Моргана Стилл
Аглай – хранитель очага

Пролог

Тишина в квартире была особого свойства. Она не была мертвой или пустой, как в заброшенных местах. Эта тишина была живой, дышащей, насыщенной ритмами спящих сердец, теплом дыхания и смутными образами снов. Для Аглая это была симфония, которую он творил вот уже несколько веков.

Он сидел в своем излюбленном углу, на границе двух миров – материального и того, что тоньше, где текут реки астрального света и тени. Его форма, невидимая для человеческого глаза, напоминала легкое дрожание воздуха у горячей печки, едва уловимую тень, которую принимают за игру света. Он был духом этого места, его Гением, Хранителем. Но в основе своей – все тем же новгородским колдуном Аглаем, что добровольно приковал свой дух к камню и дереву, чтобы столетия назад остановить ползучую скверну.

Его взгляд, если это можно было назвать взглядом, скользнул по знакомой геометрии комнаты. Вот Анна, повернувшись на бок, сбила одеяло. Легкое движение воли – и край одеяла приподнялся, пополз вверх, укрыв ее плечо. Она вздохнула во сне успокоенно. Вот их дочка, Машенька, во сне обняла плюшевого зайца. Аглай мысленно поправил игрушку, чтобы та не упала с кровати. А вот и Максим, храпит, разметавшись. Скептик, рационалист. Но и его Аглай оберегал, отводя невзгоды, которые тот сам на себя навлекал своей излишней, порой, прямолинейностью.

Это был его дом. Его крепость. Его смысл. Стены здесь, пропитанные памятью поколений, отдавали ему свое накопленное тепло – тепло чая на кухне, смеха за праздничным столом, тихих разговоров при свете ночника. Бабушка-блокадница, чью жизнь он сберег от отчаяния, ее сын, строивший свою жизнь, и теперь вот они – Анна, Максим, Маша. Новое звено в цепи.

Из темного угла в прихожей, оттуда, где всегда висело старое зеркало, донесся едва слышный шорох. Не мышь, не скрип дерева. Нечто иное. Аглай мгновенно сфокусировался. В щели между мирами просочилась бледная, студенистая сущность – тоскливый бес, мелкая паразитирующая тварь, питающаяся каплями человеческой грусти. Он плыл по астральным течениям, привлеченный легкой печалью Анны, что посетила ее днем из-за рабочих неурядиц.

Бес был похож на полупрозрачного головастика с безглазым лицом, испещренным трещинами. Он тянулся к спящей женщине, чтобы высосать ее безрадостные сны.

Аглай не шевельнулся. Он не стал тратить силы на изгнание. Он просто посмотрел на пришельца. Не физическим зрением, а силой своей воли, квинтэссенцией света и добра, что копилась в этих стенах десятилетиями.

В воздухе не вспыхнул огонь, не грянул гром. Просто пространство вокруг беса вдруг стало… плотным. Густым, как мед. И ярким, как летнее солнце. Сущность затрепетала, ее форма начала пузыриться и расползаться. Она не издала звука, но Аглай уловил ее беззвучный визг – визг существа, которое коснулось чистого огня очага. Через мгновение от беса не осталось и следа, лишь легкий запах гари, который тут же растворился в аромате спящего дома – чая, яблок, старого дерева.

Война никогда не прекращалась. Она была тихой, невидимой, войной на истощение. Он отвоевывал у тьмы каждый сантиметр этого пространства, каждую секунду покоя для своих подопечных. И он уставал. Уставал от этой вечной борьбы, от тяжести веков на своем духе.

Он посмотрел в окно, на спящий город, где в свете фонарей таял редкий снег. Где-то там, в районе Охты, на старом, нехорошем месте, ждал его извечный враг. Ничт. Дух трясины и забвения. Аглай чувствовал его холодное, неторопливое присутствие, как чувствуют приближение грозы по тяжелому воздуху.

Пока его дом был крепок, а семья едина, он был непобедим. Он знал это. Но в ту ночь, в самой глубине своего существа, Аглай почувствовал ледяную иглу предчувствия. Что-то готовилось. Что-то неизбежное.

Он отогнал это чувство, обратив внимание на Машеньку, которая что-то прошептала во сне. Его дело было здесь и сейчас. Охранять. Защищать. Быть Хранителем.

Акт I: Тень над Порогом

Глава 1: Невидимый Хозяин

Утро в квартире Ивановых начиналось не с будильника, а с кошки. Рыжая Муся, живой комок энергии и своеволия, ровно в шесть тридцать совершала свой торжественный обход территории, заканчивающийся на груди у Максима. Она требовательно тыкалась мокрым носом в его щеку, и он, ворча, отодвигал ее, но уже просыпался. Аглай наблюдал за этим ритуалом, стоя – если это можно было назвать стоянием – у изголовья их кровати. Для него это было частью утренней сводки: все живы, все дышат, режим не нарушен.

Сегодня что-то было не так.

Анна проснулась раньше Муси. Она лежала на спине, глядя в потолок, и Аглай чувствовал, как от нее исходят неровные, колючие волны тревоги. Он приблизился, сосредоточившись. Вчерашний мелкий бес, хоть и был уничтожен, мог оставить после себя осадок, как оставляет слизь улитка. Но нет, это было нечто иное, земное, человеческое. Работа.

«Совещание в девять, отчет не сдан, опять этот вечный цейтнот», – проплыли обрывки ее мыслей, которые Аглай считывал не как слова, а как сгустки эмоций. Он видел мысленный образ ее начальника, человека с неприятно жесткими глазами, и ощущал знакомый горький привкус унижения.

Аглай знал, что не может решить ее рабочих проблем. Его магия была привязана к дому, к семье, к защите от нематериальных угроз. Но облегчить груз, отвести острие тревоги – это было в его власти.

Он проследовал за ней на кухню, где Анна, все еще в полусне, поставила чайник и потянулась к банке с кофе. Ее движения были резкими, угловатыми. Аглай сконцентрировался. Он не мог заставить ее вспомнить о чем-то приятном, но мог направить ее взгляд. Легчайшее движение энергии, шепот на уровне подсознания.

Анна, уже насыпая кофе в турку, вдруг замерла. Ее взгляд упал на маленькую, пожелтевшую от времени фотографию на холодильнике. Она, Максим и Машенька, всего год назад, в парке, все залиты солнцем и смехом. На секунду ее лицо разгладилось, в уголках губ дрогнула улыбка. Тяжелый ком тревоги в ее ауре чуть-чуть растаял.

«Спасибо, дедушка», – мелькнула легкая, почти неосознанная мысль.

Аглай не отреагировал. Он никогда не ждал благодарности. Ее чувство было наградой.

Затем поднялся Максим. Его утро было ритуалом скорости и эффективности. Душ, бритье, кофе на ходу. Он вылетел из ванной, оставив мокрый след на полу и разбросанное полотенце. Аглай с легким раздражением наблюдал, как капли воды стекают на чистый кафель. Он не был слугой, чтобы убирать за ними, но… беспорядок, хаос – это была маленькая победа сил, противоположных ему. Это ослабляло его. Порядок укреплял.

Максим, наливая кофе, вдруг споткнулся о тапочки, которые сам же и сбросил. Кофе расплескался. Он выругался себе под нос.

– Вечно у тебя тут все валяется! – крикнул он в сторону спальни Анне.

Аглай вздохнул. Это был не демон, не порча. Просто человеческая раздражительность, усугубленная спешкой. Но Ничт питался и этим. Каждой мелкой ссорой, каждой каплей раздражения.

Вечером ситуация повторилась. Максим вернулся домой хмурый. От него пахло потом, усталостью и чужим табачным дымом. Он говорил о каком-то выгодном контракте, который сорвался в последний момент из-за «какого-то идиота-начальника». Аглай, находясь рядом, чувствовал, как гнев Максима смешивается с утренней тревогой Анны, создавая в воздухе квартиры густую, труднопроходимую субстанцию. Энергетический смог.

Перед сном Максим полез в тумбочку за паспортом – завтра нужно было оформлять какие-то документы. Паспорта на месте не оказалось.

– Анна! Ты не видела мой паспорт? Я его сюда вчера клал!

– Нет, Макс, не трогала твои вещи! Может, ты его в куртке оставил?

Начались поиски. Поднялась легкая паника. Аглай наблюдал со своей позиции у потолка. Паспорт лежал на книжной полке, в стопке с детскими книжками Маши. Он сам убрал его туда вчера, чувствуя исходящую от документа смутную угрозу – Максим собирался в сомнительную контору, от которой веяло холодом. Лучше пусть немного поищет.

Через десять минут паспорт был найден. Максим успокоился, но осадок остался. Маленькая трещина в обыденности.

Анна, укладывая спать Машеньку, прочла ей сказку. Дочка уснула, сжимая в руке свою старую, потрепанную куклу с стеклянными глазами. Аглай коснулся игрушки своим духом, зарядив ее на ночь тихим, защитным сном. Никакие кошмары не должны были потревожить ребенка.

Когда в квартире, наконец, воцарилась ночная тишина, Аглай ощутил глубокую, копившуюся веками усталость. День был выигран. Порядок восстановлен. Тревоги усмирены, угрозы отражены. Но это была лишь одна битва в войне, которая длилась вечность. И он чувствовал, как по ту сторону оконного стекла, в темноте питерской ночи, что-то шевельнулось в ответ. Что-то большое, холодное и терпеливое, только что пославшее в его крепость своего самого мелкого и незначительного разведчика.

Глава 2: Утренний ритуал

Следующее утро началось, как и положено, с шести часов тридцати минут. Первый луч зимнего солнца, бледный и жидкий, робко пробился сквозь узор инея на стекле, коснулся подоконника в гостиной и пополз по краю ковра. Аглай, чье сознание было разлито по всей квартире, как дрожжи в тесте, ощутил это прикосновение света. Для него это был сигнал. Ночная вахта, время отражения самых наглых и голодных астральных хищников, подходила к концу. Наступал день – время тонких корректировок, невидимой поддержки и борьбы с бытовым хаосом, который, как он давно понял, был вернейшим союзником всех темных сил.

Ровно в шесть тридцать одна сотая дверь в спальню взрослых с скрипнула, и на пороге появилась Муся. Ее появление было обставлено с кошачьей театральностью. Она не просто вышла – она возникла, замерла на мгновение, оценивая обстановку желтыми, вертикальными зрачками, и лишь затем, подняв хвост трубой, направилась к кровати. Ее путь был выверенным церемониалом: обойти по периметру ковер, поцарапать когтями ножку комода (Аглай мысленно поморщился – ему потом придется сглаживать эти заусенцы в древесной ауре), и лишь затем легким прыжком взобраться на спящего Максима.

Максим мычал, ворочался, пытался оттолкнуть навязчивую массу меха и мурлыканья, но Муся была непреклонна. Она тыкалась ему в лицо, в ухо, в шею, пока он с стоном не открывал глаза.

– Опять ты… – прохрипел он, но рука его уже автоматически потянулась почесать ее за ухом.

Аглай наблюдал. Этот ритуал был важен. Он будил Максима мягко, через раздражение, которое тут же гасилось прикосновением к живому теплу. Это было лучше, чем резкий звук будильника, впивающийся в сознание, как стальной коготь.

Пока Максим отлеживался, приходя в себя, Аглай переключил внимание на Анну. Она спала на боку, повернувшись к окну. Ее сон сегодня был глубже, спокойнее. Вчерашняя тревога отступила, превратившись в легкий, едва уловимый фон. Но новая проблема зрела на горизонте, и Аглай чувствовал ее приближение, как старый моряк чувствует смену ветра. Сегодня у Анны было то самое совещание.

Он не мог пойти на него вместо нее. Не мог написать за нее отчет. Но он мог создать условия. Подготовить почву.

Анна потянулась и открыла глаза. Первым делом ее взгляд упал на тумбочку. И задержался там. На тумбочке, ровно по центру, под светом настольной лампы, который она еще не включила, лежала ее любимая ручка – темно-синий «Паркер», подарок Максима на годовщину. Она была там всегда, но сегодня она лежала не как попало, а идеально параллельно краю тумбочки, колпачком в сторону кровати. И рядом с ней – маленькая, бархатная шкатулка, в которой Анна хранила серебряные сережки с бирюзой, свои «счастливые».

Анна улыбнулась. Неосознанно. Просто почувствовала прилив уверенности. Она не связала это с ручкой или шкатулкой. Она подумала: «Вот, все на своих местах. Все будет хорошо».

Аглай удовлетворенно «выдохнул». Первый заряд позитивной энергии на день был передан.

Далее начался утренний хаос. Душ, беготня, крики «Маш, вставай!». Аглай работал, как дирижер невидимого оркестра, пытаясь внести гармонию в эту какофонию.

Максим, как всегда, оставил в ванной лужу и мокрое полотенце на полу. Аглай, копя раздражение (этот беспорядок буквально «царапал» его сущность), сосредоточился на каплях воды. Он не мог заставить их вернуться в слив или испариться – это требовало бы слишком много сил. Но он мог направить взгляд Анны. Когда она зашла в ванную, ее нога чуть не попала в лужу. Она вздохнула, но не стала кричать на Максима. Вместо этого она просто подняла полотенце и вытерла пол. Маленький бытовой конфликт был исчерпан, даже не начавшись.

На кухне Маша капризничала, отказываясь от каши. Анна, уже собранная в костюм, нервно поглядывала на часы. Аглай парил рядом с ребенком, излучая волны спокойствия и любопытства. Он не мог заставить ее есть, но мог привлечь ее внимание к чему-то. Он легонько «подтолкнул» ее взгляд к окну, где на подоконнике сидел воробей, забавно надувшийся от холода. Маша замолчала, уставившись на птичку. Этого мгновения хватило Анне, чтобы уговорить ее съесть ложку «за папу», ложку «за маму»…

Завтрак прошел суетливо, но без срывов. Максим, просматривая новости на телефоне, что-то бурчал про политику. Аглай чувствовал, как от него исходят волны раздражения. Он аккуратно, едва касаясь его ауры, сместил фокус. Палец Максима сам собой пролистал ленту и остановился на смешном видео с котиками. Максим фыркнул, и напряжение спало.

И вот ключевой момент. Анна, уже одетая, засуетилась.

– Папка с документами? Макс, ты не видел? Я вчера на стол ее положила!

– Нет, – отозвался тот из прихожей, натягивая куртку.

Началась паника. Без этой папки все ее совещание летело в тартарары. Она металась между кухней и гостиной, заглядывая под стулья, в ящики. Максим начал нервничать, это грозило опозданием и ему.

Аглай оставался спокоен. Папка лежала на самом видном месте – на крышке книжного шкафа в гостиной. Он убрал ее туда вчера вечером, почувствовав, что оставленная на столе, она будет притягивать к Анне стресс, как магнит. Теперь же, в момент кризиса, он мягко направил ее взгляд вверх.

– О боже! – выдохнула Анна, увидев синюю корочку. – Как она туда попала?

Она не стала раздумывать. Схватила папку, чувствуя прилив облегчения, столь сильный, что он затмил все утренние тревоги. Она обняла наспех Максима, поцеловала Машу и выбежала из квартиры.

Тишина. Дверь закрылась. Максим, взяв за руку Машу, последовал за ней.

Аглай остался один. Утро прошло успешно. Все мелкие бытовые катастрофы были предотвращены. Ссора из-за лужи в ванной – предотвращена. Истерика ребенка из-за каши – предотвращена. Конфликт из-за потерянной папки – превращен в мелкую неприятность с хорошим концом.

Он «прошелся» по опустевшей квартире. Поправил криво висящее на вешалке пальто Анны. Подвинул стул у стола, который Максим задел локтем. Вернул на место кубик от конструктора Маши.

Порядок был восстановлен. Его сила, немного потраченная на эти коррекции, медленно восстанавливалась, подпитываясь уютом и спокойствием, что остались после ушедших хозяев. Он был доволен. Это был хороший старт для нового дня его вечной войны.

Глава 3: Память стен

Тишина, наступившая после утреннего штурма, была иной – глубокой, резонирующей, наполненной эхом только что утихших голосов и отзвуками шагов. Для Аглая это не было пустотой. Это было его временем. Время, когда дом, освободившись от сиюминутных забот, начинал дышать полной грудью, а стены – говорить.

Он не просто находился в квартире. Он был ее частью. Каждая молекула краски на подоконнике, впитавшая десятилетия солнечного света, каждый след на паркете, оставленный разными поколениями, каждая трещинка в потолочной штукатурке – все это было страницами летописи, которую он мог читать, просто растворяясь в пространстве.

Сегодня, после вчерашней тревоги Анны и сегодняшней утренней суеты, ему требовалось подкрепление. Ему нужно было вспомнить, ради чего все это. Он отступил от текущего момента и позволил своему сознанию растечься по временным слоям, что намертво впаяны в самую структуру бетона, дерева и кирпича.

И стены заговорили.

1958 год. Запах свежей краски и строительной пыли.

Он, тогда еще не совсем Аглай-Домовой, а скорее Аглай-Призрак, ослабевший после последней большой битвы со Злом, ползущим с болот, с трудом впутал свою сущность в эту новую, пахнущую синтетикой хрущевку. Его старый дом, деревянный, намоленный, снесли. Он едва не рассеялся, но вовремя нашел эту новую точку опоры. И вот они, новые хозяева. Приятная женщина с лицом, отмеченным блокадным голодом, но с неистребимым огнем в глазах – Клавдия Иванова. Ее муж, Владимир, суровый и молчаливый фронтовик. Они заносили свою первую, скудную мебель. Клавдия остановилась посреди гостиной, поставила на пол жестяный чайник и сказала, глядя в пустоту, прямо сквозь его астральную форму:

«Ну, вот и дом. Теперь жить будем. Хорошо жить».

И в этих простых словах была такая мощная, такая чистая вера в будущее, такая воля к жизни, что Аглай почувствовал, как его угасающая сила вспыхнула с новой энергией. Это была его первая подпитка от этой семьи. Он дал обет. Охранять.

1965 год. Запах пирогов с капустой и лаванды.

Клавдия, уже поседевшая, но все такая же энергичная, учила читать своего маленького внука, Сережу – отца будущего Максима. Мальчик елозил на стуле, не мог сосредоточиться. Аглай, уже прочно сросшийся с домом, мягко направлял его взгляд на буквы в книге, шептал на уровне подсознания о том, как интересно узнавать новые истории. Сережа вдруг замолкал, вникал, и лицо Клавдии озарялось такой радостью, что по квартире будто разливался свет. Аглай купался в этом свете. Он был его пищей. Он «трогал» старые, бережно хранимые блокадные фотографии Клавдии, впитывая боль, но и невероятную стойкость, исходившую от них. Эта боль больше не была разрушительной; переплавленная силой духа Клавдии, она становилась щитом.

1990 год. Запах дешевого табака и тревоги.

Сережа, уже взрослый, приходил поздно, хмурый. В стране смута, на работе задержки зарплаты. Он ссорился с женой, голоса гремели по квартире. Аглай чувствовал, как знакомый, ненавистный холодок пытается просочиться в дом через эти трещины в семейной гармонии. Он работал, не покладая сил. Он «терял» пачку сигарет, чтобы Сережа вышел на улицу и остыл. Он заставлял закипать чайник в самый разгар ссоры, отвлекая супругов. Он насылал на их маленького сына, Максима, особенно крепкий и безмятежный сон, чтобы детское спокойствие, как ангел-хранитель, витало над спящими родителями. И они мирились. И холодок отступал, шипя от злости.

2010 год. Запах лекарств и печали.

Клавдии не стало. Она умерла тихо, во сне, в своей комнате. Аглай стоял у ее кровати, и впервые за долгие века его бестелесное существо содрогнулось от чего-то, очень похожего на человеческое рыдание. Он пытался удержать ее душу, его магия обволакивала ее, как теплым одеялом, но пришло ее время. В момент ее ухода он почувствовал страшный, истощающий толчок – часть его силы, привязанная к ней, просто исчезла. Дом осиротел. И он вместе с ним. Сережа с семьей переехали, квартиру унаследовал молодой Максим, который только женился на Анне. Аглай встретил новых хозяев в состоянии глубокой скорби и упадка. Он почти не мог проявляться. Но однажды Анна, будучи тогда беременной, разбирая вещи бабушки Клавдии, нашла тот самый жестяной чайник. Она не выбросила его, а поставила на полку в серванте, как реликвию.

«Какая прочная вещь, – сказала она тогда. – Наверное, счастливая».

И снова, как тогда, в 1958-м, он почувствовал прилив силы. Слабый, но живой. Нить не прервалась. Новая эпоха начиналась.

Вернувшись в настоящее, Аглай ощущал легкую дрожь – словно после долгого, напряженного разговора. Эти путешествия в прошлое отнимали много энергии, но они же были его аккумулятором. Он снова вспомнил лицо Клавдии. Ее волю. Ее веру в «хорошую жизнь».

И тут его собственная, вековая усталость показалась ему мелкой и незначительной. Да, он устал. Но он дал обет. Клавдии. Сереже. А теперь – Анне, Максиму, Машеньке.

Его взгляд (если это можно было назвать взглядом) упал на сервант, на тот самый жестяной чайник. А затем на детский рисунок Маши, прилепленный на холодильник – кривоватый желтый домик с трубой, из которой вился дым, и пятью палочками-человечками рядом.

Пять. Он, Аглай, незримо стоял в этом ряду. Он был частью семьи. Частью этого дома.

Внезапно острое, ледяное предчувствие кольнуло его снова, на этот раз сильнее, чем в прологе. Оно шло не из прошлого, а из будущего. Оно было связано с вчерашним паспортом Максима и той сомнительной конторой. С чем-то большим.

Он отринул тревогу, сосредоточившись на текущем моменте. Он мысленно «погладил» шершавую поверхность чайника, затем – гладкую поверхность рисунка Маши. Он чувствовал их историю. Их ценность.

«Я все еще здесь, – подумал он, обращаясь к призраку Клавдии, к эху всех прежних жильцов. – Я на своем посту».

Стены, хранившие память о смехе, слезах, ссорах и примирениях, словно вздохнули в ответ, наполнив пространство тихим, нерушимым спокойствием. До возвращения хозяев было еще несколько часов. Аглай закрыл свое «сознание», чтобы восстановить силы. Война продолжалась, но у него был тыл, растянувшийся во времени на десятилетия. И это делало его сильным.

Глава 4: Вещее шипение

День, начавшийся с таких обнадеживающих знаков, к вечеру стал медленно, но неотвратимо выцветать, словно старая фотография, подернутая желтизной. Аглай, чье восприятие было настроено на тончайшие вибрации домашнего пространства, ощущал это с первых минут после обеда. Воздух, обычно наполненный легкими, теплыми токами от детских игрушек, книг и бытовой техники, работающей в спокойном режиме, стал тяжелым, вязким. Свет из окна, даже в самый ясный час, казался приглушенным, пыльным, не достигающим углов, где тени сгущались раньше времени.

Первой тревожной нотой стало возвращение Анны с работы. Она не пришла, а буквально вплыла в квартиру, движением усталым и механическим. Словно невидимые нити тянули ее конечности, а за спиной висел невидимый груз, искажающий осанку. Она бросила папку с документами на кресло – не на привычное место на столе, а куда попало, – и это было мелким, но значимым нарушением ритуала. Аглай, встревоженный, приблизился к ней, пытаясь просканировать ее эмоциональное поле. От нее исходил знакомый, но сегодня особенно едкий коктейль из усталости, разочарования и подавленной обиды. Совещание, ради которого он так старался утром, видимо, прошло не просто плохо, а унизительно. Он уловил обрывки мыслей: «…снова придирались…», «…считают меня дойной коровой…», «…никаких перспектив…». Эти мысли были похожи на черные стрелы, вонзившиеся в ее ауру, и Аглай бессильно наблюдал, как они отравляют ее. Он попытался излучить волну успокоения, но сегодня его магия будто соскальзывала с ее затвердевшей скорлупы отчаяния.

Затем вернулся Максим. И от него повеяло не просто усталостью, а чем-то другим – холодным, металлическим раздражением. Он не стал расспрашивать Анну о дне, не попытался ее обнять. Вместо этого он, скинув куртку прямо на пол в прихожей (Аглай внутренне содрогнулся от этого акта вандализма против порядка), уставился в экран телефона.

– Слушай, тут опять это предложение пришло, – сказал он, не глядя на жену. Его голос был ровным, но в нем слышался подспудный ток нетерпения. – Насчет обмена. На Охту. Я сегодня коллеге показывал, он говорит, условия не просто выгодные, а фантастические. Такого шанса больше не будет.

Анна, стоя у окна и глядя на темнеющий двор, лишь мотнула головой:

– Макс, не сейчас, пожалуйста. Я не в состоянии это обсуждать.

– А когда в состоянии? – его голос зазвенел. – Мы тут в этой коробке сидим, как слепые котята, а мимо жизнь проходит! Там тебе и район новый, и инфраструктура, и для Маши садик через дорогу. Это же будущее!

Аглай, находясь между ними, чувствовал, как их энергии – серая, уставшая Анны и резкая, колючая Максима – сталкиваются, создавая в гостиной невидимую, но ощутимую грозовую тучу. Он пытался вмешаться. Сконцентрировался на Максиме, пытаясь внушить ему мысль оставить разговор на завтра, посмотреть комедию, расслабиться. Но что-то мешало. Будто невидимая стена из грязного стекла встала между его волей и сознанием мужчины. Чужое влияние. Чужой, настойчивый шепот.

Именно в этот момент, когда напряжение в комнате достигло пика, на кухне раздался звук. Не громкий, но пронзительный, режущий, как стекло по нервам.

Это шипела Муся.

Она сидела посреди кухни, выгнув спину дугой. Вся ее обычно расслабленная поза была собрана в тугой, агрессивный узел. Шерсть дыбом, хвост хлыстом, уши прижаты. И она не отрываясь, с горящей зеленой яростью, шипела в пустой угол, туда, где стояла тумба с посудой и висела бабушкина вышивка. В углу не было ничего. Ни паука, ни мухи, ни пылинки, кружащей в луче света. Была только тень, чуть более густая, чем обычно.

Анна вздрогнула и обернулась.

– Мурка, что с тобой? – ее голос дрогнул от неожиданности.

Максим, оторвавшись от телефона, буркнул:

– На мышь, наверное. Или с ума сошла.

Но Аглай знал. Он ЗНАЛ.

Для него этот угол был не пустым. Из щели между стеной и полом, из самой точки схождения плоскостей, сочился тончайший, невидимый для человеческого глаза, ручеек энергии. Он был холодным, липким, серым. Он не был агрессией, нет. Это был зонд. Щупальце. Аккуратный, осторожный пробник, посланный, чтобы изучить обстановку, просканировать защитные поля дома, оценить силу Хранителя и уязвимости жильцов.

И кошка, это древнее, чувствительное к тонким мирам животное, среагировала на него именно так – как на смертельного врага.

Аглай не двинулся с места, но вся его сущность сжалась в боевую готовность. Он не стал атаковать щупальце – это было бы все равно что стрелять из пушки по невидимому беспилотнику, чей оператор сидит за километры. Вместо этого он сконцентрировал свою волю и силой, рожденной из памяти стен, из тепла чайника Клавдии, из смеха Маши, укрепил границы.

Он мысленно провел линию по плинтусу, по обоям, по потолку. Он не создавал барьер – он напоминал дому, КАКИМ он должен быть. Непроницаемым. Своим. Теплым.

Воздух в квартире дрогнул. Лампочка под абажуром на мгновение моргнула. Муся, издав последнее, затухающее шипение, внезапно сменила гнев на недоумение, облизнулась, потянулась и, бросив косой взгляд на угол, гордо вышла из кухни.

Щупальце исчезло. Отступило.

Но осадок остался. В воздухе висел тот самый щемящий холод, который Аглай почувствовал еще в Прологе. Теперь он был осязаем. Это был запах Ничта. Запах трясины, забвения и старой, непроглядной тьмы.

Максим и Анна, на секунду отвлеченные кошкой, снова погрузились в свое напряженное молчание. Они не чувствовали холода так, как Аглай. Для них это было просто стойкое ощущение дискомфорта, которое они списывали на усталость и тяжелый день.

– Ладно, – вздохнул Максим, ломая паузу. – Не будем сейчас. Но обсуждать это придется, Ань. Серьезно.

Анна ничего не ответила. Она подошла к окну и обняла себя за плечи, будто замерзла.

Аглай остался в центре комнаты, наблюдая за ними. Первая разведка врага была отбита. Но он понял главное: атака началась. Ничт больше не просто присутствовал где-то там, в далекой Охте. Он дотянулся сюда, до сердца его владений. И его оружием были не бесы и кошмары, а нечто куда более страшное и неудержимое – человеческие желания, раздутые до размеров мании, и горькая, разъедающая душу неуверенность.

Война из окопов переходила в стадию психологической осады. И враг знал самые уязвимые места его крепости.

Глава 5: Золотая клетка

Тот вечер так и не наступил по-настоящему. Обычный ритуал – ужин, игры с Машей, вечерний сериал – прошел под знаком тяжелого, невысказанного напряжения. Воздух в квартире оставался густым и непрозрачным, словно его насытили мельчайшие частицы свинцовой пыли. Анна, помыв посуду, почти сразу ушла в спальню, сославшись на мигрень. Максим еще полчаса бесцельно кликал каналы телевизора, затем углубился в телефон, его лицо озарялось холодным синим светом экрана, делая черты резкими и отчужденными.

Аглай почти не отдыхал. Он патрулировал периметр, его сознание, словно радар, сканировало пространство на предмет новых «щупалец». Он укреплял барьеры, вплетая в их структуру самые светлые воспоминания: первый смех Маши, запах первого испеченного Анной пирога, слезы радости Максима, когда ему когда-то повысили зарплату. Но сегодня эти воспоминания казались тусклыми, далекими, как старые фотографии в запыленном альбоме. Сила Ничта заключалась не в лобовой атаке, а в умении отравлять сам источник силы Аглая – веру в добро, в уют, в незыблемость домашнего очага.

Ночь прошла тревожно. Аглай чувствовал, как по ту сторону его защитного купола, в холодном астрале питерской ночи, что-то большое и безразличное ворочается, прислушивается, выжидает. Он не спал. Сон был для него роскошью, которую он не мог себе позволить уже несколько столетий.

Утро следующего дня было похоже на вчерашнее, но с одним ключевым отличием. Если вчера тревога Анны была размытой, то сегодня она сфокусировалась в одну точку – в сияющий экран ноутбука Максима. Он не пошел на работу, сославшись на удаленку, и с самого утра устроился на кухне с техникой.

– Ань, иди сюда, смотри! – позвал он жену, и в его голосе звучали непривычные ноты – азарт и почти детский восторг.

Анна, с кружкой чая в руках и все еще с тенью вчерашней усталости на лице, нехотя подошла.

Аглай, предчувствуя недоброе, сконцентрировался на исходящем от ноутбука излучении. Оно было обычным, техническим, но сквозь него, словно ядовитый газ через вентиляцию, просачивался знакомый холодок. Ничт работал через технологии, используя их как проводник для своего влияния.

– Смотри, – Максим развернул ноутбук. На экране во всей красе сияла современная, выполненная в стиле хай-тек, квартира. Панорамные окна, за которыми угадывался вид на нечто зеленое – якобы парк, открытая планировка, глянцевый кухонный гарнитур, сияющий хромом. – Это не рекламная картинка! Это конкретно тот вариант, что нам предлагают. Видишь метраж? В полтора раза больше нашего! И два санузла, представь!

Анна молча смотрела на экран. Аглай чувствовал, как внутри нее борются два чувства. С одной стороны – усталость от вчерашнего дня, скепсис и необъяснимая, глубокая тревога, которую она сама себе не могла объяснить. С другой – чисто человеческий, понятный восторг перед красивой, новой, комфортной жизнью.

– Цена? – наконец выдавила она.

– А вот тут самое интересное! – глаза Максима загорелись. – Нашу хрущевку они оценили по максимальной планке для этого района. Плюс доплата с их стороны всего десять процентов от стоимости их квартиры! Это же даром! Они объясняют это тем, что у них срочность – родственнику из-за границы нужно прописаться, вот они и меняют на любую жилплощадь в городе, лишь бы поскорее. Юридически все чисто, я уже с их юристом переписывался.

«Ловушка», – мысленно прошептал Аглай, и его безмолвный крик прозвучал так громко, что, ему показалось, дрогнула хрустальная подвеска на люстре. Но никто, кроме него, этого не заметил.

– Макс… – Анна неуверенно покачала головой. – Это как-то… Слишком хорошо. Не бывает такого.

– Бывает! – перебил он ее, его голос снова зазвенел. – Раз в жизни бывает такой шанс! Мы будем дураками, если его упустим! Посмотри на это! – он ткнул пальцем в экран, переключая слайды. – Вот вид из окна. Зелень. Вот планировка детской для Маши. Вот гардеробная для тебя! Ты только представь: не ютиться в этой клетушке, где вечно нет места!

Он говорил, и его слова, как отравленные стрелы, били в самое сердце Аглая. Потому что он говорил правду. Квартира была тесной. Места действительно не хватало. И Аглай ничего не мог с этим поделать. Он мог создавать уют, но не мог волшебным образом расширить стены. Он был духом этого конкретного, ограниченного пространства. И его враг играл на этой ограниченности.

Аглай попытался контратаковать. Он не мог говорить с ними напрямую, но мог влиять на обстоятельства. Он сконцентрировался на роутере. Короткое замыкание, всего на секунду, чтобы оборвать этот гипнотизирующий поток картинок…

Но ничего не вышло. Холодная, чужая воля обернула технику своим защитным полем. Аглай почувствовал ожог отчаяния – Ничт предвосхитил и эту его попытку.

– А район? – не сдавалась Анна, в ее голосе звучала последняя линия обороны. – Охта… Я слышала, там не очень с экологией. Заводы рядом.

– Мифы! – отмахнулся Максим. – Все эти заводы либо закрыты, либо работают на новых очистных. Там сейчас самый перспективный район! И для Маши – новый, современный сад. Не как этот наш, советский, с вечными поборами и протекающей крышей.

Он встал и подошел к жене, взяв ее за руки. Его голос стал мягче, убедительнее, и Аглай с ужасом чувствовал, как это убеждение подпитывается извне, словно кто-то невидимый шепчет Максиму на ухо нужные слова.

– Ань, я тебя понимаю. Тебя все пугает. Но посмотри на это трезво. Это – наш шанс. Шанс начать жизнь с чистого листа. В красивом, современном доме. В хорошем районе. Ради Маши. Ради нас.

И последний аргумент, «ради Маши», стал тем ключом, который открыл последний замок. Аглай почувствовал, как сопротивление Анны ломается. Ее материнский инстинкт, ее желание лучшего для ребенка, было сильнее смутных предчувствий.

Она медленно выдохнула, и ее плечи опустились.

– Ладно… – прошептала она. – Поезжай посмотри на эту квартиру. Лично. Если все правда так… то… мы, наверное, должны согласиться.

Победа. Холодная, безрадостная победа врага. Максим сиял. Он обнял жену, заглянул в ее глаза.

– Вот и умница! Я все проверю, не переживай. Это начало чего-то нового. Я обещаю.

Аглай отступил в самый дальний угол комнаты, туда, где тени были гуще всего. Он чувствовал, как его сила, его связь с этим местом, дрогнула. Это было не физическое ослабление, нет. Это было нечто худшее – трещина в вере. Вера его семьи в этот дом, в его стены, в его уют, дававшая ему силу, была поколеблена. Их взоры и надежды устремились вовне, к сияющей миражу «золотой клетке» на Охте.

Он смотрел, как Максим с энтузиазмом начинает звонить маклеру, договариваться о просмотре. Он видел, как Анна, все еще бледная, машинально гладит по голове играющую на полу Машу, а сама смотрит в окно, но видит уже не свой двор, а ту самую, чужую панораму с рекламного буклета.

И впервые за много десятилетий Аглай почувствовал не просто усталость, а леденящий душу страх. Не за себя. За них. Они не видели, что их ведут на заклание. Что их «золотая клетка» была построена на древнем алтаре, где столетиями приносили в жертву надежды, радость и саму жизнь. И он, их старый, невидимый Хранитель, возможно, был бессилен их остановить.

Глава 6: Печать скверны

Решение было принято. Словно невидимый шлюз открылся, и в размеренную жизнь квартиры хлынула бурная, стремительная река перемен. Максим, заряженный адреналином выгоды и новых перспектив, почти не бывал дома. Встречи с маклером, юристом, оценщиками. Анна, хоть и с опаской, но поддалась общему настроению и начала тайком листать сайты с новыми интерьерами, мысленно прикидывая, как их старая мебель впишется в глянцевые стены будущего жилища. Даже воздух в доме изменился – он вибрировал от частых телефонных звонков, быстрых шагов, возбужденных разговоров. Прежний, ленивый и уютный ритм был безнадежно сломан.

Для Аглая это было пыткой. Каждый такой разговор, каждый взгляд, устремленный в будущее за пределы этих стен, был крошечным отказом от него, от его сущности. Он чувствовал себя старым деревом, из которого по капле высасывают сок. Его сила таяла не стремительно, но неуклонно. Защитные барьеры, еще вчера бывшие непроницаемыми, сегодня напоминали потускневшее стекло, сквозь которое уже просачивались чужие, враждебные взгляды.

Он не мог больше оставаться в неведении. Ему нужно было самому увидеть врага. Увидеть место, на которое так легковерно клюнула его семья. Риск был огромен. Выход в астрал за пределы своей вотчины делал его уязвимым. Его связь с домом, его источник силы, растягивалась, как тонкая нить, которая в любой момент могла порваться. Но другого выбора не было.

Дождавшись глубокой ночи, когда в квартире, наконец, воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих, Аглай начал готовиться. Он собрал всю свою волю, всю оставшуюся силу, впитав ее из памяти стен, из тихого посапывания Маши, из последних крупиц веры, что еще теплились в этом доме. Его видимая, хоть и призрачная, форма в углу комнаты начала растворяться, терять очертания. Он переставал быть «кем-то в доме» и становился самим домом – его сознанием, его душой, покидающей на время физическую оболочку.

И затем – толчок. Его «я», сжатое в яркую, горячую точку, вырвалось за пределы квартиры, за пределы знакомого двора, спального района. Питер проплыл под ним сонной, подсвеченной оранжевыми огнями массой. Он не видел его глазами – он чувствовал его как гигантское, сложное существо, испещренное светлыми и темными пятнами. Светлые – это старые, намоленные места, парки, храмы, где духи места были сильны и бдительны. Темные – промзоны, больницы, тюрьмы, перекрестки с тяжелой энергетикой.

И там, в стороне Охты, горело – нет, не горело, тлело – одно из самых больших и самых древних темных пятен. Оно не было черным. Оно было цвета гниющей болотной тины, цвета забвения и распада. К нему, как ручейки, стекались тонкие серые нити – человеческие страхи, обиды, отчаяние со всего района. Это и была пища Ничта. Его алтарь.

Аглай устремился туда, и с каждым метром его охватывало все большее одиночество и тоска. Сила его дома осталась позади, а здесь, в этом месте, царил закон тлена. Он приблизился к тому самому новострою, сияющему белизной и стеклом даже ночью. С виду – обычная современная высотка. Но для астрального зрения она представляла собой чудовищный феномен.

Здание стояло на месте, которое было не просто «плохим». Оно было прогнившим насквозь. Аглай чувствовал слои страданий, уходящие вглубь веков. Вот – эхо древних битв, крики раненых и умирающих. Вот – тяжелая, беспросветная нужда рабочих слободок. Вот – страх и паранойя советских лет, доносы и исчезновения. А совсем неглубоко, под тонким слоем асфальта и благоустроенного газона, зияла черная, незаживающая рана – память о трясине, что была здесь испокон веков. Трясине, которая засасывала, поглощала, стирала все без следа.

И на эту рану, как на гнойный нарыв, поставили новый, сияющий дом. Он был не просто построен на плохом месте. Он был инструментом. Своей геометрией, своими материалами, самой своей сутью он фокусировал, усиливал и направлял вверх, в квартиры, всю эту накопленную веками скверну. Это была не «энергетическая помойка». Это была система принудительного кормления. Дом-ловушка. Дом-жертвенник.

И в центре этого энергетического смерча, в самой гуще тлена, пребывал ОН.

Ничт.

Аглай не увидел его в привычном смысле. Он ощутил его как гигантское, пульсирующее отсутствие. Как воронку, засасывающую в себя свет, звук, надежду. Форма его менялась – то это была черная, беззвездная ночь, то – клубящаяся стена тумана, из которой доносились приглушенные стоны, то – гигантский, неподвижный глаз, смотрящий в никуда и видящий все. Он был древним. Гораздо древнее Аглая. Он был духом самого Небытия, что предшествовало городу и, возможно, переживет его.

И в этот момент Ничт заметил его. Не повернулся, не посмотрел. Просто его внимание, тяжелое, как свинцовая плита, легло на астральную сущность Аглая.

Холод. Пронизывающий, костный холод, от которого немела мысль. Шепот. Не звук, а прямое внедрение в сознание.

«Смотри, Хранитель Пыли. Смотри на трон, что я воздвиг. Они придут ко мне. Добровольно. Они принесут мне себя в жертву – свои страхи, свою любовь, свои маленькие надежды. Ты не сможешь их остановить. Ты – призрак прошлого. А будущее… будущее принадлежит забвению».

Аглай попытался ответить. Излучить волю, свет, свою веру в добро. Но его свет гас, едва достигнув края этой черной воронки. Он был здесь чужим. Его сила не работала. Он был лишь крошечной свечкой, которую вот-вот задует ледяной ветер небытия.

Он понял все. Это была не просто ловушка. Это был конец. Медленный, мучительный конец для его семьи. Попав сюда, они будут обречены. Анна погрузится в депрессию, Максим озлобится, Маша… Маша перестанет смеяться. Их души будут медленно перемалываться в пыль, становясь пищей для этого древнего ужаса. И его, Аглая, чары не смогут ничего поделать. В этом месте сила Ничта была абсолютной.

Собрав последние остатки воли, Аглай рванулся прочь. Он чувствовал, как по его астральному следу тянется липкая, холодная паутина, пытаясь схватить его, затянуть в трясину. Он летел сквозь спящий город, как пуля, гонимый ужасом. За ним тянулся шлейф смрада и отчаяния.

Он ворвался в свою квартиру, в свое убежище, и с силой влился обратно в свое «тело». Его сущность дрожала, как осиновый лист. Он ощущал глубокое, тотальное осквернение. Он принес с собой частицу того холода, того запаха тлена.

Он «упал» в своем углу, обессиленный. Перед его внутренним взором все еще стоял тот сияющий новострой на костях и страданиях. И тихий, леденящий душу шепот, казалось, все еще витал в воздухе его дома.

«Они придут… Они уже в пути…»

Осознание было горьким и окончательным. Его семья, его любимые, доверчивые люди, не просто собирались переехать в новый дом. Они подписывали себе смертный приговор. И он был единственным, кто это знал.

Глава 7: Приговор

Вернуться в тело дома после той астральной экскурсии в ад было все равно что вынырнуть из ледяной, безвоздушной пустоты в перегретую, душную баню. Стены, которые всегда были для Аглая источником силы и утешения, теперь казались хрупкими, ненадежными, словно сделанными из папье-маше. Знакомые запахи – воска для пола, вчерашней похлебки, детского шампуня – несли в себе привкус той самой гнили, что витала над Охтой. Он принес ее с собой, как чумной больной приносит на одежде невидимые споры смерти.

Он был в панике. Подлинной, животной паникой, которую не испытывал столетия. Даже в тот момент, когда приковывал свой дух к этому месту, был расчет, воля, жертва во имя будущего. Сейчас же будущее виделось ему как черная, бездонная пасть, готовная поглотить все, что он любил.

Он не мог дышать – не потому что нуждался в воздухе, а потому что само понятие «дыхание» стало чуждым в мире, где правил Ничт. Он не мог думать – мысли метались, как подстреленные птицы, натыкаясь на непроницаемую стену ужаса. Они умрут. Медленно. Мучительно. Их души превратятся в прах. И я не смогу ничего сделать.

Это осознание было хуже любой физической пытки. Он был Хранителем. Его единственная функция, смысл всего его существования – защищать эту семью. А сейчас он видел угрозу, превосходящую все, с чем он сталкивался, и был бессилен ее остановить прямым путем.

Прошла ночь. Наступило утро. Аглай не восстановился. Его сущность была потрясена до основания. Он наблюдал, как просыпается семья, но теперь его взгляд был иным – взглядом врача, видящего на лице здорового человека первые, едва заметные симптомы смертельной болезни.

Максим проснулся возбужденным. От него исходили резкие, колючие импульсы – сегодня он ехал на личный просмотр той самой квартиры.

– Сегодня все решится, Ань! – говорил он за завтраком, его глаза блестели лихорадочным блеском. – Я все сниму на видео, привезу договор, посмотрим.

Анна кивала, но ее улыбка была натянутой. Аглай чувствовал, как в ней борются надежда и тот самый, принесенный им извне, страх. Но надежда, подпитываемая яркими картинками и уверенностью мужа, пока что брала верх.

Аглай смотрел на них и видел не людей, а приговоренных к казни, которые сами, своими руками, строят эшафот, восхищаясь качеством дерева и изяществом конструкции.

Он должен был действовать. Сейчас. Пока Максим не уехал. Пока не подписал ничего.

Саботаж. Отчаянный, тотальный саботаж.

Первая мысль – физически не дать ему уехать. Аглай сконцентрировал всю свою волю, всю ярость и страх, на ключах от машины, лежавших в блюдце на тумбе в прихожей. Он попытался сбросить их на пол, закатить под шкаф. Но его сила, обычно такая послушная в стенах дома, сегодня была вялой, рассеянной. Ключи дрогнули, звякнули, но не упали. Максим, проходя мимо, просто сунул их в карман, даже не взглянув.

Не вышло.

Вторая мысль – техника. Аглай обрушился на телефон Максима. Он пытался создать помехи, разрядить батарею, заблокировать экран. Но он снова ощутил то же самое ледяное, чужое сопротивление. Ничт, предвидя его отчаянные попытки, уже поставил защиту на все каналы связи своего будущего жильца. Телефон работал безупречно.

Отчаяние закипало в Аглае, как смола. Он метался по квартире, ища хоть какую-то лазейку. И его взгляд упал на Анну. На самую чувствительную, на ту, что еще могла услышать его предупреждение.

Она стояла у зеркала в прихожей, поправляя свитер. И в этот момент ее взгляд встретился с ее же отражением, но на долю секунды ей показалось, что в глубине зеркала, за ее спиной, стоит седой старик в выцветшей, древней одежде, с лицом, искаженным мукой. Она вздрогнула, резко обернулась. Никого.

– Что такое? – спросил Максим, уже одеваясь.

– Ничего… Показалось, – прошептала Анна, потирая виски. – Голова кружится.

Слишком слабо. Она списала это на усталость.

Максим ушел. Хлопок двери прозвучал для Аглая как выстрел, возвещающий начало конца. Он остался один с Анной и Машей. Тишина в квартире снова была гнетущей, но теперь это была тишина проигранной битвы.

Он наблюдал, как Анна убирает со стола, как играет с дочкой. Но его сознание было приковано к Максиму. Он чувствовал, как тот удаляется, как тонкая нить, связывающая его с главой семьи, натягивается, истончается. Он чувствовал, как Максим подъезжает к тому месту, как его охватывает восторг от внешнего вида дома, как он встречается с улыбающимся, неестественно вежливым маклером.

Аглай пытался достучаться. Он посылал импульсы тревоги, отвращения, предупреждения. Но они разбивались о прочную стену восхищения и алчности, что выстроил в сознании мужчины Ничт.

И тогда, следуя за Максимом на расстоянии, он снова, уже мысленно, увидел это место. Не в астрале, а через призму восприятия самого человека. И это было, возможно, еще страшнее. Максим не видел тлена и воронки небытия. Он видел ухоженную территорию, новый фонтан, играющих детей. Он видел чистый подъезд с зеркальными стенами. Он заходил в квартиру и видел ту самую картинку с сайта – свет, пространство, панорамные окна.

Но для Аглая, смотрящего его глазами, это был жуткий фарс. Дети на площадке двигались как заведенные куклы, их смех был беззвучным. В зеркалах подъезда отражались не люди, а их бледные, искаженные тени. А за панорамными окнами квартиры был не парк, а густой, неподвижный, ядовито-зеленый туман, в котором время от времени что-то шевелилось.

Максим этого не замечал. Его сознание, обработанное демоном, фильтровало все ужасы, оставляя лишь идеальную картинку. Он восхищался. Он уже мысленно расставлял мебель.

Аглай почувствовал, как Максим достает телефон, чтобы позвонить Анне. Чтобы поделиться восторгом. Чтобы сказать: «Все, мы берем ее!»

Это был финальный аккорд. Приговор был подписан и скреплен не чернилами, а слепым человеческим восторгом.

В этот момент маленькая Маша, игравшая на ковре, подняла голову и посмотрела прямо в угол, где находился Аглай. Ее детское, не замутненное предрассудками сознание уловило его отчаяние.

– Не плачь, дедушка, – тихо сказала она.

Анна обернулась.

– Что, дочка?

– Дедушка плачет, – просто сказала Маша, показывая пальцем в пустоту.

Анна побледнела. Легкий, ледяной ветерок пробежал по ее спине. Она вновь посмотрела туда, куда показывала дочь. И снова ей почудился смутный, размытый силуэт.

Аглай не пытался больше ничего сделать. Он сжался в комок бессильной ярости и скорби. Он слышал, как в прихожей звонит телефон Анны. Как она, дрожащим голосом, говорит: «Да, Макс… Я слушаю…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.