Жюль Верн
Двадцать тысяч лье под водой

Серия «Мир приключений. Большие книги»

Jules Verne

Vingt Mille Lieues sous les mers

Illustrations © Zdeněk Burian

Перевод с французского

Иллюстрации Зденека Буриана

Карта выполнена Юлией Каташинской

Автор идеи проекта Александр Лютиков

© А. Г. Лютиков (наследники), статья, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 Издательство Азбука®

Часть первая

Глава I
Плавучий риф

Год 1866-й был отмечен странным, необъяснимым событием, и это событие памятно каждому. Не говоря уже о тревоге, охватившей жителей портовых городов, о возбуждении умов на континенте, оно сильно встревожило моряков. Негоцианты, хозяева судов, шкиперы, как в Европе, так и в Америке, офицеры военных флотов всех стран и даже правительства различных государств обоих полушарий – все были заинтересованы в высшей степени.

Дело в том, что с некоторого времени многие корабли встречали в открытом море какой-то огромный, длинный, веретенообразный предмет, временами фосфоресцирующий и несравненно больший по объему и быстрее движущийся, нежели кит.

Описания этого явления, занесенные в корабельные журналы, достаточно согласовались относительно строения загадочного предмета или существа, необычайной скорости его движений, огромной двигательной силы и той особенной жизненности, которой он, по-видимому, обладал.

Если это был кит, то он своим объемом значительно превосходил любое классифицированное наукой животное. Ни Кювье, ни Ласепед, ни Дюмериль, ни Катрфаж не подозревали о существовании подобного животного, не говоря уже о том, что они никогда его не видели.

Придерживаясь средних размеров, определенных в разное время и различными наблюдениями, отбрасывая данные как слишком скромные, определявшие длину этого предмета в двести футов[1], так и значительно преувеличенные – доводившие длину до одной мили и даже до трех миль, надо, во всяком случае, признать, что это животное – феномен; если оно действительно существует, то своей величиной оно значительно превосходит размеры, установленные ихтиологами для морских существ.

Тем не менее оно существовало. Сам по себе факт этот не подлежит сомнению, и при склонности человеческого ума ко всему чудесному можно себе представить ту сенсацию, которую произвело во всем мире это сверхъестественное явление.

Отбрасывая неправдоподобные рассказы, можно сообщить только следующее.

Прежде всего, 20 июля 1866 года пароход «Гавернор-Хиггинсон», принадлежавший Калькуттскому обществу пароходства, встретил эту двигающуюся массу в пяти милях к востоку от берегов Австралии. В первую минуту капитану Бакеру показалось, что он видит перед собой неизвестную скалу. Он собрался уже точно определить ее местоположение, как вдруг два водяных столба, выброшенных этим загадочным предметом, поднялись со свистом в воздух на высоту в сто пятьдесят футов. Можно было предположить, что скала подвержена периодическим извержениям гейзеров или что «Гавернор-Хиггинсон» имел дело с каким-либо морским млекопитающим, до сих пор неизвестным, которое через свои носовые отверстия выбросило водяные струи, смешанные с паром и воздухом.

То же самое наблюдалось в том же году, 23 июля, в водах Тихого океана с парохода «Кристобал-Колон», принадлежавшего Вест-Индскому тихоокеанскому обществу пароходства. Таким образом, оказывалось, что этот кит мог перемещаться с изумительной быстротой, так как за три дня он должен был пройти интервал, отделявший «Гавернор-Хиггинсон» и «Кристобал-Колон», – расстояние более семисот морских лье[2].

Пятнадцать дней спустя в двух тысячах лье от последнего пункта пароходы «Гельвеция», принадлежавший Национальной компании, и «Шанон» – пароходной компании «Рояль-Мэйл», повстречавшись в той части Атлантического океана, которая отделяет Соединенные Штаты от Европы, указывали сигналами друг другу на чудовище, показавшееся под 42° 15′ северной широты и 60° 35′ западной долготы. При этом одновременно с противоположных пунктов рассчитали, что длина чудовища не менее трехсот пятидесяти английских футов, судя по тому, что и «Шанон», и «Гельвеция» казались меньше его, хотя каждый из них имел в длину сто метров. Надо заметить также, что самые огромные киты, посещающие Алеутские острова, Куламок и Умгулиль, никогда не превосходили пятидесяти шести метров в длину.

Эти сообщения, приходившие одно за другим, – новые наблюдения, произведенные с борта трансатлантического парохода «Пэрер», столкновение с чудовищем судна «Этна», совершавшего рейс в Инман, протокол, составленный офицерами французского фрегата «Нормандия», серьезные и обстоятельные наблюдения с борта «Лорд Кляда» командира Фитц-Джеймса, – сильно взволновали общественное мнение. В странах, легкомысленно настроенных, феномен вышучивался, но в странах серьезных и практических, таких как Англия, Америка и Германия, им были сильно заинтересованы.

Во многих больших городах чудовище стало модным. Его воспевали в кофейнях, над ним издевались в газетах и представляли в театрах. У газетных уток теперь была отличная возможность нести яйца всех цветов и оттенков. В журналах появились, как копии с натуры, все фантастические и гигантские существа, начиная с белого кита гиперборейских стран и заканчивая чудовищными осьминогами, могущими своими щупальцами опутать судно в пятьсот тонн и увлечь его в недра океана. Откопали даже протоколы древних времен, мнения Аристотеля и Плиния, поддерживающие существование таких чудовищ, опирались на норвежские отчеты епископа Понтоппидана, на описания Поля Геггеда и, наконец, на донесения Харрингтона, правдивость которых не подлежала никакому сомнению, так как он утверждал, что лично видел с борта судна «Кастилан» в 1857 году огромного змея.

Тогда в ученых обществах и научных журналах возникла нескончаемая полемика между верующими и неверующими. Вопрос о чудовище воспламенил все умы. Журналисты с научным образованием в борьбе с журналистами, выезжающими на остроумии, пролили потоки чернил в эту достопамятную кампанию, а некоторые даже две или три капли крови, так как в вопросе о морском чудовище они видели себя лично оскорбленными.

Шесть месяцев длилась война с переменным успехом. На статьи, печатаемые Географическим бразильским институтом, Королевской берлинской академией наук, британским обществом Смитсоновского института в Вашингтоне, на научные отчеты журналов: «Индиан Аршипелаго», «Космоса» аббата Муаньо, «Миттейлунген» Петерманна, на научную хронику толстых французских и иностранных журналов мелкая пресса отвечала злыми насмешками. Эти остроумные писатели, пародируя Линнея, опирались на ту истину, что природа не делает скачков.

Наконец, в статье одного сатирического журнала, очень распространенного, любимый публикой автор, коснувшись всего этого, набросился на чудовище и нанес ему окончательный удар среди всеобщего хохота. Остроумие победило науку.

В продолжение первых месяцев 1867 года казалось, что вопрос был похоронен и не мог больше возродиться, как вдруг до сведения публики дошли новые факты. Теперь вопрос касался не только разрешения интересной научной задачи, но и реальной опасности, которую необходимо устранить. Вопрос принял другой оборот. Чудовище превратилось в островок, скалу, риф, но риф плавающий, непонятный и неуловимый.

5 марта 1867 года пароход общества Монреальской океанской компании под названием «Моравиа», находившийся ночью под 27° 30′ широты и 72° 15′ долготы, ударился сзади правым бортом о скалу, которая не была обозначена ни на одной морской карте. Благодаря попутному ветру и своей машине в четыреста лошадиных сил пароход шел со скоростью тринадцать узлов. Никто не сомневался, что получивший пробоину «Моравиа» только благодаря замечательной крепости своего корпуса мог держаться на воде, ибо в противном случае он пошел бы ко дну вместе со всеми ста тридцатью семью пассажирами, которых он вез из Канады.

Столкновение произошло на заре, около пяти часов утра. Офицеры, стоявшие на вахте, бросились к корме. Они ничего не увидели, кроме сильной струи, рассекавшей поверхность воды. На расстоянии трех кабельтовых местонахождение было определено точно, и он продолжал свой путь, не получив, по-видимому, повреждений. Никто не мог сказать, на что он наткнулся. Была ли то подводная скала или плавающие в океане огромные обломки разбитого судна – неизвестно. При осмотре в доке подводной части треть киля оказалась сломанной.

Этот случай, весьма важный сам по себе, быть может, был бы вскоре забыт, как и многие другие, если бы спустя три недели он не повторился при таких же условиях. Благодаря национальности судна, погибшего при этом столкновении, а также значению компании, которой оно принадлежало, событие это сделалось злобой дня.

Многим известно имя знаменитого судостроителя англичанина Кюнарда. В 1840 году он основал почтовое сообщение между Ливерпулем и Галифаксом, для чего предназначены были три парохода, каждый в четыреста лошадиных сил, и одна яхта в тысячу сто шестьдесят две тонны водоизмещением. Спустя восемь лет деятельность компании значительно расширилась: она построила еще четыре парохода – каждый в шестьсот пятьдесят лошадиных сил и в тысячу восемьсот тонн водоизмещением, а спустя два года – еще два парохода со значительно превосходящим тоннажем. В 1852 году компания Кюнарда, получившая старинную привилегию на доставку депеш, вновь построила на своих верфях огромные пароходы: «Аравия», «Китай», «Шотландия», «Ява» и «Россия». Таким образом, в 1867 году компания располагала двенадцатью первоклассными пароходами, из которых восемь были колесные, а прочие четыре – винтовые.

Если я сообщаю эти подробности, то для того, чтобы каждый ознакомился со значением этой компании морского судоходства. Ни одно дело в трансатлантическом плавании не велось так умело, ни одно предприятие не сопровождалось таким выдающимся успехом. В течение двадцати шести лет пароходы Кюнарда две тысячи раз пересекли Атлантический океан и ни разу не опоздали в срочном отправлении и доставке пассажиров и товаров, ни разу не пропало ни одно письмо и не погиб ни один пассажир. И несмотря на сильную конкуренцию, английское трансокеаническое сообщение все-таки продолжало пользоваться предпочтением. Теперь станет совершенно понятным то сильное впечатление, которое вызвало странное происшествие с одним из лучших пароходов общества Кюнарда.

13 апреля 1867 года на море стояла прекрасная погода. Пароход «Шотландия» находился под 45° 37′ широты и 15° 12′ долготы. Тысячесильный пароход шел со скоростью тринадцать узлов, при работе машины в шесть тысяч лошадиных сил, равномерно разбивая волны своими огромными колесами. Он сидел в воде на шесть метров семьдесят пять сантиметров, водоизмещение его равнялось шести тысячам шестистам двадцати четырем кубическим метрам.

В четыре часа семнадцать минут вечера пароход обо что-то ударился кормовой частью несколько позади левого колеса: в общем удар был малочувствителен.

Но, как оказалось, не «Шотландия» на что-то натолкнулась, а нечто натолкнулось на нее, и притом каким-то острым режущим орудием. Сам удар был настолько слаб, что никто на палубе не обратил на это внимания, пока не показались на ней матросы, кричавшие: «Идем ко дну! Идем ко дну!»

В первую минуту пассажиров охватил страх, но капитану Андерсону удалось их успокоить. И действительно, опасности не было никакой, так как «Шотландия» разделялась непроницаемыми перегородками на семь частей.

Капитан Андерсон, спустившись в трюм, обнаружил, что одна из этих частей залита водой. К счастью, здесь не было паровых котлов.

Капитан Андерсон приказал застопорить машину, и один из матросов нырнул, чтобы осмотреть пролом. Через несколько минут стало известно, что в подводной части корпуса парохода пробито отверстие шириной в два метра. Заделать пролом не представлялось возможности, но тем не менее «Шотландия» продолжала путь с колесами, погруженными до половины в воду. Во время столкновения она находилась на расстоянии трехсот миль от мыса Клэр и, опоздав на три дня, благополучно достигла Ливерпуля, жителей которого сильно встревожило это опоздание.

«Шотландия» была введена в сухой док, и инженеры приступили к осмотру ее подводной части. Они не верили своим глазам: на два с половиной метра ниже ватерлинии находилось отверстие в виде равнобедренного треугольника. Края пробоины железной обшивки имели ровный вид, словно они были прорезаны резцом. Несомненным было, что пробоину образовало какое-то орудие, которое двигалось с необычайной силой; пробив листовое железо в четыре сантиметра, оно отошло назад, подчиняясь какому-то непонятному возвратному движению.

Вот те данные, которые раскрыл осмотр судна. Происшествие с «Шотландией» снова взволновало общественное мнение.

Фантастическому чудовищу пришлось принять на себя ответственность за все кораблекрушения, число которых, к сожалению, значительно. Из трех тысяч кораблей, о гибели которых ежегодно сообщается в «Бюро-Веритас», число кораблей и пароходов, которые пропадают без вести, достигает двухсот.

Таким образом, справедливо или несправедливо, но чудовище считалось причиной исчезновения всех этих судов; вследствие этого сообщения между различными континентами становились все более и более опасными, и публика предъявила категорическое требование, чтобы моря были очищены во что бы то ни стало от этого ужасного «кита».

Глава II
«За» и «против»

В разгар этих событий я возвращался из научной экспедиции, предпринятой с целью исследования Небраски в Соединенных Штатах. Я был командирован в эту экспедицию французским правительством как адъютант-профессор при Музее естественной истории в Париже. Пробыв шесть месяцев в Небраске, я с драгоценной коллекцией прибыл в Нью-Йорк в конце марта. Мой отъезд во Францию назначен был в первых числах мая. В ожидании этого времени, когда я занимался приведением в порядок моих минералогических, ботанических и зоологических богатств, неожиданно произошел инцидент с судном «Шотландия».

Я внимательно следил за всеми известиями об этом происшествии, читая и перечитывая все европейские и американские газеты. Однако разъяснение этого события ни на один шаг не продвигалось вперед. Таинственность сильно меня интриговала. Не имея достаточных данных, чтобы составить определенное мнение, я бросался из одной крайности в другую. Что кто-то или что-то существовало, в этом не могло быть сомнения, и неверующие могли вложить руки в пробоину «Шотландии».

Обсуждение этого вопроса было в полном разгаре до моего прибытия в Нью-Йорк. Гипотеза о плавучем острове или подвижной скале, поддерживаемая малокомпетентными лицами, была отброшена. И действительно, каким образом могла бы двигаться с такой поразительной скоростью скала, раз внутри ее не было машины?

Отвергнуто было также предположение о плавающем корпусе огромного разбитого корабля – опять-таки ввиду той же изумительной скорости движения.

Оставалось два предполагаемых решения вопроса, которые учитывали совершенно различные взгляды: одни стояли за чудовищное животное колоссальной мощи, другие – за подводное судно с огромной двигательной силой.

Однако последняя гипотеза, несмотря на всю ее вероятность, подрывалась некоторыми данными, добытыми розысками, предпринятыми в обоих полушариях. К тому же трудно было допустить, чтобы частное лицо могло создать себе таких огромных размеров механическое чудо. Где и как оно могло бы его построить и сохранить это в тайне?

Если кто и мог построить такую разрушительную машину, то только государство. Да, в это время, когда ум человеческий напрягал все усилия и способности для изобретения разрушительных орудий войны, возможно, что какое-либо государство достигло особых успехов в этом направлении и сохраняло их в тайне. После ружей Шасспо – торпеды; после торпед – подводные мины.

Появления еще более разрушительного орудия надо было ожидать. Но предположение о военной разрушительной машине отпадало вследствие заявления правительств, что подобных снарядов или машин в их распоряжении нет. Дело получило общественный интерес, и притом страдали тихоокеанические сообщения; приходилось доверять правительствам. Затем, трудно было допустить, чтобы постройка столь огромного судна могла укрыться от наблюдений. В подобных случаях и частному лицу трудно сохранить тайну, а за действиями государств ревниво следят державы-соперники.

И снова стала считаться наиболее вероятной идея о существовании морского чудовища.

Таким образом, после разведок, произведенных в Англии, Франции, Германии, России, Италии, даже в Турции, гипотеза о подводном «мониторе» была окончательно отброшена.

По моем возвращении в Нью-Йорк многие лица оказали мне честь, консультируясь со мной для объяснения этого интересного феномена. Во Франции мною был издан труд в двух томах in quarto[3], озаглавленный «Тайны морских глубин». Эта книга, благосклонно принятая ученым миром, создала мне репутацию специалиста в этой, пока весьма туманной, области естественной истории. Было спрошено мое мнение. Пока сам факт не был неопровержимо доказан, я его отрицал. Но вскоре был, что называется, прижат к стене и вынужден дать категорическое объяснение. И достопочтенный Пьер Аронакс, профессор Парижского музея, призван был газетой «Нью-Йорк геральд» высказать по этому вопросу свое мнение.

Пришлось подчиниться общественному требованию. Я заговорил потому, что нельзя было молчать. Я рассматривал вопрос со всех его сторон, как научных, так и политических, и привожу здесь заключение статьи, которую я поместил в номере упомянутой газеты от 30 апреля.

«Итак, – писал я, – рассмотрев последовательно все различные гипотезы, приходится по необходимости допустить существование морского животного, обладающего изумительным могуществом.

Наибольшие глубины океана нам совершенно неизвестны. Ни один лот никогда не достигал их дна. Что совершается в этих бесконечных пропастях? Какие существа живут в них и могут обитать на глубине двенадцати или пятнадцати миль? Какова организация этих животных? Все это вопросы, на которые нельзя ответить даже предположениями.

Поэтому решение проблемы должно принять форму дилеммы.

Или нам известны все виды животных, живущих на нашей планете, или же не все.

Если в рыбном царстве имеются некоторые виды, которые составляют для науки тайну, то весьма понятно, что можно допустить существование рыб или китообразных животных совершенно новых видов или даже родов, приспособленных для жизни в морских глубинах, недоступных для лота, и которых какой-либо случай, даже прихоть, заставляет появляться временами в верхних слоях и даже на поверхности океана.

Если же, напротив, нам известны все живущие виды, тогда необходимо отыскивать это животное в среде обитателей морей, уже помеченных в каталогах, – и в этом случае я склонен отнести его к нарвалам-гигантам.

Обыкновенный нарвал, иначе морской однозуб, достигает часто шестидесяти футов в длину. Увеличьте эти размеры в пять, даже в десять раз, дайте этому китообразному животному силу, пропорциональную его росту, усильте его средства к нападению – и вы получите искомое животное. Это пропорциональное увеличение не только возможно, но и подтверждается как факт: размеры – офицерами судна „Шанон“, орудие, необходимое для пролома борта и повреждения, – инцидентом с „Шотландией“.

И действительно, нарвал вооружен подобием алебарды, по выражению некоторых натуралистов. В сущности, это зуб, обладающий твердостью стали. Такие зубы находили воткнутыми в тело китов, которых нарвал с успехом атакует; такие же зубы приходилось с большим трудом вытаскивать из кораблей, которые они пронизывали насквозь, как бурав просверливает бочку. Музей парижского медицинского факультета обладает одним из таких зубов, длиною в два метра двадцать пять сантиметров и толщиною у основания в сорок восемь сантиметров.

Представьте себе орудие в десять раз большее, животное в десять раз могущественнее, не забудьте, что оно движется со скоростью двадцать миль в час, – и вы получите представление о силе удара, который всегда произведет катастрофу, подобную с „Шотландией“.

До получения более подробных исследований я склоняюсь к мнению, что это морской нарвал колоссальных размеров, но снабженный не алебардой, а чем-то вроде острого тарана, какой встречается у броненосных фрегатов, на которые он походил и своей массой, и могуществом двигательной силы.

Такое объяснение может быть дано этому загадочному феномену».

Последние слова были написаны неспроста: я хотел до известной степени охранить мое достоинство как профессора и, чтобы не давать американцам повода смеяться, заручился лазейкой, хотя, в сущности, верил в существование чудовища.

Моя статья горячо обсуждалась и получила весьма широкую известность. Очень многие согласились с моими взглядами. Предлагаемое решение предоставляло полный простор воображению. Человеческий ум склонен к созданию грандиозных сверхъестественных существ. Море представляет собой подходящую среду для рождения и развития таких гигантов, перед которыми земные животные вроде слона или носорога – карлики. В водах обитают самые крупные представители класса млекопитающих, а быть может, и колоссальных размеров моллюски, ужасающего вида ракообразные, как, например, омары в сто метров длиной или крабы в двести тонн весом. Почему нет? Одно время современные геологическим периодам земные животные: четвероногие, четверорукие, пресмыкающиеся, птицы – были сделаны по моделям огромной величины. Создатель дал им гигантские формы, которые время мало-помалу уменьшало. Почему море в своих неизведанных глубинах не могло сохранить эти памятники жизни прошедшего времени, тогда как условия земного существования постоянно видоизменялись? Почему оно не могло сохранить в своих недрах последних представителей этих титанических видов, года которых считаются веками, а века – тысячелетиями?

Но если одни усматривали в этом проблему чисто научного интереса, то другие – позитивисты и по преимуществу американцы и англичане – желали во что бы то ни стало очистить океан от такого чудовища и обезопасить трансокеанические сообщения. Промышленные и торговые журналы трактовали вопрос с этой точки зрения. «Шиппинг энд меркэнтайл газет», «Ллойд», «Пакетбот» и «Ревю-маритим-колониаль» – все листки, субсидируемые страховыми обществами, поддерживали это требование и грозили увеличить страховую премию.

Общественное мнение вскоре высказалось, и первыми отозвались американцы. В Нью-Йорке стали снаряжать экспедицию для преследования нарвала. Броненосный фрегат «Авраам Линкольн», снабженный тараном и отличавшийся скоростью хода, должен был выйти в самом непродолжительном времени в море. Арсеналы были открыты для капитана Фаррагута, который энергично приступил к вооружению фрегата.

Но когда решено было отправиться преследовать чудовище, оно, как это часто бывает, более не показывалось. В течение двух месяцев о нем ничего не было слышно. Ни одно судно нигде его не встречало. Казалось, что оно проведало о состоявшемся против него заговоре. Так много о нем говорили. Шутники рассказывали, что этот тайный плут перехватил одну из телеграмм, которая сильно его напугала.

И вот, когда фрегат был уже снаряжен для далекой кампании и снабжен гигантскими рыболовными снастями, никто не знал, куда его отправить. Нетерпение росло, как вдруг 2 июля получено было известие, что судно «Тампико», совершавшее рейсы между Сан-Франциско в Калифорнии и Шанхаем, встретило три недели назад чудовище в северных морях Тихого океана.

Это известие вызвало сильную сенсацию. Менее чем за двадцать четыре часа капитан Фаррагут должен был выйти в море. Фрегат был снабжен всеми жизненными продуктами, камеры переполнены каменным углем, экипаж находился в полном составе налицо. Оставалось только затопить печи, развести пары и отчалить. Капитану Фаррагуту не простили бы и полдня, если бы он почему-либо задержал выход судна; впрочем, он сам страстно желал поскорее выйти в море. За три часа до отхода «Авраама Линкольна» из гавани Бруклина я получил письмо следующего содержания:

Господину Аронаксу,

профессору Парижского музея.

Гостиница «Пятая авеню» Нью-Йорк.

Милостивый государь!

Если Вы желаете принять участие в экспедиции «Авраама Линкольна», то правительству Соединенных Штатов будет приятно видеть представительство Франции в Вашем лице. Капитан судна Фаррагут предоставляет в Ваше полное распоряжение отдельную каюту.

Сердечно преданный вам

Д. Б. Гобсон,

секретарь Морского министерства

Глава III
Как будет угодно господину!

За три секунды до получения письма от Гобсона я столь же мало думал о преследовании нарвала, сколько о проходе через Северо-Западный пролив. Но три секунды спустя после того, как я окончил чтение письма достоуважаемого секретаря флота, я понял, что мое истинное призвание, единственная цель жизни заключаются в преследовании этого беспокойного чудовища и в освобождении от него мира.

Между тем я возвратился из трудного путешествия утомленным и жаждал отдыха. Я так мечтал вернуться на родину, поскорее увидеть моих друзей, мою небольшую квартиру в Ботаническом саду и мои милые и драгоценные коллекции. Но теперь ничто не могло меня удержать. Я забыл все: усталость, друзей, коллекции – и принял без рассуждения предложение американского правительства. «К тому же, – думал я, – все пути ведут в Европу, и животное будет настолько любезно, что приблизит меня к берегам Франции. Оно дозволит изловить себя в европейских морях – для моего личного удовольствия, – и я доставлю в музей естественной истории никак не менее полуметра его костяной алебарды».

Но пока приходилось разыскивать нарвала на севере Тихого океана; и для того, чтобы отправиться во Францию, надо было предварительно отправиться в противоположную сторону.

– Консель! – крикнул я нетерпеливым голосом.

Консель был мой слуга. Молодой человек, вполне мне преданный и сопровождавший меня во всех моих путешествиях, которого я любил так же, как и он меня. Этот фламандец по происхождению отличался хладнокровностью по природе, аккуратностью и точностью из принципа, усердием по привычке; он мало удивлялся неожиданностям в жизни, был находчив и ловок во всех поручениях и в любой службе и, вопреки своему имени, никогда не давал советов, даже когда его о том просили[4].

Вращаясь среди нашего маленького кружка ученых Ботанического сада, Консель кое-чему научился. Он был специалистом в классификации естественной истории и с легкостью акробата взбирался по лестнице групп, классов, подклассов, семейств, родов, видов и разновидностей. Но здесь и кончались его знания. Классифицировать – это была его сфера, и далее он не шел. Прекрасно ознакомленный с теорией классификации, он был настолько слаб в практике, что навряд ли отличил бы кашалота от кита. Но за всем тем он был прекрасный и с большими достоинствами молодой человек.

До настоящего времени, в течение десяти лет, Консель следовал за мною повсюду, куда вели меня научные работы. Он никогда не жаловался на продолжительность или утомительность путешествия и никогда не имел ничего против поездки в какую бы то ни было страну, как бы ни была она отдалена, будь то Китай или Конго. Он отправлялся туда без всяких расспросов. К тому же он обладал прекрасным здоровьем, которое не хотело знать никаких болезней, сильными мускулами без нервов, понимая последнее, разумеется, в переносном смысле.

Этому малому шел тридцатый год. Его возраст относился к возрасту его господина, как пятнадцать относится к двадцати. Да простят мне, что я таким образом хочу сказать, что мне было сорок лет.

Однако Консель имел один недостаток. Завзятый формалист, он со мною говорил не иначе как в третьем лице, что иногда раздражало меня.

– Консель, – повторил я, принимаясь с лихорадочной торопливостью готовиться к отъезду.

Я настолько был уверен в его преданности мне, что не имел обыкновения спрашивать его согласия следовать за мной в моих странствованиях, но на этот раз пришлось изменить этому обыкновению, так как экспедиция могла на неопределенное время затянуться и само мероприятие требовало большой смелости и казалось рискованным: животное, которое предстояло преследовать, способно было расколоть корпус фрегата, как скорлупу ореха. Было над чем задуматься самому беззаботному человеку в мире. Посмотрим, что скажет Консель.

– Консель! – крикнул я в третий раз.

– Господин меня звал? – обратился он ко мне, входя.

– Да, Консель, укладывай свои вещи и собирайся сам! Мы едем через два часа.

– Как угодно господину, – ответил он спокойно.

– Не теряй ни секунды. Уложи в мой чемодан все дорожные принадлежности, платье, белье, носки, как можно больше, и поскорей!

– И коллекции господина? – добавил он.

– Ими займемся после.

– Как! А архиотерии, гиракотерии, ореодоны, херопотамусы и прочие чучела господина?

– Они останутся на хранении в гостинице.

– А бабирусса господина?

– Ее будут кормить в наше отсутствие! К тому же я распоряжусь весь наш зверинец отправить во Францию.

– Следовательно, мы не едем в Париж? – спросил Консель.

– А то как же… конечно… – ответил я, – только мы сделаем большой крюк.

– Это как угодно господину, – ответил равнодушно Консель.

– Это пустяк! Не совсем прямая дорога, вот и все; мы отправляемся на «Аврааме Линкольне».

– Как желает господин, – ответил тем же тоном Консель.

– Ты знаешь, мой друг, дело идет о чудовище… пресловутом нарвале, и мы очистим от него море. Автор труда, in quarto в двух частях, озаглавленного «Тайны морских глубин», не может отказаться сопутствовать капитану Фаррагуту. Почетная миссия, но и опасная. Неизвестно, куда идти… Это животное может оказаться очень капризным. Но мы все-таки будем его разыскивать и преследовать.

– Куда пойдет господин, я за ним последую, – ответил Консель.

– Подумай хорошенько, я не хочу ничего от тебя скрывать. Это одно из таких путешествий, из которых не всегда возвращаются.

– Как угодно будет господину.

Четверть часа спустя наши чемоданы были уложены. Консель живо все собрал, и я уверен, что ничего не было забыто: он так же умел прекрасно классифицировать все виды белья и платья, как птиц и млекопитающих.

Служитель гостиницы сложил все вещи в вестибюле. Сойдя в нижний этаж, я отправился в контору, чтобы расплатиться по счету и распорядиться отправкой всех моих тюков с препарированными животными и высушенными растениями в Париж. Я также открыл достаточный кредит моей бабируссе и в сопровождении Конселя сел в карету.

Экипаж за двадцать франков в один конец проехал по улице Бродвей в Юнион-сквер, затем по Четвертой авеню доехал до Боуэри-стрит, повернул в Катрин-стрит и остановился у Тридцать четвертого пирса. Отсюда перевезли нас в Бруклин – большое предместье Нью-Йорка, расположенное на левом берегу Ист-ривер, – и через несколько минут мы были уже на набережной, у которой стоял «Авраам Линкольн», пыхтя и выбрасывая из обеих своих труб густые клубы черного дыма.

Наш багаж был немедленно доставлен на палубу фрегата. Я пошел вслед за ним и спросил капитана.

Один из офицеров проводил меня на ют, где я встретил высокого роста, весьма представительного офицера, который протянул мне руку.

– Профессор Пьер Аронакс? – спросил он меня.

– Он самый, – ответил я. – Капитан Фаррагут?

– Перед вами! Добро пожаловать, господин профессор. Вам отведена уже каюта.

Я поклонился и, не желая отвлекать капитана от его служебных обязанностей, отправился в назначенную мне каюту.

Назначение «Авраама Линкольна» к предстоящей экспедиции надо признать весьма удачным, и он был к этому вполне приспособлен. Это был один из быстроходнейших фрегатов, снабженный особыми аппаратами для усиленной топки, так что давление паров можно было довести до восьми атмосфер. Под таким давлением средняя скорость хода фрегата достигала восемнадцати и трех десятых узла – весьма значительная скорость, хотя и недостаточная для преследования гигантского китообразного животного.

Внутреннее устройство фрегата вполне отвечало его морским качествам. Я остался весьма доволен отведенной мне каютой, расположенной в кормовой части, сообщавшейся с кают-компанией.

– Нам будет здесь хорошо, – обратился я к Конселю.

– Настолько хорошо, насколько это понравится господину, – ответил Консель.

Я оставил Конселя разбирать наши чемоданы, а сам отправился на палубу, чтобы наблюдать за приготовлениями к отплытию.

В это время капитан Фаррагут приказал ослабить последние канаты, которые удерживали «Авраама Линкольна» у пристани Бруклина. Следовательно, опоздай я на четверть часа и даже менее, фрегат ушел бы без меня и я не участвовал бы в этой необыкновенной, сверхъестественной и невероятной экспедиции, правдивый рассказ о которой вызовет недоверие у многих.

Капитан Фаррагут не желал терять не только ни одного дня, но даже часа, стремясь как можно скорее достичь того моря, в котором в последний раз было замечено чудовище. Он позвал инженера-механика.

– Разведены ли у нас в достаточной мере пары? – спросил он.

– Да, капитан, – ответил инженер.

– Полный вперед! – скомандовал Фаррагут.

Пар засвистал, врываясь в распределительные коробки. Длинные горизонтальные поршни застонали и привели в действие шатуны. Лопасти винта начали врезаться в воду с поразительной скоростью, и «Авраам Линкольн» стал величественно продвигаться вперед посреди сотни различного наименования мелких паровых судов, которые составляли некоторое время как бы кортеж фрегата.

Вся набережная Бруклина и вся часть города, расположенная по берегу Ист-ривер, были заполнены толпами любопытных. Троекратное «ура» пяти тысяч человек выражало пожелание полного успеха. Тысячи платков развевались над головами тесно сомкнувшейся толпы и приветствовали «Авраама Линкольна» до его вступления в воды Гудзона у оконечности продолговатого полуострова, на котором, собственно, и расположился Нью-Йорк.

Когда фрегат, двигавшийся в сторону Нью-Джерси вдоль красивейшего берега, застроенного виллами, проходил мимо фортов, они приветствовали его громом своих пушек. «Авраам Линкольн» в ответ трижды приветственно поднял и приспустил американский флаг с тридцатью девятью звездами на бизань-мачте; затем судно, входя в фарватер, размеченный во внутренней бухте, должно было обогнуть песчаную отмель Санди-Хука, и здесь его вновь приветствовало множество горожан.

Разнообразные лодки следовали за «Авраамом Линкольном» до плавучих маяков, обозначающих своими огнями вход в Нью-Йоркский порт.

Пробило три часа. Лоцман спустился с корабля в шлюпку, доставившую его на поджидавшую под ветром шхуну. Фрегат убыстрял ход, двигаясь вдоль желто-песчаного низкого берега Лонг-Айленда; в восемь часов огни Файр-Айленда на северо-востоке скрылись из виду, и теперь корабль под всеми парами рассекал темные воды Атлантического океана.

Глава IV
Нед Ленд

Капитан Фаррагут был хороший моряк, вполне достойный того фрегата, который вверен был его командованию. Он и его судно составляли одно целое, капитан был его душой. Относительно существования чудовищного животного он ничуть не сомневался, и никто на его судне не смел высказывать сомнения. Он так же верил в него, как некоторые женщины верят в левиафана, – сердцем, а не умом. Чудовище существовало, он освободит от него море, в этом он был уверен. Капитан был в своем роде родосский рыцарь Дьедонне де Гозон, который шел навстречу змею, разорявшему его остров. Или капитан убьет нарвала, или нарвал убьет капитана; иначе быть не могло.

Офицеры фрегата разделяли мнение своего начальника. Надо было послушать, как они толковали, спорили, рассчитывали все шансы, окидывая взором необъятное пространство океана. Многие из них добровольно несли вахту, тогда как при других обстоятельствах каждый из них проклинал бы эту обязанность. Пока солнце описывало свой дневной полукруг, матросы все время теснились на рангоуте, так как доски моста жгли им ноги и они не могли стоять на месте. А между тем «Авраам Линкольн» не рассекал еще форштевнем подозрительных вод Тихого океана.

Что касается экипажа, то каждый только желал встретиться с нарвалом, загарпунить его, втащить на палубу и разрубить на части. Все с особенным вниманием вглядывались в глубь морских вод. К тому же каждый был заинтересован премией в две тысячи долларов, обещанных капитаном Фаррагутом тому, кто первый заметит животное, будь то юнга или матрос, боцман или офицер. Можно себе представить, в каком напряженном состоянии находился орган зрения экипажа «Авраама Линкольна». Что же касается лично меня, я не отставал от других и не уступал никому мою долю в ежедневных наблюдениях. Да, фрегат имел в сто раз более прав называться «Аргус». Один только среди нас – Консель – относился весьма равнодушно к столь волновавшему нас вопросу и вносил диссонанс в энтузиазм, царивший на палубе.

Я уже говорил, что капитан Фаррагут тщательно снабдил свое судно специальными аппаратами и снастями для поимки гигантского кита. Ни одно китобойное судно не было так вооружено. У нас были все известные снаряды, начиная с остроги, метаемой рукой, и кончая разрывными пулями и зубчатыми стрелами. На баке стояло орудие в виде небольшой пушки с очень толстыми стенками и узким каналом, модель которой впоследствии находилась на Всемирной выставке 1867 года. Это драгоценное орудие американского изобретения метало свободно конический снаряд весом в четыре килограмма на расстояние в шестнадцать километров.

Следовательно, «Авраам Линкольн» обладал всевозможными в данном случае средствами нападения и разрушения. Но было нечто еще более интересное – это сам Нед Ленд, царь гарпунщиков.

Нед Ленд, по происхождению канадец, обладал замечательно верной рукой и в своем опасном ремесле не имел себе равных. Ловкость и хладнокровие, смелость и хитрость – вот те качества, которыми он обладал в высшей степени, и надо было быть очень изворотливым китом или особенно лукавым кашалотом, чтобы ускользнуть от удара гарпуна Неда Ленда.

Неду Ленду было около сорока лет. Это был высокого роста мужчина, более шести английских футов, крепко сложенный, внушительного вида, необщительный и всегда сердившийся, когда ему противоречили. Его личность обращала на себя внимание, а твердость взгляда придавала особую выразительность его физиономии. Я полагаю, что капитан Фаррагут весьма разумно поступил, пригласив в состав своего экипажа этого человека; он по верности глаза и руки один стоил всего экипажа.

Сказать «канадец» – то же, что сказать «француз», и я должен заявить, что, несмотря на его необщительность, ко мне он питал влечение и расположение. Моя национальность, несомненно, притягивала его ко мне. Она предоставляла ему случай говорить со мною, а мне слушать тот старый язык Рабле, который еще до сих пор в обычае в некоторых канадских провинциях. Семейство канадца-гарпунщика было родом из Квебека, и все члены этой семьи отличались как смелые рыболовы еще в то время, когда город принадлежал Франции.

Мало-помалу Нед вошел во вкус разговора, и я с удовольствием выслушал повесть о его похождениях в полярных морях. Он рассказывал о своих охотах и битвах с безыскусной поэзией. Его рассказ облекался в эпическую форму, и мне казалось, что я слушаю одного из канадских Гомеров, воспевающего Илиаду гиперборейских стран.

Я описываю этого смелого моего товарища, каким он был в действительности. Теперь мы стали старыми друзьями, соединенными той неразрывной дружбой, которая рождается и крепнет в самых ужасных испытаниях! Бравый Нед! Я желал бы еще прожить сто лет, чтобы дольше вспоминать о тебе!

А теперь коснемся вопроса, какого мнения был Нед Ленд насчет морского чудовища. Я должен заявить, что он ничуть не верил в появление нарвала и был единственным человеком, который не разделял общего мнения экипажа. Он даже избегал говорить по этому вопросу, но я все-таки надеялся заставить его в один прекрасный день высказаться.

В один чудный вечер, 30 июля, три недели спустя после нашего отъезда, фрегат находился на высоте мыса Бланка, в тридцати милях, под ветром, от Патагонских берегов. Мы уже миновали тропик Козерога; в семистах милях к югу находился Магелланов пролив. Менее чем через восемь дней «Авраам Линкольн» должен был войти в воды Тихого океана.

Я и Нед Ленд сидели на юте, вели беседу, всматриваясь в таинственное море, глубины которого остаются пока неизведанными. Весьма естественно, что я свел разговор на тему о гигантском нарвале и обсуждал все шансы «за» и «против» успеха нашей экспедиции. Затем, ввиду того что Нед ничем мне не возражал, я спросил его напрямик:

– Послушайте, Нед, почему вы не хотите признать существование кита, которого мы намерены преследовать? Может быть, вы имеете на то особые причины?

Гарпунщик в течение нескольких минут молча смотрел на меня, затем, ударив себя по широкому лбу, закрыл глаза, как бы обдумывая свой ответ, и наконец произнес:

– Быть может, он и существует, господин Аронакс.

– Между тем вы, Нед, гарпунщик по профессии, который так близко знаком с крупными морскими млекопитающими, вы, воображение которого более склонно принять гипотезу гигантских китообразных животных, – вы должны быть последним из тех, которые ее отвергают.

– В этом-то вы и ошибаетесь, господин профессор, – ответил Нед. – Простолюдин может верить в необыкновенные кометы, пересекающие пространства, или в существование допотопных животных, населяющих внутренность земного шара; но астроном или геолог отвергает подобные химеры. Так и китобоец. Я преследовал многих китов, многих пробил гарпуном, многих убил; но, несмотря на их колоссальную силу, ни их хвосты, ни их бивни не в состоянии пробить листовое железо, покрывающее борта парохода.

– Говорят, что бивень нарвала пробивает насквозь большие суда.

– Деревянные суда, это возможно, – ответил канадец, – но я такого никогда не видел. И до тех пор, пока не увижу, я ни за что не поверю, чтобы киты, кашалоты или нарвалы были в состоянии это сделать.

– Послушайте, Нед…

– И слушать не хочу, господин профессор. Говорите о чем хотите, только не об этом. Гигантский спрут, может быть…

– Еще менее, Нед. Спрут принадлежит к моллюскам, тело которых мягко. Будь спрут в пятьсот футов длины, он все-таки не позвоночное животное и совершенно безвреден для таких судов, как «Шотландия» или «Авраам Линкольн». Надо отнести к области сказок рассказы о подвигах гигантских осьминогов и тому подобных чудовищ.

– Итак, господин натуралист, – произнес не без иронии Нед Ленд, – вы продолжаете верить в существование какого-то гигантского кита?

– Да, Нед, и это мое убеждение опирается на логику фактов. Я верю в существование могущественной организации млекопитающего, принадлежащего к разряду позвоночных, как киты, кашалоты или дельфины, и снабженного бивнем, обладающим изумительной способностью пробивать самые твердые тела.

– Гм! – промычал гарпунщик, покачивая головой в знак отрицания.

– Заметьте, мой достойный канадец, – продолжал я, – что, если подобное животное существует, если оно живет в глубинах океана, если оно населяет слои, лежащие на несколько миль ниже поверхности воды, оно, несомненно, обладает невероятно сильным организмом.

– А на что ему такая сила? – спросил Нед.

– Она необходима, чтобы, обитая в глубинах океана, животное могло выдерживать давление верхних слоев воды.

– В самом деле? – спросил Нед, прищурив глаз.

– Да, и некоторые цифры легко могут вас в этом убедить.

– Цифры, о, эти цифры! – воскликнул Нед. – С ними играют как хотят!

– В других вопросах, Нед, но не в математических! Слушайте меня. Представим себе давление атмосферы как давление водяного столба высотой в тридцать два фута. В действительности такой столб воды окажет большее давление, так как речь идет о морской воде, которая плотнее пресной. Когда вы ныряете, Нед, ваше тело будет испытывать давление в килограмм на каждый квадратный сантиметр его поверхности. На глубине трехсот футов это давление будет равно десяти атмосферам, ста атмосферам – на глубине трех тысяч двухсот футов и тысяче атмосфер – на глубине тридцати двух тысяч футов, или приблизительно двух с половиной лье. Итак, если бы вам пришлось спуститься на такую глубину в океане, каждый квадратный сантиметр поверхности вашего тела испытывал бы давление в тысячу килограммов. О мой бравый Нед, знаете ли вы, сколько квадратных сантиметров имеет поверхность вашего тела?

– Не имею об этом представления, господин Аронакс.

– Приблизительно семнадцать тысяч.

– Так много?

– А так как в действительности давление атмосферы несколько более килограмма на квадратный сантиметр, то вашим семнадцати тысячам сантиметров пришлось бы испытывать давление в семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят восемь килограммов.

– Но я этого не чувствую.

– Да, вы этого не чувствуете. И если вы не раздавлены этим давлением, то только потому, что внутрь вашего тела проник воздух такого же напряжения.

Отсюда равновесие между внешним и внутренним давлением, и образуется нейтрализация, которая и дает вам возможность выдерживать незаметно эти давления. Так дело обстоит в воздухе, но совершенно иначе в воде.

– Да, я понимаю, – отвечал Нед, который слушал с большим вниманием, – вода меня окружает, но не проникает внутрь моего тела.

– Совершенно верно, Нед. Следовательно, на глубине тридцати двух футов вы будете испытывать давление семнадцати тысяч пятисот шестидесяти восьми килограммов; на глубине трехсот двадцати футов – в десять раз более, или ста семидесяти пяти тысяч шестисот восьмидесяти килограммов; на глубине трех тысяч двухсот футов – давление в сто раз больше, и на вас будет давить миллион семьсот пятьдесят тысяч килограммов; наконец, на глубине тридцати двух тысяч футов давление увеличится в тысячу раз и достигнет семнадцати миллионов пятисот шестидесяти восьми тысяч килограммов, то есть вы будете сплющены так же, как под действием гидравлического пресса.

– Черт возьми! – воскликнул Нед.

– Итак, мой уважаемый гарпунщик, если предполагаемые животные длиной в несколько сотен метров и соответствующих прочих размеров обитают на значительных глубинах и поверхность их тела измеряется миллионами квадратных сантиметров, то они должны быть приспособлены выдерживать давление в миллиарды килограммов. Сосчитайте теперь, как велико должно быть сопротивление их скелета и какова сила их организма, чтобы выносить подобные давления.

– Да, они должны быть созданы из листового железа в восемь дюймов толщины, как броненосные фрегаты, – ответил Нед Ленд.

– Почти что так!.. А теперь представьте себе, какое разрушительное действие должен произвести подобный организм, устремляющийся со скоростью поезда-экспресса на пароход?

– Да, действительно, может быть… – ответил канадец, ошеломленный этими цифрами, но не желавший сдаваться.

– Ну что же, убедились вы?

– Вы меня убедили только в одном, господин натуралист, а именно в том, что если такие животные действительно существуют, то они должны быть непомерно сильны.

– А если вы не признаете их существования, упрямый гарпунщик, так каким образом вы объясняете инцидент с «Шотландией»?

– Право, не знаю!.. Может быть, тем… – начал Нед.

– Чем?

– Тем, что… это неправда! – ответил Нед, повторяя знаменитый ответ Араго, хотя и не знал о существовании такого ответа.

Ответ китобойца указывал только на его упрямство, и ничего более. В этот день я уже больше не касался вопроса о чудовище. Происшествие с «Шотландией» не подлежало никакому сомнению. Пролом был настолько велик, что пришлось его заделать, и я думаю, что это может служить достаточно убедительным доказательством. К тому же этот пролом не мог образоваться сам собой, и так как он не был произведен подводными скалами, то своим происхождением мог быть обязан только значительной крепости органа какого-либо весьма крупного животного.

Что касается лично меня, я, на основании уже высказанных мною выводов, убежден был, что это животное принадлежит к типу позвоночных, к классу млекопитающих, к группе рыбообразных и, наконец, к роду китов. Для более же точных определений необходимо было животное изловить, значит, до этого – загарпунить (это дело Неда Ленда), а еще раньше – выследить (задача для всего экипажа), а прежде всего, чтобы все это произошло, надо было чудовище встретить, и тут можно было надеяться лишь на удачу!

Глава V
В погоне за приключениями

До сих пор плавание «Авраама Линкольна» обходилось без каких-либо особых приключений. Впрочем, был случай, который обнаружил удивительную ловкость Неда Ленда и вызвал общее доверие к нему.

На широте Мальвинских островов, 30 июня, фрегат встретился с американскими китобойцами, которые, как мы узнали, только в первый раз от нас услышали о нарвале. Но один из них, капитан судна «Монроэ», узнав, что Нед Ленд находится на «Аврааме Линкольне», просил его помощи для охоты на показавшегося невдалеке кита. Капитан Фаррагут, желая видеть Неда Ленда в деле, разрешил ему отправиться на «Монроэ». И случай настолько благоприятствовал нашему канадцу, что вместо одного кита он убил двух: одного – сразу, пробив ему сердце, другого же – после преследования, продолжавшегося всего несколько минут.

Фрегат проплыл вдоль юго-восточного берега Америки с огромной скоростью, и 3 июля мы уже находились на высоте мыса Дев у входа в Магелланов пролив. Но капитан Фаррагут не хотел вступать в этот извилистый пролив и предпочел обойти мыс Горн. Весь экипаж вполне согласился с этим решением командира. И действительно, не было ни малейшей вероятности встретиться с нарвалом в этом узком проливе. Большинство матросов утверждали, что чудовище не может пройти в него, «так как оно для этого слишком толсто».

6 июля, около трех часов вечера, «Авраам Линкольн» обогнул в пятнадцати милях к югу этот пустынный островок, или скалистый осколок оконечности американского континента, который голландские моряки нарекли именем своего родного города, назвав его мысом Горн.

Обойдя мыс, фрегат взял направление на северо-запад, и на следующий день винт фрегата стал врезаться в воды Тихого океана.

– Гляди в оба! Гляди в оба! – повторяли матросы «Авраама Линкольна».

И действительно, они старались не проглядеть. Ввиду заманчивой премии в две тысячи долларов глаза матросов не знали отдыха. В течение всего дня и ночи все всматривались в поверхность океана; обладающие способностью лучше различать предметы в темноте имели вдвое более шансов получить премию.

Я, которого деньги не так сильно прельщали, тем не менее все время, когда находился на палубе, внимательно следил за тем, что происходит на поверхности воды. Я пользовался отдыхом всего несколько минут и все остальное время находился на палубе, невзирая ни на дождь, ни на палящее солнце. Я пожирал жадным взором пенистые гребни волн, которыми море белело до самого горизонта. И сколько раз приходилось мне разделять сильное волнение помощника капитана и экипажа, когда какой-либо капризный кит выставлял на поверхности волн свою черноватую спину. На мостике фрегата сразу появлялась толпа матросов и офицеров. Все с трепещущим взором, затаив дыхание, следили за движением кита. Я напряженно смотрел, рискуя повредить сетчатку глаз и ослепнуть, и только один Консель неизменно флегматично говорил мне своим спокойным голосом:

– Если господин будет меньше напрягать глаза, то будет лучше видеть.

Но напрасная тревога! «Авраам Линкольн» часто менял путь, направляясь к животному, которое оказывалось простым китом или обыкновенным кашалотом и вскоре исчезало.

Между тем погода стояла прекрасная, море было спокойно и ясно, и плавание продолжалось при самых благоприятных условиях. А надо заметить, что в Южном полушарии это время года обычно было самым дождливым, так как июль месяц этой зимы соответствует европейскому январю.

Нед Ленд по-прежнему выказывал самую упорную недоверчивость; он даже не хотел взглянуть на море, когда не находился на вахте или не показывался кит. А между тем острота его зрения могла бы оказать большую услугу. Упрямый канадец из двенадцати часов восемь проводил в своей каюте, читая или отдаваясь сну. Сто раз я упрекал его за равнодушие.

– Ба! – отвечал он. – Если и допустить, что существует предполагаемое вами животное, то нет никакой вероятности, что мы его встретим. Разве мы не бросаемся в авантюру? Говорят, что такое где-то скрывающееся животное видели в северной части Тихого океана. Допустим, что это так, но уже два месяца прошло после этой встречи, и, судя по темпераменту вашего нарвала, он не из числа животных, любящих держаться одного места; ведь, по-вашему, он обладает способностью необычайно быстро двигаться. Затем, вам, господин профессор, должно быть очень хорошо известно, что природа ничего не делает бессмысленного, несообразного. Она бы не дала вялому по натуре животному способности скорого передвижения, если бы оно в том не нуждалось. Следовательно, если нарвал и существует, то он теперь далеко от нас.

Я не смог на это ответить. Очевидно, мы шли, как слепые. Но другого выхода не было! Успех, конечно, был весьма сомнителен; но тем не менее никто не терял надежды, ни один матрос не стал бы держать пари, что нарвал не встретится. 20 июля мы пересекли тропик Козерога под сто пятым градусом долготы, а 27-го того же месяца – экватор под сто десятым меридианом. Затем фрегат принял направление к западу и вышел в центральные моря Тихого океана.

Капитан Фаррагут правильно рассуждал, что лучше держаться глубоких вод и удаляться от материков и островов, которых животное, в свою очередь, должно было избегать, потому что ему, по выражению командира экипажа, «было там слишком тесно». Пополнив запас угля, фрегат прошел в виду островов Паумоту, Маркизских, Сандвичевых, пересек тропик Рака под сто тридцать вторым градусом долготы и направился в Китайское море.

Мы находились в местах последних подвигов чудовища и, говоря откровенно, были мертвы от страха. Сердца сильно трепетали и рисковали получить аневризму. Весь экипаж испытывал такое сильное нервное возбуждение, которое не поддается описанию. Люди не спали и не ели. Раз по двадцать ошибки в вычислении или оптический обман, которому подвергались некоторые матросы, вызывали невыносимые страдания; эти волнения, повторявшиеся двадцать раз, держали нас в слишком напряженном состоянии и должны были вызвать реакцию.

И действительно, она не замедлила проявиться. Три месяца подряд – а каждый день этих трех месяцев тянулся как столетие – «Авраам Линкольн» скитался по северным морям Тихого океана и избороздил его во всех направлениях, преследуя встречающихся китов. Фрегату постоянно приходилось менять курс, неожиданно поворачивать на другой галс, прибавлять или убавлять пары, наконец, внезапно останавливаться, и все это следовало одно за другим, часто в самые небольшие промежутки времени, вызывая риск испортить машину. Все пространство от берегов Японии до Америки было внимательно исследовано. Ничего похожего на огромного нарвала или плавающий островок, риф или разбитое судно не пришлось встретить. Наступила реакция. Безнадежность овладела умами, и явилось недоверие; на фрегате испытывали новое ощущение, состоявшее из трех десятых стыда и семи десятых досады. Никому не хотелось оставаться в дураках, поверив какой-то сказке, все это было весьма досадно.

Горы доказательств, которые нагромождались в течение целого года, обрушились разом; все старались часами отдыха и еды наверстать напрасно потраченное время.

По свойству человеческого ума все перешли от одной крайности к другой. Самые горячие защитники предприятия сделались его ярыми противниками. От люков судна, от кочегарок настроение это постепенно распространилось до кают-компании, и фрегат, без сомнения, повернул бы окончательно к югу, если бы этому не воспротивился капитан Фаррагут, выказывавший замечательное упорство. Однако продолжать более бесполезные поиски уже не было возможности. Винить за неудачу экипаж «Авраама Линкольна» не приходилось; все, что было возможно, при этом было сделано. Никогда матросы американского флота не выказывали такого терпения и рвения. Неуспех предприятия зависел не от них. Они сделали свое дело, оставалось позаботиться только о благополучном возвращении на родину.

Об этом было заявлено капитану, который все стоял на своем. Это вызвало неудовольствие всего экипажа, и матросы несли свои обязанности уже с гораздо меньшим усердием. Я не говорю, что на фрегате произошло возмущение, но капитану Фаррагуту было ясно, что может быть проявлено сопротивление, и он, как некогда Колумб, определил срок дальнейших поисков в три дня. Если в течение этого времени чудовище не появится, то рулевой повернет колесо три раза и «Авраам Линкольн» направится в европейские воды.

Это произошло днем 2 ноября. Уступка капитана ободрила упавший духом экипаж. Снова все стали внимательно наблюдать за поверхностью океана, подзорные трубы переходили из одних рук в другие. Гиганту-нарвалу брошен был последний вызов, и он не имел права его не принять.

Прошло два дня. «Авраам Линкольн» не разводил сильных паров. Экипаж прибегал ко всевозможным средствам, чтобы разбудить и привлечь внимание животного. За фрегатом тащились привязанные на веревках огромные куски сала, надо признаться, к великому удовольствию акул. «Авраам Линкольн» лежал в дрейфе, а вокруг него шныряли шлюпки, следя по всем направлениям, не появится ли чудовище.

Наступил вечер 4 ноября, а подводная тайна по-прежнему оставалась тайной.

На следующий день, 5 ноября, истекал последний срок. С ударом колокола, возвестившим двенадцать часов, капитан Фаррагут, согласно данному обещанию, велел взять направление на юго-восток. Фрегат покидал северные области Тихого океана.

Мы находились под 31° 15′ северной широты и под 136° 42′ долготы. Японские острова расположены были под ветром на расстоянии около двухсот миль. Наступала ночь; пробило восемь часов. Большие облака скрывали диск луны, стоявшей тогда в первой четверти. Волны равномерно плескались и разбивались о форштевень фрегата.

В эту минуту я стоял на носу судна, опираясь на сети, развешанные на штирборту. Консель стоял возле меня и смотрел вперед. Экипаж, взобравшись на ванты, вглядывался в горизонт, который постепенно сужался и темнел. Офицеры, вооруженные ночными подзорными трубами, напрягали все свое зрение и всматривались в темноту. Временами море внезапно освещалось лунным светом, но затем вскоре исчезало в густых сумерках.

Следя за выражением лица Конселя, я заметил, что и он поддался общему настроению; по крайней мере, так мне казалось. Вероятно, в первый раз в жизни его нервы были сильно напряжены под влиянием любопытства.

– Консель, – обратился я к нему, – нам в последний раз представляется случай положить в карман две тысячи долларов.

– Господин позволит мне ему заметить, – ответил Консель, – что я никогда не рассчитывал на эту премию; правительство Штатов могло назначить и сто тысяч – и от этого не стало бы беднее.

– Ты прав, Консель. Прежде всего, это глупое предприятие, в которое мы вмешались слишком легкомысленно. Сколько напрасно потеряно времени, сколько пережито напрасных волнений! Шесть месяцев тому назад мы могли быть во Франции.

– В квартирке господина, – подсказал Консель, – в музее господина! И я бы классифицировал ископаемые господина. А бабирусса господина была бы помещена в клетке, в Ботаническом саду, и привлекала бы всех любопытных столицы.

– Да, все это было бы так, как ты говоришь, Консель. А теперь воображаю, как будут над нами смеяться!

– Очевидно, – ответил спокойно Консель, – я думаю, что над господином будут много смеяться. Надо ли говорить…

– Да, надо, говори, Консель!

– В таком случае я полагаю, что господин получит то, что заслужил.

– Правда!

– Когда имеешь честь быть таким ученым, как господин, то не следует ставить себя…

Консель не успел окончить своего комплимента. Среди общей тишины раздался голос. Это был голос Неда Ленда. Гарпунщик кричал:

– Ого, что-то есть под ветром прямо перед нами!

Глава VI
На всех парах

При этом крике весь экипаж бросился к китобойцу – капитан, офицеры, боцманы, матросы; даже инженеры покинули свои машины и кочегары свои печи. Приказано было остановить машину, и фрегат двигался только по инерции. Стояла глубокая темнота, и хотя канадец обладал прекрасным зрением, я все-таки спрашивал себя, как и что он мог видеть. Сердце мое сильно билось и готово было разорваться на части. Однако Нед Ленд не ошибся, и все увидели предмет, на который он указывал рукой.

На расстоянии двух кабельтовых от штирборта «Авраама Линкольна» море казалось освещенным снизу. Это не было ошибкой. Чудовище находилось под водой на глубине нескольких туазов[5] от ее поверхности и распространяло весьма интенсивный, но и необъяснимый свет, о котором упоминали в своих донесениях многие капитаны кораблей. Этот сильный свет, несомненно, исходил из мощного источника. Светящееся пространство имело контуры огромного удлиненного овала, в центре которого сосредоточивался яркий блеск, причем сама яркость света ослабевала по мере удаления от центра.

– Это скопление фосфоресцирующих инфузорий, – пояснил один из офицеров.

– Вы ошибаетесь, сударь, – ответил я уверенным тоном. – Никогда инфузории не производят такого сильного блеска. Этот свет по своей природе электрический. Затем, смотрите, смотрите! Видите, он перемещается!.. Он движется вперед и назад! Он устремляется на нас.

На палубе раздался общий крик.

– Смирно! – скомандовал капитан Фаррагут. – Руль под ветер! Задний ход!

Матросы бросились к рулю, а инженер-механик к своим машинам. Пар стал работать, и «Авраам Линкольн», повернувшись на бакборте, описал полукруг.

– Прямо руль! Ход вперед! – громко скомандовал Фаррагут.

Команда была исполнена, и фрегат стал быстро уходить от светового овала. Я ошибаюсь. Он хотел уйти, но сверхъестественное чудовище настигало его, так как двигалось вдвое быстрее фрегата.

Мы оцепенели, но не страх, а скорее изумление лишило нас способности двигаться. Чудовище обошло вокруг фрегата, шедшего со скоростью четырнадцать узлов, обливая его волнами электрического света. Затем оно удалилось на расстояние двух или трех миль, оставляя после себя фосфоресцирующий след, подобный клубам пара, выбрасываемым локомотивом экспресса.

Но вот внезапно из темных окраин горизонта, куда оно отошло для разбега, чудовище с ужасающей быстротой устремилось на «Авраам Линкольн» и совершенно неожиданно, на расстоянии десяти футов от него, остановилось и погасло, и не потому, что оно опустилось в глубину моря, – в таком случае свет постепенно бы ослабевал, – но так, словно погас сам источник света. Прошла минута, другая – оно появилось с другой стороны фрегата, но не знаю, обошло ли оно его или проскользнуло под ним. Каждую минуту надо было ожидать столкновения, которое окончилось бы для нас фатально. Я удивлялся искусному маневрированию фрегата. Он не смел атаковать и искал спасения в бегстве. Он был преследуем, тогда как сам должен был преследовать, что я и высказал капитану Фаррагуту. Лицо его, обычно бесстрастное, в эту минуту выражало бесконечное смущение.

– Господин Аронакс, – ответил он мне, – я не знаю, что это за чудовище, с которым мы имеем дело, и не могу так неосторожно подвергать свой фрегат риску, действуя в темноте. Да и каким способом атаковать это чудовище или защищаться, я также не знаю. Подождем рассвета, тогда роли поменяются!

– Капитан, вы имеете представление о природе этого животного?

– Нет, по-видимому, это гигантский нарвал, и притом электрический нарвал.

– Может быть, – отвечал я, – во всяком случае, к нему опасно приближаться.

– Действительно, – согласился капитан, – если он обладает разрушительной силой, то это самое страшное животное, которое когда-либо создано было Творцом. Вот почему, милостивый государь, я его и остерегаюсь.

Весь экипаж целую ночь провел на ногах, никто и не думал о сне. Капитану «Авраама Линкольна» стало очевидно, какое огромное преимущество в скорости хода на стороне этого животного, и он умерил пары. Со своей стороны, нарвал, подражая фрегату, качался на волнах и, по-видимому, не намеревался покидать театр сражения.

Однако около полуночи он исчез или, вернее, погас, как гигантский светляк. Может быть, он бежал? Мы не желали этого и не могли на это рассчитывать. Было без семи минут час ночи, когда раздался оглушительный свист, похожий на шум, производимый столбом воды, бьющей с необычайной силой.

Капитан Фаррагут, Нед Ленд и я – мы находились в это время в каюте – жадно вглядывались в глубокий мрак ночи.

– Нед Ленд! – обратился к нему капитан. – Вам часто приходилось слышать рев кита?

– Часто, капитан, но никогда не видел подобных китов и такого, который мне доставил бы по меньшей мере две тысячи долларов.

– Да, вы имеете право на премию. Скажите, шум этот похож на тот, какой происходит, когда киты выбрасывают воду через носовые отверстия?

– Шум такой же, капитан, но этот несравненно сильнее. Несомненно, что это кит, живущий в этих водах. С вашего разрешения, – добавил гарпунщик, – мы завтра с рассветом заведем с ним самый короткий разговор.

– Если он сделает вам честь выслушать вас, Ленд, – вмешался я.

– Лишь бы я подошел к нему на расстояние четырех гарпунов, – возразил канадец, – тогда он нас выслушает.

– В таком случае, – заметил капитан, – надо отдать в ваше распоряжение китобойную лодку.

– Конечно!

– Но я рискую жизнью моих матросов!

– И моей, – просто добавил гарпунщик.

Около двух часов ночи чудовище, находясь на расстоянии пяти миль от «Авраама Линкольна», снова стало испускать яркий свет. Несмотря на значительный шум ветра, отчетливо слышались страшные удары хвоста животного и даже его порывистое дыхание. Казалось, что в ту минуту, когда этот гигантский нарвал вдыхал в себя воздух, тот сгущался в его легких, как пар в цилиндрах машины в две тысячи лошадиных сил.

«Гм, – подумал я, – кит, обладающий силой кавалерийского полка! Нечего сказать – хорош кит!»

Все оставались настороже до наступления рассвета и готовились к бою. Все снаряды, применяемые в рыбной ловле, были расставлены вдоль бортов. Помощник капитана приказал зарядить особые орудия, выбрасывающие гарпун на расстояние целой мили, и зарядить ружья разрывными пулями, ранения которыми, безусловно, смертельны и для самых крупных животных. Нед Ленд довольствовался тем, что наточил свой гарпун – оружие действительно страшное в его руках. В шесть часов заря стала заниматься, и при первых лучах восходящего солнца исчез электрический свет нарвала. К семи часам совершенно рассвело, хотя густой туман еще не рассеялся, и в лучшие подзорные трубы даже на недалеком расстоянии ничего нельзя было рассмотреть. Я взошел на бизань. Некоторые офицеры уже успели взобраться на верхушки мачт.

К восьми часам туман над океаном стал рассеиваться, подымаясь вверх широкими полосами. Горизонт расширился и стал чист. И вот снова раздался громкий голос Неда Ленда:

– Чудовище позади кормы!

Все взоры обратились к указанному месту.

Там, на расстоянии полутора миль от фрегата, торчало из воды на один метр его длинное и черное тело. Его хвост, быстро работая, производил водоворот. Ни один фрегат не рассекал вод с такой быстротой. Длинная полоса блестящей белизны, обозначая путь животного, описывала продолговатую дугу.

Фрегат подошел к чудовищу. Я его рассматривал без всякой предвзятой мысли. Донесения «Шенона» и «Гельвеции» несколько преувеличили его размеры, и я считаю, что его длина не превосходит двухсот пятидесяти футов. Что же касается его толщины, то трудно было ее определить, но в общем животное мне показалось замечательно пропорционально в отношении всех трех измерений.

Пока я рассматривал это феноменальное существо, из его ноздрей два раза вырывались пар и вода в виде фонтана, бьющего на высоту в сорок метров, и в этом я увидел его манеру выдыхать воздух. Тогда я причислил его к отделу позвоночных, классу млекопитающих и к подклассу чревосумчатых, к группе дельфинообразных, к порядку китов, к семейству… но здесь я попал в затруднение. Вид китов имеет три семьи: китов, кашалотов и дельфинов, к последним относятся и нарвалы. Каждое из этих семейств разделяется на многие рода, род на виды, вид на разновидности. Итак, семейства, рода, вида и разновидности я не мог определить, но я рассчитывал при помощи гарпунщика Ленда и капитана Фаррагута восполнить этот пробел. Экипаж с нетерпением ожидал приказаний своего капитана. Последний после внимательного наблюдения за животным велел позвать инженера, который не замедлил явиться.

– Усильте топку и идите на всех парах!

Троекратное «ура» сопровождало это приказание.

Час борьбы пробил. Через несколько минут обе топки под паровыми котлами фрегата извергали через трубы густые клубы черного дыма; палуба дрожала от усиленной работы паровой машины. Огромный гребной винт двигал вперед «Авраам Линкольн», в прямом направлении на чудовище. Оно спокойно допустило приблизиться к нему на расстояние полукабельтова; но затем, не погружаясь в воду, оно стало уходить от фрегата, держась на том расстоянии, на которое подпустило. Это преследование продолжалось около трех четвертей часа, однако без всяких результатов, так как фрегат не мог выиграть ни одной сажени[6] в приближении к животному. Было очевидно, что дальнейшее преследование не приведет ни к чему.

Капитан Фаррагут яростно теребил бороду.

– Нед Ленд! – крикнул он.

Канадец явился на зов.

– Что скажете, Ленд, – обратился к нему капитан, – быть может, и теперь вы мне посоветуете спустить шлюпки?

– Нет, капитан, – ответил гарпунщик, – его никак не нагонишь, если оно этого не захочет.

– Что же делать?

– Прибавить пару, если это возможно. Что касается лично меня, то я, с вашего разрешения, помещусь на ватерштаге, и, если мы приблизимся к нему на расстояние длины полета гарпуна, сделаю свое дело.

– Ступайте, – ответил капитан Фаррагут. – Инженер-механик! – крикнул он. – Усильте давление пара!

Нед Ленд отправился на свой пост. Топка была значительно усилена; винт оборачивался сорок три раза в минуту, пар достигал предельного давления, которое могли выдержать котлы, и с шумом вырывался из предохранительного клапана. Бросили лаг, чтобы определить скорость движения фрегата; оказалось, что он идет со скоростью восемнадцать миль в час. Но проклятое животное продолжало уходить с прежней скоростью. Таким ходом фрегат шел целый час и не смог приблизиться к животному ни на одну сажень. Это было весьма обидно для одного из быстроходнейших судов американского флота. Глухая злоба охватила весь экипаж. Матросы всячески поносили чудовище, которое не удостаивало их ответом. Капитан Фаррагут, перестав теребить бороду, стал ее кусать.

Инженер-механик снова был позван к капитану.

– Давление пара максимальное? – спросил его капитан.

– Да!

– А как велико давление?

– Шесть с половиной атмосфер.

– Доведите до десяти!

Вот приказание чисто в американском духе!

– Консель, – обратился я к моему бравому слуге, стоявшему возле меня, – знаешь ли ты, что нам, вероятно, предстоит взлететь на воздух?

– Как будет угодно господину профессору, – ответил Консель.

Говоря по правде, риск этот мне нравился.

Все клапаны для пропуска пара были нажаты. Топки завалены углем, в которые вентиляторы доставляли целые потоки свежего воздуха. Скорость хода «Авраама Линкольна» возрастала. Мачты дрожали до самого основания, а клубы черного дыма едва пробивались сквозь внутренние отверстия дымовых труб, оказавшихся теперь тесными.

– Сколько? – спросил капитан рулевого.

– Девятнадцать и три десятых мили!

– Поднять давление!

Инженер-механик исполнил приказание. Манометр показывал давление десять атмосфер. Но и кит, должно быть, тоже топил, так как уходил с той же скоростью – девятнадцать и три десятых мили в час.

Изумительное преследование! Я не умею выразить словами то волнение, которое охватило дрожью все мое существо. Нед Ленд стоял на своем посту, держа гарпун в руке. Несколько раз животное позволяло фрегату приближаться к себе.

– Мы догоняем его! Догоняем! – вскрикивал канадец.

Но в тот момент, когда он изловчался метнуть свой гарпун, кит уходил со скоростью, которую я по меньшей мере определяю в тридцать миль в час. Более того, в то время как мы развили максимальную скорость, животное, словно издеваясь над нашими усилиями, обошло фрегат вокруг. Экипаж разразился криками бешенства.

В полдень мы находились на том же расстоянии от животного, на каком были и в восемь часов утра.

Капитан Фаррагут решился применить еще более энергичные средства.

– А! – воскликнул он. – Животное плывет скорее, чем «Авраам Линкольн». Хорошо! Теперь мы испытаем, не опередит ли оно эти баллистические ядра. Боцман, прислугу к пушке, что на носу!

Орудие немедленно зарядили и навели. Раздался выстрел, но ядро пролетело несколько выше над китом, который находился на расстоянии полумили.

– Второй выстрел! – скомандовал капитан. – Пятьсот долларов тому наводчику, который пробьет это адское животное.

Старый канонир с седой бородой – я как сейчас его вижу – со спокойным взором, с бесстрастным лицом подошел к орудию, установил его и долго целился. Раздался второй выстрел и почти тотчас же громкое «ура» всего экипажа.

Ядро достигло своей цели. Оно ударило в животное, но не проникло в него, а, скользнув по его выпуклой поверхности, понеслось дальше на две мили и упало в воду.

– Так вот как, – воскликнул старый канонир, – этот негодяй блиндирован шестидюймовыми плитами!

– Проклятье! – вскрикнул капитан Фаррагут.

Охота началась снова, и капитан, наклонясь ко мне, сказал:

– Я буду его преследовать, пока фрегат не взлетит на воздух!

– Вы совершенно правы, – ответил я.

Можно было рассчитывать на то, что животное утомится, тогда как машина, имея достаточный запас угля, будет продолжать так же усиленно работать. Однако проходили часы, а животное не проявляло ни малейших признаков утомления.

Однако к чести «Авраама Линкольна» надо сказать, что судно боролось с неустанным напряжением. Я не ошибусь, если определю расстояние, пройденное им в этот злосчастный день, 6 ноября, не менее чем в пятьсот километров. Но вот наступила ночь и окутала мраком волнующийся океан.

В эту минуту я считал, что наше преследование окончилось и что мы более уже не увидим это фантастическое животное. Но я ошибся. Было без десяти минут одиннадцать вечера, когда в трех милях от фрегата снова показался электрический свет, такой же чистый и такой же интенсивный, как накануне.

Нарвал, как казалось, оставался неподвижен. Вероятно, утомленный погоней, он спал, убаюкиваемый ритмичной качкой. Представлялся удобный случай, которым капитан Фаррагут решил воспользоваться.

Он отдал приказания. «Авраам Линкольн» стал держать слабые пары и осторожно продвигался вперед, чтобы не разбудить своего противника. Нередко случается встречать в открытом океане спящих глубоким сном китов, которых можно тогда успешно атаковать; сам Нед Ленд не одному из них всадил гарпун во время его безмятежного сна. И когда он снова занял свое место на ватерштаге, фрегат приближался почти без шума, остановив машину в двух кабельтовых от животного, продолжая идти вперед по инерции. На палубе царила глубокая тишина. Мы находились не далее ста футов от светящегося овала, сильный свет которого слепил глаза.

В эту минуту, склонившись над перилами, я увидел над собой Неда Ленда, уцепившегося одной рукой за мартинштаг, а другой потрясающего своим ужасным гарпуном. Не более двадцати футов отделяло его от неподвижного животного.

Вдруг рука его быстро вытянулась – и гарпун был пущен. Послышался металлический звук, словно гарпун ударился о твердое тело. Электрический свет мгновенно погас, и два огромных водяных столба обрушились на палубу фрегата, опрокидывая людей, ломая мачты.

Фрегат получил страшный удар; я был выброшен через перила в море.

Глава VII
Кит неизвестной породы

Несмотря на то что я был ошеломлен неожиданным падением, у меня отчетливо сохранились испытанные мною ощущения.

Я был увлечен на глубину приблизительно футов двадцати. Я хороший пловец, хотя не имею притязания соперничать с такими знаменитыми пловцами, как Байрон и Эдгар По, и это ныряние не заставило меня потерять голову. Два сильных удара ногами – и я поднялся на поверхность воды.

Моей первой мыслью было – отыскать глазами фрегат. Заметил ли экипаж мое отсутствие, приняты ли меры для моего спасения капитаном Фаррагутом? Могу ли я надеяться на спасение?

Кругом стояла полная тьма. Я смутно видел какую-то темную массу, уходившую по направлению к востоку, ее сторожевые огни гасли в отдалении. Это был фрегат. Я считал себя погибшим.

– Ко мне, ко мне! – кричал я, стараясь плыть по направлению к «Аврааму Линкольну».

Одежда меня сильно стесняла. Намокнув, она прилипала к телу и парализовывала мои движения. Меня тянуло ко дну. Я задыхался.

– Спасите! – крикнул я.

Это был мой последний крик. Я начал захлебываться, выбиваясь из сил, чтобы остаться на воде, и вскоре стал тонуть…

Вдруг чья-то сильная рука схватила меня за платье и вытащила на поверхность воды, и я услыхал – да, я услыхал – следующие слова, раздававшиеся над моим ухом.

– Если господин захочет опираться на мое плечо, ему будет гораздо легче плыть.

Я схватил одной рукой руку преданного мне Конселя.

– Это ты, – проговорил я, – это ты?

– Я самый, – ответил Консель, – я весь в вашем распоряжении.

– Ты был выброшен в воду вместе со мной, когда фрегат получил удар?

– Нет, но как ваш слуга я последовал за вами.

Честный слуга считал это своей обязанностью.

– Что с фрегатом? – спросил я.

– С фрегатом, – повторил Консель, поворачиваясь на спину, – господин может более не рассчитывать на него.

– Что ты говоришь?

– Я говорю, что в тот момент, когда я бросился в море, я слышал, как матросы кричали: винт и руль разбиты.

– Разбиты?

– Да, вероятно, разломаны зубом этого гиганта. Я полагаю, что это первое крушение, которое пришлось испытать «Аврааму Линкольну». Но, на наше несчастье, фрегат теперь – жертва волн.

– Тогда мы погибли!

– Очень возможно, – ответил совершенно спокойно Консель. – Но во всяком случае, в нашем распоряжении несколько часов, а в это время многое можно сделать.

Невозмутимое хладнокровие Конселя меня ободрило. Я стал напрягать последние силы и плыл быстро, но главным образом из-за намокшей одежды, которая стесняла движения, меня тянуло ко дну, как свинцовое ядро; я вскоре сильно утомился и еле-еле мог держаться на воде. Это не ускользнуло от внимания Конселя.

– Господин мой хорошо сделал бы, если бы позволил разрезать себе одежду, – сказал Консель.

Он пропустил карманный нож под мою одежду, одним взмахом распорол ее сверху донизу и помог мне освободиться от нее.

В свою очередь и я помог Конселю сбросить одежду, и мы поплыли рядом.

Тем не менее положение было ужасно. Наше исчезновение не было замечено на фрегате; но будь оно даже замечено, фрегат никоим образом не мог бы, потеряв руль, подойти к нам против ветра. Можно было рассчитывать разве на шлюпку.

Консель весьма спокойно обсудил положение и на этом основании составил план действий. Удивительная натура! Этот флегматик был точно у себя дома.

Так как наше спасение зависело исключительно от встречи с одной из шлюпок, спущенных с «Авраама Линкольна», то мы должны были стараться возможно дольше держаться на воде. Мы решили экономить наши общие силы и прибегли к такому способу, чтобы один из нас лежал на спине, скрестив руки и ноги, другой плыл, подталкивая его вперед. Мы чередовались каждые десять минут и, таким образом, имея отдых, могли рассчитывать не только держаться на воде, но и плыть в продолжение нескольких часов, а то и до утра.

Ничтожный шанс! Но надежду трудно исторгнуть из человеческого сердца! Притом же нас было двое. Наконец, я утверждаю – хотя это и должно показаться невероятным, – что, если бы я и захотел отбросить эту иллюзию, то есть если бы захотел отчаяться, я бы не мог этого сделать.

Столкновение фрегата с животным произошло около одиннадцати часов вечера. Следовательно, держаться на воде до рассвета приходилось не менее семи часов. С отдыхом эта операция была возможна. Море было довольно спокойно, так что прилагать усилий не приходилось. Временами я старался пронизать взором глубокий мрак, нарушаемый фосфорическим свечением, вызываемым нашим движением. Я смотрел на светящиеся волны, которые разбивались о мое тело, и на всю светящуюся поверхность моря, покрытую переменного цвета пятнами.

Около часа ночи я почувствовал изнеможение сил. Все мои члены сводила судорога. Консель должен был меня поддерживать, и забота о нашем спасении перешла к нему одному. Вскоре я услышал, что бедный слуга начинает тяжело дышать. Я прекрасно сознавал, что он выбился из сил.

– Оставь меня, оставь меня! – сказал я ему.

– Оставить своего господина? Да ни за что! – ответил он. – Если кому первому утонуть, то это мне.

В эту минуту из-за облака показалась луна. Поверхность моря осветилась лунным светом, который благотворно подействовал на наши силы. Я поднял голову, окинул взором все стороны горизонта – и увидел фрегат. Он находился в пяти милях от нас и представлялся с трудом различаемой массой. Но нигде не виднелось ни одной шлюпки.

Я хотел кричать о помощи. Мои опухшие губы не выпускали ни одного звука. Консель мог проговорить несколько слов, и я слышал, как он не раз повторял:

– К нам, к нам!

Мы остановились на секунду, чтобы прислушаться. И был ли то шум в ушах, вызванный давлением крови, но мне послышалось, что на крик Конселя отвечает чей-то крик.

– Ты слышал? – проговорил я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Фут – примерно 30,5 сантиметра.

Вернуться

2

 Льё – французская миля, равна 5557 метрам.

Вернуться

3

 В четверть бумажного листа (лат.).

Вернуться

4

 По-французски conseil – совет.

Вернуться

5

 Имеется в виду одна из разновидностей морской сажени (toise), равная 1 м 15 см.

Вернуться

6

 Имеется в виду морская сажень, брасс (brasse), равная примерно 1 м 40 см.

Вернуться