасывает даже больше, чем суровый Дальнекузнецк.

Дождались фабричного мобиля. Водитель, задержанный неожиданно строгим досмотром при въезде в космопорт, чуть опоздал, и Остроумов, забравшись в салон и погрузив тело в прохладное мягкое сиденье, выговорил ему за это опоздание:

– Всегда-то тебя ждать надо, Иваныч! Hannibal ante portas[2], а ты возишься где-то! Знаешь, какой Ганнибал?

– Вестимо, Ганнибал Бурский.

– Нет, не Бурский. В допотопные века, три тысячи лет назад, жил другой Ганнибал, почище марсейского. Этот был настоящим стратегом, не только гордым, но и умным. Сначала умным, затем гордым.

– Других Ганнибалов не знаем. Истории не обучены.

Остроумов хотел добавить что-то еще про империю и ее врагов, но передумал. Он покачал головой из стороны в сторону, поморщился, потер лоб между бровями.

– Что-то мигрень начинается… Хотел бы я на тебя, Илья, походить – ты будто не замечаешь перемены планет.

– Это дело привычки.

Остроумов знал, что до их первой встречи Коршун много работал на Марсе. Купец, впрочем, не интересовался прошлым охранника, ему было достаточно того, что Илья представляет Охранную палату.

– Разболится голова – ничем не победишь. Заедем к аптекарю.

– Как скажете. У вас есть свои предпочтения или выберу я?

– Какие предпочтения? Я здесь ничего не знаю, кроме своего участка. Выбери ты.

Коршун быстро назвал водителю адрес. Тронулись.

Ехали молча. Остроумов пытался читать и набирать ответы на машинке, но вскоре бросил и просто смотрел через толстое стекло на пробегающие мимо земельградские виды.

Мобили на Марсе на случай экстренной необходимости имели герметичный салон. По закону полагалось возить с собой и достаточный запас дыхательной смеси, но за соблюдением этого правила давно уже не следили, и заднюю часть салона занимало разросшееся чрево багажного отделения, заполненное сейчас четырьмя огромными остроумовскими чемоданами и одним чемоданом охранника.

Вскоре мобиль свернул с Большой Кольцевой и остановился на узкой улице, зажатой между трехэтажными домами.

Архитектура Марса коренным образом отличалась от архитектуры других планет. Не было здесь достаточных объемов производства кирпича и бетона, не росли деревья, зато железо буквально лежало под ногами. Поэтому большинство сооружений представляли собой конструкции из ферм, профилей и балок, скрепленных электрической дугой. Использовалось много литья и кованых украшений, и выкрашено все было в медный, бурый, охристый либо оттенки голубого с черным для контраста.

Илья вышел из мобиля первым, обошел вокруг, осматриваясь, открыл дверь Остроумову. Аптека располагалась в двухэтажном узком домике, втиснувшемся между нежилым и подозрительно темным зданием с завешенными черной материей окнами и доходным домом с большой вывеской «Сдаются комнаты». Внутри было пусто, прохладно и тихо. За стойкой виднелась сутулая фигура провизора – типичного марсейца, худого, по местной моде безволосого. Он задумчиво читал книгу, и в тишине был слышен шорох от сухих пальцев, которыми он водил по бумаге, и громкие резкие звуки переворачиваемых страниц.

Услышав звон колокольчика, задетого открытой дверью, он не сразу оторвался от своего занятия и только спустя, должно быть, полминуты медленно поднял голову и взглянул на посетителей. Заложив книгу однорублевой банкнотой, провизор улыбнулся и произнес:

– Милости просим!

Остроумову улыбка провизора показалась неискренней и хитрой.

Бумажные деньги по-прежнему имели хождение на Марсе, хотя совсем почти пропали на Земле. Это происходило отчасти в силу особой привычки, отчасти от множества нарушающих законы расчетов. Увидев банкноту, Остроумов припомнил рассказы о марсейцах и деньгах и с еще бо́льшим сомнением посмотрел на стоящего напротив него аптекаря.

– От головной боли мне, голубчик, поищи.

– Что-то конкретное изволите или…

– Обычное, обычное…

Купец чуть было не добавил «земное», но при взгляде на черепашью голову провизора удержался и только нелегко вздохнул. Провизор удалился на поиски лекарства.

В этот момент снаружи взвизгнули тормоза, и Илья, стоявший спиной к аптекарю, поднял левую руку к груди, как бы придерживая край пиджака, подошел к дверям, но ничего угрожающего, к счастью, не обнаружил.

Вынесли лекарство. Рассчитались.

Вскоре они снова ехали по Большой Кольцевой, спокойной в эти утренние часы. Погода казалась пасмурной.

Надо сказать, что такое ощущение вполне обыкновенное. Марс отстоит от Солнца на восемьдесят миллионов километров дальше Земли, и сила света родной человечеству звезды здесь естественным образом снижена. К тому же между городом и небом существовал еще купол – два слоя прозрачного материала, пространство между которыми было заполнено инертными газами.

– Как будто туман снаружи. Тебе так не кажется? – спросил Остроумов своего спутника.

– Обман зрения, – ответил Илья. – Может быть и усталость.

– Должно быть, должно быть… Знаешь, я не люблю спешки. А тут все внезапно. Семью оставил, всех перепугал…

Остроумов закрыл глаза, ожидая, когда подействуют пилюли не вызвавшего никакого доверия лысого провизора, и только по звукам и ощущениям стараясь определить, где они сейчас едут. Вот улица, ведущая на Оранжевый луч. Перестроились в крайний ряд. Светофор. Свернули…

Остановились они у высоких кованых ворот фабрики, из-за которых на гостей смотрела холодными бронзовыми глазами скульптура, изображающая девушку, держащую в руках двух крылатых змеек. За нею высилась сама фабрика – красное кирпичное здание (конечно, это был не кирпич, а всего лишь имитация, искусно нарисованная краской кладка). Два автомата, схватив руками тяжелые створки, распахнули ворота (как видно, приводы, их поворачивающие, были неисправны), и мобиль заехал во двор.

Остроумов, понемногу приходящий в себя и, кажется, избавляющийся наконец от головной боли, осторожно вылез наружу. Седовласый приказчик с короткой бородкой, Селиверст Петрович Елеев, уже ждал его.

– Владимир Ростиславович! Так ждали мы вас, так ждали! – Он низко поклонился. – Такое горе, ах-ах-ах!..

– Ну ладно, будет тебе ахать. Скорее идем, показывай.

* * *

Пожар случился в западном крыле. Паровая и цех экстракции были совершенно уничтожены. Обвалившиеся потолки, чернота и разруха – при виде этой картины у Остроумова защемило сердце. Автоматы по приказанию Елеева разбирали завалы, вытаскивали оборудование, раскладывая все на тротуаре, но купец остановил их:

– Это все более не годно.

Дальше галереи огонь не распространился, и центральное здание, а главное, восточное крыло, где находились стальные кюве с созревающими смесями, никак бедой затронуты не были. В большом зале при входе собрались работники. В углу за низеньким столиком оценщик заполнял свои бумаги, и Остроумов отправил приказчика проследить за ним.

К купцу подошел невысокий коренастый человек с полным лицом, маленькими темными глазами, в черном двубортном мундире. Он дотронулся до фуражки и важно произнес:

– Старший пристав Варнавский.

– Остроумов, владелец этого предприятия, – ответил купец машинально, продолжая блуждать взглядом вокруг и желая что-нибудь предпринять, приказать – действовать, чтобы не выглядели его люди и автоматы потерянными, чтобы был план и чтобы вернулся порядок.

Затем он вдруг понял, что перед ним полицейский, и повернулся к нему.

– Чем могу?..

– Уведомляю вас, что уполномочен сделать фотографии места происшествия и опросить работников, бывших в то время на своих местах. Также имею намерение вести звукозаписи при этих мероприятиях.

Остроумов кивнул, снова погрузившись в свои мысли. Он прошел направо, открыл дверь одной комнаты, другой, прошел в цех упаковки. Здесь его нашел старший мастер, были отданы первые указания насчет готовой продукции, той, которая еще ждала своего часа в баках, запасов на складе и так далее.

– Федя, позднее зайди ко мне в комнаты, я все напишу на бумаге. Елеев пусть тоже зайдет, это больше его дело.

– Слушаюсь, Владимир Ростиславович.

Мастер убежал, а купец все стоял перед стеллажами и смотрел на короба с картонками. Из них машины ловко берут и складывают красивые упаковки и запаивают их сверху пленкой, чтобы ничто не нарушало атмосферу того аромата, тех радостных эмоций, которые стремился он дать своему покупателю. Остроумов взял один лист, отпечатанный особыми красками, не имеющими запаха, вырубленный, с биговкой – то есть совершенно готовый, – поднес к лицу, немного помахал им, принюхался. Затем уткнул нос в бумагу и шумно вдохнул.

Дым. Запах едва различимый, но он его чувствует. Слышит повсюду. Уйдет ли? Заметен ли другим?..

Нет, все заменить! А это, негодное, уничтожить!

Остроумов бросил лист обратно в короб и широким неровным шагом, все еще привыкая к своему малому на Марсе весу, пошел обратно.

Два часа пролетели в суете, и наконец стала вырисовываться картина, что можно и нужно сделать. Потери были страшны видом, но в действительности малы и быстро восполнимы, ремонт начнется уже завтра.

Остроумов, успокоившись и проголодавшись, решил сделать перерыв на чай. Во втором здании, стоящем на удалении от фабрики и служащем жильем для работников, были этаж гостевых комнат на случай таких визитов и просторная столовая – словом, устроено было все удобно, по-остроумовски. Вдвоем с Елеевым они направились к дому.

Между зданием фабрики и жилым домом был разбит небольшой сад с фонтаном. Ряды плотных, ровно подстриженных кустов с фиолетово-зелеными листьями изгибались вдоль дорожки, за ними прятались каменные горки с шариками марсианских толстянок и великолепными ярко-синими гастериями. Подальше стояли вишневые деревца, еще молодые, привезенные с Земли.

– Прижились, значит? – спросил Остроумов Елеева.

– Вы про вишни? Так точно-с. Под ними на два метра грунт вынули, заложили, значится, дренажный, торфяной, земляной… ну, то есть по науке.

– Интересно, зацветут ли?..

Приказчик развел руками:

– Один Господь знает. Яблони здесь цветут, но особые сорта…

Остроумов некоторое время смотрел на тонкие стволики и ветви, пережившие путешествие через два пространства. Однажды в детстве мать отругала его за то, что для какой-то своей детской цели он отломил веточку у вишни в саду. Теперь ему вдруг вспомнился тот день и даже та веточка, какой она была. Мог ли он подумать, что посадит вишни на Марсе? Мог ли он подумать, что станет вскоре с Марсом?

– Вот послушай, – обратился Остроумов к приказчику, – скажи, я стар стал и негибок? Все меняется теперь так скоро – люди, вкусы… Мой покупатель пропадает, я должен делать что-то новое! Но что?

Приказчик развел пальцы рук, словно обхватывая невидимый шар, и приоткрыл было рот, но не нашел, что сказать или что хочет услышать хозяин. Беда Елеева была в том, что, при несомненной аккуратности и строгости, при хорошем понимании запахов, никогда не обладал он такой стрункой, чтобы предложить что-то свое.

Остроумов, впрочем, и не ждал ответа. Он спрашивал сам себя и сам себе не мог ответить. Теперь, когда выяснилось, что ущерб не столь велик и может быть все поправлено, может вернуться в прежнее свое состояние и течение, он наконец смог увидеть, что это течение почти равно угасанию, которое неминуемо настанет.

– Селиверст Петрович, ступай-ка вперед, а я обдумаю кое-что. И написать надо телеграмму, – проговорил Остроумов и, нахмурившись, пошел к фонтану.

Фонтан, исполненный по заказу купца в виде трех переплетающихся змеек, выглядел скромно по земным меркам, но на Марсе считался роскошью. Воду в купол доставляли от самой полярной шапки. Тысячи миль она шла по трубам от станции к станции и в конце своего пути попадала в огромное подземное хранилище. Марс никогда не испытывал недостатка воды. Проблема была в другом – в цене. Сейчас, в минуту беспокойства, происшествия, тревоги, струи воды, взлетающие вверх, казались напрасной тратой, излишеством…

Вдруг ухватившись за одно подозрение, Остроумов развернулся и быстро зашагал обратно.

7. Марсианские тени

– Илья, ты мне нужен. Поглядим кое-что.

Купец и охранник снова подошли к паровой. Автоматы теперь действовали слаженно. Прилегающие газоны были укрыты пленками, все спешно разбиралось, в тележках вывозился мусор.

Остроумов, проверяя свою догадку, дошел по галерее до того места, где огонь был остановлен, и принялся долго что-то выискивать, глядя наверх. Подозвали автомат из простых рабочих, он принес лестницу. Когда сняли листы с потолка, глаза купца блеснули, и он резким движением указал на свисающий вниз пучок проводов.

– Что скажешь?

– Обрублено наспех. Сигнальная и огнеборная тоже там проложены?

– Точно. Вот они-то в крыле и не сработали. Гришка! Гришка, где ты?

Подбежал автомат. Купец показал ему на дыру в потолке и на провода.

– Пойди возьми у Селиверста Петровича план, вскройте потолки, где провода идут, все проверьте. Отметьте на плане, где еще они перерезаны.

– Слушаюсь!

Автомат бросился наружу, по пути ударившись плечом об угол и чуть не загремев на пол. Остроумов покачал головой.

– Странный он. Всегда такой?

Остальные автоматы пожали плечами. Купец снова повернулся к Илье.

– Поджог, не считаешь?

– Очень вероятно. Теперь надо быть аккуратнее.

Остроумов, поняв, куда клонит охранник, вдруг похолодел. Рядом с ним может находиться человек или автомат, ставший причиной пожара, происшествия, которое и привлекло купца на Марс.

– Где там от полиции пристав, как его фамилия…

– Господин Варнавский, – подсказал подошедший с бумагами мастер. – Они уже изволили уехать.

– Вернуть! Давай гони в участок! Это оставь мне, посмотрю позже…

* * *

Поздно вечером Остроумов, расположившись на диванах и поставив рядом с собой вертикально машинку (ее чехол, исполненный в виде книжицы, позволял это проделать), вызвал номер супруги, с которой чуть ранее уговорился соединиться. На экране появилась зала с белым роялем, залитая теплым утренним светом. Анна Константиновна поправила камеру.

– Володенька, ну как у вас дела?

– Хорошо! Проблема пустяковая, даже не стоило пропускать ужин! – улыбнулся Остроумов. – Все бумаги, бумаги… Я рассказывал тебе, какая на Марсе бюрократия? О, это не дай бог испытать! А так все тихо. С Ильей Матвеевичем и Селиверстом Петровичем (ты же помнишь его?) чудесно посидели. Ни в чем нет у нас затруднений. – Купец снова улыбнулся, насколько умел мягко и расслабленно. – Ну, раз прилетел, приведу тут в порядок дела – накопилось. Чтобы после уж не летать.

– Селиверста Петровича помню, как же не помнить! Такой тонкой души человек! Ах, ему, верно, неуютно на этом Марсе. Ты, может, вернул бы его в московскую факторию? Ведь годы, Володя, годы! А на Марс кого-нибудь молодого, кому там будет интересно.

– Подумать можно. Я, впрочем, скажу тебе, что он упрямец и скорее откажет. – Купец отхлебнул красного чая с розой и земляникой. – Ты мне скажи, как Ольга?

После краткой паузы, вызванной тем, что изображению и звуку, превращенным в набор цифр, требуется известное время, чтобы добраться до искривителя, появиться из такого же у Земли и долететь до Якиманки, послышался вздох, на который способна только любящая мать. Остроумов прищурился.

– Не пара Ольге этот Радин, пусть он хоть на весь космос знаменит. Совсем бы не пускать ее… Ну ладно, не о том. Послушай, – голос его стал опять мягче, вернулась улыбка, – с Ермаковым летавший офицер, что был у нас, Волховский, – он ведь из Петербурга. А тут дела такие, что должен он в Москве задержаться. Я предложил ему разместиться в зеленом доме через дорогу от нашего. Там сдаются совершенно чудесные пять комнат. И тихо, и высокие своды, и при этом обставлено скромно, то есть в его вкусе, – такая вот удача. Он заселится – пошли к нему, пригласи на обед или ужин. Мне кажется, хорошая сложится меж всеми нами дружба.

На Анну Константиновну это поручение произвело ровно то действие, какого ожидал Остроумов. Ей не нравился космос, но понравился молодой офицер, и теперь, как это свойственно вообще мыслям настоящей женщины, а особенно женщины ее лет и положения, закрутились в голове ее различные возможности: найди этот офицер себе любовь на Земле – не будет более страшных полетов; поговорить с таким человеком любо-интересно… Но главное – быть может, есть такой шанс (особенно при правильном участии), что именно Ольга его заинтересует, а он заинтересует Ольгу, и значит, все может стать так хорошо, как только может быть.

Она сразу решила, что Волховский не занят. Он, во всяком случае, не носил кольца, и теперь эта история с комнатами как будто подтвердила ее предположение. Расстраивали Анну Константиновну лишь две вещи: во-первых, то, что Волховский не оставит космос. Это ее желание, неизвестно насколько осуществимое, и страшно даже представить, как придется провожать, только породнившись, зятя в дальний полет. И во-вторых, что в таком случае делать с интересом старшей дочери, как будто проявившимся в первый же визит, стало решительно непонятно.

Анна Константиновна как-то давно уже определила для себя, что за Ярославу ей не придется волноваться, что для нее обязательно сыщется прекрасный жених и что природная стеснительность старшей дочери есть проявление самого лучшего качества для девушки, а именно разборчивости в чувствах. Ольга же пропадала, пропадала на глазах у матери, и нельзя было ничего не делать по этому поводу.

«В конце концов, – думала Анна Константиновна, – есть не только Волховский. Есть, например, сын Федора Яковлевича Коровина, Сергей, они с Ярославой всегда ладили чудесно. Он, конечно, молод, одного с ней возраста, но времена такие, что это даже приветствуется. А потом, не происходило ли волнение Ярославы только оттого, что приехали космоплаватели, к тому же знаменитые? Ведь она всегда была увлечена этим космосом…» Легко убедив свое сердце в том, что да, никакой любви с первого взгляда у Ярославы не случилось и, даст бог, не случится по отношению к Волховскому, Анна Константиновна вернулась к домашним делам.

8. Не зная вечности

С того самого дня, как Остроумов принял решение строить на Марсе фабрику, для него начали существовать два разных Марса. Один – настоящий, переживший войну, сложный, никак не становящийся лучше, наполненный опасностями Марс, с которым он вынужден иметь дела. Второй – тот Марс, о котором он рассказывал семье. Марс, на котором все куда спокойнее, чем пишут в новостях, где ничего интересного нет, но нет и ничего опасного. Если такая ложь и грех, то брал он его на себя ради спокойствия тех, кого любил всем сердцем. Ради спокойствия и защиты.

Ради этой же защиты сумел он за один вечер устроить так, что офицер и помощник капитана Дмитрий Волховский обосновался (по крайней мере, на время) по соседству с его усадьбой. Таким образом он мог быть рядом в случае неблагоприятных событий, мог как-то защитить его семью.

* * *

Группа офицеров Корпуса дальних изысканий, в которую входил и Дмитрий, оставлена была в Москве по меньшей мере на два месяца. На плечи Волховского легло написание отчетов о путешествии, а кроме того, в московском штабе должен был состояться отбор кандидатов в команду корабля новой системы – корабля, который должен был позволить человеку дотянуться до самого центра Вселенной.

Степан Дорохнин, друг Волховского со времен Академии, предложил Дмитрию остановиться у своей семьи, в родовой усадьбе на Воробьевых горах, но Дмитрий (отчасти из вежливости, отчасти не желая лишать себя привычного уединения) отказался. Теперь он должен был что-то искать, какие-нибудь номера, подходящие для приемов, которых теперь было не избежать, и удобно расположенные. То есть заниматься тем, что он совсем не умел делать.

По этой причине предложение Остроумова было встречено офицером с большой радостью.

Визит назначили на семнадцатое число. Анна Константиновна, желая по возможности сделать все как можно менее формальным и церемонным и беспокоясь в том числе о комфорте гостя, потому что от хозяйки не скрылась его скованность во время первой встречи, выбрала время между обедом и ужином, часто именно таким образом у купцов использовавшееся и называемое «чай».

Утром она зашла к младшей дочери. Ольга сидела перед зеркалом в утреннем углу спальни. Рядом стояла Марфа, горничная-автомат. В руках ее был поднос с белилами, пенками и прочими принадлежностями, дорогими и редкими. Увидев хозяйку, Марфа тихо отошла к двери, ведущей в Ольгину комнату для занятий, или занятенную, как обыкновенно называли в то время такое помещение.

– Оля, ты помнишь, что сегодня у нас гость? Я очень прошу тебя быть в светлом. Я не препятствую твоей жизни и ты имеешь свободы столько, сколько у молодых твоего круга редко бывает, поэтому…

– Моего круга? – прервала ее Ольга, которую застал этот разговор погруженной совершенно в свои мысли. Не поворачиваясь и делая теперь вид, что занята лицом, она тотчас продолжила: – Что же, если я не желаю быть частью этого круга? Так ли это плохо?

Анна Константиновна, только что собиравшаяся укорить дочь за то, что не умеет она выслушать, была сбита с толку этим продолжением и хотела что-нибудь возразить, но убедительные слова никак не приходили.

Ольга умела сказать не то, чего ждут или чего требуют, и поставить взрослых в неловкое положение, еще будучи ребенком. Это вскоре превратилось для нее в игру, и конечно, с таким поведением велась немилосердная борьба. Но неверно судить о характере девушки лишь по такому своеволию. Если Ольга находила себя виноватой, она была послушна и тиха. Она была намного строже к себе, чем казалось окружающим, умела раскаиваться, признавать, но никому другому она не желала отдавать право судить себя.

Ответа так и не нашлось, а уйти молча означало бы ссору, что сегодня было некстати.

– Ради меня и отца, прошу тебя. Сейчас так много сложностей!

Сказано это было с едва заметной ноткой отчаяния, и, хотя означало Ольгину победу, как девушка называла про себя такие повороты, ей вдруг стало жалко родителей. Она представила Марс, на котором никогда не бывала, представила эту несвободу, зависимость от денежных дел, которая преследует ее отца, несвободу матери, любящей своих детей искренне, но не понимающей и не принимающей изменений и того, чем живет молодое поколение…

– Хорошо, – мягко ответила она.

Некоторое время после того, как двери закрылись, девушка, не меняя позы, повторяла про себя это «хорошо», ловя тонкое ощущение мученичества, жертвы, на которую она сейчас пошла сама. Это будто бы возвышало ее, но помимо примитивного чувства такого возвышения ей было приятно само состояние самопожертвования, хотя и неприятен повод.

Ольга бросила на кровать перстни, которые собиралась надеть. Один, рубиновый, ударился в край тяжелого покрывала, которое спадало до самого пола, и тихо скатился на ковер. Строки стихов, сложенных Евгением, вспыхнули в ее голове…

Мы лишь песок. И, вечности не зная,
По ветру носимся в пространстве мировом,
Угрюмо, бессловесно ожидая,
Не помня, не жалея ни о чем…

* * *

Ольга выбрала перламутрово-белое платье, пошитое у Ламановых – в то время ателье Ламановых считалось одним из лучших в Москве. Длинное узкое платье с воротником-стойкой, без рукавов, открывающее плечи и выгодно подчеркивающее стройную, несколько хрупкую фигуру девушки; платье, разумеется не подходящее для простого домашнего приема, но годное для того, чтобы ноткой холодной официальности задеть мать, молча напомнив про утренний разговор.

Задела Ольга и сестру без умысла. Ярослава, старательно улыбаясь, с волнением подавая руку гостю, вместе со всеми направляясь сначала в китайскую гостиную, затем к столу, думала о том, как просто и невыгодно выглядит сейчас она рядом со своей сестрой, и ей уже отчаянно не нравилось любимое льняное платье-рубашка, не нравилась со всем старанием заплетенная Анфисой коса, а собственные движения, отражающиеся в каждом из множества любимых отцом высоких зеркал, казались движениями медведя, следующего за пантерой Ольгой.

Сели за круглый стол: Анна Константиновна сочла, что это будет спокойнее и все почувствуют, что они наравне. К собственному своему удивлению и, как ему показалось, к радости хозяйки, Дмитрий без всякого волнения стал рассказывать про космос, про удивительные миры, в которых ему удалось побывать, про совершенную красоту галактик, созданных точно такими, чтобы возможны были в них планеты, населенные жизнью. Никогда ранее не выдавалась ему возможность быть в рассказе главным, или он по характеру своему упускал ее. Офицер слыл малословным, холодным, хотя в душе таковым не являлся. Должны были сложиться такая обстановка и такое общество, чтобы смог он раскрыть себя, и вот они наконец сложились.

Ярослава, позабыв про платье, про сестру, про все на свете, слушала офицера с блестящими глазами, затаив дыхание. Девушка встретилась наконец-то с тем космосом, который был ей желанен: с настоящим, большим, неизученным. Утром, когда Анфиса занималась ее платьем и волосами, Ярослава думала о том, как правильнее вести себя, что делать и не делать, что говорить и так далее. Теперь же все это вылетело из ее головы, и она, словно счастливый ребенок, забылась в атмосфере разговора. Не было никакого страха спросить о чем-то, выразить восхищение, удивление или переживания.

Ольга, напротив, держалась отстраненно, показывая неявно, но достаточно для того, чтобы мать это заметила, что находит все это глупым. Ее отношение к космосу проистекало из философии, распространенной среди мрачников и оставлявшей возможность истинного романтизма только человеку: красота рождается внутри человека, в чувствах, сохраняется только в искусстве, и искать ее у природы – отсталое стремление.

После чая и сладостей все прошли в зал для музицирования. У Остроумовых был великолепный «шредеровский» салонный рояль с памятью и самонастроем. Супруги любили музыку и то же старались привить своим детям. Надо сказать, что Ольга не любила играть на людях. Это было известно Анне Константиновне, но все же она попросила именно Ольгу что-нибудь исполнить. Мать надеялась таким образом обратить внимание гостя на талант младшей дочери. К некоторому удивлению матери, девушка согласилась. Не доставая нот, она начала пьесу. Музыку не узнавал никто из присутствующих, отчего все с особым вниманием вслушивались в нее. Ольга играла удивительно легко, и мелодия неизвестного ноктюрна в ее исполнении все больше напоминала плач. Не доиграв одну ноту, которая явно угадывалась и ожидалась, девушка убрала руки с клавиатуры. Пауза затянулась, и Анна Константиновна тихо захлопала. Ее аплодисменты сразу подхватили Дмитрий и Ярослава. Ольга коротко поклонилась, встала и попросила позволения уйти к себе.

Анна Константиновна представила дело так, что дочери с утра нездоровится, и начала рассказывать пораженному музыкой Дмитрию про таланты Ольги, про то, как хорошо чувствует она современное искусство, но поскольку рассказ этот становился опасно затянутым и все более и более неестественным, смущенная собственной неловкостью, хозяйка, открыв на машинке будто бы пришедшую телеграмму и пообещав вернуться позже, оставила Ярославу и Дмитрия одних.

Попробовав по разу сыграть на инструменте известные вещи, они вместе посмеялись своей неловкости и снова принялись говорить о космосе. Ярослава рассказывала о книгах, которые воспитали в ней любовь к путешествиям, и оказалось, что многие из них Дмитрий и сам читал в детстве. Дошел разговор и до нашумевшего нового романа К.Н. Астролябина «Гибель Земли».

– Скажите, а вы не боитесь, что наше Солнце в самом деле может взорваться? Кажется, есть даже какие-то наблюдения, расчеты… Вы думали всерьез об этом?

Дмитрий задумчиво посмотрел на окно, а точнее, на солнечный свет, теплые, почти вечерние лучи которого дробились узорчатым тюлем на лучики.

– Как вам сказать… Я был свидетелем больших космических событий, знаю не понаслышке, какие опасности таит в себе Вселенная. Звезды огромны и порой непредсказуемы; человек и мал, и слаб, но он в то же время вершина, нечто особенное. Мы разительно отличаемся от любой прочей жизни и тем более неживой материи. Среди офицеров принято считать, что космос дан человеку в качестве испытания – испытания наших сил, нашей веры. Нет, я не боюсь.

– Я тоже не боюсь. Большие катастрофы… они увлекательны! Я имею в виду это волнение, столкновение со стихией. Даже не знаю, как объяснить… Мне нравятся такие романы, такие кинофильмы. Но книги больше. Кинематограф все-таки навязывает образы и будто спорит с воображением.

– Насчет книг я всецело на вашей стороне. А вот лицезрение космических катастроф, пожалуй, будет для меня мучением, – улыбнулся Дмитрий.

– Да-да, конечно, я вас очень понимаю! Но какие тогда вам нравятся кинофильмы? Исторические?

– Вы правы, я люблю историю. Даже если многое выдумано. Тысячи лет назад человек открывал Землю почти так же, как мы сейчас открываем космос. Океан был для него чем-то вроде космоса, огромной стихией, скрывающей новые земли, тайны, опасности. Сколько мужества надо, чтобы отправиться в неизведанное на хрупком деревянном судне, приводимом в движение переменчивым ветром!

Автомат-лакей тихо вошел в залу с большим подносом в руках, переставил на столик у окна вазы с фруктами и шоколадом, бокалы и высокий графин из цветного стекла. Затем он, дождавшись паузы в разговоре увлеченных господ, поинтересовался тихо, не желает ли Ярослава чего-нибудь еще, и, получив в ответ отрицательный короткий поворот головы, удалился.

Они сели за столик друг напротив друга.

– Папа очень любит груши, – улыбнулась Ярослава, накалывая дольку двузубой вилочкой. – У нас всегда в доме есть груши. Есть свой фруктовый сад, но эти, конечно, нездешние. Честно говоря, понятия не имею, откуда их привозят.

– Должно быть, из Южного полушария, из Русской Америки или еще откуда-нибудь, – предположил Дмитрий. – Там сейчас осень.

– Не может быть, чтобы с других планет?

Волховский усмехнулся.

– Это вряд ли… Впрочем, я бесконечно далек от мира торговли.

– А как вы вообще смотрите на торговлю? Я хочу сказать… должно быть, для вас, космических пионеров, это занятие очень скучное?

– Отчего же? Нет, я не думаю, что это скучно. Купеческий флот буквально за нами следует, и, вы знаете, мне кажется, именно купцам мы обязаны тем, что новые планеты растут и заселяются так быстро. Повторю, я далек от экономики, но ведь, как пишется в книгах, «деньги – это шестерни в машине империи».

– То есть вы не видите дурного в том, чтобы стремиться зарабатывать большие деньги?

– В честном заработке не может быть дурного. К тому же Владимир Ростиславович, как я понимаю, не только торговец, но и производитель. Он говорил о заводе… Простите мне мое невнимание, не запомнил, какой именно завод…

Ярослава смутилась того, что Волховский точно угадал причину ее вопросов и, должно быть, сделал и следующее предположение, а именно – что ее интересует отношение офицера к ее семье. Все вместе стало похоже на попытку познакомить его поближе с семьей. Из-за этого возникла пауза, и легкий румянец тронул щеки девушки.

Она, впрочем, продолжила, почти не выдавая волнения и с некоторой даже гордостью:

– У нас парфюмерная фабрика. Даже две. Да, папа занимается совершенно чудесными вещами! Мы и духи теперь выпускаем. Только, боюсь, вы про них не слышали. Они не очень известны.

– В этих вещах я точно не эксперт! – рассмеялся Волховский. – Но, по крайней мере, запах розы от жасмина отличаю. Вы знаете, на Андромеде Первой есть розовое дерево. Розового по цвету в нем ничего нет, листья серо-зеленые, кора и сама древесина черные как уголь. Но древесина, пока не высохнет, пахнет розой.

– Кажется, я что-то такое слышала или читала. Отчего же это дерево не стало популярным? Из него не строят, не делают мебель?

– Этих деревьев осталось очень мало. Когда на Андромеде запустили оземельные станции, атмосфера и климат начали меняться. То, что подходит человеку, не слишком подходит розовому дереву.

– Это грустно!

– Ничего не поделаешь, мы не можем созидать, совсем не разрушая. Может быть, это вопрос меры, а не решения как такового.

Они снова перешли к космическим путешествиям, и Дмитрий стал рассказывать, какие еще удивительные растения доводилось ему встречать на далеких планетах. Разговор их был легок, полон простых шуток и порой совсем не походил на разговор взрослых людей, но им не было до этого никакого дела.

9. Анфиса

Вечером, ходя в возбуждении по своим комнатам, Ярослава пересказывала горничной, автомату по имени Анфиса, дневные впечатления.

Надо заметить, что такого рода общение между автоматом и человеком было в то время делом редким и считалось странностью. В детстве ребенок не различает людей и автоматы, те и другие для него одинаково «живые». При этом довольно рано он начинает чувствовать разницу положения первых и вторых. Ярослава все это как будто игнорировала. Ребенком она приглашала Анфису участвовать в играх наравне с людьми и защищала ее, когда та в силу естественного несовершенства программы допускала какую-нибудь смешную ошибку. Сложности в общении с младшей сестрой, замкнутость, нежелание (или, лучше сказать, боязнь) искать друзей в междусети постепенно превратили автомат в тайную ближайшую подругу, которой девушка пересказывала свои удачи и неудачи, волнения, надежды, желания, обиды.

В возрасте шестнадцати лет – а в некоторых семьях даже раньше – принято менять автомат-няню на новую прислугу. Вступающему во взрослую жизнь позволяют выбрать внешность автомата, голос, и это действо обычно вызывает только радость. Такая замена считается докторами правильной еще и по той причине, что позволяет взрослеющему разуму скорее перешагнуть всякие неловкие и стыдные события из детства, свидетелем которых является няня.

Ярослава не хотела расставаться с Анфисой.

Перед своим шестнадцатым днем рождения девушка заболела. Подозревали воспаление легких, и, хотя лечение как будто не представляло для медицины больших сложностей, восстановление шло медленно. Причина телесной и душевной слабости открылась только батюшке, настоятелю Иверского храма отцу Михаилу, навестившему по просьбе матери больную, в том храме крещенную.

– В автомате она видит друга, – объяснил отец Михаил родителям то, что узнал от Ярославы. – Нет причин этого стыдиться, так как разум автомата – производное от человеческого разума, пускай измененное и упрощенное. Милосердие к меньшим – в наше время понятие очень широкое, и, хотя церковь специально объясняет все, что касается автоматов, я не думаю, что надо насильно разделять их. По крайней мере, не сейчас, когда страх расставания стал равен по силе недугу и может являться его причиной.

Анфиса осталась в доме Остроумовых. Как и положено автомату, к тому же не новому, она перенесла несколько ремонтов, и всякий раз Ярослава сопровождала ее до техника, а потом забирала обратно. Разумеется, Ярослава осознавала вполне, что Анфиса – создание искусственное и не способна отвечать ей так, как ответила бы реальная подруга. Но богатое воображение приходило на помощь, и эти удивительные отношения длились не разрушаясь, как должны были бы разрушиться, если бы происходили единственно из особенностей и заблуждений детского растущего сознания.

– Понимаешь, с ним легко. Мне редко бывает так легко с людьми, тем более с практически незнакомыми, – говорила Ярослава, обращаясь к Анфисе. – Ты скажешь, что у меня, вероятно, сложилась к нему сразу какая-то симпатия. Если бы я знала, что это такое! Нет, вот послушай: что было первым?.. Не отвечай. Я знаю, ты скажешь: «А если бы на его месте был какой-нибудь другой офицер?» Да, он офицер Корпуса. Он летал так далеко! Ты представляешь, где он был? Он знаменит, он герой! Разве возможно, чтобы такой человек запросто смеялся со мной какой-нибудь нашей неловкости? И если так скоро случилась эта легкость, разве не подтверждает она особое предназначение?

Ярослава часто использовала этот оборот – «ты скажешь» – как средство поддержания иллюзии общения. Придумался он как-то сам собой и вскоре уже произносился не нарочно. Иногда девушка давала ответить Анфисе, когда знала, как та ответит, но специально поправкой программы автомата под свои желания не занималась, и даже мысль об этом была ей неприятна («Мы понимаем друг друга!»).

Единственное, что поменяла Ярослава в Анфисе, – это обращение. Автоматы обращаются к хозяевам и их семье не иначе как «господин» и «госпожа», однако девушке хотелось слышать «сударыня». Это тоже делало их ближе, нарушало будто бы барьер, существующий между человеком и автоматом.

* * *

Стемнело. Взошла луна, почти полная. Ярослава, зарывшись в большое летнее одеяло, которое еще не нагрелось и холодило, заставляя сворачиваться под ним и выжидать, когда придет в кровать тепло, вспоминала пролетевший словно одно мгновение вечер. Занавески едва заметно колебались, оживляя чуть розоватую луну, низко висящую над большим городом, который жил своей городской жизнью – торопливой, насыщенной. Звуки этой жизни казались девушке звуками с других планет, записанными и теперь воспроизводимыми, чтобы ей легче засыпалось. Усадьба постепенно превращалась в космический корабль, который посещает эти диковинные миры. Можно было смотреть на них из окна-иллюминатора, не выходя в них и не касаясь их, в безопасности, незаметно. Миры сменяли друг друга, шумели, переговаривались. Полусон становился сном.

10. Совет

Первую ночь на Марсе Остроумов, совершенно вымотанный хлопотами, составлением планов и неловкостью от малой гравитации, проспал ровным глубоким сном. Утром снова завертелось: ездили в полицию, затем в управу Оранжевого участка, вернулись на обед, поскольку Илья воспротивился идее пообедать в городе, а его слово Остроумов здесь почитал за последнее, встретили работников, нанятых для проведения ремонта, и долго обсуждали, как следует поступить: разбирать ли галерею, а если разбирать, то не стоит ли сразу ее увеличить, и так далее. Наконец отбыли в центральное огнеборное депо. Поначалу Остроумов послал в депо своего поверенного, однако тот вернулся, разводя руками: «Велели явиться лично».

Находилось депо в самом центре, в красивейшем здании сложных округлых форм со стрельчатыми окнами, походящем на музей или частную усадьбу, но никак не на строение практического толка. Рядом располагались так называемые казармы – место дежурства команд огнеборцев (таковых по городу имелось общим счетом двенадцать).

Возле дверей парадного подъезда стояла троица безволосых молодцов: один постарше, может быть лет около сорока, и двое между двадцатью и тридцатью – марсейцы часто выглядят старше своего возраста. Все были в одинаковых черных брюках и жилетках на красную рубашку без галстука. Старший говорил, двое, виновато опустив глаза, слушали. Речь была английская, точнее, марсейско-английская, с плохо различимыми, похожими одна на другую гласными и резкими согласными. «Видать, местные чины, не пойму только которые», – подумал Остроумов, подходя к ступеням. Когда они с Коршуном поднимались, старший марсеец едва слышно произнес:

– Gobdaws.

В просторной прихожей двое конторщиков заполняли бумаги. Один из них, узнав у Остроумова цель визита, побежал по чугунной лестнице на второй этаж докладывать начальнику.

– Илья, что сказал тот типчик возле парадного? – тихо спросил купец, когда они расположились ожидать на диване. – Как будто на английском, да слово непонятное.

– Здесь так называют пришельцев, тех, кто родился не на Марсе, – ответил охранник. – Грубое слово.

– Вот, значит, как…

Остроумов пожевал губу, собираясь с мыслями. Пожар, Марс, пришельцы… Нет и не было ничего хорошего в этом Марсе. Он, правда, думал совсем иначе, когда покупал площадь под фабрику. Купец строил планы и был очарован ими, очарован тем, что как будто смог проломить стену излишней осторожности и бережливости. Однако он снова остановился на первом шаге и погрузился в обустройство малого, в сущности, предприятия. Да, успехи были. И успехи происходили именно благодаря Марсу. Ясно также, что будущее его индустрии невозможно теперь без Марса. Мысли вращались хороводом, сложно было сосредоточиться, начинала снова побаливать голова…

Их наконец проводили. Главный ответственный надзиратель огнеборного управления по Оранжевому участку восседал за столом шириной в три аршина. Лет ему было около шестидесяти, и, вне всякого сомнения, родился и вырос он на Марсе. Мундир висел на чиновнике мешком, большая голова, венчающая тощую длинную шею, сверкала лысиной, маленькие глаза смотрели на посетителей через круглые стекла очков колючим взглядом. Представились. Остроумов с Ильей уселись на мягкие стулья, бывшие гораздо меньше и скромнее подобного трону тяжелого кресла чиновника.

– Мне видится… – Марсеец откашлялся. – Мне видится, что владельцем не были приняты все меры, необходимые и обязательные в смысле недопущения пожара.

Остроумов, сразу поняв, куда тот клонит, нахмурился и сухо произнес:

– Все было сделано согласно уставу и даже сверх того, поскольку я сам в первую очередь дорожу своим имуществом. Дополнительные огнеборные…

Купец запнулся – название вылетело у него из головы.

– И как они? Сработали?

– Никак не сработали! Вам же доложили о поджоге! Их умышленно повредили!

– Мне видится, что вы спешите, – растягивая слова, снова заговорил чиновник. – Такого заключения пока что нет, и пока его нет, согласно фактам, я имею полномочия приостановить работу фабрики на марсианский месяц.

– Что?! – Остроумов с трудом сдержался, чтобы не вскочить со стула. – Где это писано про месяц?

– Ведомо, в огнеборном уставе.

Илья, видя замешательство купца, посмотрел марсейцу прямо в глаза и спросил своим обычным, то есть лишенным интонаций, голосом:

– После получения от полиции нужной бумаги вопрос будет снят?

Чиновник вжался в кресло, поднял редкие светлые брови, как бы удивляясь вопросу, а быть может, холодности, с которой тот был задан.

– На это должна быть моя санкция. И мне видится, что давать ее преждевременно… в смысле безопасности.

– Как вас понимать-с? – перебил его Остроумов.

Марсеец подался вперед, упер руки с длинными кривыми пальцами в стол и посмотрел на него.

– Вот так и понимать. Месяц. И ждать инспекций.

– Я здесь не затем, чтобы выслушивать это.

Купец встал, от волнения забыв про свой вес, и чуть не оступился, но Илья поддержал его под руку.

– Зачем вы вообще на Марсе? Задумайтесь, мой вам совет.

Чиновник снова вжался спиной в кресло и почесал щеку. Остроумов бросил на него короткий злой взгляд и шепнул Илье: «Пойдем».

Они вышли, сели в мобиль. Остроумов задумался, и Илья, опустив стекло, отгораживавшее их от автомата-извозчика, приказал тому полушепотом:

– Трогай. И пока по Малому кольцу, не торопясь.

Купец поискал в салоне воду, но мятная закончилась, была только сладкая.

– Ты видел? Это бог знает что такое!

Он снова вспомнил жест марсейца, когда тот напоказ почесал щеку, и подумал, что в старые времена, при их дедах и прадедах, такое могло закончиться дуэлью.

– Поедем к генерал-губернатору. Я сейчас свяжусь с гильдией. Надо разобраться.

– Это невозможно. Генерал-губернатор в отъезде, на лечении.

– Да, правда. Забыл совсем…

Остроумов достал машинку, зажег экран и стал читать. Лицо его мрачнело.

* * *

Мобиль вернулся к фабрике. Остроумов быстрым шагом, по пути отдавая короткие указания прислуге, направился в жилой дом. Илья тенью следовал за ним. У фонтана к ним присоединился Елеев. Выслушав приказчика несколько невнимательно и выпив две чашки крепкого кофе, Остроумов поднялся к себе, запер дверь и набрал номер Степана Шихобалова.

Шихобалов владел стекольными и керамическими заводами и производил для Остроумова разные емкости – флаконы, баночки и так далее, – весьма изысканные и по умеренной цене. Шихобалов был на десять лет старше, крупнее капиталом, но главное – давно жил на Марсе, в Оксидаре, и должен был знать, что творится, в какую бурю угодил Остроумов.

– Ты, верно, не в курсе тутошних дел, Володя, – выслушав рассказ Остроумова, пустился в объяснения купец. – Без барашков в конвертиках никогда ничего не вертелось.

– Я знаю, сам давал, когда строился. Но сейчас совсем другой повод. На ровном месте фронда, я не понимаю.

– Нынче мздоимством не ограничивается. Богатые люди дружат с градоначальниками, кутят вместе. Или, во всяком случае, бывают на мероприятиях, как, скажем, я, для порядка отношений. В карты с одним, на биллиарде с другим… Положенную сумму «проиграешь» – вот твоя плата за преференции. Тонкости надо понимать! Да ведь я тебе объяснял, звал с собой, да ты отказался.

– Ну так мне тогда здесь жить придется. А потом… противно.

– Жить не жить, противно не противно… Я попробую узнать, кому ты поперек пришелся. Но приготовься платить и договариваться. На Марсе гордость не годится.

– Да кому я интересен?

– Генриху интересен.

– Арброку? Нужен я ему! У Арброка годовой оборот, поди, миллионов сто! И товаров триста под десятью марками. Я мелочь!

– Не скажи, не скажи, покупатель у тебя имеется. И потом… Я слышал, ты занялся патентами на какие-то свои машины?

Остроумов удивленно поднял брови.

– Откуда?

– Да вот, за картами услышал… Заезжай к нам, в Оксидар. У меня теперь аквариум во всю стену. Такое диво, что начнешь глядеть – не отлипнешь. Заезжай. Обстоятельно потолкуем. А то прилетел и не сказал!

– Да что-то забегался, – покачал головой купец, – ты уж не обижайся.

Жена Шихобалова была марсейкой, к тому же дочерью владельца южных рудников. По этой причине промышленник в конце концов окончательно перебрался на Марс и на Земле бывал нечасто.

Остроумов задумался. На экране машинки Шихобалов взял чашку, отпил что-то горячее. Позади него прошел по спинке дивана толстый кот русской породы с лоснящейся на свету шерстью.

– Ну так что с патентами? – спросил Остроумов.

– Конкуренция-с!

– Я кому-то конкурент?

– Ты. Видать, что-то в тебе такое почуяли. Потенциал, так скажем. Еще знаешь, как бывает: разорится дело – патенты распродаются за копейки… – Шихобалов подпер кулаком подбородок и погрозил пальцем в камеру. – Володя! Я по хмурому твоему лицу вижу, что ты на принцип решил идти!

– Ну и пойду. Что, терпеть это?

– Играть по правилам. Сел за вист – играй в вист.

– Степан Петрович, уже все не по правилам! До поджога дошли! Что дальше? Надо гильдию собрать, все доложить, разобраться.

– Оно можно, хотя и долго. Я еще что хочу сказать… Марс в казну империи положенное приносит исправно. Всякие пороки сюда стекаются – так если не сюда, то куда? Человек так устроен, что во все времена желающих найдется… – он закашлялся, – …на все на это. А здесь оно под колпаком буквально! И под этим колпаком сложились особенные отношения, которые если разрушить, то неизвестно, что произойдет. И ни гильдия, ни земные власти не желают сейчас их разрушать. Ты видишь только верхушку этого айсберга. А я немного знаю о подводной, так сказать, части.

– Так что же делать?

– Спросить. Договориться. Заплатить. Может быть, и посторониться – я ведь пока не знаю точно, что от тебя хотят и почему.

– Посторониться?

– Может быть, придется, да.

– Господи всемилостивейший, Степан Петрович! Не ты ли всегда порядок защищал?

– Правильно. Только порядок – штука не универсальная. Здесь один, там другой…

От разговора осталось неприятное послевкусие, и, закончив, Остроумов долго сидел перед погасшим экраном машинки. Степан Шихобалов изменился на Марсе, изменился как-то вдруг. А может быть, это он, Остроумов, просто не замечал раньше. Они не успели сдружиться до этого, чтобы хорошо знать, что происходит у каждого в жизни, в семье. Шихобалов, теперь это стало понятно, любил Марс, и Марс ему подходил. А Остроумов терпел Марс.

Ему сейчас остро, до напряжения мускулов не хотелось находиться в той ситуации и в том месте, в которых он находился, а хотелось оказаться на Шаболовке, в тихой близости от монастырских стен, в своей старой лаборатории. Заняться, в конце концов, искусством – парфюмерным делом. Поэзией ароматов, творчеством, на которое отчаянно не хватало времени. В книге известного парфюмера Петра Ильича Солицына, жившего за двести лет до Остроумова, написано: «Дурные мысли, спешка, беспокойство – все это плохо влияет на наше восприятие, огрубляет его». «Быть бы у самого себя наемным лаборантом, не знать бед», – подумал купец, тяжело вздохнув.

Он вызвал автомат, справился насчет чая:

– Крымский, с ромашкой, липой и мятой, есть у нас?

Автомат замер, отправляя невидимый электрический запрос, затем моргнул и покачал головой несколько неестественно.

– Увы, Владимир Ростиславович, отсутствует.

– Ну а отдельно есть мята?

– Имеется на складе, двух сортов.

– Принести сюда со всем прибором, с кипятком и с медом, какой найдется.

Ему зачем-то принесли вместе с прочим два герметичных трехведерных ящика сушеной мяты, и Остроумов отругал прислугу, что с ним случалось очень редко.

11. Утренний «Пегас»

– Eugène, Eugène!

Радин лежал на столе щекой вниз. Ему казалось, что он лишь ненадолго задремал. Левая рука актера выполняла важную функцию: прикрывала глаза от света, и вот кто-то тащит эту руку, толкает его. Он попытался вырваться и вернуться в прежнее состояние, но руку настойчиво куда-то тащили. Ничего этим не добившись, неизвестный противник произвел над Евгением прием иного характера – больно ущипнул того ногтем за ухо. Евгений, полный желания врезать оппоненту как следует, уперся руками в стол, приподнялся и, застонав от боли в затекшей шее, рухнул обратно. Перед его глазами появилась женская ручка с дорогой позолоченной машинкой. На экране светилось число.

– Мари, черт побери, Мари! – пробормотал Евгений, не узнавая свой голос. – Попроси воды… Пускай положат льда… Нет, прямо сюда ведро льда и воды…

– Сначала сделаем циферки?.. Надо сделать циферки. Ну-у-у… поднести вот это… – она погладила его по руке, дотронулась до перстня из белого металла, – …вот сюда.

«Денег, им всем надо только денег!» Евгений потянулся правой рукой к карману брюк и долго нащупывал его. Надо было расплатиться наличными, но, как назло, ни в правом, ни в левом кармане бумажника не обнаружилось.

– Потом… вечером… завтра… Ну принеси ты воды!

Мари недовольно сжала ярко-алые губы, затем приблизилась к нему так, что он почувствовал ее дыхание около лица.

– Mon cher, здесь уже за три ночи.

– Я сказал: потом! – рявкнул Евгений, отталкивая прочь это лицо, сейчас ему противное.

Мари поймала его руку, схватила за мизинец, показывая, что может снова сделать больно, и прошептала у самого уха:

– Я устрою большой скандальчик, Eugène. Большой горячий скандальчик. М-м-м?

Евгений застонал, признавая поражение. Мари снова сунула ему под нос машинку. Евгений, собрав все силы, поднялся, приложил большой палец правой руки к перстню, затем перстень – к машинке. Раздался звон колокольчиков, на экране появился пляшущий Петрушка. Девушка тотчас спрятала машинку, лицо ее осветилось победной улыбкой. Она громко чмокнула Евгения в щеку и скрылась в светлом желтоватом тумане, которым, как казалось сейчас Евгению, было заполнено все вокруг.

Принесли воду, и он облил себя прямо из графина, который затем выскользнул из ватной от слабости руки и разбился бы, но кто-то подхватил его. «Пегас», – вспоминал Евгений. – Я пил здесь, в «Пегасе», с этими… Неважно… А-а-а, черт!»

– Э-э-эй! Который час?! – закричал он.

В зале зашевелились, постепенно обретая форму людей, серые тени. Из углов посыпалось: «Шестой уж!», «Рассвет!».

Первый этаж «Пегаса» – обычный для московского центра трактир, сейчас чистый и темный, – готовился встречать новый день. Под собой он скрывал кухню, два больших зала, две курительные, биллиардную и длинный коридор «частных комнат». Именно «подземелье» притягивало в «Пегас» творческих людей, в первую очередь поэтов и актеров. Владельцы сего здания, некий Ф., банкир, и его компаньон Ю., жили на Марсе и в Москве давно не бывали. Делами ведал человек смешной наружности и грозного нрава по фамилии Рикшиц. Этот Рикшиц некогда дружил с князем Липгартом, а впоследствии имел дела и с его вдовой, женщиной, как можно догадаться, весьма и весьма состоятельной. Евгений управляющего не любил, но благодаря странным прихотям вдовы имел в «Пегасе» особое к себе отношение.

Радин собирал в «Пегасе» свой «Круг нового театра», здесь бывали Клюваев, Воленич, Нишер. Здесь же отдыхала золотая молодежь своего времени, особенно та часть ее, которая стремилась к знакомству с этими заметными фигурами. Кутежи часто затягивались до утра, так произошло и на сей раз. В дальнем из двух нижних залов сидели около дюжины человек. Запахи разных сортов табака, женских духов, вина и медового ликера заполняли помещение, освещенное рядами ламп в конических зеленых абажурах. В одном углу были сдвинуты вместе три стола, за ними, подобно Евгению, развалилась полуживая компания. На смятых белых скатертях в беспорядке валялись карты и монеты. Сонный мальчишка-половой, собирая мусор, поглядывал на эти монеты, но брать не решался. За столом у дверей черного хода, ведущего в комнаты прислуги и далее поднимающегося отдельной лестницей в переулок, двое бородатых господ тихо о чем-то спорили, попеременно указывая в экран машинки. Слева, приложив к голове бутылку шампанского, сидел Василь Ижицын, автор скандального, но при этом жутко популярного среди молодых девиц сборника «Двадцать ночей». Двери в верхние залы были заперты, на медных ручках с лошадиными головами висело гранатовое женское платье.

«Сколько я ей заплатил? Даже цифр не разобрал, лопух…» Евгений достал из пустого стакана, который ему принесли вместе с графином, кубик льда, засунул его в рот и посмотрел на платиновый перстень, подаренный княжной. «Ой лопух! С этого счета княжне весь ход денег виден, кому да за что. Прощение вымаливать теперь… Ну в первый раз, что ли? Не в первый… Ей того и надо, я чувствую. Вот и поделом».

Радин получал огромные по тем временам гонорары, однако деньги у него не держались, и обращаться с ними он не умел и не хотел уметь. Он хотел лишь жить. В его жизни требовались траты – он тратил. Пользовались этим все: от друзей, которым легко давал Евгений в долг, порой совершенно про это забывая, до дирекции кинематографического общества, приписывающей ему несуществующие налоги и кладущей в свой карман часть его гонорара. Карты привели его однажды к огромному долгу, который он не мог выплатить. В силу резкого характера Евгения между актером и лицом, в пользу которого надлежало уплатить долг, произошел конфликт, который грозил закончиться потерей роли и контракта с «Домом Танженова», то есть полным уничтожением молодого человека. Так бы и случилось, если бы не содействие княжны Липгарт.

Евгений встал из-за стола, шатаясь, повернулся и принялся заправлять белую ситцевую сорочку в брюки. Ворот без пуговицы, грудь и рукава залиты вином, слипшиеся белые волосы спадают на глаза, на блестящем лице смесь страдания, отвращения и улыбки – таким он мог предстать к вечеру этого же дня на фотографии в газете… но сквозь все еще висевшую перед взором пелену Евгений безошибочно выхватил глазами фотографа, целящегося в него объективом из мрака черного хода. Спотыкаясь и раскидывая стулья, он бросился на невысокого молодого парнишку с темными кудрями, одетого в дешевый серый костюм.

– Э-э-эй, ты-ы-ы! – с ревом налетел он на несчастного.

– Не т-трогайте ап-парат!

Горе-репортер спрятал камеру за спину, прижимаясь к стене и двигаясь боком в сторону лестницы.

– Что ты там наснимал, копеечная душонка, горизонталка газетная?! – Евгений схватил его за края жилета, притягивая к себе. – Я тебя спрашиваю!

– Н… н…

Парнишка, пытаясь справиться с неудобным слогом, застрявшим в горле, ударил себя кулаком по бедру. Он был заикой, и в минуты волнения недуг этот никак не давал начать фразу.

– Снимков… н… нету! – преодолел он наконец незримый барьер.

– Ну-ка вытащи пленку!

– О-о-она рубль стоит! – растянув букву «о» словно оперный певец, все же справился с предложением фотограф.

– Вытащи, я тебе два дам.

Евгений, продолжая правой рукой держать паренька, пошарил левой в кармане, затем вспомнил, что бумажника при нем нет. В этот момент к ним подбежал управляющий трактиром Хартынецкий в сопровождении полового. Это был полный мужчина за сорок с круглым лицом, толстой шеей и огромными руками. Только что разбуженный, ничего не понимая, он вращал глазами и шипел: «Кто посмел у меня?! А ну, кто посмел?!»

Репортеров, желающих за фотографию знаменитости получить от газеты приличный гонорар, в столицах всегда было предостаточно. Неудивительно, что места типа «Пегаса» влекли их к себе, как влечет азартного ипподром, рыбака – тихий берег, грибника – дубрава. И точно так же естественным было желание хозяев обезопасить себя и гостей от этой напасти, ведь такая «слава» была для их заведения худшим кошмаром.

Мальчишку заставили отдать кассету, а на его причитания о деньгах Хартынецкий разразился таким потоком ругательств, что парень, прижав к груди камеру, бросился бежать, затопал башмаками по лестнице и скрылся на улице.

– Знал бы он, кто хозяин, не сунулся бы, – подытожил Хартынецкий. – Дурак. Мелочь. Я его спас. Вышли бы фотографии – конец был бы ему.

«Хозяином» он называл Рикшица.

Евгений с управляющим вернулись в зал. Выпили кофе. Нашлись бумажник и машинка актера: предусмотрительный половой унес их, «чтобы вещи господина Радина не пропали». Подъехал вызванный извозчик. Рассвело.

12. День съемок

От «Пегаса» до комнат Евгения было минут пять езды. Такое соседство Радин считал большим преимуществом и не стеснялся хвастаться этим перед друзьями: «Я тут все равно что дома». Перед Страстной притормозили. Впереди перевернулась большая повозка, раскатились банки с пивом (те, которые сделаны из металла и поставляются по заведениям для розлива), и китайский торговец со своими двумя помощниками, громко споря, торопились их собрать.

Пока добрались, Радин посредством машинки успел разбудить своих домовых и всем раздать указания наполнить ванну, приготовить завтрак и платье. Выходя из мобиля, он все так же неуверенно ступал по мостовой, но по голосу, каким говорил он в прижатую к щеке машинку, нельзя было прочесть, где и как провел ночь актер Евгений Радин.

Быстрым шагом поднялся он по лестнице, ударился об угол двери, выругался, разделся догола прямо в коридоре и зашел в ванную. Здесь он снова выругался: чересчур горяча была вода. Прибежала горничная Марфа, единственный автомат, принадлежащий лично Евгению. При виде ее испуганного лица, тонких губок, лепечущих «простите, Евгений Остапович, это я недодумала, позвольте мне поправить…», гнев его сам собой пропал. «Они нарочно созданы так, что не можешь на них злиться. Дорогие, как дирижабль, но ведь и хороши, как хороши! Зачем она нужна была княжне? Эту даму не понять!» – думал актер, улегшись в огромной овальной ванне и глядя в потолок, на котором черноволосая богиня с прямым носом, окруженная амурами, сталкивала ножкой с облаков вниз мускулистого юношу. Однажды, уезжая, княжна по какой-то своей прихоти подарила изящную служанку Радину, и актер нашел забавным назвать ее именем горничной Ольги – он слышал, как Ольга разговаривала со своей Марфой через машинку.

– Евгений Остапович, завтрак…

Голос Марфы, прибежавшей с подносом, оторвал его от тягучих размышлений.

– Поставь здесь… Да, и еще подай мою машинку.

Теперь ему не хотелось думать о насущном, а хотелось погрузиться в свою роль. Сегодня съемочный день, важная большая сцена. За ним заедут через час. Он превратится в князя Всеслава, вечно молодого чародея… Евгений взял тяжелую кружку, сделал глоток. Кефир, перемешанный со сметаной, творогом, медом и перепелиными яйцами, – завтрак, которому научил его на Кавказе один старик. Евгений снимался тогда в своей первой большой картине. Роль второго плана, молодой солдат, погибающий в бою от пули. Но он заставил всех аплодировать! Он стал центром эпизода! Так хорош был тот дубль, такой сильной оказалась его игра на камеру, что под него поправили сюжет, дали еще реплик, досняли две сцены. История эта разлетелась по газетам, и Евгений впервые в жизни почувствовал вкус настоящего успеха.

Раздался звук прибывшей телеграммы. Он взял машинку и поморщился: Прянник уже подъехал, так его и разэтак! Вагон времени, актрисы будут копаться, и еще придется их ждать, а этот гонит!.. Ладно. Он допил остаток своего «эликсира», бросил кружку в воду, вылез и надел халат.

– Марфа!

С улицы донесся нетерпеливый гудок.

* * *

Вскоре поехали.

Большой заграничный фургон, белый, с узкими передними фонарями, отчего со стороны капота машина напоминала улыбающегося китайца, на боку черные усы и цилиндр с литерой «Т» – танженовский знак, знакомый всякому, кто вообще смотрит кино. Внутри было хорошо: и просторно, и мягко, и хладовей по всему салону свежий горный воздух разгонял.

Евгений сел на задний диван как был, в домашнем фиалковом халате поверх исподнего, – все равно сейчас в костюм облачаться. Впереди развалился сонный помощник режиссера Леопольд Прянник. Называли его Пряником, с одной «н», на что помощник ни капли не обижался. Смеха добавляло то, что родом Леопольд был из-под Тулы. Управлял мобилем маленький проворный мужичишка за пятьдесят – ассистент, известный всем как дядя Паша. Идея иметь водителем не автомат, а человека была распространена в Москве и проистекала из соображений скорости. Человек всегда ведет быстрее, особенно если вольно обращается с правилами движения.

На Тверской Заставе проехали под аркой магнитного трамвая, вагоны которого беззвучно летели над городом, уцепившись за дороги-провода, свернули на Камер-Коллежский, заскочили на Рождественскую, чтобы забрать оператора. Худой, высокий, нескладный Влас Липорецкий влез в салон спиной вперед, втащил за собой огромный рыжий чемодан, ударился кудрявой головой, чуть не обронил очки, сказал в сторону что-то эмоциональное на латыни и, наконец, уселся рядом с Прянником.

Мобиль тронулся в сторону Дмитровского тракта. Липорецкий, известный своей разговорчивостью, начал допытываться у помощника режиссера о точном расписании. Получив от похожего на потревоженного домашнего кота Прянника таблицу, он не читая скомкал ее и спрятал в карман жилетки.

– Вот ты скажи, – поправляя очки, продолжал он донимать помощника. В команде принято было обращаться на «ты» ко всем без разбору, кроме режиссера и хозяев предприятия, – отчего мы все возимся с этой пленкой? У нас технологии! Я так думаю, пора все старое разом… – Он резко махнул рукой, завершая свои слова.

Прянник поморщился.

– Нельзя так.

– Да почему же?

– Люди с ума сходят! Космический век, информация – ну будто тебя не учили, ей-богу! Нельзя, и все! Наша техническая сила позволяет нам сохранять прежние вещи – мы сохраняем. Где нет старого, там уж делается новое.

– Это потому, что люди устарели!

– Этак тебя послушать, нас всех пора заменить автоматами.

– Может, и пора. Ведь они от информации не болеют? Не болеют.

Двое продолжали спорить, задевая уже довольно опасные темы, а Евгений думал о пленке, которую они с управляющим отобрали у паренька-репортера. «Что, если для него это последний шанс? Ведь смело полез, зная, куда и когда. А теперь голодный сидит…» Евгений закрыл глаза. «Ну, камеру продаст. Она денег стоит, уж не меньше полутораста… Или сколько нынче стоят камеры?» Радин тронул за плечо Липорецкого.

– Сколько стоят фотокамеры?

Тот глянул в водительское зеркальце на актера, поправил очки.

– Нормальные, с зеркалом, от ста рублей. А дальномер можно и за тридцать купить. Но ты смотри, если дальномер, то ты должен понимать, что…

– Погоди, – перебил его Евгений, – я не собираюсь этим заниматься. У журналистов какие обычно?

– А, фотожурналисты! У них зеркальные питерские. Особое качество без надобности, лишь бы затвор был пошустрее.

– Ну ясно. Много они зарабатывают?

– Ни чер-та, – со знанием дела по слогам произнес Влас. – Сейчас всем нужно только видео.

«Вот, значит, как, – подумал Евгений. – Да, одежонка на парне была не бог весть какая. Так зачем он тогда этим занимается? Дурак. Да, дурак и есть, полный дурак».

Однако Радин чувствовал себя виноватым, и эти два рубля, обещанные чуть не избитому им перед тем фотографу, тяготили его теперь больше, чем любой другой долг, что имел он за свою недолгую еще жизнь.

13. Вурдалак

Неподалеку от деревни Хлебниково, что на берегу Клязьмы, Танженов приобрел изрядное количество земли и построил для съемочных нужд городок «под старину», который местные жители прозвали Киноградом. В центре сооружен был терем, возле которого и остановился мобиль. Вокруг сновало множество людей самого причудливого вида и одеяния. Чуть поодаль, у цепочки деревянных домов, обозначающих, по всей видимости, улицу, десятка три человек, разодетых в костюмы времен Великого Новгорода, внимали разъяснениям высокого человека с густой копной рыжих волос. Помощник режиссера, завидев их, откинул дверцу и выскочил из мобиля.

– Массовка! Я побёг!

Липорецкий тоже схватил свой чемодан и, врезаясь в людей и извиняясь, побежал в терем.

Евгений потянулся, вылез на свежий воздух и посмотрел вверх. Совсем уже летнее небо, густое, синее. Обещали к вечеру грозу, но пока признаков ее нигде не угадывалось. «Хорошо, коли набежит», – подумал Евгений.

– Радин здесь! – закричал кто-то.

Тут же подскочили две девицы.

– Евгений Остапович, пойдемте облачаться и грим делать, скорее! Генерал уже сердится!

Генерал – это знаменитый режиссер, Борис Игнатьевич Сушков. В бытность его актером удалась Сушкову роль генерала в одной довольно известной картине, и от этой роли привязалось к нему такое прозвище.

В гримерке, заставленной треногами и заваленной разным платьем, Евгений, театрально охая и вызывая этим смех ассистенток, влезал в княжеские одежды: шаровары, остроносые сапоги, рубаху до колен. Завязали пояс, накинули ему на плечи корзно, усадили поправлять грим. Кто-то прибегал, сравнивал нацепленные на молодого актера перстни и прочие украшения с рисунком, кричал, снимал, надевал…

В такой кутерьме проходили сушковские съемки. Нигде и не пахло военной дисциплиной. А все же генерал был человеком преуспешнейшим. В новый век он первым смекнул, что людям космос теперь не диковина, что хотят все видеть другое и тянет их к Земле. Тут и чутье Танженова сработало: раз тянет, дадим им Землю, ровно какую ждут. И начали одна за другой греметь по разным планетам танженовские русалки, кощеи и вурдалаки. Князья его были вовсе не летописными, и вообще позволял себе Танженов с историей обходиться вольно. Зато накал чувств, лед и огонь сюжета, трагедия и всевозможная мистика доводились им до абсолюта, а актеров брал он с таким прицелом, чтобы влюблялись в них еще по афише.

…Евгений, запахнув темно-бордовое корзно с золотой обшивкой и петлицами, неторопливо шел по теремному гульбищу. По левую руку его виднелся в арках широкий двор, в котором кипела жизнь, суетилась прислуга, тащили куда-то поросенка, разгружали что-то с телеги. Справа на полу галереи лежали узкие рельсы, по которым широкоплечий, крепкий парень катил тележку. На ней устроена была каруселька с камерой, лампами и прочими приспособлениями для удобства съемочного дела. На одном ее краю стояли чугунные гири, а на другом, изогнувшись ящерицей, восседал за камерой Липорецкий. Камера плыла перед Евгением, сохраняя на бегущую пленку задумчивое лицо князя Всеслава, вечно молодого беловолосого чародея-вурдалака. В дальнем конце гульбища восседал на раскладном стуле режиссер со свитой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В первую очередь для защиты от радиации, так как на высоте толщина атмосферы снижается.

Вернуться

2

Ганнибал у ворот (лат.). Выражение, указывающее на близкую опасность.

Вернуться