Екатерина Горн
Синдром косатки

Глава 1. Пробуждение в аквариуме

Сознание возвращалось к Льву не вспышкой – а медленным, мучительным всплытием со дна. Как если бы его тело, невесомое и беспомощное, тянули к поверхности сквозь толщу плотной, черной воды. Он не открыл глаза – он разомкнул веки, тяжелые, как слепленные илом веки утопленника.

Серый свет, призрачный и безжалостный, сочился в щели между ставнями, вырисовывая в полумраке знакомые очертания камеры. Тюремной камеры, которую он когда-то, в другой жизни, осмелился назвать спальней. Пыль медленно танцевала в слабых лучах, словно это были не частицы, а микроскопические обитатели этого замкнутого мира. Его мира.

Время: 07:00. Начало цикла. Протокол «Пробуждение» инициирован. Проверка систем.

Голос прозвучал не в ушах, а где-то в основании черепа, в самой кости – холодный, стерильный, лишенный чего-либо человеческого. Это был не голос, а констатация факта. Сигнал тревоги, вшитый прямо в ДНК. Лев повиновался, еще не будучи собой – лишь биологическим автоматом, слепо выполняющим заложенную программу.

Первая точка отсчета – потолок. Выморочно-белый, паутина трещин, плывущая по побелке словно вековые морщины. Одна из них, самая длинная, изгибалась, образуя безжалостный профиль старухи – немой хранительницы этого места, вечное напоминание о тленности плоти и нерушимости стен.

Контрольная точка "Старуха" идентифицирована. Окружающая обстановка стабильна.

Затем – ритуальный поворот головы на подушке. Шея заныла от ночной неподвижности, позвонки скрипнули с тихим, но оглушительным в гробовой тишине хрустом. Он замер, прислушиваясь не к звукам дома – их не было, – а к океанской тишине внутри себя, проводя инвентаризацию своих вечных спутников.

Страж – на месте. Его ледяное, аналитическое присутствие уже обволакивало сознание, готовя к новому дню выживания. Где-то на периферии, в самых темных глубинах, клубилась едкая, маслянистая дымка – Тень. Она еще дремала, но Лев знал: стоит ему дрогнуть, и ее ядовитый шепот заполнит всё, как вода трюм тонущего корабля. И – едва уловимое, замурованное глубоко под ребрами щемящее чувство – Мальчик. Тот, кто когда-то смотрел на мир широко раскрытыми глазами, а теперь лишь робко тянулся к щели в ставне, туда, где теплилась жизнь.

Лев сделал глубокий вдох, вдыхая запах своего заточения – пыль старого дерева, сладковатую затхлость воска, кисловатый дух одиночества. Это был воздух его аквариума.

Протокол «Подъем». Задержка ведет к накоплению рисков. Рекомендовано немедленное исполнение.

Он отбросил одеяло – тяжелое, ватное, давившее во сне, как слой придонного ила. Босые ноги коснулись прохладного, шершавого паркета. Пол скрипнул под его весом, и этот звук прокатился громоподобным эхом в абсолютной тишине. Он был жив. Он был в своей крепости. Он был в своей клетке.

Пальцы его правой руки нашли на прикроватной тумбочке знакомый скол – шершавый, островатый якорь, первая точка опоры в новом дне бесконечного, одинокого плавания по кругу.

Глава 2. Ритуал безвкусия.

Коридор встретил его затхлой прохладой и молчанием, густым, как вода в глубинном океане. Лев плыл по нему, не шагал – его босые ноги скользили по шершавому паркету, выверяя маршрут, известный до последней сучка, до малейшей неровности. Этот дом был его вселенной, его аквариумом, и каждая комната – отдельная зона в сложной карте его заключения.

Маршрут «Кухня» активирован. Сохраняй дистанцию от объектов «Зеркало» и «Окно». Скорость – низкая. Бдительность – максимальная.

Голос Стража был ровным, но сегодня в нем проскальзывал металлический отзвук, будто где-то внутри треснул предохранитель. Лев кивнул – короткое, почти невидимое движение подбородка. Его пальцы, плывя вдоль стены, нащупали знакомый выщербленный цветок на обоях. Якорь. Еще один. Без них его бы унесло течением внутренней паники.

Смотри! – прошептал Мальчик, и его голосок сорвался на восторженный визг. – Пылинки танцуют в луче у окна! Прямо как маленькие звездочки! Хочешь, поймаем?

Лев непроизвольно замедлил шаг. Пылинки… Да. Они кружились в слабом сером свете, пробивавшемся сквозь щель в ставнях. Он почти почувствовал их хрупкий, невесомый танец на своей коже.

Прекрати, — голос Стража ударил, как порция ледяной воды.  — Объекты не представляют ценности. Это пыль. Частицы отмершей кожи и ткани. Напоминание о тлении. Двигайся дальше.

Они красивые, – упрямо пробормотал Мальчик. – Они живые.

Живые? – Тень вползла в его сознание, как чернильное облако. Ее голос был сладким, вкрадчивым, обволакивающим. – Милые звездочки, да. Из таких же звездочек и состоит прах. Тот, что сыплется с крышек гробов. Которым ты когда-нибудь станешь. Как все. Как она.

Лев резко дернулся вперед, спасаясь от прикосновения этих слов. Он почти вплыл на кухню, захлопнув дверь. Замок щелкнул с глухим, окончательным звуком. Еще один круг завершен.

Воздух на кухне был другим – густым, насыщенным запахами, которые Страж тут же принялся классифицировать.

Запах: окисляющийся металл (источник – раковина), затхлость (продукты в шкафу), агрессивная химия (моющее средство). Уровень чистоты: приемлемый.

Приступай к протоколу «Питание».

Лев открыл холодильник. Его гул стал чуть громче, жалобнее.

О, яйца-близнецы! – прощебетал Мальчик. – Помнишь, мы их у тети Гали покупали? Она сказала, что они от самых счастливых курочек!

Визуальный осмотр: скорлупа без сколов, цвет однородный. Сверка по чеку: дата соответствует. Вероятность заражения сальмонеллезом: 0,8%. Приготовление: не менее двенадцати минут.

Лев молча взял яйцо. Оно было прохладным и удивительно хрупким в его ладони.

Ага, двенадцать минут, – язвительно протянула Тень. – Чтобы наверняка. Чтобы убить все живое. Как ты любишь. Ты же мастер по уничтожению всего живого, Левочка. Помнишь, тот паук в ванной? Ты же его тоже сначала рассмотрел, а потом размазал по кафелю? Красиво получилось. Желтое и липкое.

Рука Льва дрогнула. Яйцо чуть не выскользнуло из пальцев.

Не обращай внимания, – строго сказал Страж. – Это провокация. Сконцентрируйся на процессе. Разбивай скорлупу. Аккуратно. По линии трещины.

Можно, я потом скорлупки соберу? – вмешался Мальчик. – Они перламутровые внутри… Как ракушки!

Выбросишь. В мусор. Вместе с остальными отходами, – отрезал Страж.

Лев разбил яйцо. Желток был идеально круглым, солнечно-желтым.

Смотри-ка, не разбился, – удивилась Тень. – Живучий. Недолго ему осталось, впрочем. На сковородке всё живое становится мертвым. Превращается в прах. В пыль. В звездочки…

Лев включил конфорку. Шипение масла было резким и тревожным.

Правильно, – одобрил Страж. – Высокая температура уничтожает 99,9% бактерий.

И всю радость, – грустно добавил Мальчик.

Омлет вышел идеально круглым, сухим, без единой подгоревшей корочки. Безвкусным. Лев ел его медленно, ощущая, как каждый безжизненный кусок прилипает к небу.

Он ел, а Тень тихонько смеялась у него в затылке, напевая на ухо: Кусочек за кусочком… Скоро и ты станешь таким же… Пра-а-ахом…

А Мальчик молча смотрел на скорлупки в мусорном ведре и чуть слышно вздыхал.

Глава 3. Щель в стекле

Тишина после завтрака была самой гнетущей. Она висела в воздухе густым, неподвижным пологом, нарушаемая лишь мерным, навязчивым тиканьем старых настенных часов на кухне. Каждый щелчок секундной стрелки отзывался в виске Льва крошечным, но отчетливым ударом боли. Он сидел за столом, пальцы медленно обводили край пустой тарелки, чувствуя глазурь и микроскопические сколы.

Процедура «Утренний осмотр» активирована. Временное окно: с 08:15 по 08:45. Необходимо проверить целостность периметра.

Страж говорил ровно, но Льву почудилась в его голосе легкая статичность, будто сигнал где-то на линии ухудшился. Он отодвинулся от стола. Дерево скрипнуло под его весом.

Ура, прогулка! – Мальчик, казалось, уже забыл про печальные скорлупки. – Может, сегодня посмотрим в большое окно в зале? Там воробышки, я видел! Целых два!

Объекты «Воробьи» не входят в протокол осмотра, – голос Стража был плоским, как лезвие. – Они непредсказуемы. Являются переносчиками патогенов. Их присутствие повышает уровень угрозы на 15%.

Они просто кушают крошки, – вздохнул Мальчик. – Им холодно.

Всё живое мерзнет, малыш, – вступила Тень. Ее голос сегодня был тихим, усталым, что пугало больше обычного. – Или ты думаешь, они прыгают от радости на снегу? Нет. Они замерзают, голодают и ждут конца. Как все. Как мы.

Лев вышел из кухни в коридор. Воздух здесь казался гуще, неподвижнее. Его взгляд автоматически скользнул по знакомым ориентирам: трещина на потолке, похожая на карту несуществующей страны, темное пятно на обоях от давно лопнувшей трубы.

Первая контрольная точка: входная дверь. Проверить замки, дверную коробку на предмет следов взлома.

Он подошел к двери. Массивный дуб, когда-то великолепный, теперь потемневший от времени и влаги. Он прикоснулся ладонью к холодному металлу замка. Замков было три: верхний, нижний и цепочка, тяжелая, блестящая от частых прикосновений.

Потрогай щель под дверью, – неожиданно попросил Мальчик. – Оттуда ветерок идет. Настоящий.

Не рекомендуется, – тут же отреагировал Страж. – Возможен контакт с уличными загрязнениями, пыльцой, химикатами.

Но Лев уже опускался на корточки. Он медленно, почти с опаской, провел кончиками пальцев по щели между дверью и полом. Оттуда действительно шел легкий, ледяной поток воздуха. Он пах снегом, выхлопными газами и чем-то еще… чужим, далеким. Жизнью.

Ощущение: холод. Вероятность переохлаждения: низкая. Рекомендовано прекратить контакт, – констатировал Страж, но в его голосе прозвучала едва уловимая неуверенность.

Пахнет… улицей, – прошептал Лев вслух, и его собственный голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал чужеродно в тишине прихожей.

Пахнет свободой, – поправила Тень, и в ее шепоте снова появилась знакомая ядовитая нотка. – Ну что, нравится? Понюхал и хватит. Возвращайся в свой аквариум, рыбка. Твое место здесь. За стеклом.

Лев резко отдернул руку, словно обжегшись. Он поднялся, чувствуя, как подкашиваются ноги. Пальцы сами потянулись к замкам. Он проверял их один за другим, снова и снова, пока металл не стал теплым от его прикосновений.

Верхний замок: защелкнут. Нижний: защелкнут. Цепочка: на месте. Периметр безопасен, – бормотал он себе под нос, зациклено, повторяя слова Стража.

Безопасен… или заперт? – Тень засмеялась – коротко, сухо, как скрип ветки по стеклу.

А что там, на улице? – не унимался Мальчик. – Может, там кто-то есть? Кто-то, кто тоже смотрит на щель под дверью?

Маловероятно, – сказал Страж. – Вероятность наблюдения за объектом извне: 0,05%. Все маршруты патрулирования учтены и предсказуемы.

Патрулирования? – Мальчик на мгновение затих. – Кто патрулирует?

Страж не ответил. Лев закончил проверку и отступил от двери. Ритуал был завершен. Круг замкнулся. Но крошечная, невидимая трещина уже появилась – там, где кончики его пальцев коснулись холодного воздуха свободы. И теперь что-то чужое, пугающее и манящее, медленно сочилось внутрь его идеально выстроенного мира.

Глава 4. Наблюдатель за тенями.

После утреннего осмотра наступал час относительного затишья. Относительного – потому что тишина в доме никогда не была полной. Она всегда была наполнена гулом: тиканьем часов, скрипом половиц, шорохом собственного дыхания и, конечно, вечным, неумолкающим советом внутреннего хора.

Лев переместился в гостиную – самое большое и самое пустое помещение в доме. Когда-то здесь кипела жизнь: звучал смех, музыка, звон бокалов. Теперь здесь царил музейный порядок и пыль, оседающая на мебели плотным, бархатным саваном. Его кресло стояло у камина, который не топили десятилетия. Он опустился в него, и кожаный чехол со старческим вздохом принял его форму.

Активирую протокол «Наблюдение». Рекомендую сосредоточиться на визуальной фиксации потенциальных угроз. Сегмент: «Автобусный маршрут №107».

Страж говорил ровно, но Лев заметил, что после эпизода у двери его голос стал чуть более навязчивым, чуть более детализированным, будто система компенсировала возникшую слабину усиленным контролем.

На коленях Льва лежал толстый альбом для рисования и коробка с карандашами. Это был не просто способ убить время. Это был его якорь. Его способ оставаться в здравом уме, фиксируя внешний мир, который он боялся потрогать.

Ой, давай нарисуем ту тетю с малышами! – оживился Мальчик. – Ту, что всегда такая уставшая. У нее такие добрые глаза, даже когда она ругается!

Объект «Мать с близнецами», – тут же отозвался Страж. – Высокий уровень стресса. Непредсказуемый элемент. Часто повышает голос. Рекомендую зафиксировать особенности мимики и жестов для дальнейшего анализа на предмет агрессии.

Лев взял карандаш. Его пальцы, обычно дрожащие, нашли твердость, коснувшись шершавой бумаги. Он начал выводить линии – усталое лицо, прядь волос, выбившуюся из-под платка, тень под глазами. Он не рисовал угрозы. Он рисовал человека.

Бесполезное занятие, – прошипела Тень. Она сегодня выбрала тактику медленного, разъедающего яда. – Ты думаешь, ты что-то знаешь о них? Видишь этими своими жалкими глазками что-то настоящее? Они – пятна. Тени за стеклом. Мимоходом. А ты – тень для них. Тень, которая пялится из окна. Они даже не подозревают, что ты существуешь. Ты – пыль на стекле их автобуса, которую смоет первым же дождем.

Лев не отрывался от рисунка, но рука его замедлилась. Слова Тени ложились на бумагу серым налетом.

Не слушай ее! – взмолился Мальчик. – Рисуй! Она же настоящая! Ты же видишь!

Расскажи про ту девушку, – вдруг попросил Мальчик, снижая голос до конспиративного шепота. – Про ту, что с рыжими волосами. Помнишь, она в прошлый вторник улыбнулась кондуктору?

Лев отложил карандаш. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ. Девушка с рыжими волосами. Она что-то ждала на остановке, танцуя под музыку из наушников. Он не слышал музыки, но видел ее ритм – в том, как она отбивала такт кончиком потертого ботинка, как покачивала головой.

Она… слушает музыку, – медленно, пробиваясь сквозь внутреннее сопротивление, произнес он вслух. Голос сорвался на хрип. – Наверное… веселая.

Наверное, глупая, – парировала Тень. – Слишком громкая. Слишком яркая. Такие долго не задерживаются. Привлекают внимание. А внимание… – она сделала драматическую паузу, – привлекает беду. Как ты.

Лев сжал альбом, костяшки пальцев побелели. Он помнил. Он всегда помнил. Его рука сама потянулась к красному карандашу – его личному сигналу тревоги, который он всегда носил с собой. Он положил его на подлокотник кресла. Яркое, алое пятно на потрескавшейся коричневой коже.

Сигнал принят, – голос Стража стал на полтона выше. – Прерываю текущую деятельность. Рекомендован переход к протоколу «Стабилизация дыхания».

Но Лев не стал дышать по схеме. Он просто сидел, глядя на красное пятно, а в ушах у него стоял шум – смесь голоса Тени, восторженного шепота Мальчика и холодных команд Стража.

Он был своим собственным аквариумом, и воды в нем становилось все больше, давя на виски, на глаза, на грудь. И где-то там, на поверхности, плясали отражения людей, которых он никогда не узнает.

Глава 5. Первый взгляд наружу.

Красное пятно карандаша горело на потертой коже кресла, как сигнальная ракета, выпущенная в безвоздушное пространство его сознания. Шум в голове постепенно стихал, переходя от оглушительного гула к назойливому, высокочастотному писку, который, казалось, исходил из самой глубины черепа. Давление не уходило – оно кристаллизовалось, превращаясь в холодный, тяжелый шар под ложечкой.

Протокол «Стабилизация» завершен. Уровень тревоги снижен с 8.7 до 6.3. Приступаю к анализу инцидента.

Голос Стража звучал чересчур громко, почти истерично, как у пилота, который только что чудом избежал катастрофы и теперь слишком бодро отрапортовывает о состоянии систем.

Анализ: триггером послужила нежелательная эмоциональная привязанность к объекту «Девушка-Рыжая». Рекомендация: стереть последние эскизы. Исключить объект из поля наблюдения.

Нет! – крик Мальчика был полон неподдельного ужаса. – Не стирай! Они же красивые! Мы так старались!

Красивые? – Тень фыркнула. Ей, похоже, нравилось новое, более хрупкое состояние Льва. – Ты рисуешь трупы, милый. Замороженные во времени моменты, которые уже сгнили и разложились там, снаружи. Ты коллекционируешь воспоминания о мертвецах. Жуть какая.

Лев медленно выдохнул. Его пальцы сами потянулись к альбому, но не для того чтобы перелистать его, а чтобы коснуться шершавой обложки, почувствовать ее твердость. Якорь. Еще один.

Не слушай их, – шепнул он сам себе, и это прозвучало как молитва. – Рисование – это не коллекционирование. Это… свидетельство.

О, – Тень просияла. – Свидетельство! Великолепно! Точно! Ты – святой отец, который принимает исповедь у незнакомцев в автобусе! Только они тебе ничего не говорят, а ты всё равно их осуждаешь или прощаешь в своем воображении. Какая возвышенная роль для сумасшедшего затворника!

Может, она добрая? – робко вставил Мальчик, пытаясь сменить тему. – Рыжая. Может, у нее есть котенок? Или она печет пироги?

Вероятность наличия домашнего животного: 34%. Вероятность занятия выпечкой: 12.5%. – Страж с готовностью выдал статистику. – Однако данные параметры не влияют на уровень исходящей от объекта угрозы. Его непредсказуемость остается постоянной величиной.

Непредсказуемость, – с наслаждением растянула Тень. – Это значит, что она может улыбнуться. А может заплакать. Может упасть. Может умереть прямо у тебя на глазах. И ты сможешь только наблюдать. Как всегда. И потом нарисовать ее. Мертвую. Для своей коллекции.

Лев резко встал. Кресло с громким скрипом отъехало назад. Он подошел к окну, к тому самому, в зале, затянутому плотной тканью. Его пальцы сжали край материи.

Не рекомендуется! – взвизгнул Страж. – Внешняя среда не контролируется! Уровень угрозы…

Давай, – прошептала Тень. – Сделай это. Посмотри на мир, который тебя забыл. Посмотри, как он прекрасно обходится без тебя.

Может, там воробьи? – запищал Мальчик. – Пожалуйста!

Лев сделал рывок. Ткань с громким шелестом съехала в сторону, осыпая его облаком пыли. Его застил резкий, белый, зимний свет.

И он увидел. Не мир. Не улицу. Свое отражение в темном стекле. Бледное, испуганное лицо с огромными глазами-прорубями. Призрак. Затворник в стеклянной банке.

И за своим отражением, во дворе, на голой ветке старой яблони – двух воробьев. Они сидели, нахохлившись, прижимаясь друг к другу, крошечные комочки жизни против огромного, белого, безразличного неба.

Он смотрел на них. Они не знали о нм. Они просто пытались согреться.

Объекты «Воробьи», – голос Стража дрогнул. – Вероятность переноса заболеваний…

Закрой штору, – тихо сказала Тень. Ее яд куда-то испарился. Теперь она звучала устало и почти по-человечески. – Ты напугаешь их. Ты всех только пугаешь.

Лев не закрыл. Он простоял так, может быть, минуту, может пять. Пока воробьи не вспорхнули и не улетели, растворившись в белизне.

Он снова остался один. Со своим отражением в стекле. С красным карандашом на кресле. С незаконченным рисунком уставшей матери. С тихим, предательским желанием узнать, печет ли рыжая девушка пироги.

Он не закрыл штору.

Глава 6. Капитуляция у окна.

Это был не акт неповиновения – это была капитуляция. Полное истощение воли, которое оставило его стоять у стекла, беспомощного и завороженного, как мотылек перед холодным пламенем луны. Свет, отраженный от снега, резал глаза, но он не мог отвести взгляд. Мир за стеклом был таким резким, таким детализированным, таким реальным. Каждая ветка, каждый сугроб, каждый след на тротуаре – все это существовало без его участия, без его разрешения.

Ультрафиолетовое излучение превышает безопасный уровень. Рекомендую немедленно прекратить визуальный контакт. Вероятность повреждения сетчатки…

Голос Стража оборвался. Не замолк, а именно оборвался, словно кто-то выдернул шнур. Внезапная тишина в голове была оглушительнее любого шума. Лев почувствовал легкую тошноту и головокружение. Его внутренний компас сломался.

Он ушел? – прошептал Мальчик, и в его голосе был невообразимый ужас. —Страж? Куда он ушел?

Не ушел, – ответила Тень. Ее голос был тихим, усталым, почти обыденным. – Он перегрузился. Слишком много всего сразу: твое непослушание, эти проклятые птицы, этот свет… Он ушел на перезагрузку. Ненадолго.

Лев медленно опустился на колени перед окном. Лоб уперся в ледяное стекло. Холод проникал внутрь, притупляя панику. Он был один. По-настоящему один. Без инструкций, без запретов, без анализа угроз. Просто человек у окна.

И тогда он увидел ее.

Не рыжую девушку. Другую.

Пожилую женщину, свою соседку с противоположной стороны улицы. Он знал ее в лицо – она жила здесь всегда. Видела, наверное, и его отца, и его мать, и его детство. Видела, как дом постепенно замолкал.

Она вышла из подъезда, кутаясь в старомодный платок, и начала счищать снег с лавочки у своего крыльца. Движения ее были медленными, точными, полными немой, стоической покорности судьбе. Она не торопилась. Не оглядывалась по сторонам. Просто делала свое дело в ледяном безмолвии зимнего утра.

И Лев смотрел на нее. Не как на объект, не как на угрозу или элемент пейзажа. А просто смотрел. Видел, как морщинистая рука с трудом двигает скребок. Видел клубы пара изо рта. Видел, как она на мгновение остановилась, чтобы перевести дух, и ее взгляд, пустой и усталый, скользнул по его окну.

Он замер, ожидая, что она увидит его – это бледное лицо за стеклом, этот призрак. Но ее взгляд, ничего не зацепив, вернулся к снегу. Он был для нее пустым местом. Частью пейзажа. Ничем.

Она тебя не видит, – констатировала Тень без всякой издевки. – Для нее этот дом – просто пустырь. Место, где когда-то кто-то жил. Она давно похоронила тебя заживо, вместе со всеми остальными.

И вместо страха или обиды Лев почувствовал странное, щемящее облегчение. Он был невидим. Свободен от чужих взглядов, оценок, ожиданий. Он мог просто быть. Наблюдать.

Она старая, – заметил Мальчик, и в его голосе прозвучала жалость. – Ей, наверное, одиноко. И холодно.

Всем одиноко и холодно, – сказала Тень. – Просто некоторые выходят счищать снег с лавочки. А некоторые сидят у окна и смотрят, как они это делают.

Женщина закончила и ушла внутрь, хлопнув дверью. Двор снова опустел. Но что-то изменилось. Лев всё так же сидел на коленях, но стекло перед ним было уже не барьером, а…окном. Просто окном.

Внутри что-то щелкнуло. Тихий, механический звук.

Система восстановлена. Протоколы возобновляют работу.

Голос Стража снова звучал в его голове, но теперь в нем слышалось легкое, почти незаметное шипение, будто где-то повредился контакт.

Обнаружено нарушение режима. Причина: несанкционированный визуальный контакт с внешней средой. Рекомендовано…

Закрой штору, Лев, – перебила его Тень. – Ты всё понял. Хватит на сегодня.

И Лев, повинуясь вдруг не Стражу, а ее усталому тону, потянул шнур. Тяжёлая ткань медленно поползла, снова погружая комнату в привычный, душный полумглу.

Он поднялся с колен. В комнате было тихо. Тикали часы. Но теперь их тиканье было просто тиканьем. А не отсчётом времени до следующей катастрофы.

Он подошёл к креслу. Красный карандаш всё так же лежал на подлокотнике. Он взял его и на чистой странице альбома вывел одно слово, крупно, дрожащими буквами: «СОСЕДКА».

Потом отшвырнул карандаш. Ритуал был завершён. Но это был новый ритуал. Не заклинание для защиты. А просто слово. Свидетельство того, что там, снаружи, кто-то есть.

Глава 7. Стерильное одиночество.

Тишина после ухода Тени и возвращения Стража была иного качества. Она не была мирной – она была вымотанной, как затишье после бури, когда ураган выдохся, но ветер еще носит в воздухе обломки и щепки. Лев стоял посреди гостиной, и его пальцы все еще помнили холод стекла, а в глазах стоял образ соседки – не объект, не угроза, а просто человек. Хрупкий, уставший, реальный.

Анализ инцидента завершен. Обнаружены множественные нарушения протоколов 4, 7 и 12б. Рекомендовано усиление режима изоляции на 48 часов. Компенсаторные процедуры: тройная проверка замков, расширенный осмотр периметра.

Голос Стража звучал чётче, но в нём появился новый, металлический отзвук, словно систему чинили на скорую руку, и теперь некоторые детали притирались друг к другу с лёгким скрипом.

Не надо усиления, – рискнул прошептать Мальчик. – Мы же всё равно никуда не ходим. И…и та тётя была хорошая. Она птичек, наверное, подкармливает.

«Та тётя» является потенциальным источником заражения, – безжалостно парировал Страж. – Её возраст указывает на ослабленный иммунитет. Её привычка находиться на улице повышает вероятность контакта с патогенами. Её социальный статус – одиночество – говорит о возможных невылеченных хронических заболеваниях. Контакт исключён.

Социальный статус – одиночество. Слова повисли в воздухе, холодные и точные, как хирургический скальпель. Лев медленно обвёл взглядом комнату. Пыль. Тихо тикающие часы. Собственное отражение в тёмном экране телевизора. Одиночество. Не статус. Состояние. Диагноз.

Она тоже одна, – выдавил он вслух, и голос его был сиплым от неиспользования. – Как я.

Ошибаешься, – тут же встряла Тень. Она вернулась не ядовитой, а почти философской, уставшей от собственного пессимизма. – Она выходит наружу. Она дышит одним воздухом с другими. Рубит свой лёд. Смотрит на одно небо с воробьями. Её одиночество – другого порядка. Оно… населённое. Твоё же… – Она сделала паузу, давая ему оглядеть свою пустую крепость. – Твоё – стерильно.

Лев вздрогнул. Слово «стерильно» прозвучало как приговор. Он посмотрел на свои руки – бледные, почти прозрачные, с идеально подстриженными ногтями. Ни пятнышка. Ни намёка на жизнь.

Протокол «Вечерний обход» активирован досрочно, – объявил Страж, явно стремясь вернуть контроль над ситуацией. – Начинаем с кухни. Проверить упаковки на предмет разгерметизации.

Лев покорно поплёлся на кухню. Его движения были механическими, выученными до автоматизма. Открыть шкаф. Достать пачку гречки. Осмотреть шов. Поставить на место. Следующая. Рис. Овсянка. Соль.

Смотри-ка, – томно заметила Тень. – Целый парад мёртвой еды в мёртвом доме. Ты как главный надсмотрщик на складе вечности. Следишь, чтобы ни одна крупинка не ожила случайно.

Может, сварить кашу? – предложил Мальчик. – С маслом. Как раньше…

Риск возгорания при готовке: 2.3%. Риск ожога: 8.1%. Пищевая ценность снижена на 40% после тепловой обработки, – отрезал Страж.

Лев закрыл шкаф. Он подошёл к раковине и бесцельно повертел кран. Сначала горячую – вода пошла с бурым оттенком, с ржавым хрипом. Потом холодную – она была ледяной и прозрачной.

Она, наверное, пьёт чай, – сказал он вдруг, глядя на струю воды. – Соседка. Вечером. С вареньем.

Вероятность: 67%, – неожиданно согласился Страж. – Однако сахар негативно влияет на…

И смотрит в окно, – перебил Лев, и в голосе его прозвучала какая-то новая, странная нота. – На мое окно. На тёмное. И думает… думает, что тут никого нет.

Воцарилась тишина. Даже Страж на мгновение запнулся, процессор зациклился на неучтённой переменной.

А мы есть, – прошептал Мальчик. – Мы тут есть.

Да, – прошептала Тень, и в её шёпоте впервые за всё время не было ни яда, ни насмешки. Была лишь горькая, усталая констатация факта. – Мы тут есть. В этом и есть вся загвоздка.

Лев выключил воду. В тишине оглушительно громко прошумела вода в трубах.

Он не стал проверять замки втройне. Он просто пошёл обратно в гостиную, сел в кресло и уставился на написанное слово «СОСЕДКА». Оно казалось теперь не свидетельством, а вопросом. Обращённым к нему самому.

А снаружи, за двумя стенами и двумя одиночествами, возможно, закипал чайник. И кто-то ставил на стол баночку с вареньем, чтобы пить чай в одиночестве, но не в тишине. И смотреть в окно. На его тёмное окно.

Глава 8. Зерно иного мира.

Слово «СОСЕДКА» горело на бумаге алым шрамом. Лев сидел, уставившись на него, и чувствовал, как привычные схемы рушатся. Он всегда думал о внешнем мире как о единой, монолитной угрозе – шумной, заразной, хаотичной. Но теперь он видел: там, за стеклом, были не просто «объекты» или «угрозы». Там были другие вселенные, запертые в своих собственных аквариумах. И его соседка была капитаном одного из них. Такого же одинокого, но, возможно, устроенного по иным законам.

Рекомендую уничтожить запись, – голос Стража вернулся к своей обычной, бесстрастной тональности, но в ней теперь угадывалась трещина, легкая статика на линии. Вербальная фиксация не санкционированных к наблюдению объектов повышает эмоциональную вовлеченность. Это – уязвимость.

Не стирай! – взмолился Мальчик. – Это же наша первая настоящая мысль! Не его, – он явно имел в виду Стража, – а наша!

Мысль? – Тень фыркнула, но без обычной едкости. – Констатация факта. Констатация того, что ты не один в своем одиночестве. Разве это меняет что-то? От того, что где-то тонет ещё один корабль, твоему судну не стать непотопляемым.

Лев провел пальцем по буквам. Шершавая бумага, гладкие чернила. Свидетельство. Доказательство того, что он ещё способен видеть не только угрозу. Что-то щёлкнуло в его памяти – тихо, как ключ в скважине.

Она…иногда носит продукты в сетчатой сумке, – сказал он вдруг, глядя в пустоту. – Старомодной. Зелёной. С деревянными ручками.

Наблюдение зафиксировано, – немедленно откликнулся Страж. – Сетчатая структура сумки не препятствует проникновению загрязнений и микроорганизмов. Деревянные ручки – идеальная среда для их размножения. Новые данные только подтверждают первоначальную оценку уровня угрозы.

Но она же её моет, наверное! – вступился Мальчик. – После каждого похода в магазин! Она же аккуратная!

Вероятность регулярной дезинфекции многоразовой тары у лиц старше семидесяти: 22%, – сухо парировал Страж.

Она покупает яблоки, – продолжал Лев, не слушая их. Он видел это – чётко, как наяву. Два-три штуки. Всегда зелёные. И кефир в стеклянной бутылке. Она несёт её осторожно, чтобы не расплескать.

Он замолчал, поражённый собственной памятью. Эти детали он отмечал подсознательно, мимоходом, сквозь призму своих страхов. А теперь они всплыли – чистые, ясные, лишённые оценки.

Зачем тебе это? – спросила Тень. На этот раз в её голосе было искреннее любопытство. Что тебе дадут эти знания о её кефире и яблоках? Ты что, собираешься выйти и предложить ей помочь донести сумку?

Лев представил это. Шаг за пределы двери. Скрип снега под ботинком. Голос, сорвавшийся от долгого молчания: «Разрешите помочь?» А потом – её взгляд. Испуганный? Недоумённый? Брезгливый?

Риск негативной социальной реакции: 89%, – озвучил Страж. – Вероятность физического контакта: 67%. Вероятность обмена респираторными микроорганизмами: 94%. Полный провал миссии.

Но может… может быть, она кивнет, – прошептал Мальчик. – Скажет «спасибо». И улыбнётся. Как та рыжая девушка кондуктору.

Образы смешались. Рыжая девушка. Соседка. Улыбка. Кивок. И он – не наблюдатель, а участник. Это было так ярко, так желанно и так невозможно, что у Льва перехватило дыхание.

Нельзя, – простонала Тень. – Нельзя, Лев. Ты же знаешь, чем это кончается. Ты принесёшь ей беду. Просто своим приближением. Ты – чёрная метка. Проклятие.

Он знал. Он всегда знал. Проклятие было не внешней силой, а частью его ДНК. Его собственное присутствие было заразой.

Он резко поднялся, схватил альбом. Пальцы сжали страницу с роковым словом, готовые смять, разорвать, уничтожить доказательство своей слабости, своей глупой, предательской надежды.

Но не смог.

Вместо этого он опустился на пол, спиной к креслу, прижав альбом к груди. Он сидел так, качаясь на пятках, как раненый зверь, и смотрел в темноту зашторенного окна.

Она, наверное, уже пьёт свой чай, – прошептал он. – С вареньем. И яблоко на завтра оставила. Зелёное.

Да, – тихо ответила Тень. – Наверное, оставила.

Страж молчал. Впервые он не предлагал решений. Не давал оценок. Он просто наблюдал за сбоем в системе. За тем, как вирус надежды заражает его идеальный, стерильный мир.

А Лев сидел на полу, в обнимку со своим открытием, и слушал, как в тишине его дома отдаётся тиканье часов не как отсчёт времени до конца, а как эхо другого тиканья – там, за стенкой. Где тоже кто-то был один. Но, возможно, не так абсолютно, как он.

Глава 9. Бунт на корабле.

Тишина после полуночи была особой – тяжёлой, звонкой, наполненной гулом собственной крови в ушах и шепотом теней, ползущих по стенам. Лев лежал в постели, не в силах сомкнуть глаза. Образ соседки – не объект, не угроза, а просто человек – не отпускал его. Он видел её снова и снова: как она осторожно ставит стеклянную бутылку с кефиром на ступеньку, чтобы достать ключи, как поправляет платок, как её плечи слегка подрагивают от холода.

Система входит в режим энергосбережения, – голос Стража звучал приглушённо, с лёгким шипением, будто перегруженный сервер. – Рекомендован сон. Восстановление когнитивных функций необходимо для поддержания базовых протоколов безопасности.

Она же замёрзла, – прошептал Мальчик, и его голосок был полон неподдельной тревоги. – Ей ведь тоже одиноко. Может, ей тоже страшно?

Страшно? – Тень издала звук, похожий на сухой шелест опавших листьев. – Ей страшно от жизни, малыш. От холода, от старости, от одиночества. А тебе страшно от самого себя. Это куда хуже. Ты – собственная тюрьма и собственный надзиратель.

Лев перевернулся на другой бок, натянув одеяло до подбородка. Холод проникал даже сквозь толстую шерсть – не снаружи, а изнутри, из самых костей. Он привык к этому холоду. Он был его частью. Но сегодня он чувствовал его острее.

Проанализируй, – внезапно сказал он вслух, и его голос прозвучал хрипло и непривычно в абсолютной тишине комнаты. – Не её. Себя. Почему я запомнил именно её? Почему не мужчину с собакой? Или девушку из автобуса?

Вопрос не санкционирован, – тут же отреагировал Страж. – Самокопание ведёт к снижению продуктивности и повышению уровня тревоги. Рекомендую…

Заткнись, – тихо, но чётко произнёс Лев.

Наступила мгновенная, оглушительная тишина. Даже Тень замерла в изумлении. Лев и сам застыл, поражённый собственной дерзостью. Он никогда не перечил Стражу. Никогда.

Обнаружена ошибка в системе распознавания команд, – наконец выдавил Страж, и его голос звучал неестественно ровно, почти механически. – Повторите запрос.

Я сказал, заткнись, – повторил Лев, уже громче, чувствуя, как по его спине бегут мурашки – не от страха, а от странного, щекочущего возбуждения. – Я хочу подумать. Сам.

О-о-о, – протянула Тень, и в её голосе зазвучал неподдельный, почти профессиональный интерес. – Начинается бунт на корабле. Капитан теряет власть. Интересно, чем это закончится? Кораблекрушением? Или мятежников выбросят за борт?

Ура! – запищал Мальчик. – Мы будем думать сами! Самые настоящие мысли!

Лев закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Не на угрозах, не на анализе рисков. А на том, что он чувствовал. Что он чувствовал, глядя на соседку?

Не страх. Не отвращение. Не даже любопытство в привычном смысле. Это было… признание. Узнавание. Как будто он увидел в другом аквариуме – через толстое, мутное стекло – такое же одинокое существо, плавающее по своему кругу. Не косатку. Не хищника. Просто… рыбу. Запертую. Как и он.

Она – не угроза, – медленно проговорил он, как бы пробуя слова на вкус. – Она… зеркало.

Зеркало? – Тень язвительно рассмеялась. – Зеркало, в котором ты видишь своё старое, сморщенное будущее? Мило. Очень обнадёживающе.

Не будущее, – возразил Лев. – Настоящее. Просто другое. Так же одиноко. Но… по-другому.

Он не мог объяснить точнее. Но в этом было что-то важное. Что-то, что тревожило Стражa больше, чем любая внешняя угроза.

Эмоциональная проекция – опасный механизм, – заявил Страж, и в его голосе снова появились стальные нотки. – Приписывание незнакомым объектам собственных качеств ведёт к искажению реальности и принятию неверных решений. Опасно. Недопустимо.

Но ведь это и есть реальность! – воскликнул Мальчик. – Она настоящая! И мы настоящие! И одиночество – настоящее!

Лев сел на кровати. Сердце билось часто-часто, как птичка, бьющаяся о стекло. Он чувствовал себя одновременно ужасно напуганным и невероятно живым.

Я не буду её стирать, – заявил он, глядя в темноту, как будто обращаясь ко всем троим сразу. – Соседку. Я буду… помнить.

Помнить, – повторила Тень задумчиво. – Ну что ж, это начало. Обычно люди сначала помнят, потом начинают бояться потерять, потом теряют. Добро пожаловать на первый этап, Лев. Держись крепче. Далее будет больнее.

Страж молчал. Но Лев чувствовал его молчаливую, холодную ярость. Система дала сбой. Баланс нарушен. И теперь что-то должно было измениться. Навсегда.

Лев лёг обратно и уставился в потолок. Он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя космонавтом, который перерезал страховочный трос и теперь медленно вращается в чёрной, безвоздушной пустоте. Страшно. Неизвестно. Но свободно.

А где-то за стеной, в другой вселенной, может быть, старуха спала и видела сны. О прошлом. О яблоках. О чём-то, чего Лев никогда не узнает. И это осознание было одновременно горьким и сладким. Как первая капля воды после долгой жажды. Как первый глоток воздуха на поверхности после долгого плавания в глубине.

Он закрыл глаза. Впервые за долгие годы он заснул не по команде. А потому что устал. Жить. Думать. Чувствовать.

И ему приснилось, что он – не косатка. И не рыба. А просто человек. Стоящий у окна. А на другой стороне улицы – кто-то ещё. И они просто стоят. И смотрят. И этого достаточно.

Глава 10. Картография тоски.

Утро наступило неестественно тихое. Лев проснулся не от голоса Стража, а от далёкого, навязчивого гула – возможно, мусоровоза за несколько улиц, возможно, дрели на стройке, чьи звуки продирались сквозь стены и стекло. Он лежал, не открывая глаз, прислушиваясь к внутренней тишине. Она была новой, непривычной. Не мирной, а выжидающей, как затишье перед бурей.

Система запущена в штатном режиме, – раздался наконец голос Стража. Он звучал чётко, холодно, но без прежней безапелляционности. Будто между командой и её исполнением появилась крошечная, почти незаметная задержка. – Протокол «Утренний подъём» активирован. Рекомендовано начать с проверки.

Но рекомендация прозвучала именно как рекомендация, а не приказ. Лев заметил это. Он медленно сел на кровати, чувствуя ломоту в костях и странную пустоту в голове. Вчерашний бунт оставил после себя не гордость, а щемящую, сосущую пустоту под ложечкой. Как будто он вырвал из себя какой-то жизненно важный винтик, а на его место ничего не поставил.

Ты его сломал? – с почтительным ужасом прошептал Мальчик.

Не сломал, – ответила Тень. Её голос был усталым и, как ни странно, печальным. – Он просто перешёл в аварийный режим. Ждёт перезагрузки. Или нового приказа. Твоих приказов, капитан. Ну что, как ощущения на капитанском мостике? Не страшно?

Лев не ответил. Он подошёл к окну и, не дав себе времени на раздумье, резко дёрнул шнур. Штора со скрипом взметнулась вверх.

День был серым, бесцветным. Снег на крышах и подоконниках посерел, подёрнутый городской копотью. Но свет, даже такой блёклый, ударил по глазам, заставив его зажмуриться. Он стоял так несколько секунд, ощущая, как холод от стекла проникает через тонкую пижаму, и ждал. Ждал паники, команды Стража отступить, ядовитого комментария Тени.

Но ничего не произошло. Только Мальчик тихо ахнул, поражённый открывшимся видом.

А потом он увидел её. Соседку. Она вышла из подъезда, всё в том же старомодном платке, с зелёной сетчатой сумкой в руке. Она не спеша прошла по расчищенной тропинке к калитке и свернула в сторону магазина. Обычное утро. Обычный ритуал.

Объект покинул периметр наблюдения, – констатировал Страж. – Уровень угрозы временно снижен до базового.

Она пошла за хлебом, – тихо сказал Лев. – И, наверное, за кефиром. Бутылка, наверное, пустая.

Вероятность 87%, – подтвердил Страж, и в его голосе мелькнула тень былой уверенности.

Лев не отходил от окна. Он смотрел на пустую улицу, на серое небо, на голые ветки деревьев. И вдруг понял, что смотрит не как страж на потенциально враждебную территорию, а как… просто человек. Которому немного одиноко от того, что он знает: там, за стеной, кто-то есть. Кто-то, кто тоже ходит в магазин за хлебом и кефиром.

Это и есть та самая «населённость»? – спросил он Тень. – О которой ты говорила?

Тень медленно выдохнула.

Нет, милый. Это всего лишь карта. Ты просто нанёс на карту своего одиночества ещё одну точку. Это не делает его менее безжизненным. Просто теперь ты знаешь, где находится ещё один островок в твоём океане пустоты. Но ты всё так же в него заключён.

Но теперь у меня есть компас! – воскликнул Мальчик. – Мы знаем, куда плыть!

Компас, указывающий на другой затопленный корабль, – мрачно парировала Тень. – Великолепная навигация.

Лев отошёл от окна. Странное чувство – не то разочарование, не то облегчение – медленно разливалось по его телу. Ничего не изменилось. И всё изменилось. Он всё так же был заперт. Но теперь у его тюрьмы появилось окно. И он знал, что по другую сторону стекла – не пустота.

Он оделся механически, сделал свой обычный, безвкусный завтрак. Действия были привычными, но их смысл куда-то ушёл. Ритуал опустел. Он выполнял его не для защиты, а по инерции.

Что теперь? – спросил он, глядя на свои руки, лежащие на столе. – Что мне делать?

Ждать, – сказала Тень.

Ждать! – обрадовался Мальчик.

Выработать новую стратегию, – предложил Страж. – На основе вновь полученных данных.

Лев понимал, что они все трое ждут от него чего-то. Приказа. Решения. Но у него не было ни того, ни другого. Была только тихая, щемящая пустота и хрупкое, как паутинка, знание о том, что он не один в своей изоляции.

Он подошёл к секретеру, где хранились его альбомы. Он не стал открывать тот, где было написано «СОСЕДКА». Вместо этого он взял чистый лист и карандаш. Не красный. Простой, графитовый.

И он начал рисовать. Не людей из автобуса. Не угрозы. Он рисовал окно. Своё окно. А за ним – серое небо, голые деревья, тротуар. И крошечную, едва заметную фигурку в платке, уходящую за край листа.

Он рисовал не объект. Он рисовал расстояние. Тот самый отрезок пространства, который отделял его аквариум от другого. И в этом расстоянии была вся его жизнь. Вся его тоска. И, возможно, начало чего-то нового.

Протокол «Творчество» не санкционирован, – прозвучал голос Стража, но в нём не было прежней силы. Это была констатация факта, а не запрет.

Молчи, – снова сказал Лев, но на этот раз без вызова. Спокойно. – Я думаю.

И Страж умолк. В комнате осталось только шуршание карандаша по бумаге. Скрип. Шёпот. Звук медленного, но неотвратимого движения – куда-то вперёд. В неизвестность.

Глава 11. Бездна

Дни поплыли за окном, как однородные серые льдины в холодном течении. Лев продолжал свои ритуалы, но теперь в них появилась новая, едва уловимая трещина. Он по-прежнему проверял замки, мыл руки до щипания кожи, избегал взглядов в зеркало. Но теперь он делал это не с прежним фанатичным рвением, а скорее по инерции, как заведённая машина, чья программа дала сбой, но ещё не остановилась окончательно.

Страж отступил на вторые роли. Его голос звучал реже, преимущественно констатируя факты, а не отдавая приказы. Он словно выжидал, наблюдая за развитием эксперимента под названием «Свобода воли объекта «Лев».

Мальчик, напротив, расцвёл. Он то и дело просил подойти к окну, понаблюдать за соседкой, за воробьями, за изменением света. Его восхищали мельчайшие детали: как иней узором ложится на стекло, как снег на крыше соседнего дома подтаивает с южной стороны, образуя причудливые сосульки.

Тень молчала больше обычного. Когда она всё же подавала голос, в нём звучала не ядовитая насмешка, а нечто иное – усталое любопытство, почти научный интерес к тому, чем же закончится этот «бунт на корабле».

Однажды утром Лев, следуя протоколу, вышел в коридор, чтобы начать обход. Его рука привычно потянулась к выключателю, но пальцы замерли в сантиметре от кнопки.

Не надо, – тихо сказал он сам себе.

В коридоре было темно, лишь слабый серый свет сочился из-под двери в гостиную. Лев стоял, прислушиваясь к гулу крови в ушах, и ждал. Ждал, что Страж прикажет включить свет, что Тень высмеет его трусость, что Мальчик испугается.

Но тишина оставалась нерушимой.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Паркет под босыми ногами скрипел громче, чем обычно, каждый звук отдавался в тишине, как выстрел. Он шёл медленно, почти на ощупь, чувствуя, как знакомое пространство превращается в незнакомую, враждебную территорию. Тени по стенам казались глубже, опаснее. Воздух – гуще, труднее для дыхания.

Вот он – твой океан, – наконец прозвучал голос Тени, но не извне, а как будто из самой темноты. – Тёмный, холодный, бездонный. Добро пожаловать домой, косатка. Чувствуешь, как давит? Чувствуешь, как не хватает воздуха?

Лев остановился, прислонившись лбом к прохладной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он действительно чувствовал давление – физическое, почти осязаемое. Словно он и правда находился на глубине в сотни метров, а над ним давили тонны чёрной, ледяной воды.

Вернись, – сказал Страж. Его голос прозвучал не как приказ, а почти как предложение. – Вернись к свету. К контролю. К безопасности. Это опасно.

Но Лев покачал головой, хотя никто не мог этого увидеть.

Нет, – прошептал он. – Я хочу посмотреть.

Он сделал ещё несколько шагов и оказался перед дверью в кабинет отца.

«Красная зона».

Место, куда он не заходил годами. Рука сама потянулась к ручке – старая, бронзовая, в виде головы льва. Такая же, как и его имя. Символ силы, которой у него никогда не было.

Не надо, – взмолился Мальчик. – Там страшно. Там темно и пахнет старыми книгами и грустью.

Именно поэтому надо, – возразила Тень. – Хочешь смотреть в своё окошко на других? Сначала посмотри в свою собственную бездну. Самую глубокую. Самую тёмную.

Лев глубоко вдохнул. Запах старого дерева, пыли и чего-то ещё – сладковатого, затхлого, как запах забытых цветов на могиле. Он повернул ручку. Дверь с тихим скрипом подалась внутрь.

Комната была точно такой, какой он её помнил. Массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Книжные шкафы до потолка. И на стене – портрет. Портрет сестры.

Она смотрела на него с холста – девочка лет десяти, с светлыми кудрями и огромными, слишком серьёзными для её возраста глазами. В руках она держала куклу – потрёпанную, с одним стеклянным глазом.

Лев замер на пороге. Воздух в комнате казался гуще, тяжелее. Давление нарастало, сжимая виски. Он ждал, что на него обрушится лавина воспоминаний, боли, вины.

Но ничего не произошло. Только тишина. И грусть. Бесконечная, всепоглощающая грусть.

Вот и всё? – удивился он вслух. – Только это?

А чего ты ждал? – спросила Тень. – Призраков? Криков? Крови на стенах? Нет. Только это. Тишина. Пыль. И девочка на портрете, которая никогда не повзрослеет. Это и есть твоё проклятие, Лев. Не громкое и не кровавое. Оно тихое. Оно – в этой тишине.

Лев сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл к портрету и поднял руку, чтобы коснуться холста, но остановился в сантиметре от него. Боялся смахнуть пыль. Боялся нарушить хрупкое равновесие, что установилось в комнате.

Она бы… она бы тоже стала старой, – прошептал он. – Как соседка. Носила бы зелёную сумку. Покупала яблоки.

Возможно, – сказала Тень. – А возможно, нет. Возможно, она стала бы знаменитой пианисткой. Или просто несчастливой женщиной. Мы никогда не узнаем. Ты отнял у неё не только жизнь. Ты отнял у неё все возможные будущие.

Лев не ответил. Он просто стоял и смотрел на портрет. И впервые за долгие годы слёз не было. Была только пустота. И странное, почти кощунственное чувство – не вины, а отстранённости. Как будто он смотрел на историю, случившуюся с кем-то другим.

Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Закрыл дверь. Повернул ключ в замке. Ритуал был завершён.

В коридоре он не включил свет. Простоял так несколько минут, пока глаза не привыкли к темноте. Очертания знакомых предметов проступили из мрака – не как угрозы, а просто как вещи. Стол. Зеркало. Дверь.

Он сделал глубокий вдох. Воздух больше не давил. Он просто был. Холодным. С пылью. Но дышащим.

Система стабилизировалась, – констатировал Страж. – Уровень тревоги снизился до 4.1.

Ура! – прошептал Мальчик. – Мы не утонули!

Нет, – тихо ответила Тень. – Не утонули. Просто сделали ещё один круг. Но уже не по аквариуму. По океану. Это прогресс.

Лев медленно пошёл обратно в спальню. Он чувствовал себя истощённым, будто прошёл километры, а не метры. Но на душе было странно спокойно. Он заглянул в бездну. И бездна, как оказалось, была просто пустой, тёмной комнатой. С портретом. И пылью.

И где-то там, за стеной, жила старуха с зелёной сумкой. И где-то там ездил автобус с рыжей девушкой. И где-то там была жизнь. А он был здесь. В своей бездне. Но теперь он знал, что бездна – не вся вселенная. А только его часть.

Он лёг в постель и закрыл глаза. Спать он не хотел. Он просто лежал и слушал тишину. Свою. И чужую. И понимал, что они разные. Но от этого его тишина не становилась менее одинокой. Просто… более осознанной.

За окном пошёл снег. Крупный, мягкий, бесшумный. Он засыпал улицу, крыши, окна. Стирал границы. Делал мир чистым, цельным и безмолвным.

Как аквариум. Как океан. Как душа человека, который только что сделал первый, робкий шаг к поверхности. Не зная, что его ждёт там – воздух или новая, ещё более глубокая бездна.

Глава 12. Шаг за порог.

Снег шёл весь день, мягко и упорно, заваливая улицу белым саваном. Лев стоял у окна и наблюдал, как мир за стеклом теряет очертания, становится размытым, нереальным, как воспоминание. Тишина в доме была густой, медовой, нарушаемой лишь редкими комментариями внутреннего хора.

Система фиксирует изменение внешних условий. Вероятность нарушения коммуникаций: 15%. Рекомендовано проверить запасы.

Голос Стража звучал ровно, но без прежней безапелляционности. Он всё ещё собирал данные, анализировал, но его выводы теперь напоминали скорее прогноз погоды, чем военные сводки.

Смотри, как всё становится чистым! – восхищённо прошептал Мальчик. Как будто всё начинается сначала. Можно выйти? Ненадолго? Просто потрогать?

Выйти? – Тень издала звук, похожий на лёгкий, ледяной хохот. —  И утонуть в этом белом забытьи? Замерзнуть и уснуть? Неплохой конец, надо сказать. Куда поэтичнее, чем гнить заживо в четырёх стенах.

Лев не ответил. Его пальцы бессознательно чертили по запотевшему стеклу узор – спираль, уходящую в никуда. Он думал о соседке. Вышла ли она в магазин? Не замёрзла ли? Вернулась ли? Его собственная изоляция вдруг показалась ему не крепостью, а мышеловкой. Тихой, чистой, безопасной – и смертельной.

Проанализируй её маршрут, – вдруг попросил он. – Во сколько она обычно возвращается?

Наступила короткая пауза. Страж обрабатывал запрос.

В среднем, объект возвращается в промежутке между 11:47 и 12:13. Сегодня, с учётом погодных условий, вероятно опоздание на 7-12 минут.

Лев кивнул. Он посмотрел на часы. Без пятнадцати двенадцать. Он подошёл к окну в гостиной, откуда был лучше виден подъезд соседки, и замер в ожидании. Это было новое чувство – не страх, не одержимость, а тихая, щемящая тревога за другого. Незнакомая, почти чужая эмоция.

Она же взрослая, – пробормотал он, как бы оправдываясь перед самим собой. Она справится.

Взрослость не спасает от гололёда, сердечных приступов и бытовой глупости, – философски заметила Тень – Ты же знаешь.

Лев знал. Он продолжал смотреть. Минуты тянулись, тягучие, как смола. Снег не утихал. Тротуар заметало. Улица была пустынна.

Плюс тринадцать минут к среднему времени, – доложил Страж. Вероятность нештатной ситуации возрастает.

Сердце Льва сжалось. Он представил её – лежащей на обледеневшей тропинке, беспомощной, засыпаемой снегом. И никто не подойдёт. Никто не поможет. Потому что все сидят по своим норам, как и он.

Надо… надо выйти, – прошептал он, и сам испугался своих слов.

Риск неоправданно высок, – немедленно отреагировал Страж. Температура воздуха: -7. Видимость: низкая. Вероятность падения: 65%. Вероятность переохлаждения…

Заткнись! – резко оборвал его Лев. Впервые за долгое время в его голосе прозвучала не робость, а металл. – Она может умереть.

Все когда-нибудь умрут, – пропела Тень, но в её голосе не было привычного яда. Было лишь усталое согласие.  – И она. И ты. И я. Вопрос в том, хочешь ли ты быть тем, кто просто наблюдал?

Лев уже не слушал. Он шёл в прихожую. Движения его были резкими, порывистыми. Он натянул первое попавшееся пальто, старые ботинки на шнурках. Руки дрожали.

Протокол нарушен! – голос Стража достиг пиковой тональности. Код красный! Немедленное прекращение!

Но Лев уже не слышал. Он повернул ключ в замке. Щёлк. Ещё один. Цепочка. Дверь распахнулась.

На него обрушился мир. Не картинка за стеклом. А настоящий мир. Резкий, холодный, пахнущий снегом и выхлопными газами. Ошеломляющий гул города, приглушённый снежным покровом. Ветер, бьющий в лицо колючими снежинками.

Он замер на пороге, парализованный этой внезапной, оглушительной реальностью. Ноги подкашивались. В глазах потемнело.

Дыши, – прошептал кто-то. Не Страж. Не Тень. Его собственный голос. —Просто дыши.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Снег хрустел под подошвами. Он дошёл до калитки, откинул тяжёлый засов. И увидел её.

Она шла по другой стороне улицы, медленно, осторожно, укутанная в свой платок, с зелёной сумкой в руке. Живая. Не упавшая. Не мёртвая.

Облегчение, острое и сладкое, ударило ему в грудь. Он прислонился к калитке, чувствуя, как дрожь проходит.

Она его заметила. Замедлила шаг. Её взгляд, усталый и ничего не выражающий, скользнул по его фигуре. На мгновение их глаза встретились. Всего на мгновение.

Лев не видел в её взгляде ни страха, ни удивления, ни любопытства. Была лишь лёгкая, мгновенная констатация факта: а, кто-то вышел. И всё.

Она дошла до своего подъезда, скрылась внутри. Дверь захлопнулась.

Лев стоял, как вкопанный. Ветер трепал его волосы. Снег таял на его горящем лице. Он был на улице. Один. И мир не рухнул.

Миссия завершена, – констатировал Страж. Голос его снова был ровным, но в нём слышалось лёгкое, почти человеческое изумление. Угрозы нейтрализованы. Рекомендован возврат на базу.

Мы вышли! – ликовал Мальчик. Мы сделали это!

Да, – тихо сказала Тень. – Сделали. Чтобы убедиться, что в спасении никто не нуждается. Какой прекрасный, ироничный жест. Прямо моё почтение.

Лев не слушал. Он смотрел на захлопнутую дверь. На пустую улицу. На падающий снег. Он чувствовал холод. Ветер. Влажность воздуха. Он чувствовал себя живым. Безумно, болезненно, оглушительно живым.

Он развернулся и медленно пошёл обратно в дом. Его шаги были твёрдыми. Он не бежал. Не летел в панике. Он нёс в себе это новое, хрупкое знание: он может выйти. Мир не убьёт его. По крайней мере, не сразу.

Он захлопнул дверь. Повернул ключи. Повис в привычной тишине. Но теперь это была тишина после бури. После действия. Она была заслуженной.

Он снял мокрое пальто, повесил его. Подошёл к раковине, чтобы помыть руки. Но остановился. Посмотрел на свои пальцы – красные от холода, влажные от растаявшего снега.

Он не помыл их. Он поднёс к лицу, вдохнул запах улицы. Холода. Свободы.

Завтра, – прошептал он. Я сделаю это снова.

Внутри всё замерло. Даже Мальчик притих.

Риск…– начал Страж.

Я знаю, – перебил его Лев. – Я знаю.

И впервые за долгие годы он почувствовал не страх перед риском. А его вкус на губах. Солёный. Острый. Как море.

Глава 13. Вкус воздуха.

Тишина после возвращения с улицы была иной – не гнетущей, а звонкой, наполненной отзвуками только что пережитого. Лев стоял в прихожей, и каждая клетка его тела вибрировала, словно натянутая струна. Он всё ещё чувствовал на лице колючие уколы снежинок, вкус зимнего воздуха на губах, хруст под ногами. Эти ощущения были такими яркими, такими реальными, что затмевали собой всё – и страх, и привычный уклад, и даже голоса в голове.

Биометрические показатели нестабильны, – констатировал Страж. Его голос прозвучал приглушённо, словно из-за толстого стекла. – Пульс: 112 ударов в минуту. Адреналин: повышен. Рекомендованы успокоительные процедуры.

Успокоительные? – Тень фыркнула, но без привычной едкости. —Да он наконец-то проснулся! Впервые за десять лет! Ты хочешь снова его усыпить?

Мы были снаружи! – восторженно повторял Мальчик. —Настоящие! И снег настоящий! И ветер!

Лев медленно снял пальто. Руки дрожали, но не от страха – от переизбытка чувств. Он поднёс ладонь к лицу, вдохнул запах шерсти, смешанный с запахом улицы. Это был не запах угрозы. Это был запах… жизни.

Он не пошёл мыть руки. Не стал проверять замки. Он прошёл в гостиную и опустился в кресло, всё ещё ощущая под ногами зыбкую неустойчивость снега.

Она меня увидела, – сказал он вдруг вслух. – Соседка. Она посмотрела на меня.

Визуальный контакт зафиксирован, – подтвердил Страж. —Длительность: 1,2 секунды. Оценка угрозы: низкая. Объект не проявил признаков агрессии или интереса.

Неинтересен ты ей, Лëвочка, – прошептала Тень. —Просто часть пейзажа. Как дерево. Как забор. Как всё в твоей жизни.

Но Лев покачал головой. Для него это был не просто взгляд. Это был мост. Хрупкий, мимолётный, но мост. Между его аквариумом и другим. Между двумя одиночествами.

Что я теперь делаю? – спросил он, глядя на свои дрожащие руки.

Жди, – сказала Тень. Жди, пока дрожь не пройдёт. Пока сердце не перестанет колотиться. Пока не поймёшь, что ничего не изменилось. Ты вышел и вернулся. Мир не рухнул. Но он и не стал другим. Он остался таким же равнодушным.

Нет, – возразил Лев. – Он стал… ближе.

Он встал, подошёл к окну. Снег всё ещё шёл, завораживающий в своей монотонной, белой тишине. Но теперь он видел в нём не угрозу, не изоляцию, а…красоту. Холодную, безмолвную, но красоту.

Проанализируй, – попросил он. – Не угрозы. Ощущения. Что я чувствовал, когда стоял на улице?

Наступила пауза. Страж молчал дольше обычного.

Данные сенсоров: холод. Влажность. Ветер скоростью 3 м/с. Тактильные ощущения: давление снега на подошву, покалывание на коже лица.

Он замолчал, словно осознавая недостаточность этих данных.

Эмоциональная составляющая: … не поддаётся точной оценке.

Он чувствовал себя живым, – тихо подсказала Тень. – Вот что он чувствовал. И это его напугало больше, чем любая угроза.

Лев кивнул. Да. Именно так. Он испугался этой жизни, этой интенсивности ощущений, этого внезапного, оглушительного чувства собственного существования.

Я хочу.. хочу запомнить это, – сказал он. – Не как угрозу. Как… опыт.

Он взял альбом и карандаш. Но вместо того чтобы рисовать улицу, снег, соседку, он начал рисовать себя. Своё лицо, каким оно было в момент выхода – испуганное, растерянное, но с широко открытыми глазами. Глазами, в которых впервые за долгие годы отразился не внутренний ад, а внешний мир.

Нарциссизм, – буркнул Страж, но без убеждённости.

Нет, – возразила Тень. – Самопознание. Первый шаг к тому, чтобы перестать быть призраком в собственной жизни.

Лев рисовал медленно, тщательно, вырисовывая каждую черту, каждую тень на своём лице. Он видел себя со стороны – не как объект наблюдения, а как человека. Слабого, испуганного, но – человека.

Завтра, – повторил он, не отрываясь от рисунка. – Я сделаю это снова.

Риск… — начал Страж.

Я знаю, – перебил его Лев. – Но я всё равно сделаю.

И впервые за долгие годы он почувствовал не страх перед риском, а нечто иное – предвкушение. Слабый, едва уловимый проблеск чего-то, что было похоже на надежду. Или на азарт.

Он закончил рисунок и отложил карандаш. На бумаге смотрел на него незнакомец с его глазами – глазами, в которых застыл ужас и изумление перед миром.

Кто это? – прошептал Мальчик.

Это я, – ответил Лев. —Таким, каким я себя никогда не видел.

Таким, каким ты стал, – поправила Тень. – Всего на несколько минут. Но это уже не исправить.

Лев подошёл к окну. Снег почти прекратился. Улица лежала под белым, нетронутым покрывалом. Чистая. Новая. Тихая.

Где-то там, за стеной, соседка, наверное, пила чай. Где-то ехал автобус с рыжей девушкой. Где-то кипела жизнь.

А он стоял здесь. В своей крепости. В своём аквариуме. Но теперь он знал, что дверь открывается. И что за ней – не только опасность. Но и нечто иное. Нечто, ради чего, возможно, стоит рискнуть.

Он глубоко вдохнул. Воздух в комнате показался ему спёртым, затхлым. Он подошёл к форточке, повернул ручку. Сначала с трудом – краска залипла. Но потом створка со скрипом поддалась.

В комнату ворвалась струя ледяного, свежего воздуха. Он пах снегом, свободой и расстоянием.

Лев закрыл глаза, вдыхая его полной грудью. Это было страшно. Это было опасно. Это было прекрасно.

Протокол нарушен, – прозвучал голос Стража, но в нём слышалась не тревога, а нечто иное – почти уважение. —Уровень угрозы: неопределённый.

Да, – прошептал Лев. – Неопределённый.

И в этой неопределённости было больше жизни, чем во всех годах стерильной безопасности. Он стоял у раскрытой форточки, и ветер трепал его волосы, и он чувствовал, как что-то внутри него – что-то давно замёрзшее и спящее – медленно, трудно, но начинает просыпаться.

Глава 14. Новый протокол.

Воздух, ворвавшийся через форточку, был не просто воздухом. Он был океанским дыханием – солёным, резким, незнакомым. Он наполнил комнату, вытесняя затхлость, застоявшиеся страхи, пыль забытых лет. Лев стоял, втягивая его в себя полной грудью, и чувствовал, как лёгкие, привыкшие к спёртой атмосфере его крепости, жадно расширяются, обжигаясь холодом.

Уровень кислорода повышен. Вероятность головокружения: 42%. Рекомендовано закрыть форточку и провести сеанс контролируемого дыхания. 

Голос Стража звучал настойчивее, но в нём уже не было прежней железной уверенности. Он был как старый пёс, пытающийся лаять на уехавшего хозяина.

Не закрывай! – взмолился Мальчик. —Пожалуйста! Так пахнет… жизнью!

Пахнет болезнями, – мрачно парировала Тень, но её голос тонул в свежем потоке. Пахнет чужими микробами, выхлопами, гнилью. Но да, жизнью. Они часто пахнут одинаково.

Лев не закрывал. Он прислонился лбом к холодной раме, чувствуя, как ветерок шевелит его волосы. Это было страшно. Это было непривычно. Но это не было паникой. Это было… пробуждение. Медленное, болезненное, как оттаивание после долгой спячки.

Он посмотрел на улицу. Снег перестал. Мир лежал чистый, застывший, заворожённый в своей зимней тишине. И где-то в этой тишине, за двумя стенами, существовала соседка с её зелёной сумкой и стеклянными бутылками. Существовала рыжая девушка из автобуса. Существовали тысячи других жизней, текущих своим чередом.

Они не знают, что ты есть, – прошептала Тень. Им всё равно. Ты – призрак. Наблюдатель. Тень на стене.

Но я вышел, – возразил Лев сам себе. —Я был там. И мир не рухнул.

Пока, – ядовито добавила Тень. – Пока.

Лев глубоко вздохнул и отступил от окна. Форточку он не закрыл. Пусть дышит. Пусть проветривается его склеп. Пусть в него проникает мир.

Он подошёл к своему креслу. На столе лежал альбом с его автопортретом – испуганным, широкоглазым. Он отвёл взгляд. Смотреть на себя было ещё больно.

Проанализируй, – попросил он. —Не меня. Цель. Зачем я вышел?

Цель: проверка состояния объекта «Соседка», – немедленно откликнулся Страж. – Миссия выполнена. Угрозы нейтрализованы.

Нет, – покачал головой Лев. – Не для неё. Для себя. Я вышел… для себя.

Воцарилась тишина. Даже Тень не нашлась что ответить.

Чтобы доказать, что могу? – продолжил он. —Чтобы почувствовать себя живым? Чтобы… перестать бояться?

Страх – базовая функция выживания, – заявил Страж. – Его подавление ведёт к повышению риска.

Но его преодоление – к жизни, – неожиданно парировала Тень. – К короткой, глупой, болезненной, но жизни. Добро пожаловать в клуб, Лев. Ты сделал свой выбор.

Лев закрыл глаза. Он чувствовал усталость – не привычную, утомительную, а приятную, мышечную. Как после долгой прогулки. Как после настоящего дела.

Что теперь? – спросил Мальчик. – Мы будем выходить каждый день?

Риск неоправданно высок, – начал Страж. – Частота контактов с внешней средой…

Мы будем выходить, – перебил Лев. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо. – Не каждый день. Но… когда захочу.

Он сказал «захочу». Не «смогу». Не «решу». А именно «захочу». Это было новое слово в его лексиконе. Опасное. Революционное.

Протоколы требуют…

Протоколы изменятся, – сказал Лев. Он не повышал голос. Он просто констатировал факт.

Внутри всё замерло. Даже воздух из форточки словно перестал дуть, прислушиваясь.

Мятеж, – прошептала Тень с почти профессиональным восхищением. – Полномасштабный мятеж. Капитан смещён. Команда в замешательстве. Интересно, кто будет новым капитаном? Ты, Лëвочка? Или твой внутренний ребёнок? Или, упаси боже, я?

Лев не ответил. Он встал и подошёл к секретеру. Достал чистый лист. Взял карандаш – не красный, не простой. Синий.

И он начал рисовать. Не себя. Не соседку. Не улицу. Он начал рисовать дверь. Свою дверь. Открытую. А за ней – снег. Следы. И бесконечность.

Он рисовал медленно, тщательно, выводя каждую линию, каждый штрих. Он рисовал не страх. Он рисовал возможность.

Это опасно, – сказал Страж, но его голос звучал уже не как предупреждение, а как эхо. – Это изменение всех алгоритмов. Всех расчётов.

Да, – согласился Лев, не отрываясь от рисунка. – Но я устал от старых.

Он закончил рисунок и отложил карандаш. На бумаге была дверь. Открытая в мир. В неизвестность. В жизнь.

Он подошёл к форточке. Ветер стих. Воздух был чистым, ледяным, свежим.

Завтра, – прошептал он. – Я сделаю это снова.

На этот раз никто не стал его перебивать. Никто не стал спорить. Даже Страж молчал.

Лев стоял у окна и смотрел на засыпающую улицу. На тёмные окна соседки. На далёкие огни машин.

Он был в своей крепости. В своём аквариуме. Но дверь была теперь не заперта наглухо. Она была приоткрыта. Всего на щёлку. Но и этого было достаточно.

Достаточно, чтобы внутрь проникал воздух. И чтобы наружу – рано или поздно – мог выплыть он сам.

Косатка. Уставшая от кругов. Готовая к прыжку.

Глава 15. Прилив

Неделя, последовавшая за «бунтом», прошла в странном, подвешенном состоянии.

Лев не вышел снова. Форточка была закрыта на второй день по настоянию Стража, который, оправившись от шока, начал методично латать бреши в обороне, усиливая контроль над «внутренним периметром» – мыслями и ритуалами Льва. Но что-то было надломлено. Стекло аквариума дало трещину, и сквозь неё просачивалась вода настоящего мира – холодная, солёная, живая.

Лев ловил себя на том, что слушает. Не внутренние голоса, а звуки извне. Скрип шагов соседки по лестнице. Гул мусоровоза в понедельник утром. Сдавленный смех детей из соседнего двора. Эти звуки больше не были просто шумом, помехами, которые нужно фильтровать. Они были доказательством. Доказательством того, что жизнь идёт – без него, мимо него, но она есть.

Анализ акустических помех завершён, – голос Стража был ровным, но в нём появился новый, металлический отзвук. – Источник детского смеха: двор дома 25. Вероятность нарушения спокойствия: низкая. Угроза: минимальная.

Они играют в снежки, – прошептал Мальчик, прильнув к стеклу. – Строят крепость! Видишь? Можно я посмотрю?

Не рекомендовано. Визуальный контакт может спровоцировать ответную реакцию. Мы не готовы к социальному взаимодействию.

Социальному взаимодействию? – Тень язвительно рассмеялась. – Ты думаешь, они увидят это бледное лицо у окна и побегут с ним знакомиться? Они давно привыкли к этому дому-призраку. Для них он – страшилка перед сном. «Не шали, а то тебя заберёт сумасшедший из старой усадьбы».

Лев отступил от окна. Слова Тени, как всегда, били в цель. Он был невидимкой. Призраком. Даже для детей.

Но в тот вечер случилось нечто. Что-то маленькое и незначительное, что перевернуло всё с ног на голову.

Он сидел в гостиной, пытаясь читать старую книгу (протокол «Когнитивная стимуляция», пункт 4б), когда в дверной щели что-то шевельнулось. Белый конверт. Его просунули снаружи.

Лев замер. Сердце заколотилось с привычной, животной силой.

Код жёлтый! Неопознанный объект на территории! – завопил Страж. – Вероятность заражения: высокая! Не прикасаться! Оставить для дезинфекции!

Письмо! – обрадовался Мальчик. – Может, это от рыжей девушки? Или от соседки?

Соседка, – фыркнула Тень. – Написала тебе любовное послание. «Дорогой затворник, я всё видела. Ты мне нравишься. Давай поженимся и будем вместе пить кефир».

Лев медленно подошёл к двери. Конверт был простой, белый, без марки. На нём было выведено неровным, дрожащим почерком: «Льву. От соседки, Анны Сергеевны».

Он не дышал. Мир сузился до этого клочка бумаги.

Настоятельно рекомендую изолировать объект! – давление Стража в висках стало физическим. – Это провокация! Возможный носитель биологической или химической угрозы!

Но она же написала имя! – возразил Мальчик. – Она знает, как тебя зовут!

Знает, – подтвердила Тень. – Вот что по-настоящему страшно. Ты для неё не «сумасшедший из усадьбы». Ты – «Лев». У тебя есть имя. И теперь у неё есть причина поговорить с тобой. Поздравишь.

Лев взял конверт. Пальцы дрожали. Бумага была шершавой, холодной. Он повертел его в руках, не решаясь открыть.

Процедура обеззараживания: надеть перчатки. Вскрыть с помощью инструмента. Извлечь содержимое пинцетом. Поместить в карантинную зону на 24 часа.

Он не стал надевать перчатки. Он медленно, почти благоговейно, надорвал край конверта.

Внутри лежала открытка. Старомодная, с репродукцией какого-то зимнего пейзажа. И несколько строк тем же дрожащим почерком:

«Лев, здравствуйте.

Видела, как вы выходили. Смелый поступок. У меня тоже бывает страшно.

Если будет нужно – я через стенку. Анна Сергеевна.

P.S. Яблоки в этом году ужасные, деревянные».

Он перечитал текст. Затем ещё раз. Слова не складывались в смысл. Они были слишком простыми. Слишком человеческими.

Анализ текста: – начал Страж. – Скрытых угроз не обнаружено. Эмоциональный подтекст: положительный. Вероятность искренности: 65%. Однако сохраняется риск…

Она предложила помощь, – перебила его Тень. Её голос звучал странно – без насмешки, почти задумчиво. – Никто не предлагал тебе помощь просто так, Лёвочка. Никто. Это или ловушка, или… чудо. А я в чудеса не верю.

Она добрая! – воскликнул Мальчик. – Она видела, что тебе страшно! И она тоже боится! Вы же одинаковые!

Лев сидел на полу в прихожей, сжимая в руках открытку. Он чувствовал жар в щеках и лёгкую тошноту. Не от страха заражения. От чего-то другого. От внимания. От того, что его увидели. Не как угрозу, не как странность. А как человека, которому может быть страшно.

Он поднёс открытку к носу. Пахло духами. Дешёвыми, цветочными. И яблоками. Кисло-сладкий, домашний запах.

Рекомендую уничтожить, – повторил Страж, но уже без прежней уверенности. – Эмоциональная привязанность к объекту «Соседка» достигла уровня 7 из 10. Это опасно.

Нет, – тихо сказал Лев. – Я сохраню.

Он поднялся, прошёл в гостиную и аккуратно положил открытку на полку, рядом с альбомами. Белое пятно на фоне тёмного дерева. Как знак. Как доказательство.

Он не знал, что делать дальше. Ответить? Как? Что сказать? «Спасибо, я тоже вас видел с вашими яблоками»? Он представил, как подходит к её двери, поднимает руку, чтобы позвонить… Его бросило в жар.

Протокол запрещает прямой контакт, – словно угадав его мысли, сказал Страж. – Риск —

Можно написать ответ, – предложил Мальчик. – Нарисовать его! Красиво!

Идея была безумной. И прекрасной.

Лев взял альбом, карандаши. Он не рисовал людей. Он рисовал яблоко. Одно-единственное, зелёное, чуть помятое, с черенком и листиком. Он выводил каждую черточку, каждую точку, каждый блик. Он вкладывал в этот рисунок всё, что чувствовал, – благодарность, страх, надежду, одиночество.

Внизу он вывел всего одно слово: «Спасибо».

Он не стал подписывать. Он просто аккуратно оторвал лист, сложил его вдвое и вышел в прихожую. Сердце стучало где-то в горле.

Остановись! – кричал Страж. – Это ошибка!

Делай, – шептала Тень. – Сделай это. Посмотрим, что будет.

Лев открыл дверь. Ночной воздух ударил в лицо. Он быстро сунул свёрнутый рисунок в её почтовый ящик и отскочил назад, захлопнув дверь так быстро, что замки щёлкнули почти одновременно.

Он прислонился к косяку, пытаясь отдышаться. По телу бежали мурашки.

Нарушение всех протоколов! – голос Стража срывался. – Несанкционированный выход! Несанкционированный контакт!

Мы сделали это! – ликовал Мальчик. – Мы ей ответили!

Да, – тихо сказала Тень. – Сделали. Теперь жди ответа. Если она, конечно, не выбросит твой убогий рисунок в мусорку. Или не вызовет санитаров.

Лев не слушал. Он медленно сполз по двери на пол. В груди что-то распирало – странное, щемящее, тёплое чувство. Он не мог его назвать. Может быть, это была связь. Хрупкая, тонкая, как паутинка, протянутая через два одиночества.

Он сидел так довольно долго, прислушиваясь к тишине. Не своей внутренней. А внешней. К тишине спящего дома, за стенами которого, возможно, кто-то тоже не спал. И думал о яблоке. Нарисованном. И о том, что завтра – новый день. Который, возможно, будет хоть чуточку менее одиноким.

Он погасил свет и остался сидеть в темноте. Впервые за долгие годы темнота не пугала его. Она была просто темнотой. А в ней – тихий, едва уловимый запах яблок и надежды.

Глава 16. Зов

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Лев отсчитывал время не часами, а ритуалами, каждый из которых был попыткой заглушить нарастающий гул тревоги. Он мыл руки, пока кожа не становилась пергаментной и болезненной. Проверял замки, вновь и вновь, пока металл не нагревался от прикосновений. Но тишина из-за стены была громче любого внутреннего голоса.

Она не ответила.

Открытка лежала на полке, как обвинение. Яркое, чужеродное пятно в его стерильном мире. Каждый раз, проходя мимо, Лев чувствовал, как по спине бегут мурашки.

Объект не проявляет активности, – констатировал Страж. Его голос вновь приобрёл кристальную, безжалостную чёткость. – Гипотеза о провокации подтверждается. Рекомендовано изъять и уничтожить стимул.

Может, она просто не увидела? – робко предположил Мальчик. – Или ей не понравился рисунок?

Ей не понравился художник, – поправила Тень. Её яд вернулся в полной мере, сдобренный горьким удовлетворением. – Она присмотрелась и передумала. Решила, что сумасшедший сосед с рисунками яблок – это уже перебор. Кто знает, что ты ей следующее нарисуешь? Её задушенную кошку? Её собственный портрет в гробу?

Лев сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он хотел закричать. Заставить их замолчать. Но вместо этого он подошёл к окну и уставился на её подъезд.

Она вышла утром. Та же зелёная сумка. Тот же платок. Она не посмотрела в его сторону. Её шаги были быстрыми, целеустремлёнными. Она шла, как человек, которому есть куда идти. Которого ждут.

Вероятность избегания: 87%, – безжалостно озвучил Страж. – Её маршрут был изменён, чтобы минимизировать визуальный контакт с данным сектором.

Лев почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное опускается у него в животе. Разочарование. Оно было знакомо. Но на этот раз оно было острее. Горше. Потому что ему на миг показалось, что он может его избежать.

Он отступил от окна, чувствуя, как знакомые стены его крепости смыкаются, становясь выше, толще, непреодолимее. Воздух снова стал спёртым, затхлым. Он снова был косаткой в бассейне. Только теперь он знал, что такое океан. Хотя бы его запах.

Вечером он не выдержал. Он взял красный карандаш – его старый, верный сигнал тревоги – и положил его на открытку. Яркое алое пятно на белом фоне. Знак стоп. Знак того, что он сдаётся. Что игра окончена.

И тогда в дверь постучали.

Тихий, робкий стук. Не врезка в дерево, а почти царапанье. Лев замер, превратившись в слух. Сердце заколотилось, выпрыгивая из груди.

Код красный! – взвизгнул Страж. – Несанкционированное проникновение! Немедленно к убежищу!

Это она! – запищал Мальчик. – Она пришла!

Или кто-то другой, – прошептала Тень. – Кого она позвала. Санитаров. Полицию. Чтобы убрать назойливого психа.

Стук повторился. Терпеливый, настойчивый.

Лев не двинулся с места. Ноги стали ватными. Он смотрел на дверь, как кролик на удава.

Третий стук. И тихий, сдавленный голос за дверью:

– Лев? Это я, Анна Сергеевна. Я…я получила ваш рисунок.

Его голос. Настоящий. Не через стенку. Не в виде букв на бумаге. Живой. Дрожащий. Старый.

Протокол требует изоляции! – давление в висках стало невыносимым. – Это ловушка! За дверью не она! Вероятность подмены: 65%!

Лев сделал шаг. Потом ещё один. Его рука сама потянулась к замку. Пальцы скользнули по холодному металлу.

Не надо! – взмолился Мальчик. – Она испугается нас! Увидит и испугается!

А что, если не испугается? – парировала Тень. – Что, если улыбнётся? Что ты будешь делать тогда? Пригласишь её на чай? Будете болтать о погоде и плохих яблоках?

Лев повернул ключ. Щёлкок. Ещё один. Цепочка задрожала под его пальцами.

Он глубоко вдохнул и потянул дверь на себя. Всего на несколько сантиметров. Ровно настолько, чтобы увидеть щель ночи снаружи и часть лица в этой щели.

Она стояла на пороге. Бледная, ещё более хрупкая, чем ему казалось издали. В руках она сжимала его рисунок – аккуратно сложенный листок с яблоком.

– Здравствуйте, – прошептал он. Его собственный голос показался ему чужим, сиплым.

– Здравствуйте, – она улыбнулась. Не широко. Смущённо. Уголки губ дрожали. – Я… я хотела лично поблагодарить. Рисунок… он очень красивый. Очень живой.

Она протянула его через щель. Лев не взял. Он смотрел на её руку – старческую, в синих прожилках, с тонкими, почти прозрачными пальцами. На них не было перчаток.

– Я… я не опасен, – выдавил он, сам не понимая, зачем говорит это.

– Я знаю, – она покачала головой. – Я вижу. Вы просто… одиноки. Как и я.

Они стояли так несколько секунд. Разделённые цепочкой и сантиметрами. Два острова в океане ночи. Два аквариума, в которых на мгновение совпали температура и солёность воды.

– Мне пора, – она вдруг смутилась, отводя взгляд. – Просто… хотела сказать спасибо. И… если что, я рядом.

Она развернулась и быстро зашаркала к своему подъезду. Дверь захлопнулась.

Лев стоял, всё ещё держась за свою дверь. В щели оставался запах – дешёвых духов и одиночества. И в руке он сжимал тот самый рисунок. Она сунула его ему в пальцы, прежде чем уйти.

Он захлопнул дверь. Повернул все замки. Прислонился спиной к холодному дереву и медленно сполз на пол.

Внутри царила оглушительная тишина. Даже Страж молчал, переваривая произошедшее.

Она прикоснулась, – прошептал Мальчик. – К рисунку. Её пальцы были там, где твои.

Да, – ответила Тень. Её голос был тихим, почти задумчивым. – И мир не рухнул. Пока.

Лев развернул рисунок. На обратной стороне, рядом с его «Спасибо», она вывела теми же дрожащими буквами:

«Вкусных яблок вам. А.С.»

Он сидел на полу в тёмной прихожей, сжимая в руках этот клочок бумаги, и чувствовал, как что-то внутри него – что-то давно замёрзшее и спящее – медленно, неохотно, но начинает оттаивать.

Он был всё так же один. Но теперь его одиночество было на одного человека меньше.

Глава 17. Эхо

Тишина после ухода Анны Сергеевны была звонкой, натянутой, как струна. Лев сидел на полу в прихожей, сжимая в руке рисунок с яблоком. На обратной стороне её дрожащие буквы: «Вкусных яблок вам. А.С.» Казалось, они излучали лёгкое тепло, нарушая привычный холод его крепости.

Биометрический сканер показывает аномалии, – голос Стража звучал приглушённо, с лёгким шипением помех.  – Пульс: 98 ударов в минуту. Температура кожи: повышена. Рекомендован отдых и седация.

Она нам улыбнулась! – Мальчик не унимался, его восторг был таким же острым и ярким, как вспышка света в тёмной воде. – Она не испугалась! И пахнет она пирогами!

Пахнет одиночеством и старостью, – поправила Тень, но без привычной едкости. – И глупостью. Рискует своим покоем ради какого-то замкнутого юноши с рисунками. Глупая, добрая старуха. Такие долго не живут.

Лев поднялся с пола. Ноги подкашивались, но не от слабости – от переизбытка чувств. Он прошёл в гостиную, к полке, и аккуратно положил рисунок рядом с открыткой. Два белых пятна на тёмном дереве. Два доказательства. Два моста, брошенных через бездну его одиночества.

Он подошёл к окну. Ночь была ясной, морозной. Луна освещала снежную гладь, превращая двор в застывшее, серебристое море. Где-то там, за стеной, в своей вселенной, Анна Сергеевна, наверное, пила чай. И, возможно, думала о нём. Не как о призраке, не как о угрозе. А как о соседе. Одиноком соседе.

Протокол требует анализа рисков, – настойчивее зазвучал Страж. – Эмоциональная привязанность к объекту «Соседка» достигла уровня 8 из 10. Это уязвимость. Она может быть использована.

Кем? – вдруг спросил Лев вслух. Его голос прозвучал тихо, но чётко в пустой комнате. – Кто её использует? Вы?

Наступила мгновенная тишина. Даже Тень затаила дыхание.

Система не оперирует категориями «использование», – наконец ответил Страж, и в его голосе впервые прозвучала не металлическая твёрдость, а нечто похожее на смущение. Система анализирует риски. И рекомендует защиту.

От чего? От её доброты? От её пирогов?

От боли, – неожиданно тихо сказала Тень. От боли, которая последует, когда она исчезнет. Умрёт. Уедет. Просто забудет о тебе. Так всегда бывает, Лев. Всё, что входит в нашу жизнь, рано или поздно её покидает. Оставляя лишь дырку. Ещё одну дырку в и без того решётчатом заборе.

Лев посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но теперь не от страха. От чего-то другого. От принятия. От понимания, что Тень, как всегда, права. Но что эта «дырка» – эта возможность будущей боли – уже сейчас стоит того мига, когда он увидел не страх, а понимание в глазах другого человека.

Я не хочу защищаться, – прошептал он. – Не от этого.

Он подошёл к секретеру, достал чистый лист бумаги. Не альбомный – плотный, немного желтоватый, с шершавой поверхностью. И не карандаш – перо и чёрные чернила, которые когда-то принадлежали его отцу.

Что ты задумал? – с интересом спросила Тень. – Портрет старухи? Натюрморт с яблоками и кефиром?

Молчи, – тихо попросил Лев. – Я думаю.

И он начал рисовать. Не яблоко. Не соседку. Не себя. Он начал рисовать дверь. Свою дверь. Но не закрытую. Приоткрытую. И в щели – луч света, падающий на паркет в прихожей. А в луче – два силуэта. Его – неясный, размытый. И её – чёткий, реальный, с протянутой рукой, в которой лежало нарисованное яблоко.

Он рисовал не событие. Он рисовал возможность. Мост. Тонкий, хрупкий, как паутина, но мост.

Эмоциональная нагрузка изображения превышает допустимые нормы, – завопил Страж. Это приглашение! Это слабость!

Это надежда, – прошептал Мальчик.

Это глупость, – вздохнула Тень. Но, чёрт побери, красивая глупость.

Лев не обращал на них внимания. Он выводил пером каждую линию, каждую тень. Он вкладывал в этот рисунок всё – свой страх, свою надежду, свою благодарность, своё одиночество. Он рисовал не для того, чтобы сохранить момент. Он рисовал, чтобы создать его. Чтобы доказать самому себе, что этот миг был реален. Что он не придумал его.

Он закончил за полночь. Рука затекла, в глазах стояла рябь от напряжения. Он отложил перо и откинулся на спинку стула.

На бумаге была дверь. Приоткрытая. И свет. И два силуэта. И яблоко.

Он не подписал рисунок. Он просто аккуратно положил его на полку, рядом с открыткой и первым яблоком. Три свидетельства. Три доказательства того, что его аквариум – не вся вселенная.

Он подошёл к форточке, приоткрыл её. В комнату ворвалась струя ледяного воздуха. Он пах снегом и звёздами.

Протокол нарушен, – констатировал Страж, но в его голосе не было прежней тревоги. Была лишь усталая констатация факта. Температура падает.

Пусть, – ответил Лев. – Я привыкну.

Он стоял у окна и смотрел на спящий дом напротив. На тёмное окно Анны Сергеевны. Он не знал, что будет завтра. Будет ли больно. Будет ли страшно. Придёт ли она ещё. Или это был единственный миг, подаренный ему судьбой для встряски.

Но он знал, что теперь его одиночество было иным. Оно было не абсолютным. В него проникло эхо. Эхо другого одиночества. И это эхо – тихое, едва слышное – было громче любого внутреннего голоса. Громче страха. Громче отчаяния.

Оно было похоже на зов. На зов другой косатки в бескрайнем, чёрном океане. Далёкий. Одинокий. Но реальный.

И впервые за долгие годы Лев почувствовал не желание спрятаться от этого зова. А желание ответить.

Он закрыл форточку и лёг спать. Сон пришёл быстро – глубокий, без сновидений, без кошмаров. Как у человека, который нашёл то, что искал. Даже если он искал этого всего несколько минут. Даже если это «что-то» было всего-навсего дрожащим «спасибо» на клочке бумаги.

А за стеной, в своей вселенной, старуха спала и видела сны. Возможно, о яблоках. Возможно, о соседе. Возможно, о том, что зима скоро кончится. И что даже в самом холодном одиночестве может найтись щель для света.

Глава 18. Звук снаружи

Следующие несколько дней Лев жил в состоянии подвешенной реальности. Его внутренний океан, обычно замкнутый и предсказуемый, взволновался от брошенного в него камня. Ритуалы выполнялись механически, пальцы сами нащупывали скол на тумбочке, ноги вычерчивали привычный маршрут по паркету, но сознание было там, за дверью. В пространстве, где прозвучал человеческий голос, обращённый непосредственно к нему.

Протокол «Наблюдение» активирован. Фокус: объект «Анна Сергеевна». Приоритет: высокий.

Голос Стража вернул себе былую чёткость, но в нём появилась новая, навязчивая нота – гиперконтроль. Он комментировал каждую мелочь, каждый шорох за стенкой, пытаясь вернуть ускользающую власть через тотальную осведомлённость.

Лев подошёл к окну, не скрываясь. Он ждал. Его день теперь был поделён на отрезки между её появлениями: утренний поход в магазин, дневная проверка почтового ящика, вечерний вынос мусора.

Объект вышел из подъезда. Одежда: тёплый плащ, шерстяной шарф. Вероятная цель: магазин «Продукты №17». Время отсутствия: ориентировочно 25-30 минут.

Страж говорил непрерывно, заваливая его данными, как заложника в осаде забрасывают сводками.

«Она просто покупает хлеб», – тихо возразил Лев, впервые осознанно оспаривая анализ системы.

Уточняю: хлеб – источник сложных углеводов. Однако в условиях ненадлежащего хранения – идеальная среда для развития плесневых грибов. Риск отравления…

Затихни, – сказал Лев без вызова, с лёгкой усталостью. Он не боролся. Он просто перестал слушать.

Вот она! Смотри, какая у неё сумка сегодня! – прошептал Мальчик. – Жёлтая! Как цыплёнок!

Лев смотрел. Он видел не «объект с потенциально опасной сумкой». Он видел женщину, которая сменила зелёную сетку на жёлтую авоську. Возможно, просто чтобы что-то изменить. Возможно, зелёная порвалась. Это была деталь. Человеческая деталь.

Она несла два батона и маленький прозрачный пакет с чем-то оранжевым.

Объект приобрёл хлебобулочные изделия и… – Страж на мгновение запнулся, анализируя. – Апельсины. Цитрусовые. Источник витамина С. Вероятно, профилактика сезонных заболеваний.

«Апельсины», – повторил про себя Лев. Слово показалось ему тёплым и солнечным. Он не ел их годами. Боялся кислоты, пестицидов, возможности аллергии.

Она подняла голову и на мгновение взгляд её скользнул по его окну. Не мимо. Именно по окну. И она не отвернулась сразу. Она чуть заметно, почти кивнула. Просто движение подбородка, приветствие своему отражению в стекле, за которым она, возможно, чувствовала присутствие.

Сердце Льва совершило один болезненный и прекрасный толчок.

Визуальный контакт. Длительность: 0,8 секунды. Оценка угрозы:… минимальная.

Даже Страж вынужден был это признать.

Она нас видит! – зашептал Мальчик, полный благоговейного ужаса. – И не убегает!

Она видит окно, – поправила Тень. Её голос был странно спокоен, без привычной кислоты. – Занавешенное окно в старом доме. Она не знает, что ты там стоишь и дрожишь, как осиновый лист. Она приветствует тень. Идею. Впрочем, для начала и этого достаточно.

Лев не ответил. Он стоял, пока она не скрылась в подъезде. В его груди что-то пело и щемило одновременно. Он был видим. Не как угроза, не как больной. Как окно. Как тень. Как идея. Это было больше, чем он мог вынести.

Он отступил вглубь комнаты, в свой привычный полумрак. Но полумрак этот уже не был прежним. Его пронзила тонкая, как игла, нитка солнечного света – не от лампы, а от слова «апельсин», от кивка, от жёлтой сумки.

Он подошёл к полке, где лежали её открытка и его рисунки. Он взял листок с наброском двери и света. Он чего-то ждал. Какого-то знака. Что делать дальше.

И знак пришёл. Но не тот, которого он ожидал.

Сначала он почувствовал лёгкую вибрацию в ногах. Едва уловимый гул, идущий сквозь пол. Потом он услышал – отдалённый, но оттого не менее чужеродный, рокот тяжёлой техники. Не мусоровоза. Не трамвая. Что-то большее.

Обнаружен аномальный акустический фон, – мгновенно среагировал Страж. – Источник: восточный сектор, расстояние приблизительно 300 метров. Характер звука: дизельный двигатель, возможно, бульдозер или экскаватор.

Лев замер. Бульдозер? Здесь? В их тихом, забытом Богом районе?

К анализу подключены внешние данные. В сводках новостей за последний месяц упоминается проект «Реновация центра». Вероятность: 92%.

«Реновация?» – слово упало в тишину комнаты, как камень.

Тень заговорила первой, и в её голосе вновь зазвучал знакомый, ядовитый триумф. – А вот и оно. Приплыли, рыбка. Большой мир всё-таки нашёл тебя. Не через дверь. Он придет к тебе через стену. Снесёт твой аквариум вместе с водой. Посмотрим, как ты поплаваешь в бетонной пыли.

Лев подошёл к восточному окну, тому, что выходило на пустырь и старую липовую аллею. Он давно не смотрел в эту сторону. Занавески были плотно задёрнуты.

Он медленно раздвинул их.

На краю пустыря, там, где раньше росла старая, кривая берёза, стоял жёлтый, громадный экскаватор. Его ковш был опущен, как клюв гигантской хищной птицы. Вокруг суетились люди в касках и оранжевых жилетах. Они что-то размечали, орали друг на друга. Их голоса, грубые и чужие, долетали сюда обрывками, нарушая тишину его мира.

Лев смотрел, и его внутренний океан вдруг сжался, превратившись в ледяную, неподвижную глыбу. Его крепость, его тюрьма, его аквариум – всё это внезапно оказалось хрупким, картонным, временным.

Уровень угрозы критический. Периметр безопасности нарушен. Рекомендовано: полная изоляция, герметизация окон, использование берушей.

Голос Стража звучал панически, срываясь на высокие частоты.

Но Лев уже не слышал его. Он слышал только рокот машины и видел, как ковш экскаватора со скрежетом впивается в мёрзлую землю, чтобы вырвать с корнем его берёзу.

Он отшатнулся от окна, заставив занавески сомкнуться. В комнате снова стало темно. Но это была уже не старая, привычная тьма. Это была тьма перед сносом.

– Они всё сломают, – прошептал Мальчик, и в его голосе слышались слёзы. – Наше дерево… наши воробьи…

– Они сломают всё, – безразлично констатировала Тень. – Твой аквариум. Её дом. Ваши хрупкие мостики из открыток и рисунков. Всё превратится в пыль. Такова прогрессия, Лев. Сначала ты добровольно запираешься от мира. Потом мир приходит и стирает тебя с лица земли. Иронично, не правда ли?

Лев стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Давление зашкаливало. В висках стучало. Страх, старый и знакомый, накатывал волной, грозя смыть те крошечные островки уверенности, что он успел построить.

Он сделал шаг к полке с рисунками. Не к своим. К её открытке. Он взял её в руки, чувствуя шершавую бумагу, вглядываясь в дрожащие буквы: «Если будет нужно – я через стенку».

Рокот экскаватора нарастал, проникая сквозь стены, через кости. Это был звук конца. Его конца.

Но он смотрел на открытку. На слова, написанные старческой рукой. На предложение помощи.

И тогда, сквозь грохот снаружи и панику внутри, он услышал свой собственный голос, тихий, но чёткий:

– Нет.

Протокол "Отрицание" неэффективен. Рекомендую….

– Нет, – повторил Лев громче, обращаясь не к Стражу, а к самому себе, к Тени, к Мальчику, ко всему своему внутреннему миру, который трещал по швам. – Они не возьмут всё.

Он не знал, что будет делать. Но он знал, что теперь у него есть не только что терять, но и что защищать. Хрупкое, глупое, почти нереальное – но своё.

И этот хрупкий мостик, протянутый через стенку, вдруг показался ему крепче, чем все стены его крепости.

Глава 19. Послание.

Грохот экскаватора стал звуковым фоном его существования. Он вибрировал в костях, дребезжал в стеклянных дверцах шкафов, сочился сквозь стены, напоминая, что его хрупкий, выстроенный с таким трудом мир может рухнуть в одночасье по воле чужих, равнодушных людей в касках.

Лев пытался вернуться к ритуалам. Он мыл руки, пока кожа не краснела и не начинала слезать. Он проверял замки по десять, по пятнадцать раз. Но смысл из этих действий ушёл. Они стали просто механическими движениями, пустой оболочкой, не наполненной прежним ужасом. Теперь настоящий ужас был снаружи – громкий, конкретный, материальный.

Уровень шума превышает все допустимые нормы. Концентрация невозможна.

Голос Стража звучал напряжённо, срываясь на фальцет. Система явно не справлялась с обработкой новой, массированной атаки извне.

Они убьют дерево! – плакал Мальчик. – А где же будут жить воробьи? Куда они денутся?

Успокойся, – устало говорила Тень. Они и тебя убьют. Медленно, через шум и стресс. Или быстро, когда твой дом пойдёт под ковш. Разница невелика.

Лев стоял посреди гостиной, зажав ладони у ушей. Но это не помогало. Гул проникал внутрь, резонируя с его собственным страхом, умножая его. Он чувствовал себя как косатка в маленьком бассейне, в который начали скидывать камни. Где не спрятаться. Не укрыться.

И тогда он сделал нечто немыслимое. Он направился не в глубь дома, в свою самую защищённую «зелёную зону», а к восточному окну. К источнику угрозы.

Код красный! Немедленное отступление! Визуальный контакт усугубит психологический ущерб!

Лев проигнорировал команду. Он медленно, будто против собственной воли, раздвинул тяжёлые портьеры.

Пустырь был изуродован. Гусеницами экскаватора была взрыта земля, вывернуты корни старой берёзы, которая теперь лежала на боку, с обломанными ветвями, похожая на поверженного великана. Мужики в оранжевых жилетах о чём-то кричали, курили, тыкали пальцами в какие-то бумаги. Они были такими… обычными. Не демонами, не воплощением зла. Просто людьми, делающими свою работу. И от этого было ещё страшнее.

И тут он увидел её. Анну Сергеевну. Она стояла на краю участка, недалеко от рабочих, маленькая и несгибаемая, как высохшая травинка. Она что-то говорила им, размахивая руками. Её голоса не было слышно, но по резким, отрывистым движениям было ясно – она ругается. Отстаивает. Его дерево? Его покой? Свой?

Один из рабочих, здоровенный детина с бейсболкой на затылке, отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. Другой засмеялся. Они развернулись и пошли прочь, к своему экскаватору. Она осталась стоять одна, с опущенными плечами. Поражение.

Лев почувствовал странный спазм в груди – не страх, а нечто острое и жгучее. Стыд. Бессилие. И гнев. Слабый, дремавший где-то глубоко, под толщей льда, гнев.

Они её не слушают, – прошептал Мальчик. Они её не слушают!

А кто станет слушать какую-то старуху? – с горькой усмешкой бросила Тень. Мир устроен так, что сильные ломают, а слабые – терпят. Мы все терпим. Каждый в своём аквариуме.

Лев смотрел, как она медленно, понуро бредёт обратно к своему подъезду. Он видел, как она провожает взглядом поверженную берёзу. И в этот миг он понял, что они с ней – по одну сторону баррикад. Не наблюдатель и объект. А сообщники. Пленники, которых собираются лишить последних крох привычного мира.

Рокот экскаватора возобновился, ещё более оглушительный. Машина принялась ковырять яму на месте берёзы.

Лев отшатнулся от окна. В ушах стоял звон. Давление зашкаливало. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем.

И тогда его взгляд упал на полку. На открытку. На её дрожащие буквы: «Если будет нужно – я через стенку».

Он не думал. Он действовал на каком-то животном, инстинктивном порыве. Он схватил со стола самый жирный, самый мягкий карандаш – не красный, а чёрный, графитовый, и огромный лист бумаги. Он не сел. Он привалился к стене и начал рисовать, яростно, почти исступлённо, выводя широкие, размашистые линии.

Он рисовал не берёзу. Он рисовал косаток. Не одну. Двух. В маленьком, тесном, мутном бассейне. А вокруг – по краю бассейна – толпу безликих человечков с молотами, которые методично били по стеклу. Трещины уже расходились паутиной, вода начинала сочиться наружу. А косатки – огромные, мощные, красивые – плыли навстречу друг другу, спиной к спине, готовясь дать отпор. Их глаза были полны не страха, а ярости и решимости.

Он не подписывал. Он просто вывел внизу одно слово, крупно, с таким нажимом, что бумага порвалась: «НЕТ».

Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Рисунок был сырым, грубым, почти диким. Но в нём была энергия. Та самая, что вытеснила парализующий страх.

Эмоциональная разрядка достигла пика, – констатировал Страж, и в его голосе, к удивлению Льва, не было осуждения. Была лишь констатация факта. Уровень адреналина снижается.

Это… страшно, – прошептал Мальчик, смотря на рисунок.

Это честно, – возразила Тень. Её голос звучал почти с уважением. Наконец-то ты нарисовал не то, что видишь. А то, что чувствуешь. Поздравляю. Ты только что совершил акт искусства. А искусство, как известно, опасно.

Лев не слушал. Он взял рисунок, подошёл к двери и, не дав себе времени передумать, сунул его в щель её почтового ящика. Весь. Не свернув. Пусть видит. Пусть видит всю его ярость, его бессилие, его готовность к борьбе, которой не было.

Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, ожидая. Чего? Что она испугается? Вызовет полицию? Сожжёт рисунок?

Прошло несколько минут. Час. Шум экскаватора не стихал.

А потом – тихий, едва слышный стук. Не в его дверь. В стену. Ровно три раза. Уверенно. Твёрдо.

Лев замер, затаив дыхание.

Стук повторился. Снова три раза. Чётко. Размеренно. Как сигнал. Как пароль.

И тогда до него дошло. Это она. Она стучит в стену. Отвечает. Не словами. Стуком. Так, как он ответил ей рисунком.

Он поднял сжатый кулак и медленно, неуверенно, постучал в ответ. Три раза.

Из-за стены донёсся тихий, приглушённый звук. То ли вздох облегчения, то ли сдержанный смешок. А потом – ещё три стука. И ещё.

Они не говорили ни слова. Они просто стучали. Сначала робко, потом всё увереннее. Выстукивая на стене, разделяющей их одиночества, одно-единственное послание, понятное без перевода:

Я здесь. Я слышу тебя. Мы вместе.

Лев стоял, прислонившись ладонью к шершавым обоям, и чувствовал сквозь них лёгкую, едва уловимую вибрацию её ответных ударов. Грохот экскаватора за окном не стихал. Угроза никуда не делась.

Но теперь он был не один на один с ней. Теперь у него был союзник. Хрупкий, немой, по ту сторону стены – но союзник.

И его внутренний океан, бушующий и чёрный, на мгновение утих. Не потому, что шторм прошёл. А потому, что он знал – где-то рядом, в такой же бушующей воде, плывёт ещё одна косатка. И они плывут навстречу друг другу.

Глава 20. Глубинные течения

Тишина после стука в стену была иной – не пустой, а наполненной. Каждый удар, каждый отзвук вибрировал в костях Льва, создавая странный, немой диалог, понятный только им двоим. Грохот экскаватора за окном не стихал, но теперь он был не просто угрозой. Он был общим врагом. Фоном, на котором их молчаливый союз казался ещё хрупче и ценнее.

Акустический контакт установлен. Характер: ритмичный, невербальный. Угроза: неопределённая. Рекомендовано соблюдать дистанцию.

Голос Стража звучал натянуто, будто система пыталась классифицировать не поддающийся анализу феномен.

Она говорит с нами! – ликовал Мальчик, пританцовывая на периферии сознания. – На своем языке! Как индейцы!

Говорит? – Тень издала звук, похожий на шуршание сухих листьев. Она стучит по стене дома. От скуки. От безысходности. Через неделю она или сдастся, или умрёт от стресса. А ты останешься здесь. С твоими стуками в стену и рисунками для глухих.

Лев не ответил. Он прижал ладонь к шершавым обоям, чувствуя лёгкую вибрацию – ответный стук. Три раза. Чётко. Ясно. Он ответил тем же. Их диалог длился несколько минут – безмолвный, но более насыщенный, чем любые слова.

Потом стуки прекратились. Наступила пауза. Долгая, тягучая.

Вот и всё, – прошептала Тень. Сеанс связи окончен. Возвращаемся к нашему привычному программированию – наблюдению за кругами на воде.

Но Лев не отошёл от стены. Он ждал. И дождался.

В щели под дверью что-то зашуршало. Белый конверт. Такой же, как в прошлый раз.

Код жёлтый! – завопил Страж. Объект проявляет настойчивость! Вероятность эскалации: высокая!

Лев подошёл, поднял конверт. Он был чуть толще предыдущего. Он вскрыл его уже без прежней дрожи.

Внутри лежала не открытка. Несколько листков, исписанных тем же дрожащим почерком. И – маленькая, засушенная веточка яблони с двумя сморщенными почками.

Ботанический образец, – немедленно среагировал Страж. Вероятность аллергической реакции: 37%. Рекомендовано изолировать в герметичный контейнер.

Лев не слушал. Он развернул листки.

«Лев, здравствуйте ещё раз.

Простите за мой глупый стук. Старая дура, совсем скучной стала. Ваш рисунок… он меня напугал. Сначала. Потом – согрел. Спасибо, что показали.

Я знала, что вы всё чувствуете. Одинокие всегда чувствуют друг друга.

Они пришли не просто так. Принесли бумаги. Хотят снести наш квартал. Построить тут торговый центр. Говорят, прогресс не остановить. А я тут живу с 57-го года. Вырастила детей, похоронила мужа. Кажется, и сама тут умру. Не хочу никуда уезжать.

Если будет не страшно – постучите в ответ. Хоть раз. Чтобы я знала, что не одна воюю с ветряными мельницами.

Ваша А.С.

P.S. Веточка – от той самой яблони. Та, что у забора. Помните, она такая кривая была? Они её завтра будут рубить. Решила сохранить кусочек. На память.»

Лев перечитал текст несколько раз. Слова плыли перед глазами, складываясь в картину, гораздо более страшную, чем он предполагал. Это была не просто стройка. Это был конец. Конец её мира. И его – заодно.

Они сносят её дом? – прошептал Мальчик, и в его голосе слышались слёзы. И наш?

Наш – тем более, – мрачно ответила Тень. – Кому нужен старый дом с призраком внутри? Вывезут тебя вместе с мусором. В лучшем случае – в психушку. В худшем… Ну, ты понял.

Лев сжал в пальцах засушенную веточку. Она была хрупкой, беззащитной. Как они оба.

Проанализируй, – попросил он, обращаясь к Стражу. Но не с просьбой, а с приказом. – Что мы можем сделать?

Наступила длинная пауза. Процессор гудел, перебирая данные.

Варианты:

1. Полная изоляция. Игнорирование. Вероятность успеха: 10%.

2. Обращение в официальные инстанции. Вероятность успеха: 5% с учётом отсутствия социальных навыков и вероятности госпитализации.

3.... Страж замолчал.

3? – настаивал Лев.

3. Коалиция с объектом «Анна Сергеевна». Вероятность успеха: неизвестна. Риски: максимальные.

Коалиция. Союз. С другим человеком.

Лев посмотрел на веточку в своей руке. На сморщенные почки, которые уже никогда не распустятся.

Они забрали дерево, – тихо сказал он. Завтра заберут наш забор. Потом – её дом. Потом – мой. Они будут приходить, пока не заберут всё.

Такова природа хищников, – заметила Тень. – Они пожирают слабых. А мы с тобой, Лёвочка, самые слабые в этом районе.

Лев подошёл к столу. Он взял самый большой лист бумаги и самый мягкий карандаш. Он не стал рисовать ярость. Он стал рисовать память.

Он рисовал её яблоню. Кривую, неказистую, с искривлённым стволом. Такой, какой она была до прихода экскаваторов. Он рисовал каждую веточку, каждый узелок. Он вкладывал в рисунок всю ту нежность, которую когда-то чувствовал к живому миру и которую похоронил в себе много лет назад.

Потом он нарисовал их дома. Его – мрачный, с закрытыми ставнями. Её – более уютный, с цветочными горшками на подоконнике. И между ними – тот самый забор, который скоро должен был пасть.

Внизу он вывел не слово. Он нарисовал два круга – большой и маленький. И соединил их линией. Как на детских рациях. Как знак связи.

Он не стал запечатывать рисунок в конверт. Он просто аккуратно сложил его и подписал на обороте: «Наш квартал. Таким, каким я его помню.»

Он вышел в прихожую. Ночь была тихой. Экскаваторы замолкли до утра. Он открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть рисунок через дверную щель.

Он не запер дверь на все замки сразу. Постоял несколько секунд, глядя на щель ночи, на тусклый свет фонаря над её подъездом.

Протокол безопасности нарушен, – констатировал Страж, но уже без прежней паники. Уровень угрозы: критический.

Уровень чего-то ещё: тоже критический, – парировала Тень. Поздравляю, Лев. Ты только что официально вступил в войну. С чем тебя и поздравляю.

Лев закрыл дверь. Он не подошёл к стене, чтобы постучать. Он просто поднял руку и коснулся пальцами обоев в том месте, где, как ему казалось, могла стоять она.

И из-за стены донёсся ответный стук. Один. Чёткий. Ясный.

Они не говорили ни слова. Но они поняли друг друга. Два заключённых в соседних камерах. Две косатки в смежных бассейнах. Их океан собирались слить в канализацию. Но пока они были живы. И пока они помнили запах воды. Настоящей воды.

Лев лёг спать, сжимая в руке засушенную веточку. Ему снились яблони. И стук в стену. И тихий, старческий голос, говорящий: «Держись, сосед. Держись.»

Впервые за много лет ему снилось что-то хорошее. И это было страшнее любого кошмара. Потому что это можно было потерять.

Глава 21: Выход «наружу»

Серый утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльные стекла, не рассеивал напряженной тишины, что установилась в квартире после ночного диалога. Она была плотной, осязаемой, как паутина, опутавшая каждый предмет. Лев сидел за столом, перед ним лежала засушенная веточка и несколько исписанных листков. Он вновь и вновь перечитывал дрожащие строчки: «Держись, сосед. Держись.»

Эти слова жгли ему душу сильнее, чем любая ярость или отчаяние. Они накладывали обязательство. Они делали его солдатом в чужой, но теперь и своей войне.

Она верит, – прошептал Мальчик, его голос был полон благоговейного ужаса. Она думает, что ты сильный. Что ты можешь держаться.

Она глупая старуха, – язвительно, но уже без прежней уверенности проворчала Тень. Она видит в тебе последнюю соломинку. Она не знает, что ты и сам тонешь.

Они рубят дерево сегодня, – отрезал про себя Лев, прерывая внутренний спор. – Они приходят всё ближе.

Его взгляд упал на календарь. Среда. Рыночный день.

Протокол «Наблюдение» традиционно выполнялся по средам. Это был день максимальной активности, а значит, максимального стресса. Людей на остановках и в автобусе будет больше обычного. Погода за окном была отвратительной – мелкий, противный дождь со снегом, превращавший тротуары в жижу, а людей – в спешащих, хмурых и раздраженных существ. Идеальные условия для триггеров и сенсорной перегрузки.

Уровень угрозы за пределами периметра: критический, – немедленно среагировал Страж, будто уловив направление его мыслей. Рекомендация: отложить выход. Остаться в зоне безопасности. Обработать полученную информацию.

«Обработать информацию». Сидеть в четырех стенах и пережевывать свой страх. Делать то, что он делал всегда.

Лев посмотрел на веточку яблони. Хрупкую, беззащитную. Память о чем-то живом, что уничтожили без всякой жалости.

«Держись, сосед.»

Он поднялся со стула. Движение было резким, порывистым, непривычным для его обычно заторможенной моторики.

Что ты делаешь? – зашипела Тень. Сядь. Ты не можешь выйти. Посмотри на себя! Ты весь дрожишь.

Мы едем! – взвизгнул Мальчик. Мы едем смотреть на людей!

Цель? – запросил Страж, и в его электронном голосе впервые проскользнули нотки несвойственного ему замешательства. – Миссия не обусловлена необходимостью. Риски превышают потенциальную пользу.

Лев уже стоял перед шкафом. Его пальцы потянулись к серой рубашке – цвету асфальта, цвету невидимости.

– Цель – провести разведку, – тихо, но четко произнес он вслух, и от звука собственного голоса по коже побежали мурашки.

Он говорил не им. Он говорил ей. Той, за стеной. Сообщал ей, что начинает действовать.

Разведку? – засмеялась Тень. Ты собираешься шпионить за бульдозерами? Или ищешь место, где нам будет лучше всего спрятаться, когда они придут?

Нет, – мысленно парировал Лев. – Я ищу… слабые места. В них. В системе. Я ищу, за что можно зацепиться.

Это была ложь. Прекрасная, освежающая ложь. Он не искал ничего. Он просто… должен был выйти. Должен был сделать шаг. Потому что если он останется сейчас в этой квартире, то его стук в стену, его рисунок, его молчаливая клятва – всё это превратится в очередной побег, в фантазию. Он снова запрЁтся в своей башне, а снаружи будут рубить её деревья и ломать её дом. И его – заодно.

Этот выход был не необходимостью. Это был акт сопротивления. Первый за долгие годы. Не против мира снаружи, а против тюремщика внутри.

Процедура подготовки к выходу начата, – констатировал Страж, но в его голосе звучала вынужденность, будто система нехотя следовала за решением, которое уже не могла оспорить. – Критерии: нейтральность, не привлекающая внимание. Погодные условия требуют дополнительного слоя защиты.

Лев надел рубашку. Его пальцы механически проверяли содержимое тумбочки: ключи, бумажник, баллончик. Вес холодного металла в кармане сегодня не успокаивал, а казался обременительным. Ненужным грузом.

Он подошел к зеркалу в прихожей. Бледное лицо с огромными глазами смотрело на него. В них по-прежнему плавал ужас. Но теперь к нему примешивалось что-то еще. Нечто упрямое, несгибаемое, почти яростное.

Они все будут смотреть на тебя, – нашептывала Тень, вьясь у него за спиной. Мокрые, злые. Они почувствуют твой страх. Как акулы кровь.

А мы посмотрим на них! – перебил Мальчик. Может, увидим что-то важное! Что-то, что поможет ей!

Лев глубоко вдохнул. Воздух в прихожей пахнет пылью и одиночеством. Он положил ладонь на холодную ручку двери.

Отмена протокола всё ещё возможна, – произнес Страж. Вероятность благоприятного исхода при отмене: 87%.

Вероятность того, что я снова смогу посмотреть себе в глаза, если отменю: ноль процентов, – мысленно ответил Лев.

Он повернул ручку. Переступил порог.

Он сделал шаг. И мир обрушился на него.

Влажный, холодный воздух ударил в лицо, неся в себе хаос запахов: мокрый асфальт, выхлопные газы, сладковато-гнилостный дух опавших листьев, вмерзших в грязь. Дождь со снегом тут же принялся засыпать ему лицо колючими иглами. Лев ахнул, инстинктивно отшатнувшись назад, к спасительной твердости двери. Его легкие спазмировались, отказываясь вдыхать эту ядовитую смесь.

Критическая сенсорная перегрузка, – зафиксировал Страж, и его голос прозвучал почти панически. – Температура: +1°C. Влажность: 97%. Скорость ветра: 7 м/с. Риск переохлаждения: высокий. Рекомендую немедленно вернуться внутрь.

Вернись, – прошипела Тень, и ее голос сливался с шелестом мокрого снега в ветвях деревьев. – Здесь тепло. Сухо. Безопасно. Она не узнает. Она никогда не узнает, что ты струсил.

Лев зажмурился, сжимая кулаки. Под подушечками пальцев он снова ощутил шершавость засушенной веточки, воображаемую, но такую реальную.

«Держись, сосед.»

Он заставил себя сделать еще один шаг. Отрыв от двери был мучительным, будто он отрывал от себя кусок кожи. Ноги, привыкшие к ровному полу квартиры, предательски поскальзывались на мокрой плитке крыльца.

Сканирование периметра, – скомандовал он сам себе, заставляя систему работать. – Угол обзора 180 градусов. Приоритет – движущиеся объекты.

Его глаза, залитые влагой, метнулись по сторонам. Мир был размытым, нерезким, как плохая фотография. Люди, закутанные в темные одежды, спешили, сгорбившись, под зонтами, которые кололи друг друга в переполненном пространстве тротуара. Каждый из них был не просто человеком. Каждый был носителем: громких звуков, резких движений, болезней, чужих, неконтролируемых эмоций.

Мужчина в черной куртке, 40 метров, движется прямо на нас, – тревожно заметил Страж. – Взгляд направлен в нашу сторону. Руки в карманах. Вероятность враждебного намерения: 20%. Рекомендую отвести взгляд.

Лев послушно уткнулся взглядом в трещину на асфальте, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Его пальцы в кармане сжали баллончик так, что кости заболели. Мужчина прошел мимо, даже не взглянув на него.

Угроза миновала. Вероятность, просто спешил на работу, – доложил Страж, и в его голосе слышалось легкое разочарование. Система жаждала угроз, чтобы оправдать панику.

Лев выдохнул струйку пара. Он сделал это. Он остался стоять. Сердце все еще колотилось где-то в горле, но его ритм уже не был таким бешеным.

Двигаемся к точке сбора, – произнес он мысленно, и это прозвучало как приказ.

Путь до автобусной остановки в пятьдесят метров показался марш-броском по вражеской территории. Каждая лужа была ловушкой, каждый прохожий – потенциальным диверсантом. Он шел мелкими, скользящими шажками, стараясь смотреть только прямо перед собой, в спину впереди идущему человеку, превращаясь в его тень, в безликую часть потока.

Наконец, скамейка. Самая дальняя, под чахлым кустом сирени, который сейчас плакал мокрыми ветвями. Лев сел на нее, сгорбившись, стараясь занять как можно меньше места. Дрожь проходила сквозь него волнами, но это была уже не только дрожь страха. Это была дрожь усилия. Напряжения преодоления.

Он вытер лицо рукавом. Рукав стал мокрым и холодным. Он ненавидел это ощущение.

Автобус приближается, – предупредил Страж. – Маршрут №107. Интервал движения нарушен из-за погодных условий. Заполненность: 90%. Высокий риск тесного контакта.

Лев увидел желтый глаз автобуса, мерцающий в серой пелене дождя. Его сердце снова заколотилось. 90%. Это означало толчею. Прикосновения чужих тел, чужих влажных пальто, чужих дыханий.

Мы не сядем, – завопила Тень. – Это самоубийство. Они все на нас смотрят!

Мы должны! – парировал Мальчик. – Мы же для неё! Мы же разведка!

Автобус подъехал с шипящим, усталым вздохом пневматики. Дверь открылась, и из нее выплеснулась порция мира – теплая, шумная, плотная, пахнущая потом, влажной шерстью и кисловатым дыханием толпы. Лев отпрянул, инстинктивно прижавшись к спинке скамейки.

Выдержи паузу, – посоветовал Страж. – Дай основной массе рассеяться. Входи последним.

Лев заставил себя ждать, пока поток людей не иссякнет. Затем он поднялся. Ноги были ватными. Он сделал глубокий, предательски дрожащий вдох и шагнул в салон.

Запах ударил в нос – спёртый воздух, дешевый парфюм кондуктора, металл поручней. Кто-то толкнул его в спину, торопясь войти. Лев вздрогнул, как от удара током, и, почти бегом, бросился вверх по лестнице – на второй этаж, к месту у окна, спиной к стене.

Он опустился на сиденье, и только тогда позволил себе выдохнуть. Стекло окна было ледяным. Он приложил к нему лоб, пытаясь остудить жар паники. Дрожь понемногу стала отступать.

Он сделал это. Он вошел. Несмотря ни на что.

Протокол «Наблюдение» активирован, – объявил Страж, и в его голосе вновь появилась привычная, почти успокаивающая деловитость. – Объект номер один – женщина с детьми. Сектор А, слева.

Лев перевел взгляд. Она была тут. Та самая, с двумя близнецами. Сегодня они оба хныкали, а женщина выглядела совершенно разбитой, ее лицо было серым от усталости и плохой погоды.

Признаки острого стресса, – констатировал Страж. – Потенциально нестабильный элемент.

Она просто устала, – подумал Лев, и это была его собственная мысль, не Мальчика и не Тени. – Как и я. Как и она, за стеной.

Он не отвел взгляд. Он позволил себе это чувство – не анализ угрозы, а простое, человеческое сочувствие. Оно было щемящим и болезненным, но уже не таким пугающим.

Автобус тронулся, и знакомый гул двигателя, вибрация сиденья немного успокоили его. Он смотрел в свое окно, на мелькающий, размытый дождём город.

Он не нашел никаких «слабых мест в системе». Он не провел разведку. Он просто проехал одну остановку, потом другую.

Но он сделал главное. Он нарушил протокол, диктуемый страхом. Он вышел. Потому что теперь его страх перед внешним миром боролся с другим, новым страхом – не оправдать доверия той, что стучит в стену.

И пока автобус вёз его по мокрым улицам, он сжимал в кармане воображаемую веточку яблони и чувствовал, что этот маленький, никем не замеченный подвиг был первым шагом не в бездну, а куда-то дальше. В неизвестность, да. Но возможно – к спасению.

Глава 22. Зеркало одиночества.

Он ехал. Автобус, раскачиваясь на ухабах, бросало из стороны в сторону, и Лев инстинктивно вжимался в сиденье, стараясь минимизировать контакты с соседом – угрюмым мужчиной в засаленном плаще, который уставился в окно, не видя ничего. Мир за стеклом проплывал серой, смазанной акварелью: мокрые крыши, промокшие голуби, рекламные щиты с потускневшими красками.

– Объект номер два – подросток мужского пола, сектор B, справа, – доложил Страж. – Наушники. Агрессивная музыка прослушивается на высокой громкости. Дезориентация в пространстве. Высокий риск внезапных, некоординированных движений. Рекомендую увеличить дистанцию.

Лев мельком взглянул на парня. Тот действительно ритмично подергивал ногой, а его пальцы барабанили по колену в такт неведомому биту. Раньше Лев увидел бы в этом только угрозу. Сейчас он попытался угадать жанр музыки. Металл? Электроника? Он не знал. Его собственный мир был слишком тихим.

– Он просто слушает музыку, – рискнул он мысленно возразить Стражу.

– Неконтролируемое прослушивание музыки в общественном месте – признак асоциального поведения, – без тени сомнения парировал Страж. – Статистика…

– Отмени статистику, – резко оборвал его Лев про себя.

В салоне наступила тишина. Не настоящая, конечно – грохотал мотор, шуршали шины по асфальту, кто-то кашлял. Но внутри его черепа наступила тишина. Страж замолчал, ошеломленный прямым неповиновением. Даже Тень затаилась, будто замерла в ожидании.

– Ты слышал? – прошептал Мальчик, полный благоговейного ужаса. – Ты его послал!

Лев и сам был шокирован. Он никогда не спорил со Стражем. Страж был голосом разума, выживания, защиты. Оспаривать его – все равно что оспаривать закон всемирного тяготения.

Но сейчас этот закон дал трещину.

Он снова посмотрел в окно, но теперь его взгляд был иным. Он не просто сканировал угрозы. Он искал… что? Признаки той войны, что объявила им Анна Сергеевна? Признаки того, что мир рушится?

И он увидел их. Не на стройплощадках, не в ковшах экскаваторов. Он увидел их в лицах людей.

Вот женщина средних лет, стиснувшая сумку с таким видом, будто это ее последнее имущество на земле. Вот старик, с тоской смотрящий на снесенный на его глазах когда-то родной переулок, на месте которого теперь высился стеклянный торговый центр. Вот молодой парень, злобно тыкающий пальцем в экран телефона, – вся его злость была бессильной, обращенной не на того, кто в самом деле виноват в его проблемах, а на невидимого собеседника.

Они все были как он. Раздавленные, напуганные, одинокие в своей борьбе с невидимыми врагами – системой, прогрессом, безразличием. Они не объединялись. Они замыкались в своих коконах страха и злости, как он в своей усадьбе.

– Коалиция, – вдруг ясно и четко подумал Лев. – Страж говорил о коалиции. Самый рискованный вариант. И единственный, имеющий неизвестную вероятность успеха.

Мысль была настолько чужеродной, что у него перехватило дыхание. Объединиться? С кем? С этой плачущей матерью? С этим угрюмым подростком? Это было невозможно. Немыслимо.

– А с Анной Сергеевной ты объединился, – тихо, как эхо, откликнулся в нем голос Мальчика. – И она с тобой.

Лев закрыл глаза. Внутри все сжималось от ужаса перед этой идеей. Но под слоем ужаса, глубоко-глубоко, шевелилось что-то еще. Крошечное, хрупкое, как та самая яблоневая почка. Надежда.

Автобус подъезжал к его остановке. Конец маршрута. Конец миссии.

– Протокол возвращения, – напомнил Страж, и в его голосе снова не было никаких эмоций. Сбой был исправлен, система вернулась к работе. – Подготовка к выходу.

Лев поднялся. Он вышел последним, как всегда. На улице дождь почти прекратился, оставив после себя лишь холодную, промозглую сырость. Он зашагал к дому, не оборачиваясь, чувствуя, как привычная паника начинает снова сжимать его горло. Теперь, когда цель – поездка – была достигнута, его покидала та адреналиновая решимость, что вела его вперед.

Он почти бегом прошел свой квартал, влетел в подъезд, дрожащими руками вставил ключ в замочную скважину.

Дверь захлопнулась. Тишина. Безопасность. Стерильный, предсказуемый воздух его аквариума.

Он прислонился спиной к двери, закрыл глаза и просто дышал, приходил в себя. Рутина возвращения: обработка рук, проверка замков, осмотр комнат. Действия, доведенные до автоматизма.

Но когда он закончил и налил себе чаю, он подошел не к своему креслу, а к столу. Он положил перед собой чистый лист бумаги.

– Что ты задумал? – настороженно спросила Тень.

– Он будет рисовать! – обрадовался Мальчик. – Рисовать то, что видел!

Лев взял карандаш. Он не стал рисовать ужас или угрозы. Он начал рисовать лица. Размытые, нечеткие, как те, что он видел в автобусе. Испуганное лицо матери. Усталое лицо старика. Злое лицо парня с телефоном. И себя – бледное лицо с огромными глазами, смотрящее на них из-за невидимого стекла.

Он рисовал не память. Он рисовал одиночество. Общее одиночество.

Рисунок получался мрачным, полным тоски. Но в самом факте его создания был вызов. Он не просто наблюдал. Он пытался осмыслить. Понять.

Он положил карандаш и откинулся на спинку стула. Он был истощен, как после долгого боя. Но это была приятная усталость.

Он подошел к стене, прикоснулся к ней ладонью. Изнутри не донеслось ни звука. Анна Сергеевна, наверное, спала.

– Завтра, – прошептал он. – Завтра я снова выйду.

Впервые эти слова не вызывали у него приступа паники. Они вызывали тихую, спокойную решимость.

Он нарушил протокол. И мир не рухнул. Напротив, впервые за долгие годы в нем появилась не просто цель выживания. Появилась причина жить.

Пусть маленькая. Пусть хрупкая, как засушенная веточка. Но его.

Лев сидел за столом, разглядывая свой рисунок. Сумрачная галерея одиноких лиц смотрела на него с листа бумаги, и впервые он почувствовал не отчуждение, а странную, тягучую связь с этими призраками из автобуса. Они были такими же, как он. Запертыми в своих аквариумах страха, нерешимости, бессилия.

Протокол «Анализ» завершен, – голос Стража прозвучал формально, но без прежней безапелляционности. – Вывод: эмоциональная нагрузка во время последнего выхода превысила стандартные параметры. Зафиксировано множество неклассифицированных реакций. Рекомендован отдых и возврат к рутинным практикам для стабилизации состояния.

«Рутинные практики». Сидеть в четырех стенах. Считать трещины на потолке. Слушать, как снаружи уничтожают его мир по кусочкам.

Нет, – мысленно, но твердо ответил Лев.

Внутри него повисла напряженная тишина. Даже Тень не нашлась что сказать.

Отказ от рекомендации? – уточнил Страж, и в его электронном тоне впервые проскользила неподдельная растерянность. Обоснуйте.

Лев подошел к стене, за которой жила Анна Сергеевна. Он приложил ладонь к шершавым обоям. Он не ждал стука. Он просто стоял, мысленно передавая ей отчет о своей «разведке».

Я был там. Я видел их. Они все такие же напуганные, как мы. Они не враги. Они… потенциальные союзники.

Это была безумная мысль. Но она уже прочно засела в нем, пустив крошечные корни.

Обоснование – коалиция, – произнес он вслух, и его собственный голос, тихий и хриплый от долгого молчания, прозвучал чужеродно в пустой квартире. Для формирования коалиции необходимы данные. Не только о противнике. О… своих.

Он повернулся и снова посмотрел на рисунок. На свое собственное лицо, испуганное и отчужденное.

Цель следующего выхода – не наблюдение, – заявил он, обращаясь к своим внутренним демонам и ангелам. – Цель – подтверждение гипотезы.

Какая гипотеза? – язвительно, но с любопытством поинтересовалась Тень. – Что ты не самый большой неудачник в этом городе? Что все вокруг тоже боятся? Мы и так это знали.

Гипотеза о том, что одиночество – это не приговор, – парировал Лев. – Что оно… объединяет. Сильнее, чем что-либо еще.

Мальчик засмеялся – тихий, серебристый смешок, полный надежды. – Мы будем искать друзей!

Мы будем искать признаки, – поправил его Лев. – Признаки того, что я не ошибся.

Он подошел к окну. Начинало смеркаться. Фонари зажглись, отбрасывая желтые, размытые пятна на мокрый асфальт. Завтра. Завтра он снова выйдет. Снова сядет в автобус. Но на этот раз он не будет просто пассивным наблюдателем, коллекционером чужих жизней. Он будет… исследователем. Антропологом в диком, враждебном племени одиноких людей, к которому он и сам принадлежал.

Эта мысль не избавила его от страха. Страх был его старым, верным спутником, и он никуда не делся. Он сжимал горло ледяной рукой при одной мысли о толпе, о чужих взглядах, о случайных прикосновениях. Но теперь к страху примешивалось что-то еще. Азарт. Предвкушение.

Он взял тот самый рисунок – «Наш квартал. Таким, каким я его помню» – и аккуратно, в файловой папке, убрал его в ящик стола, рядом с засушенной веточкой. Это был не памятник утрате. Это был план. План на будущее, которое уже не казалось таким безнадежным.

Протокол подготовки к выходу будет инициирован завтра в 10:00, – объявил Страж, капитулировав перед новой реальностью.

Но в его голосе теперь слышалось не просто повиновение, а… интерес.

Система столкнулась с новыми, неучтенными переменными, и ее аналитические модули работали на пределе, пытаясь просчитать алгоритм действий в условиях неизвестности.

Да, – просто согласился Лев.

Он посмотрел на свою спартанскую, стерильную комнату и впервые подумал, что она выглядела не как убежище, а как камера. Камера, дверь которой он теперь научился открывать не только наружу, но и внутрь себя.

И где-то там, внутри, за толстыми стенами страхов и травм, тихо зазвучал новый голос. Едва слышный, но настойчивый. Голос того, кем он мог бы стать. Не храброго. Не сильного. Но – связанного. С кем-то еще.

Он лег спать, и ему снова снились яблони. Но на этот раз они не были срублены. Они стояли, кривые и неказистые, усыпанные белоснежным цветом. А вокруг них, держась за руки, стояли те самые размытые лица из автобуса. И он был среди них.

Этот сон был еще страшнее, чем самый жуткий кошмар. Потому что он был о надежде. А надежда, как он знал, – это самая опасная вещь на свете. Она заставляет делать безумства. Выходить из дома. Искать связи. Верить.

И завтра он снова сделает это безумство. Ради нее. Ради себя. Ради той хрупкой веточки, что проросла сквозь бетон его одиночества.

Глава 23. Откат

Сон о яблонях оказался обманчивым. Утро пришло не с цветущей легкостью, а с тяжелым, свинцовым чувством в животе. Адреналин вчерашнего «подвига» окончательно выгорел, оставив после себя лишь жженый привкус страха и мышечную усталость, будто он не ездил в автобусе, а таскал мешки с цементом.

Анализ состояния: уровень кортизола повышен. Наблюдается тремор конечностей, легкая тошнота. Рекомендация: отмена всех запланированных активностей. Восстановительный режим.

Голос Стража звучал сухо, по-врачебному бесстрастно, но Лев уловил в нем едва заметное удовлетворение. Система фиксировала «откат» и торжествовала.

Я же говорила, – проскрипела Тень, выползая из щелей между половицами. – Напрасная трата сил. Сегодня ты не вынешь и нос из двери. И она поймет. Поймет, что ты ненадежный. Слабый.

Лев застонал, зарываясь лицом в подушку. Ему хотелось раствориться, исчезнуть. Мысль о новом выходе, о новом столкновении с враждебным миром вызывала физический спазм. Вчерашняя решимость казалась глупой, детской игрой в храбрость.

Но тогда, в глубине души, слабо шевельнулся Мальчик. А веточка? А рисунок? А она? Она же ждет.

Он заставил себя подняться. Движения были медленными, механическими. Ритуал утреннего чая занял в два раза больше обычного – пальцы не слушались, роняли ложку, заварка оказалась слишком крепкой и горькой. Он пил ее, морщась, чувствуя, как горечь проникает внутрь и смешивается с горечью стыда за свою слабость.

Он подошел к столу, открыл ящик. Засушенная веточка и рисунок лежали там, как улики, обличающие его в мимолетной храбрости. Он потрогал шершавую кору. «Держись, сосед». Это был не приказ. Это была просьба. Мольба.

Протокол выхода, – тихо, но четко произнес он мысленно.

Категорически не рекомендую, – тут же отозвался Страж. – Состояние нестабильно. Вероятность срыва – 92%.

Мы должны, – просто сказал Лев, уже одеваясь.

Он выбрал не самую темную рубашку. С едва заметной, в тонкую полоску, текстурой. Ничтожный, микроскопический бунт против собственной невидимости.

Путь до автобусной остановки был мукой. Каждый шаг давался с усилием. Каждый прохожий казался огромным, угрожающим. Он чувствовал себя голым, прозрачным, будто все видят его внутреннюю дрожь, его позорную слабость. Смотрите, смотрите все! Вчерашний «храбрец»! Сегодня он снова всего лишь жалкий паникер!

В автобусе он снова занял свое место. Сегодня там пахло мокрой собакой – кто-то вез своего питомца. Раньше бы этот запах вызвал приступ паники, ощущение заразы. Сегодня он лишь поморщился. Прогресс.

Он не пытался «проводить разведку» или «искать союзников». Он просто сидел, переживая свою тошноту и головокружение, заставляя себя дышать глубже. Его взгляд упал на водителя – того самого, который обычно смотрел вперед стеклянным взглядом. Сегодня водитель, пропуская женщину с коляской, кивнул ей и на секунду встретился взглядом с Львом в зеркале заднего вида. Кивок был безразличным, профессиональным. Но это был взгляд. Контакт. Микроскопический, но реальный.

Водитель автобуса отметил наше присутствие, – констатировал Страж, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность. – Угрозы не несет.

А Лев подумал: Он тоже здесь. Каждый день. В этой же клетке, что и я. Только его клетка – на колесах.

Это было новое ощущение. Не сочувствие сверху вниз, как к тем «несчастным персонажам» раньше. А чувство… общей участи. Разных, но одинаково запертых в своих ролях.

Он доехал до своей остановки. Вышел. И по дороге домой купил в ларьке у метро два пирожка с яблоком. Один себе. Один… ей.

Он положил пирожок в целлофановом пакете у своей двери. Просто положил и зашел в дом.

Через час он увидел, что пакета нет. А на его пороге стояла маленькая, старая фарфоровая чашечка с блюдцем. В чашечке лежало одна-единственная леденцовая карамелька в желтой обертке.

Никаких записок. Никаких слов. Просто чашка. И карамелька.

Лев взял чашку в руки. Фарфор был тонким, старинным, с позолотой по краю. Он представил, как она выбирала – что отдать? Что будет не жалко, но в то же время будет значимо? Он вдруг с болезненной остротой осознал, что где-то там – не абстрактная «старая соседка», а человек. Со своей историей, своими вещами, которые она берегла много лет. И она поделилась одной из них. С ним.

Он не выбросил карамельку и не спрятал чашку в дальний ящик. Он поставил ее на свою кухонную полку, рядом со своими чашками. Она смотрелась там инородно, чужеродно – хрупкая, почти антикварная вещица среди его утилитарной, безликой посуды.

И это было прекрасно.

Вечером он не рисовал одиноких лиц. Он попробовал нарисовать ту самую, единственную яблоню во дворе. Кривую, полузасохшую, но упрямо держащую на своих ветках несколько уцелевших листьев. И ему показалось, что сегодня линии выходят у него увереннее.

Откат был. Было тяжело. Унизительно тяжело. Но он его пережил. И на другой стороне этого отката его ждала не просто пустота. Его ждала фарфоровая чашечка.

Он лег спать и впервые за долгое время не ждал от ночи кошмаров. Он ждал утра. Чтобы снова попробовать. Может быть, завтра он не просто положит пирожок у двери. Может быть, он постучит.

Стук раздался на следующий день. Тихий, робкий, но абсолютно однозначный. Не в стену. В дверь.

Лев замер посреди гостиной, сковородка с остатками яичницы застыла в его руке. Сердце провалилось в пятки, а затем выпрыгнуло в горло, принявшись биться частой, сухой дробью. Весь воздух разом ушел из легких.

Код красный! – взвизгнул Страж, и его голос сорвался на цифровой истерику. Несанкционированное проникновение на периметр! Уровень угрозы максимальный! Рекомендую немедленное отступление в безопасную зону!

Это она! – прошептал Мальчик, и его голосок задрожал от восторга и ужаса. – Она пришла!

Наконец-то, – ядовито протянула Тень. Пришла за своей чашкой. Или чтобы посмотреть на диковинку поближе. Готовься, Левочка, сейчас ты ей так разочаруешься…

Стук повторился. Немного увереннее.

Лев стоял, парализованный. Ноги стали ватными, а в висках застучал молоточек. Он мысленно видел ее за дверью – старую, согбенную, с ее пронзительными глазами, которые сейчас увидят его. Увидят его немытую посуду в раковине, пыль на полках, панический ужас в глазах. Увидят его.

Не открывай, – завопил Страж. – Сделай вид, что тебя нет дома. Она уйдет. Она должна уйти.

Но пирожок… – слабо возразил Мальчик. – Мы должны…

ОТКРОЙ! – неожиданно проревела Тень, и в ее голосе была дикая, жаждущая зрелища радость. – Хочу посмотреть, как ты облажаешься!

Лев сделал шаг. Потом другой. Ноги едва слушались, двигались сами по себе, будто кто-то другой управлял его телом. Он подошел к двери, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Его рука сама потянулась к цепи, к замку. Скрип железа прозвучал оглушительно громко в тишине квартиры.

Он приоткрыл дверь, оставив цепочку. В щели между дверью и косяком возникло лицо. Не Анны Сергеевны.

Перед ним стояла девочка. Лет десяти. В розовой куртке, слишком яркой для этого серого дня, и с синими, почти инопланетными наушниками на шее. Из наушников доносился шипящий, бубнящий ритм.

Лев выдохнул, и это был странный звук – смесь облегчения и нового, еще более жуткого разочарования.

Девочка смотрела на него без страха, с практическим любопытством.

– Баба Аня просила, – сказала она громко, перекрывая музыку в своих наушниках. – Отнести.

Она протянула ему небольшой, затертый целлофановый пакет. Внутри что-то мелкое и круглое перекатывалось.

Лев молчал. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Баба Аня. Анна Сергеевна. Просила. Она попросила кого-то. Вовлекла в их молчаливый диалог постороннего.

Нарушение всех протоколов! – забился в истерике Страж. – Посторонний элемент в курсе контакта! Информация утечка!

Какая милая девочка! – щебетал Мальчик. Скажи ей спасибо!

Лев медленно, будто во сне, снял цепочку и открыл дверь чуть шире. Он взял пакет. Его пальцы коснулись пальцев девочки в розовых перчатках. Тактильный контакт. Мимолетный, безобидный. Он не умер.

– Спасибо, – просипел он, и его голос прозвучал хрипло и неестественно.

Девочка кивнула, уже разворачиваясь, погружаясь обратно в свой музыкальный кокон.

– Ага, – бросила она через плечо и скрылась за поворотом лестничного пролета.

Лев стоял в открытой двери, сжимая в руке пакет. Мир, обычно запертый за его дверью, вдруг ворвался в его прихожую – шумный, пахнущий чужими обедами и стиральным порошком, абсолютно безразличный к его панике.

Он резко захлопнул дверь, повернул ключ. Прислонился спиной к твердой деревянной поверхности, пытаясь отдышаться. В ушах звенело.

Она послала гонца, – констатировала Тень с леденящим удовлетворением. – Слишком брезгует приходить самой. Или боится. Правильно делает.

Но она передала нам что-то! – не сдавался Мальчик. Открывай! Открывай скорее!

Лев развязал узелок на пакете. Внутри лежали несколько старомодных леденцов-петушков на палочке и сложенный в несколько раз листок бумаги.

Он развернул листок. Бумага была тонкой, линованной, из блокнота. Почерк – аккуратный, старческий, с сильным нажимом.

«Сосед. Спасибо за пирожки.

Внучка заходила, угостила. Эти – ей не по нраву, а выбросить рука не поднимается. Может, вам придутся.

Насчет дерева. Приходили снова вчера. С бумагами. Говорят, решение уже есть.

Я не сдаюсь. И вы держитесь.

Ваша А.С.»

Лев перечитал записку дважды. Каждое слово отдавалось в нем странным эхом.

«Ваша А.С.» Она подписалась. Назначила ему место в своей вселенной. «Сосед». Не «молодой человек», не «гражданин». Сосед.

А потом его взгляд упал на фразу: «Приходили снова вчера. С бумагами».

Ледяная волна страха, совсем другой, не личной, а общей, накатила на него. Они не остановились. Они продвигаются. Бумаги. Решение. Ее тихий бунт обречен. Их бунт.

Он посмотрел на леденцы. Яркие, кричаще-желтые и красные, они казались абсурдным, нелепым артефактом из другого времени. Артефактом надежды, которую давили бульдозерами.

Он не сел в кресло. Он прошел на кухню, поставил чайник. Достал две чашки. Свою грубую, керамическую. И ее – фарфоровую, с позолотой. Положил в блюдце один из петушков.

Он ждал, пока закипит вода, и смотрел на эти две чашки, стоящие рядом. Разные. Очень разные. Но на одной территории. На одной кухне.

Он больше не боялся, что она придет. Он боялся, что они придут к ней. И этот страх была острее, чище и страшнее, чем все его прежние фобии.

Он должен был сделать следующий шаг. Не пирожком. Не леденцом. Чем-то настоящим. Но для этого нужно было выйти за рамки их молчаливого диалога. И это пугало больше, чем любая толпа в автобусе.

Чайник засвистел, разрывая тишину. Лев вздрогнул, но на этот раз не от страха, а от решимости. Она зрела в нем, эта решимость, медленно и трудно, как росток сквозь асфальт.

Глава 24. Охота за цветом.

Мысль о «настоящем» шаге жгла его изнутри, как непереваренный леденец. Она была абстрактной, пугающей и невероятно тяжелой. Что он мог сделать? Позвонить в какую-то инстанцию? Спросить у водителя автобуса? Последнее вызвало у него такую волну паники, что он едва не выронил фарфоровую чашку, которую мыл с почти ритуальной тщательностью.

Он понял, что его «разведка» не может ограничиваться пассивным наблюдением. Ему нужны были данные. Конкретные. Осязаемые. Как те бумаги, что показывали «они» Анне Сергеевне.

Источник информации – внешняя среда, – задумчиво, переходя в аналитический режим, произнес Страж. – Наиболее доступный и регулярный источник – маршрут №107. Но требуется изменение параметров наблюдения. Не эмоциональная оценка, а сбор данных.

Мы будем шпионить! – восхищенно прошептал Мальчик.

Мы будем собирать улики против самих себя, – мрачно поправила Тень. – Чем больше ты знаешь, тем большей мишенью становишься.

Но Лев уже не слушал. Он нашел старый блокнот с пожелтевшими листами. Раньше он записывал туда расписания автобусов, схемы движения, время наибольшего скопления людей. Теперь на чистой странице он вывел дрожащей рукой: «Наблюдение. Цель: идентификация угрозы».

Он не знал, что именно ищет. Может быть, знакомые лица тех, кто приходил к Анне Сергеевне? Машины с логотипами строительных компаний? Объявления о предстоящих работах? Все это казалось детской игрой, но это было действие. Не ожидание, а действие.

На следующий день он сел в автобус с блокнотом в кармане. Его руки потели, а сердце колотилось, но уже не только от страха. Адреналин исследователя, пусть и наивного, смешивался с адреналином жертвы.

Он сканировал улицы, пытаясь замечать детали, которые всегда игнорировал. Вот забор вокруг пустыря украшен граффити – чья-то попытка сопротивления унынию. Вот на остановке висит потрепанная реклама кафе с изображением гигантского бургера – яркое, вульгарное пятно в серости. Вот стайка школьников, их громкий, визгливый смех резал слух, но он заставил себя не отворачиваться, а просто зафиксировать: «Группа подростков. Шум. Эмоциональная агрессия низкой интенсивности».

Он чувствовал себя безумцем. Но это было его безумие. Осознанное. Выбранное.

Именно в этом состоянии обостренного, почти болезненного внимания он и увидел ЭТО.

Сначала это было просто пятно. Вспышка на периферии зрения, когда автобус, пропуская поток машин, замер на перекрестке. Яркое, кислотно-алое, не природное, а искусственное, кричащее. Его глаз, настроенный на серо-буро-коричневую гамму города, среагировал на него как на сигнал тревоги.

Неопознанный объект, – мгновенно среагировал Страж. – Яркий цвет. Высокий риск привлечения внимания. Источник?

Лев повернул голову, ищуще вглядываясь в боковую улицу.

Ее не было видно целиком. Он увидел только открытую дверь старого «Жигуленка», а из нее – длинную, стройную ногу в алом сапожке на длинном каблуке. Не просто красном, а именно алом. Ядовитом, дерзком, невозможном. Ботинок был снят, и девушка – он понял, что это девушка, по изгибу щиколотки – сидя в машине, что-то поправляла на второй ноге.

Это длилось секунды три. Потом светофор сменился, автобус рванул с места, и видение исчезло, оставив после себя лишь ослепительный след на сетчатке.

Лев заморгал, пытаясь очистить взгляд. Внутри все звенело.

Что это было? – прошептал Мальчик, ошеломленный.

Галлюцинация, – сразу заключила Тень. – От переутомления. Яркие пятна. Скоро начнутся голоса. О, подожди, они уже есть.

Объект не представляет непосредственной угрозы, – подвел итог Страж, но без привычной уверенности. – Однако его аномальная яркость нарушает стандартный визуальный фон и может являться отвлекающим маневром.

Но Лев уже не слушал. Он смотрел в окно, но больше не видел ни граффити, ни рекламы. Он видел только тот алый цвет. Он горел у него в мозгу, как клеймо. Это был цвет, который не пытался слиться с серостью. Он бросал ей вызов. Он существовал вопреки.

Он не записал это в блокнот. Как можно записать такое? «13:45. Наблюдал алый ботинок. Эмоциональный отклик: замешательство».

Остаток пути он провел в странном, отрешенном состоянии. Мысли о Анне Сергеевне, о бульдозерах, о его миссии куда-то отступили, потесненные этим навязчивым образом. Он ловил себя на том, что ищет глазами в толпе на тротуарах еще один проблеск этого цвета. Но его не было. Казалось, весь город сговорился и спрятал от него эту аномалию.

Вернувшись домой, он не стал пить чай. Он подошел к мольберту, до которого не дотрагивался несколько дней. Взял пастель. Не свою обычную, сдержанную гамму – охру, умбру, серую. Он порылся в коробке и нашел тот самый цвет. Ярко-алый, почти оранжевый. Тот, что он всегда игнорировал, считая его вульгарным, кричащим, чужим.

И он начал рисовать. Не ногу. Не ботинок. Он рисовал пятно. Абстрактное, размытое, но невероятно интенсивное по цвету. Оно горело на белом листе, как рана, как вспышка, как сигнальный огонь.

Он не понимал, что делает. Он просто чувствовал жгучую необходимость зафиксировать этот взрыв цвета в своем монохромном мире.

Когда он закончил, он отступил на шаг. Пастельное пятно смотрело на него, слепое и безформенное, но полное невероятной, дикой энергии.

Бесполезная трата ресурсов, – сказал Страж, но как-то вяло.

Красиво, – мечтательно произнес Мальчик.

Предвестник, – прошептала Тень, и в ее голосе впервые не было яда, а было нечто похожее на суеверный страх. – Она всегда приходит в ярких цветах. Чтобы заманить. Чтобы ослепить. Чтобы сжечь.

Лев не ответил. Он смотрел на свое творение и чувствовал, как в нем что-то перестраивается. Его «разведка» обрела новую, неожиданную цель. Он все еще должен был помочь Анне Сергеевне. Но теперь он также должен был снова увидеть это. Алый цвет. Узнать, что он значит. Кто его носит.

На следующий день он сел в автобус на пятнадцать минут раньше. И ехал не до своей обычной остановки, а дальше, туда, где видел ту машину, тот перекресток.

Он ничего не нашел. Ни «Жигулей», ни алого пятна. Только обычную серую улицу.

Но он не расстроился. Он теперь искал. И впервые в жизни его поиск был направлен не на угрозу, а на что-то иное. Неизвестное. Пугающее, но манящее.

Он смотрел в окно, и его взгляд, всегда опущенный в пол или устремленный внутрь себя, теперь блуждал по толпе, выискивая вспышки цвета. И мир вокруг будто начал потихоньку отвечать ему. Он заметил, что желтый цвет куртки курьера – не просто желтый, а лимонный. Что даже в сером асфальте есть десятки оттенков.

Он все еще боялся. Его руки все еще потели, а горло сжималось в знакомом спазме. Но к страху теперь примешивался азарт охотника. Охотника за цветом.

И он знал, что рано или поздно он его найдет.

Глава 25. Алый шарф.

Охота за цветом стала его новой навязчивой идеей. Блокнот «разведки» для Анны Сергеевны лежал забытым, его страницы пустовали. Теперь он заполнял другой блокнот – маленький, карманный, куда он старался зарисовывать цветовые вспышки, которые удавалось поймать взглядом. Желтый зонт девочки. Фиолетовые шнурки на кроссовках курьера. Мир, который раньше был монохромным полотном угроз, начал проступать сквозь серую пелену, как проявившаяся фотография.

Он все так же боялся. Каждый выход был пыткой. Но теперь у пытки была цель – не просто выжить, а собрать коллекцию. Коллекцию доказательств того, что кроме страха и уныния в этом городе есть что-то еще. Что-то яркое, живое, неподконтрольное «им».

Бесполезная трата когнитивных ресурсов, – ворчал Страж, но его протесты становились все формальнее, будто система смирилась с этой новой, нелогичной переменной

Мы как коллекционеры! – радовался Мальчик.

Коллекционеры собственной гибели, – шипела Тень, но и ее яд будто потерял концентрацию. Ее пугала эта новая, тихая одержимость Льва. Она не могла ее классифицировать.

Лев ездил на автобусе по новому, удлиненному маршруту. Тому, где видел тот самый алый ботинок. Он выходил на разных остановках, бродил по соседним улицам, чувствуя, как паника висит на нем тяжелым плащом, но не останавливается. Он искал. Его взгляд, всегда опущенный вниз, теперь блуждал по лицам, по фигурам, выискивая заветный цвет.

И вот, спустя неделю тщетных поисков, он его увидел. Снова мельком. Не ботинок. На этот раз – шарф. Ярко-алый, развевающийся на ветру, как флаг. Он был на высокой, стройной девушке, которая шла по противоположной стороне улицы, заложив за ухо прядь темных волн. Она была слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но в ее походке была какая-то летящая уверенность. Она не шла – она неслась сквозь толпу, и толпа расступалась перед этим алым штандартом.

Лев замер у окна, вцепившись в поручень.

Объект идентифицирован, – голос Стража прозвучал с новым, странным оттенком – не тревоги, а почти уважения. – Алый аксессуар. Внешние параметры соответствуют предыдущему наблюдению. Высокая скорость перемещения. Низкая вероятность повторного визуального контакта.

Догони! – взмолился Мальчик.

Да, догони, – с неожиданной яростью прошипела Тень. – Подойди ближе. Убедись, что она не ангел. Убедись, что у нее есть клыки.

Но автобус тронулся, увозя его в противоположную сторону. Алый шарф скрылся за поворотом, оставив после себя лишь щемящее ощущение упущенной возможности и странную, горьковатую уверенность: она существует. Она не мираж.

С этого дня его охота приобрела новое качество – целенаправленность. Он уже не просто искал яркие пятна. Он искал Ее. Девушку с алым акцентом. Его маршруты стали еще более причудливыми, время поездок – плавающим. Он был готов на любые жертвы, лишь бы увеличить шанс.

Анна Сергеевна заметила его отсутствие. Как-то раз, выходя, он обнаружил на своем пороге не угощение, а записку, написанную на обрывке газеты: «Сосед. Вы пропали. Все в порядке?» Он не ответил. Не мог объяснить. Его миссия по спасению дома вдруг показалась ему мелкой, сиюминутной по сравнению с этой новой, всепоглощающей тягой.

Он чувствовал себя предателем. Но остановиться не мог. Она – девушка с алым цветом – стала для ним символом. Символом того, что за пределами его клетки существует жизнь. Не серая, не покорная, а яркая, дерзкая, настоящая.

И он знал, что это болезнь. Новая, странная форма его безумия. Но в этой болезни была какая-то дикая, болезненная сладость.

Наконец, удача улыбнулась ему. Он стоял на своей обычной остановке, но в необычное время – вечером, когда автобусы ходили реже, а люди были другими – уставшими, задумчивыми. Он уже почти отчаялся и собирался уходить, как вдруг увидел знакомый силуэт на другой стороне улицы. Высокий, стройный, с длинным черным чехлом за спиной. И на шее – тот самый алый шарф.

Цель, – прошептал Страж, и его голос был похож на щелчок затвора фотоаппарата.

Она! – закричал Мальчик.

Лев застыл, не в силах пошевелиться. Он видел, как она подняла руку, останавливая попутную машину. Такси. Она уедет. Снова уйдет.

И тогда с ним случилось нечто невозможное. Его ноги сами понесли его вперед. Он не думал, не анализировал риски. Он просто бежал через дорогу, не глядя на светофор, на гудки машин. Его сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Он должен был… он не знал, что. Просто увидеть ее ближе. Услышать ее голос. Убедиться, что она дышит.

Он добежал до тротуара как раз в тот момент, когда она открывала дверь такси. И их взгляды встретились.

Всего на секунду. Ее глаза были цвета лесной тени, глубокие, с золотистыми искорками. В них не было ни удивления, ни страха, ни любопытства. Была лишь легкая, мгновенная оценка – и все. Она скользнула в салон, дверь захлопнулась, и машина тронулась с места.

Лев стоял, задыхаясь, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он видел ее. Видел ее лицо. Оно было не ангельским и не демоническим. Оно было… живым. Усталым. Реальным.

И тогда он почувствовал это. Не боль. Не разочарование. А нечто иное. Острую, режущую, невыносимую нежность. И дикий, животный ужас от того, что эта хрупкая, реальная девушка с усталыми глазами существует в том же мире, что и бульдозеры, и бумаги, и его собственное безумие.

Он повернулся и побрел обратно к остановке. Автобус, который он ждал, ушел. Он опоздал. Но ему было все равно.

Он достал свой блокнот и на чистой странице дрожащей рукой вывел: «Алый шарф. Лесные глаза. Усталость». И поставил дату.

Охота закончилась. Объект был идентифицирован. И теперь он знал, что его задача изменилась. Он должен был не просто найти ее снова. Он должен был защитить это хрупкое, алое пятно в сером мире. Защитить любой ценой.

Даже если этой ценой будет он сам.

Глава 26. Координаты общего поля боя

Следующие несколько дней Лев провел в состоянии лихорадочного бездействия. Он не выходил. Не ездил в автобусе. Он сидел в своей комнате и смотрел на тот рисунок – алое пятно пастели. Теперь у пятна были глаза. Цвета лесной тени. И усталость.

Он понимал, что его поведение – это новый виток безумия. Новый изощренный способ саморазрушения. Он подменил одну навязчивую идею – страх – на другую, еще более опасную – одержимость незнакомкой.

Она не ангел, – не унималась Тень. – У нее свои проблемы. Своя жизнь. В которой тебе нет места. Ты – призрак. Навязчивый взгляд из автобусного окна. И все.

Но мы видели ее! – спорил Мальчик. – Она настоящая!

И поэтому она уязвима, – подвел итог Страж, и в его голосе впервые прозвучала не тревога, а нечто похожее на стратегическое планирование. – Наблюдение переходит в новую фазу. Фазу оценки угроз для объекта.

Именно это и пугало Льва больше всего. Его страх за себя постепенно, но неумолимо трансформировался в страх за нее. Он видел, что творится на улицах. Видел равнодушие, агрессию, разруху. И он знал, что что-то такое яркое, такое хрупкое, как она, не может быть в безопасности в этом мире.

Он снова открыл блокнот Анны Сергеевны. Его миссия обрела новый смысл. Он должен был сделать этот мир хотя бы чуточку безопаснее. Для нее. Чтобы, когда он снова встретит ее (а он верил, что встретит), за ее спиной не было бульдозеров.

Он снова начал ездить по своему старому маршруту. Но теперь его взгляд был обострен до предела. Он искал не только алый цвет. Он искал признаки той системы, что угрожала и ему, и Анне Сергеевне, и, возможно, ей.

И он начал замечать детали. Машины с определенными номерами, припаркованные у районной управы. Людей в одинаковых касках, заходящих в кафе на углу. Объявления о «благоустройстве» с одними и теми же логотипами.

Он записывал все. Аккуратно, педантично. Его внутренний Страж был на седьмом небе от такой возвращенной системности.

Как-то раз, возвращаясь вечером, он увидел Анну Сергеевну. Она сидела на скамейке у подъезда, что было для нее редкостью, и смотрела куда-то в сторону заката. Рядом с ней на асфальте валялся окурок.

Лев замедлил шаг. Он должен был пройти мимо. Вернуться в свою берлогу. Но он остановился.

Избегай прямого контакта, – предупредил Страж.

Она выглядит грустной, – прошептал Мальчик.

Лев сделал шаг к ней. Потом другой. Его тень упала на нее.

Анна Сергеевна медленно подняла на него голову. Ее глаза были уставшими, но в них не было удивления.

– Сосед, – хрипло произнесла она. – А я уж думала, вас на дачу увезли.

– Нет, – просипел Лев. Голос снова подвел его, выдавив лишь один слог.

Она кивнула, будто этого было достаточно. Помолчала. Потом ткнула тростью в окурок у своих ног.

– Гадят. Как не люди. Раньше хоть урны были.

Лев посмотрел на окурок. Потом на ее руки, сжимающие трость. Старые, в синих прожилках, но все еще крепкие руки.

Он не подумал. Он наклонился, поднял окурок, понес его к ближайшей урне. Действие было простым, механическим. Но когда он вернулся, он увидел, что Анна Сергеевна смотрит на него с каким-то странным, новым выражением.

– Спасибо, – сказала она просто. И добавила, глядя куда-то мимо него: – Они вчера опять были. Суд какой-то прислал бумагу. Я не все поняла. Говорят, решение окончательное.

Лев замер. Ледяная волна страха снова накатила на него. Но на этот раз это был чистый, ясный страх. Не за себя. За нее. За ее дом. За ту частичку хрупкого, неправильного мира, которая еще оставалась.

– Надо… бороться, – выдавил он, и каждое слово давалось с огромным трудом.

Анна Сергеевна усмехнулась, коротко и горько.

– Я стараюсь, сосед. Стараюсь. Но я уже старая. А они – сильные.

Она поднялась с скамейки, опираясь на трость.

– Вы держитесь там. Ладно?

Она ушла в подъезд, оставив его одного в наступающих сумерках.

Лев стоял и смотрел ей вслед. И впервые он не чувствовал себя беспомощным. Он чувствовал себя… нужным. Ей нужна была его помощь. Его странная, уродливая, но помощь.

Он поднял голову и посмотрел на небо, где зажигались первые звезды. Где-то там, в этом городе, была девушка с алым шарфом. И здесь, в этом доме, была старуха, которая не сдавалась. И он был между ними. Связующее звено. Страж. Не своего страха, а их надежды.

Он вошел в дом, и тишина встретила его не как враг, а как союзник. Впервые за долгие годы у него была цель. Не побег. Не выживание. А защита.

И это было страшнее всего на свете. И прекраснее.

Глава 27. Крушение маяка

Дни слились в череду однообразного напряжения. Лев продолжал свои «миссии» – теперь двойные. Утром он ездил по удлиненному маршруту, выискивая в серой толпе вспышку алого цвета, живое доказательство того, что мир не окончательно умер. Днем – вел «разведку» для Анны Сергеевны, выслеживая признаки системы, которая медленно, но верно сжимала кольцо вокруг их дома.

Его блокноты заполнялись. В одном – бессистемные, лихорадочные зарисовки: «09:17 – желтый шарф у библиотеки», «11:05 – рыжие волосы, остановка «Парковая». В другом – сухие, выстраданные заметки: «Грузовик с логотипом «Северный ветер» – номер х927хх. Припаркован третьи сутки», «Мужик в синей каске – заходит в кафе «Рассвет» каждый день в 13:00».

Он чувствовал себя двойным агентом, ведущим две войны одновременно. Одна – за сохранение хрупкого, яркого, что он случайно обнаружил в мире. Другая – против безликой машины, стремившейся стереть все неправильное, индивидуальное, живое.

Его внутренний комитет был в расколе. Страж, видя системность в сборе данных для Анны Сергеевны, постепенно переключался на эту задачу, находя в ней знакомую логику угроз и контрмер. Мальчик же жил охотой за цветом, каждую поездку превращая в волшебную сказку с потенциальной принцессой в конце. Тень бубнила что-то о самообмане и грядущем разочаровании, но ее голос терял силу, заглушаемый простым, физическим увлечением Льва.

Он стал замечать больше, чем просто цвет. Он начал улавливать закономерности. Увидел, что девушка с алыми акцентами (он уже допускал, что их может быть несколько, но в сердце верил в одну-единственную) чаще всего появлялась в районе консерватории. Что она носила с собой длинный черный чехол – вероятно, от музыкального инструмента. Что двигалась она всегда с какой-то целеустремленной легкостью, будто знала свой путь наперед и не сомневалась в нем.

Он начал вычислять ее расписание. Это было страшной, сладкой игрой. Он составлял графики, строил маршруты, как когда-то строил схемы своих побегов. Только теперь он не бежал от угрозы, а шел навстречу… чему? Он сам не знал. Увидеть ее снова? Услышать? Прикоснуться? Мысль о прикосновении вызывала такую бурю паники и стыда, что он гнал ее прочь, как кощунственную.

Однажды он просчитался. Просидел на остановке возле консерватории два часа в холодный, промозглый день. Она не появилась. Разочарование было таким острым, физическим, что его затошнило. Он побрел к автобусной остановке, чувствуя себя опустошенным, обманутым. Его ритуал был нарушен. Его вера – поколеблена.

И тогда он увидел ее. Не на тротуаре. В автобусе. В его автобусе. На его маршруте.

Она сидела у окна на втором этаже, в самом конце салона. В наушниках. И на коленях у нее лежал тот самый алый шарф, свернутый в небрежный комок. Яркое, кричащее пятно на фоне серого пальто и серого дня.

Лев замер на ступеньках, вцепившись в поручень. Мир сузился до размеров автобусного прохода. Звуки отступили, превратившись в глухой, непрерывный гул. Он видел только ее. Профиль. Прямой нос. Пухлые губы, поджатые в сосредоточенности. Длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеку.

Объект идентифицирован, – голос Стража прозвучал с металлической четкостью. – Совпадение с предыдущими описаниями 98%. Местоположение: наш автобус. Уровень угрозы… – Страж замолчал, его процессор явно завис, перебирая категории. Угрозы для нее? От нее? Для нас?

Она здесь! – завопила Тень, и в ее голосе была ликующая ярость. – Во плоти! Подойди ближе! Посмотри, как она на самом деле обыкновенна! Как у нее прыщик на подбородке!

Лев не двигался. Его ноги стали ватными. Дыхание перехватило. Он стоял, как идиот, посреди прохода, пока другие пассажиры с раздражением обходили его.

Она подняла глаза от телефона. Взгляд ее скользнул по салону, ни на ком не задерживаясь. Прошелся по его лицу – и тут же вернулся к экрану. Никакого узнавания. Никакого интереса. Он был для нее частью интерьера. Еще одним серым пятном.

Это было больнее, чем если бы она посмотрела с отвращением. Это было полное, абсолютное безразличие.

Лев пошатнулся. Его миссия, его охота, его вера – все рассыпалось в прах в одно мгновение. Он был никем. Призраком. И его одержимость была жалкой, смешной иллюзией.

Он развернулся и, спотыкаясь, побежал вниз по лестнице. Выскочил на очередной остановке, не глядя, куда. Побежал по улице, задыхаясь, чувствуя, как горячие слезы позора заливают лицо.

Он прибежал домой, в свою берлогу, и рухнул на пол в прихожей. Его трясло. Внутри все выло от боли и унижения.

Вот он, твой идеал, – рычала Тень. – Даже не заметила тебя. Ты для нее – воздух. Пустое место.

Может, она просто задумалась? – слабо попытался возразить Мальчик, но его голосок утонул в хаосе.

Рекомендую полную изоляцию, – выдавил Страж. – Контакт признан нецелесообразным. Опасным для психической стабильности.

Лев лежал на холодном полу и смотрел в потолок. Он хотел умереть. Исчезнуть. Стереть с лица земли позор своего существования.

Но потом его взгляд упал на фарфоровую чашку на полке. Чашку Анны Сергеевны. Рядом с ней лежал последний леденец-петушок.

«Держитесь, сосед».

Он поднялся. Подошел к полке. Взял чашку. Фарфор был холодным и гладким. Настоящим.

Она не обязана была его замечать. Она была живым человеком. Со своей жизнью, своими заботами. Его одержимость была его проблемой. Его безумием.

Но его обещание Анне Сергеевне… оно было другим. Оно было реальным. Оно касалось не призрака, а плоти и крови. Дома. Дерева. Ее глаз, уставших от борьбы.

Он поставил чашку на место. Вытер лицо рукавом.

Охота окончена, – тихо сказал он своим внутренним голосам. – Это было безумие.

Наступила тишина. Даже Тень примолкла.

Теперь есть только одна миссия, – продолжил он. – Помочь ей. Настоящей.

Он подошел к столу, взял блокнот с «разведданными» и открыл его на чистой странице. Он больше не искал алый цвет. Он искал слабые места в системе. И он знал, что найдет их. Потому что у него теперь была причина. Не эфемерная, не призрачная. А настоящая.

Он не знал, увидит ли он ее снова. Девушку с алым шарфом. Возможно, и нет. Но если увидит… он не будет бежать. И не будет подходить. Он просто будет знать, что где-то в этом сером мире есть яркие пятна. И что он должен защищать ту частичку мира, которая ему доступна. Чтобы эти пятна могли существовать. Чтобы они не погасли.

Он взял карандаш. Его рука дрожала, но линия получилась четкой. Он начал составлять план. План атаки. План защиты. Его личный, тихий бунт.

И впервые за долгое время он чувствовал себя не жертвой. Не наблюдателем. А солдатом. Пусть неумелым, пусть испуганным. Но солдатом.

И это было начало.

Глава 28. Партизанская картография

План был простым и безумным. Как и все гениальное. Лев решил стать тенью. Не тенью, которая прячется, а тенью, которая наблюдает за теми, кто наблюдает за ними.

В следующий вторник он не пошел на свой удлиненный маршрут. Он устроился на скамейке в сквере напротив своего дома, за газетой. Газета дрожала в его руках. Каждый звук, каждый шаг за спиной заставлял его вздрагивать. Ненадежное укрытие, – фиксировал Страж. Вы в поле зрения. Рекомендую отступить. Но Лев не отступил. Он ждал.

Ровно в 10:15 серый микроавтобус подъехал к дому. Из него вышли двое – мужчина в синей униформе с планшетом и женщина в строгом костюме. Они позвонили в домофон Анны Сергеевны.

Лев замер, стараясь дышать тише. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно через всю улицу. Он видел, как Анна Сергеевна открыла дверь. Как они о чем-то поговорили. Как она, сгорбившись, пропустила их внутрь.

Он не видел, что происходило дальше. Но он видел микроавтобус. И его номер. И логотип на дверце – стилизованное изображение когтя, сжимающего земной шар. «Грифон-Инвест».

Они пробыли внутри сорок семь минут. Когда они вышли, лицо женщины было невозмутимым, мужчина что-то бодро записывал в планшет. Анна Сергеевна стояла в дверях, и даже издалека Лев увидел, как она потерла ладонью висок – жест усталости и безнадежности.

Когда микроавтобус уехал, Лев еще минут десять сидел на скамейке, не в силах пошевелиться. Адреналин отступал, оставляя после себя слабость и жгучую ярость. Они пришли к ней. В ее дом. Нарушили ее границы. Ее хрупкий, выстраданный покой.

Он поднялся и, не глядя по сторонам, побрел к ее дому. Остановился у ее двери. Взял из кармана тот самый леденец-петушок и положил его на пол. Рядом на клочке бумаги написал: «Грифон-Инвест. Серый микроавтобус, номер х927хх. Вторник, 10:15». И сунул записку под дверь.

Он не ждал ответа. Он просто сделал то, что должен был сделать. Передал информацию. Дал ей знать, что она не одна. Что за ними наблюдают.

Вернувшись в квартиру, он сел за компьютер. Его пальцы дрожали, набирая в поисковике «Грифон-Инвест». Нашел сайт. Лоснящийся, дорогой, с фотографиями улыбающихся менеджеров и сияющих стеклобетонных громадин. «Строим будущее!», «Новый стандарт комфортной жизни!». От этих фраз тошнило.

Он копал глубже. Нашел форумы. Жалобы жильцов из других их домов на трещины в стенах, на потопы, на отключение воды. Нашел несколько статей в местных газетах о сомнительных сделках с землей. Вся информация была разрозненной, как кусочки мозаики, из которой невозможно сложить картину.

Но это было что-то. Начало.

Он лег спать, и ему снились не кошмары. Ему снилась карта. Карта их района, испещренная красными линиями – маршрутами серого микроавтобуса. И он шел по этим линиям, невидимый, как тень, собирая улику за уликой. А где-то вдалеке, на другой карте, существовало другое, алое пятно. Девушка с шарфом. Она шла своей дорогой, и он не мешал ей. Он просто знал, что она есть. И этого пока было достаточно.

Его бунт был тихим. Негероическим. Он состоял из записок под дверью, номеров машин и расшифрованных стуков в стену. Но это был его бунт. И он только начинался.

Глава 29. Мантра цвета

План был. Собранные данные лежали стопкой на столе, испещренные пометками, стрелками, вопросительными знаками. «Грифон-Инвест». Номера машин. Время визитов. Распечатки с форумов, где люди под вымышленными именами делились своим страхом и бессилием. Это был арсенал. Жалкий, бумажный, но арсенал.

Лев перечитывал его снова и снова, пытаясь найти слабое место, ту самую трещину в броне системы, куда можно было бы вставить клин. Но чем больше он смотрел, тем монолитнее казалась стена, которую им предстояло штурмовать. Это была война Давида с Голиафом, где у Давида не было даже пращи – лишь горсть речных камешков и дрожащие от страха руки.

Анализ вероятности успеха: 0,03%, – голос Стража звучал плоским, лишенным всяких эмоций. Рекомендация: прекратить бессмысленную трату ресурсов. Сконцентрироваться на выживании.

Но мы должны попробовать! – упрямо твердил Мальчик. – Для бабы Ани!

Попробуй, – ядовито шипела Тень. – Стукнись головой о стену. Посмотри, что останется от твоих камешков. Посмотри, что останется от тебя.

Лев встал из-за стола. Его спина заныла от долгого сидения в одной позе. Он подошел к окну. На улице шел дождь – мелкий, назойливый, превращающий мир в грязную акварель. Он видел крышу дома Анны Сергеевны, ее старый, покосившийся сарайчик. Часть его мира. Часть его крепости.

Он не мог сконцентрироваться только на выживании. Потому что выживание без смысла – это и есть та самая клетка для косатки. Бессмысленное плавание по кругу в ожидании конца.

Ему нужен был выход. Не из дома – из собственной головы. Ему нужно было на время забыть о «Грифоне», о микроавтобусах, о трещинах в стенах. Ему нужно было… увидеть что-то яркое.

Мысль пришла сама собой, тихая и настойчивая. Не охота. Не преследование. Просто… наблюдение. Как раньше. Но с новой целью – не коллекционировать угрозы, а искать доказательства жизни. Доказательства того, за что стоит бороться.

Он оделся механически, не думая о выборе одежды. Вышел из дома. Дождь тут же принялся засыпать ему лицо колючими иглами. Он натянул капюшон, опустил голову и зашагал к остановке.

Автобус подъехал почти сразу. Он вошел, нащупал привычное место на втором этаже. Сел, уткнулся лбом в холодное стекло. Сегодня он не вел записей. Не сканировал толпу на предмет угроз. Он просто смотрел в окно, позволяя картинам проплывать мимо, как кадрам немого кино.

Люди. Сотни людей. Каждый со своей болью, своей надеждой, своей маленькой войной. Женщина, старательно красящая губы ярко-красной помадой в отражении витрины. Парень, заливисто смеющийся в телефон. Старик, кормящий голубей крошками хлеба из кармана пальто. Мир был не только серым. Он был цветным. Живым. Упрямым.

И посреди этого потока жизни он увидел Ее.

Не мельком. Не случайно. Автобус замедлил ход на светофоре, и она оказалась прямо напротив его окна, по другую сторону улицы. Она стояла под зонтом – не алым, а темно-синим, – но на шее у нее был тот самый шарф. Яркий, как капля крови на сером асфальте.

Она что-то искала в сумке, нахмурив брови. Потом нашла, достала телефон, поднесла к уху. И… улыбнулась. Широкая, открытая, совсем не такая, как на прошлой их мимолетной встрече. Улыбка осветила все ее лицо, сделала его человечным, доступным, почти родным.

Лев замер. Он не прятался. Не отводил взгляд. Он просто смотрел. И в этот раз не было ни страха, ни стыда, ни одержимости. Было лишь тихое, щемящее удивление. Вот она. Живая. Реальная. Со своей жизнью, своей радостью, своими проблемами. Не символ. Не призрак. Человек.

Объект… – начал Страж и замолчал.

Она улыбается, – прошептал Мальчик, и в его голосе был восторг.

Кому-то другому, – добавила Тень, но уже без прежней ярости, констатируя факт.

Светофор сменился. Автобус тронулся. Ее фигура поплыла назад, уменьшаясь, растворяясь в толпе.

Лев не почувствовал боли. Не почувствовал желания бежать за ней. Он чувствовал… спокойствие. Странное, непривычное спокойствие.

Она была где-то там. И она улыбалась. И, возможно, где-то еще кто-то улыбался. И Анна Сергеевна, получив его записку, на секунду почувствовала себя не одинокой. И водитель этого автобуса, может быть, вечером обнимет своих детей.

Мир был огромным и жестоким. Но в нем были алые шарфы и улыбки незнакомцев. И ради этого стоило бороться. Не ради великой победы. Ради этих маленьких, хрупких моментов.

Он вышел на своей остановке. Дождь почти прекратился. Он зашел в тот самый ларек у метро и купил два пирожка с яблоком. Один себе. Один – ей. Анне Сергеевне.

Он положил пирожок у ее двери, как всегда, без стука. И почувствовал, что делает это не из чувства долга или страха. А потому что хочет. Потому что это стало частью его ритуала. Частью его жизни.

Вернувшись в квартиру, он подошел к столу. К стопке бумаг о «Грифоне-Инвест». Он не отшвырнул их. Не сжег. Он аккуратно сложил их в папку и убрал в ящик.

План никуда не делся. Война не закончилась. Она просто отложилась. Потому что солдату иногда нужно отдышаться. Вспомнить, за что он воюет.

Он подошел к мольберту, снял тот лист с алым пятном. Посмотрел на него. Потом взял угольный карандаш и осторожно, линию за линией, начал прорисовывать контуры. Неясные, размытые, но уже угадывались очертания… лица. Улыбки. Жизни.

Охота закончилась. Началось что-то другое. Что – он еще не знал. Но впервые за долгие годы он был готов это узнать.

Глава 30. Касание

Дождь барабанил по крыше автобуса, выстукивая монотонный, убаюкивающий ритм. Лев сидел у окна, пальцы автоматически сжимали и разжимали красный карандаш в кармане – его талисман, его якорь. Сегодня не было миссии. Не было «охоты». Было только пустое, выжженное пространство внутри, оставшееся после краха его иллюзий. Он смотрел на мир за стеклом, но не видел его. Он видел собственное отражение – бледное, искаженное каплями лицо призрака.

Рекомендуется вернуться к базовому протоколу наблюдения, – настойчиво твердил Страж. – Сканирование окружающей среды снижает уровень тревожности. Сектор А: женщина с ребенком. Оцените уровень угрозы.

Скучно, – хныкал Мальчик. – Все серое. Хочу увидеть что-то цветное.

Цветного больше не будет, – бубнила Тень. – Ты все сжег. Осталась только пыль.

Автобус, шипя, остановился. Двери раскрылись, впуская порцию влажного, холодного воздуха и несколько новых пассажиров. Лев машинально поднял взгляд, отрабатывая давнюю привычку – оценивать, классифицировать, обезличивать.

И замер.

Она вошла.

Не на остановке у консерватории. Не мельком на тротуаре. Она вошла в его автобус. В его пространство.

Сначала он увидел алый шарф. Яркий, мокрый от дождя, свернутый в руках, а не на шее. Потом – длинный черный чехол, перекинутый через плечо. Виолончель. И только потом – ее саму.

Она просканировала салон взглядом, ища свободное место. Ее взгляд скользнул по нему, и на долю секунды – всего на долю – задержался. Не с узнаванием. С легким, мгновенным любопытством к одинокому мужчине у окна. Или, может быть, к месту рядом с ним.

Код красный! – взвизгнул Страж, и его голос сорвался на цифровой истерике. Несанкционированное вторжение! Немедленная эвакуация!

Она здесь! – завизжал Мальчик. Смотри! Смотри!

Вот и встреча, – прошипела Тень, и в ее голосе зазвучал сладкий, ядовитый триумф. – Ну что, герой? Готов к диалогу?

Лев не мог пошевелиться. Паралич был полным. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, стучит в висках. Его ладони вспотели. Дыхание перехватило.

Она сделала шаг в его сторону.

Ее движение было нерешительным. Она снова посмотрела на свободное место рядом с ним, потом на чехол за спиной, явно оценивая, поместится ли.

Не двигаться, – выдавил Страж. Притворись спящим. Смотри в окно. Стань невидимкой.

Нет! – взмолился Мальчик. Подвинься! Уступи место!

Пусть подойдет ближе, – сладострастно прошептала Тень. – Пусть увидит твой ужас. Пусть почувствует твое безумие.

Лев не сделал ни того, ни другого. Он просто сидел, окаменевший, и смотрел, как она приближается. Он видел каждую деталь. Капли дождя, застрявшие в ее волосах. Легкую усталость вокруг глаз. Пятно от кофе на рукаве темного пальто. Она была не идеальной картинкой из его альбома. Она была живой. Реальной. И от этого было еще страшнее.

Она остановилась перед ним. Пахло мокрой шерстью, древесиной от чехла и чем-то еще – легким, цветочным, ее.

«Извините, – сказала она. Голос был ниже, чем он представлял, немного хрипловатый, уставший. – Это место свободно?»

Звук ее голоса ударил по нему, как электрический разряд. Он кивнул. Слишком резко, слишком нервно. Его шея затрещала.

Она улыбнулась – вежливой, уставшей улыбкой – и опустилась на сиденье рядом. Чехол с виолончелей она поставила между ног, стараясь не задеть его. Между ними оставалось сантиметров тридцать. Целая пропасть.

Лев вжался в свое сиденье, стараясь занять как можно меньше места. Он смотрел прямо перед собой, чувствуя, как горит его щека, обращенная к ней. Он чувствовал ее тепло. Слышал ее дыхание.

Анализ: угрозы нет, – бормотал Страж, но его голос был сбит с толку. Поведение нейтральное. Вероятность конфликта – низкая. Но… присутствие… дестабилизирующий фактор…

Она пахнет медом, – прошептал Мальчик. И дождем.

Тесно, – сказала Тень. Слишком тесно. Скоро ей станет душно. Она посмотрит на тебя и увидит… увидит всё.

Автобус тронулся. Они качнулись, и ее плечо на мгновение коснулось его плеча. Легкое, случайное прикосновение. Лев вздрогнул, как от удара.

«Простите,» – сказала она, отодвигаясь.

Он снова кивнул, не в силах издать ни звука. Горло было сжато тисками.

Она достала телефон, начала что-то читать. Он сидел неподвижно, весь превратившись в слух, в обоняние, в одно большое, гиперчувствительное нервное окончание. Его мир, обычно такой простой и предсказуемый, сузился до трех квадратных сантиметров кожи, куда она только что прикоснулась.

Прошло пять остановок. Он считал их по привычке, по внутреннему таймеру. Она не смотрела на него. Не пыталась заговорить. Она просто ехала, изредка вздыхая или поправляя шарф на коленях.

И вдруг он почувствовал это. Сначала смутно, потом все явственнее. Легкую, едва уловимую дрожь. Она исходила от нее. Она старалась ее скрыть, но он чувствовал – ее руки, лежащие на чехле, слегка тряслись. От холода? От усталости? От чего-то еще?

И в этот момент в нем что-то переключилось. Паника, эгоцентричный ужас – отступили. На первый план вышло что-то другое. Что-то острое и щемящее. Она была не просто объектом. Она была живым человеком. И, возможно, ей было так же страшно, холодно и одиноко, как и ему.

Не вмешиваться, – предупредил Страж.

Помоги ей, – взмолился Мальчик.

Лев сделал глубокий, почти беззвучный вдох. Его рука сама потянулась в карман. Не к баллончику. К красному карандашу. Он сжал его, чувствуя, как дерево впивается в ладонь. Это был его якорь. Его связь с реальностью.

А потом его рука совершила движение, которого он сам от себя не ожидал. Медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, он вынул из кармана свой собственный, почти не использованный, чистый носовой платок. Белый, хлопковый, без единой метки.

Он не смотрел на нее. Он смотрел прямо перед собой, на спинку сиденья. Его рука с платком медленно поползла по сиденью между ними, как белый трусливый зверек.

Она заметила движение краем глаза. Вздрогнула. Посмотрела на платок, потом на его лицо. В ее глазах читалось недоумение и легкая настороженность.

Лев не сказал ни слова. Он просто кивнул в сторону ее рук, сжимавших мокрый алый шарф. Его собственная рука дрожала.

Непонимание в ее глазах сменилось легким удивлением. Потом – смущенной благодарностью. Она колебалась секунду, потом бережно приняла платок. Их пальцы не коснулись.

«Спасибо,» – тихо сказала она. – Я… я просто замерзла.

Он снова кивнул, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Он сделал это. Он вступил в контакт. Не словом, а жестом. Мир не рухнул.

Она промокла руки платком, потом сжала его в ладонях, словно пытаясь согреть.

Они больше не общались. Она вышла через несколько остановок, бросив на прощание короткое «спасибо» и смущенную улыбку. Он снова кивнул, не в силах ответить.

Когда автобус тронулся, увозя ее, Лев посмотрел на свое отражение в стекле. Оно было все таким же бледным. Но что-то в нем изменилось. Что-то неуловимое.

Он посмотрел на свое пустое сиденье. Там, где она сидела, лежал ее алый шарф. Она его забыла. Или оставила намеренно?

Он осторожно поднял его. Ткань была прохладной и чуть влажной. И пахла ею. Медом, дождем и музыкой.

Он поднес платок к лицу и закрыл глаза. Его сердце колотилось, но уже не от паники. А от чего-то нового. От чего-то живого.

В его стеклянной крепости послышался тихий, но отчетливый звук – звон лопнувшего стекла.

Глава 31. Штандарт на руинах

Он не постирал шарф. Это было бы кощунством. Стирать ее запах, ее след. Он аккуратно повесил его на спинку стула в своей комнате. Алый лоскут на сером фоне. Как знамя. Как трофей. Или как напоминание.

Теперь у него было доказательство. Не рисунок. Не смутный образ. А физическое, осязаемое доказательство того, что она существовала. Что она была рядом. Что она прикоснулась к его вещи.

Он подходил к шарфу по несколько раз в день, осторожно, почти благоговейно, вдыхая ее запах. Он уже почти выветрился, смешался с запахом пыли и старого дерева, но Лев все еще улавливал его. Это был его секрет. Его маленькая, личная магия.

Биологический материал, – констатировал Страж, переходя в режим анализа. Потенциальный источник информации. Но риск заражения минимален.

Он нашёл клад! – радовался Мальчик. Настоящее сокровище!

Ты собираешь ее вещи, как маньяк, – язвила Тень, но без прежней убежденности. – Следующий шаг – прядь волос в полиэтиленовом пакетике.

Лев не слушал. Он сидел на полу перед стулом и смотрел на шарф. И впервые за долгие годы его одиночество не было тихим и привычным. Оно стало громким. Оно стало болезненным. Потому что теперь он знал, что есть другой вариант. Быть не одному. Быть рядом с кем-то. И этот вариант пах мёдом и дождем.

Он взял альбом и начал рисовать. Не по памяти. А таким, каким увидел ее сегодня. Уставшей. С мокрыми волосами. С легкой дрожью в руках. Он рисовал не богиню, не музу. Он рисовал живого человека. И в этом была своя, особенная красота.

Потом он достал папку с делами «Грифона». План был безумным. Но теперь у него была причина его осуществлять. Не только ради Анны Сергеевны. Ради себя. Ради того, чтобы когда-нибудь, возможно, иметь право не просто подать платок, а предложить руку. И не отдернуть ее.

Его бунт обрел новую цель. И имя ей было – будущее. Пусть призрачное, пусть маловероятное. Но будущее.

А за окном снова пошел дождь. Но теперь он стучал по крыше не как погребальный звон, а как барабанная дробь. Призыв к началу. К движению. К жизни.

Глава 32. Откат в беззвучие

Красный карандаш лежал на столе, как обвинение. Он лежал там всё утро, с момента, как Лев проснулся от кошмара, в котором алый шарф превращался в кровавую ленту, душившую его и Анну Сергеевну одновременно. Он не поехал на автобусе. Не подошёл к окну, занавешенному плотной тканью. Он сидел за столом и смотрел на карандаш, чувствуя, как страх медленной, тягучей лавой заполняет всё его существо.

Рекомендую отменить вылазку, – голос Стража звучал не просто металлически, а измождённо. – Вчерашний инцидент исчерпал психологический ресурс. Вероятность срыва – 89%.

Но мы должны отдать ей шарфик! – упрямился Мальчик, но и в его голосе слышалась неуверенность. – Она его ждёт!

Она его уже забыла, – парировала Тень. – Как забыла тебя. Ты снова стал воздухом. Невидимкой. И это к лучшему.

Он взял карандаш. Дерево было гладким, почти тёплым от его постоянного прикосновения. Он сжал его так, что костяшки побелели. Это был его якорь. Но сегодня якорь тянул его на дно.

Завтра, решил он. Завтра он сядет в автобус. И если он увидит её снова, он не просто отдаст шарф. Он попробует сказать «здравствуйте». Одно слово. Всего одно слово.

Глава 33. Фонема свободы

Слово. Одно-единственное слово. «Здравствуйте». Оно крутилось у него в голове целое утро, тяжелое, неподъемное, как булыжник. Он повторял его про себя, шептал беззвучно, ощущая, как язык непослушно упирается в нёбо. Это было заклинание. Ключ. Мост через пропасть, которая отделяла его от всего мира.

Автобус был на удивление пустым. Дождь кончился, оставив после себя влажный, промозглый воздух и лужи, в которых отражалось хмурое небо. Лев сидел на своем месте, сжимая в кармане два предмета: красный карандаш и свернутый в аккуратный квадратик белый платок. Один – для него. Другой – для нее.

Повторяю: вероятность негативной реакции – 67%, – бубнил Страж. –  Риск неоправдан.

Скажи! Скажи! – заводил Мальчик, подпрыгивая от нетерпения. Она будет рада! Увидишь!

Она снова не посмотрит на тебя, – сипела Тень, но уже без огня, по инерции. И это будет больно. Сильнее, чем в прошлый раз.

Лев не отвечал им. Он смотрел в окно и дышал. Глубоко. Ровно.

Он искал ее глазами на остановках. Не с прежней лихорадочной одержимостью, а с тихим, почти спокойным ожиданием. Он не знал, приедет ли она сегодня. Не знал, захочет ли он на самом деле произнести свое заклинание. Но он знал, что будет готов. И в этом знании была странная сила.

И вот он увидел ее. Не на остановке у консерватории. Она вышла из подъезда обычного жилого дома, поправляя на шее тот самый алый шарф. Сегодня он был повязан небрежно, почти небрежно, и концы его развевались на ветру.

Сердце Льва гулко стукнуло о ребра.

Объект идентифицирован. Расстояние – пятьдесят метров.

Она идет! – прошептал Мальчик.

Вот и всё, – выдохнула Тень.

Она вошла в автобус, заплатила за проезд и поднялась на второй этаж. Ее взгляд снова скользнул по салону, выискивая свободное место. И снова остановился на нем. Вернее, на месте рядом с ним.

Лев почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он видел мгновенное колебание в ее глазах. Узнала? Вспомнила? Или просто оценивала, не слишком ли он странный, не опасно ли?

Она сделала шаг. Потом еще один. Подошла и опустилась на сиденье, поставив чехол с виолончелью между ног.

«Здравствуйте,» – сказал Лев.

Слово вырвалось само, тихо, хрипло, почти неслышно. Но она услышала. Она повернула к нему голову, и в ее глазах мелькнуло удивление. Не испуг. Не раздражение. Именно удивление.

«Здравствуйте,» – ответила она после небольшой паузы. И улыбнулась. Легкой, смущенной улыбкой.

Мир не рухнул. Земля не разверзлась. Звуки автобуса не слились в оглушительный гул. Все осталось на своих местах. Кроме него самого.

Контакт установлен, – констатировал Страж, и в его голосе прозвучало что-то похожее на профессиональный интерес. – Реакция нейтрально-положительная.

Она улыбнулась! – защебетал Мальчик.  –  Видел? Видел?

Покажи ей шарф, – неожиданно сказала Тень, и в ее голосе не было яда. Была лишь усталая констатация факта. – Закончи начатое.

Лев кивнул, не зная, кому именно – ей или своим голосам. Его рука сама потянулась в карман и вынула свернутый шарф.

«Вы… в прошлый раз забыли,» – просипел он, протягивая его.

Она посмотрела на платок, и улыбка на ее лице стала шире, теплее. «Ах, да! Спасибо большое! Я искала его.» Она взяла платок. Их пальцы не коснулись. «Очень мило с вашей стороны.»

Он снова кивнул, чувствуя, как жар заливает его щеки. Запас слов иссяк. Миссия была выполнена. Мост перекинут. Что делать дальше – он не знал.

Она спасла его. «Вы часто ездите этим маршрутом?» – спросила она, убирая платок в свою сумку.

Вопрос был простой. Бытовой. Безопасный. Но для Льва он прозвучал как взрыв.

Вопрос на установление шаблона, – мгновенно среагировал Страж. – Рекомендуется дать уклончивый ответ.

Скажи правду! – умолял Мальчик.

Скажи, что следишь за ней, – ядовито предложила Тень.

«Да,» – выдавил Лев. И после паузы, собрав всю свою волю, добавил: «Часто.»

«Я вас что-то часто вижу,» – сказала она. В ее голосе не было подозрения. Была легкая, непринужденная вежливость. «Я Алиса.»

Она назвала свое имя. Добровольно. Отдала ему кусочек себя. Маленький. Но бесценный.

В его голове наступила оглушительная тишина. Все голоса разом смолкли.

Назови свое имя, — прошептал кто-то внутри. Его собственный голос. Тихий, но твердый. Назови.

«Лев,» – просипел он. И собственное имя показалось ему чужим, тяжелым, как булыжник.

«Лев,» – повторила она, как бы пробуя звучание. И кивнула. «Приятно познакомиться.»

Больше они не говорили. Она достала книгу и начала читать. Он сидел, смотря перед собой, и чувствовал, как по его жилам разливается странное, теплое, щемящее чувство. Не счастье. Не эйфория. Нечто более сложное и глубокое. Признание. Признание его существования. Того, что он не призрак. Не воздух. А человек. Со своим именем. Который может поздороваться. И которому могут ответить.

Когда она собиралась выходить, она снова повернулась к нему. «До свидания, Лев. И еще раз спасибо за платок.»

«До свидания,» – смог выдавить он.

Она ушла, и автобус снова стал просто автобусом. Но Лев сидел и смотрел ей вслед, и внутри у него пело. Тихо. Несмело. Но пело.

Он достал из кармана красный карандаш. Посмотрел на него. Потом аккуратно положил обратно. Он был ему больше не нужен. Не как амулет против страха. Его якорем стало другое. Простое слово. Имя. Ее и его.

Он посмотрел в окно. На улице было серо, грязно, неуютно. Но где-то там существовала Алиса. Которая знала, что его зовут Лев. И которая сказала ему «до свидания».

Значит, будет и следующая встреча. Он был в этом почти уверен. И впервые за долгие годы мысль о будущем не вызывала у него леденящего ужаса. Вызывала тихое, сдержанное нетерпение.

Его крепость дала еще одну трещину. Сквозь нее проникал свет. И он уже не боялся ослепнуть. Он хотел видеть.

Глава 34. Интервал между «до» и «после»

Слово «до свидания» звенело в его ушах еще долго после того, как автобус уехал. Оно было не пустой формальностью, а обещанием. Контрактом, заключенным в полумраке салона между двумя незнакомцами. Оно означало, что их мимолетное знакомство имело продолжение. Что она допускала его существование в своем мире не как призрак, а как… что? Пока еще неясно. Но как нечто.

Лев шел домой, и его шаги были легче, чем обычно. Он не бежал, не озирался по сторонам. Он просто шел, ощущая под ногами мокрый асфальт и внутри – странное, новое чувство легкой взвешенности. Как будто он нес на плечах не камень стыда и страха, а невесомый, но прочный парашют этого «до свидания».

Анализ взаимодействия: вербальный контакт установлен. Обмен именами состоялся. Угрозы не зафиксировано, – докладывал Страж, и в его голосе слышалось недоумение, смешанное с вынужденным признанием фактов. – Однако рекомендуется соблюдать осторожность. Один успешный контакт не отменяет базовых протоколов безопасности.

Она назвала свое имя! – ликовал Мальчик, кувыркаясь в пространстве его сознания. – Алиса! Это же красиво! Как в сказке!

Сказки всегда кончаются слезами, – бурчала Тень, но уже без прежней убежденности. Ее яд, казалось, потерял силу, разбавленный простой человеческой вежливостью.

Дома его ждала тишина. Но сегодня она не была гнетущей. Она была… ожидающей. Лев подошел к стулу, где висел алый шарф. Она взяла его назад. Она приняла его обратно. Значит, он сделал все правильно. Не нарушил невидимых границ. Не спугнул.

Он сел за стол, где лежали папки с делами «Грифона». Теперь они казались ему не свидетельством безнадежной войны, а… чертежами. Инструкцией по укреплению своего крошечного плацдарма в мире. Его мир больше не ограничивался четырьмя стенами. Теперь он включал в себя автобусный маршрут, соседнюю квартиру и хрупкий мостик к девушке по имени Алиса.

Он открыл блокнот. Не тот, где были зарисовки, а тот, что с «разведданными». И начал писать. Не только сухие факты. Он начал записывать свои наблюдения. Не как солдат, а как… исследователь. Как летописец.

День первый после контакта, – вывел он дрожащей рукой. – Объект – Алиса. Реакция – нейтрально-положительная. Вербальный контакт установлен. Ритуал приветствия/прощания соблюден. Последствия: внутренняя тревога снизилась на 40%. Внешних угроз не зафиксировано.

Он писал о себе в третьем лице, как когда-то описывал других пассажиров. Это помогало дистанцироваться. Смотреть на себя со стороны. Видеть не сумасшедшего затворника, а интересный, сложный, больной экземпляр человека, который… пытается.

Завтра. Завтра он снова сядет в автобус. И если он увидит ее… он не просто поздоровается. Он спросит о виолончели. Один вопрос. Всего один.

Его мир не рухнул. Он стал больше. Сложнее. Страшнее. Но в нем было за что бороться.

Он все так же был косаткой в бассейне. Но теперь в бассейне оказались еще двое. И это меняло все.

Глава 35. Вопрос, разбивающий лёд

Вопрос висел в воздухе весь вечер и всю ночь, как натянутая струна. «Вы играете на виолончели?» Простой. Бытовой. Безопасный. Но для Льва он был равен признанию в любви или прыжку с парашютом. Это был выход за рамки ритуала приветствия. Это было вторжение на чужую территорию. Ее территорию.

Он репетировал его перед зеркалом в прихожей, наблюдая, как его губы неуклюже складываются вокруг незнакомых слов. Его отражение смотрело на него с немым укором.

Вопрос выходит за рамки необходимого взаимодействия, – предупреждал Страж. – Переход на личный уровень. Непредсказуемые последствия.

Спроси! – упрямо твердил Мальчик. Она же любит музыку! Она будет рада!

Она подумает, что ты маньяк, – шипела Тень, но уже тихо, будто издалека. – Что ты следил за ней. Вычислял. И она будет права.

Лев сжал кулаки. Вчерашнее чувство легкости испарилось, оставив после себя привычную свинцовую тяжесть страха. Но где-то глубоко внутри, под слоем паники, жила новая, крошечная уверенность. Он старается помочь Анне Сергеевне. Он сказал «здравствуйте». Мир не рухнул. Он устоял.

Утром он надел ту же самую темную, невзрачную одежду. Проверил карманы. Ключи. Кошелек. Красный карандаш. Но сегодня он был не амулетом. Он был просто карандашом.

Автобус подъехал, пыхтя выхлопными газами. Лев вошел, поднялся на второй этаж. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и часто. Он занял свое место, уставился в окно, но не видел ничего, кроме собственного бледного отражения.

Он ждал. Считал остановки. Каждая была шагом к эшафоту. Его ладони вспотели. Он вытер их о колени.

Отмена. Немедленная отмена операции, – давил Страж. Физиологические показатели зашкаливают. Выдадите себя.

Она уже входит! – закричал Мальчик.

Лев вздрогнул. Она действительно вошла. Не с той остановки, не с алым шарфом. Сегодня на ней была темно-зеленая шапка, а в руках – тот самый длинный черный чехол. Она выглядела уставшей. Под глазами легли тени.

Она увидела его. Легкий кивок. Смущенная полуулыбка. Он кивнул в ответ, чувствуя, как каменеют мышцы шеи.

Она села рядом. Тот же ритуал. Чехол между ног. Взгляд, скользящий по салону. Тишина.

Лев молчал. Его вопрос застрял в горле, огромный и колючий, как комок стекловаты. Он чувствовал ее тепло. Слышал ее дыхание. Видел, как ее пальцы барабанят по крышке чехла – нетерпеливо, нервно.

Сейчас, – прошептал его собственный голос. Или никогда.

Он сделал глубокий, беззвучный вдох. Повернулся к ней. Его голос прозвучал хрипло, чуть слышно, перекрывая гул двигателя.

«Извините… Это… виолончель?»

Она повернула голову. В ее глазах мелькнуло удивление. Потом – интерес. Не настороженность. Интерес.

«Да, – ответила она. И после паузы добавила: – Вы разбираетесь?»

«Нет, – слишком быстро выпалил он, чувствуя, как горит лицо. – Я просто… видел. Иногда.»

Глупо! – завопила Тень. –  Сказал, что следил!

Она не злится, – заметил Страж с оттенком профессионального любопытства. – Нужно уточнить вопрос.

«Она… тяжелая?» – выдавил Лев. Это был не тот вопрос, который он репетировал. Он родился сам, из глубин его стыдливого любопытства.

Алиса улыбнулась. Широко, по-настоящему. Ее усталое лицо сразу преобразилось. «О, да! Иногда кажется, что таскаешь на спине еще одного человека.» Она похлопала по чехлу ладонью. «Но она того стоит.»

Они проехали еще одну остановку в молчании. Но теперь оно было другим. Не неловким. Размышляющим.

«А вы… вы сами играете? На чем-то?» – спросила она вдруг.

Вопрос застал его врасплох. Он кашлянул, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Ложь! – потребовал Страж. –  Сказать «нет».

Скажи правду! – умолял Мальчик.

«Я… рисую, – просипел Лев, смотря на свои колени. – Иногда.»

«Рисуете?» – в ее голосе прозвучал неподдельный интерес. –  «Это здорово. Я всегда завидую людям, которые умеют рисовать. У меня руки-крюки, только на смычке и смыслить.»

Он рискнул поднять на нее взгляд. Она улыбалась. Не из вежливости. С любопытством. С легкой завистью.

«Это… не сложно, – солгал он. – Просто линии.»

Она рассмеялась. Легко, звонко. Звук ее смеха был похож на падение стеклянных шариков. «Вот уж нет! Для меня это магия. Как можно взять карандаш и сделать так, чтобы на бумаге появилось что-то настоящее?»

Лев не нашелся что ответить. Он просто сидел и смотрел на нее, чувствуя, как внутри него что-то тает. Ледяная глыба страха, копившаяся годами, давала первую трещину. Сквозь нее пробивался свет. Теплый. Ослепительный.

Она вышла на своей остановке. Перед тем как уйти, обернулась. «До завтра, Лев.»

«До завтра,» – смог выдавить он.

Когда автобус тронулся, он сидел, не двигаясь, и смотрел ей вслед. В ушах все еще звенел ее смех. В ноздрях стоял ее запах – древесины, лака и чего-то цветочного.

Он сделал это. Он задал вопрос. Он получил ответ. Он даже… пообщался. Немного. Неуклюже. Но это было общение.

В его стеклянной крепости не просто появилась трещина. В ней открылось окно. Маленькое, запыленное, но настоящее. И через него в его затхлый, пропитанный страхом мир ворвался свежий ветер. И запах весны. И звук виолончели, которую он еще не слышал, но уже представлял.

Он был все еще косаткой в бассейне. Но теперь он знал, что за стеклом есть океан. И что, возможно, однажды он найдет в себе силы нырнуть в него.

Глава 36. Жест вместо параграфа

Слово «завтра» оказалось коварным. Оно висело в воздухе сладким обещанием всю оставшуюся часть дня, но ночью Тень вытащила его на свет и принялась разбирать по косточкам.

«Завтра», – передразнила она его, и ее голос скрипел, как ржавая дверь в заброшенном подвале. – Она сказала это автоматически. Из вежливости. Как говорят «будьте здоровы» чихнувшему незнакомцу. Ты думаешь, она вообще тебя запомнила? Ты – просто странный молчаливый тип из автобуса, который задал пару нелепых вопросов. Она видит таких десятки. Ты – никто.

Лев ворочался в постели, пытаясь заглушить этот голос памятью о ее смехе. Но смех таял, превращался в эхо, а ядовитый шепот оставался реальным и осязаемым. К утру уверенность «до завтра» выцвела, сменившись привычной, уютной и такой знакомой паникой.

Протокол возвращения к базовым настройкам, – констатировал Страж. – Вчерашний инцидент признан аномалией. Рекомендуется соблюдать дистанцию. Наблюдать без вовлечения.

Он почти не спал. Руки сами собой совершали ритуалы – проверяли замки, поправляли предметы на столе, мылись до красноты. Тело требовало привычного порядка, чтобы заглушить хаос в голове.

В автобус он сел с ощущением, что идет на казнь. Он занял свое место, вжавшись в угол, стараясь стать как можно меньше, незаметнее. Он не смотрел на вход, уставившись в свое отражение в стекле – осунувшееся, бледное, с темными кругами под глазами. Безумец. Навязчивый тип.

Она не придет, – сладострастно шептала Тень. – Увидела тебя вчера и специально сменила маршрут. Или проспала. Или у нее свидание. С настоящим мужчиной. С тем, кто не трясется от страха при виде собственной тени.

Вероятность ее появления – 54%, – пытался бороться Страж, но его голос звучал неубедительно. – Расписание не изменилось. Паттерны поведения устойчивы.

Лев почти поверил Тени. Поэтому, когда в салон поднялась Алиса, он не почувствовал облегчения. Он почувствовал ужас. Чистый, животный ужас.

Она выглядела уставшей. Даже больше, чем вчера. Под глазами были не просто тени, а синяки. Она медленно прошла и опустилась на свое место, поставив чехол с виолончелью. Она не посмотрела на него. Не кивнула. Она просто уставилась в окно, и все ее существо кричало об усталости и отстраненности.

Вот видишь? – торжествующе прошипела Тень. – Она тебя игнорирует. Ты надоел ей за один день. Твои жалкие попытки разговора ей в тягость.

Лев сглотнул комок в горле. Весь его вчерашний порыв, вся крошечная надежда рассыпались в прах. Он был прав. Он был никем. Навязчивым призраком, которого терпят из вежливости.

Он замер, ожидая, что вот сейчас она пересядет. Скажет «извините» и уйдет подальше. Но она не пересаживалась. Она просто сидела, погруженная в свои мысли, в свой тяжелый чехол, в свою усталость.

Проехали три остановки в гробовой тишине. Лев не дышал, боясь спугнуть хрупкое, неловкое равновесие. Он украдкой наблюдал за ней. Видел, как она стирает с виолончели невидимую пылинку. Как ее пальцы бессознательно перебирают воображаемые струны на колене. Она была здесь. Физически. Но мысленно – очень далеко.

И вдруг он понял. Ее молчание – не о нем. Оно – о ней. О ее проблемах. Ее усталости. Ее мире, в котором ему не было места, но который существовал независимо от него.

Это осознание было ошеломляющим. Он всегда воспринимал мир через призму собственного страха. Все взгляды были обращены на него, все слова – о нем. А оказалось, что у других тоже есть своя, сложная, полная забот жизнь.

Эмпатия, – безэмоционально констатировал Страж. – Новый параметр в системе анализа. Предполагает смещение фокуса с внутренних процессов на внешние объекты.

Какая разница? – фыркнула Тень. – Все равно ты ничем не можешь помочь.

Но Мальчик молчал. Он просто смотрел на Алису широко открытыми глазами, и в них была не надежда, а тихая, сосредоточенная грусть.

Лев сделал глубокий, почти беззвучный вдох. Его рука сама потянулась в карман. Не за красным карандашом. Там лежала шоколадка. Дешевая, молочная, в помятой обертке. Он купил ее утром по привычке, по ритуалу – «сладкое после стресса». Но стресс был сейчас.

Он вынул ее. Помял в руке. Потом, медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, протянул ей.

Она вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей. Посмотрела на шоколадку, потом на его лицо. В ее глазах было недоумение. И усталость.

«Вам, наверное, тяжело, – просипел Лев, глядя куда-то в район ее подбородка. – Это… для энергии.»

Она молча смотрела на него несколько секунд. Потом ее лицо смягчилось. Уголки губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Она приняла шоколадку.

«Спасибо, – тихо сказала она. – Вы правы. Я не выспалась. Репетиция затянулась.»

Она развернула обертку, отломила кусочек и съела. Они снова ехали молча. Но это молчание было уже иным. Общим. Почти дружеским.

Когда она выходила, она снова обернулась. «До завтра, Лев.»

И на этот раз в этих словах не было автоматической вежливости. Была доля тепла. И обещание.

Он смотрел ей вслед, и внутри у него пело. Тихо. Грустно. Но пело. Он не спас мир. Не совершил подвиг. Он просто увидел другого человека. И дал ему шоколадку.

И это оказалось важнее всех слов на свете. И сегодня бассейн показался ему не таким тесным.

Глава 37. Тяжесть чужой души

Шоколадка стала ритуалом. Не тем, старым, вымученным ритуалом страха, а новым – тихим, робким, сладким. Каждое утро Лев покупал две одинаковые молочные шоколадки. Одну съедал сам, заставляя себя чувствовать вкус, а не просто проглатывая куски. Вторую клал в карман. На всякий случай.

«Всякий случай» – это была она. Алиса.

Их утренние встречи в автобусе стали чем-то вроде якоря в его рушащемся мире. Он уже не просто ждал ее появления с лихорадочным трепетом. Он ждал – и точка. Иногда она была уставшей и молчаливой, и тогда он просто молча протягивал шоколадку. Иногда – оживленной, и тогда она сама начинала разговор. О репетициях. О надоедливом дирижере. О дожде, который никак не кончатся.

Лев почти не говорил. Он слушал. Кивал. Иногда выдавливал из себя односложные ответы. Но этого было достаточно. Он стал для нее чем-то вроде тихого, безобидного спутника. Частью утреннего маршрута.

Ритуализация взаимодействия снижает уровень стресса, – констатировал Страж, и в его голосе звучало почти одобрение. Предсказуемость – ключ к стабильности.

Она нам улыбается! – радовался Мальчик. –  По-настоящему!

Готовься, – бубнила Тень, но все тише и тише. –  Скоро она потребует большего. Слов. Действий. А ты снова облажаешься.

Однажды она не приехала.

Лев просидел в автобусе весь маршрут туда и обратно, вцепившись в сиденье, чувствуя, как знакомый ледяной ужас поднимается по спине. Его внутренний комитет бушевал.

Отмена. Предательство. Она нашла другой маршрут. Увидела твое истинное лицо, – ярилась Тень.

Может, она заболела? – всхлипывал Мальчик.  –  Ей плохо, а мы не можем помочь!

Рекомендуется вернуться к базовому протоколу наблюдения, – твердил Страж. –  Исключить фактор нестабильности.

Дома он не мог усидеть на месте. Он ходил по комнате, подходил к окну, прислушивался к стенам. Тишина была оглушительной. Анна Сергеевна. Алиса. Обе исчезли. Его хрупкий, только что отстроенный мир трещал по швам.

Вечером он не выдержал. Он вышел из дома – не на маршрут, а просто так, куда глаза глядят. Его ноги сами понесли его по знакомым улицам, мимо остановок, мимо серых домов. Дождь моросил, превращая вечер в размытую акварель.

И он увидел ее.

Она выходила из подъезда незнакомого дома, опираясь на костыль. Ее нога была загипсована. Она двигалась медленно, лицо искажено гримасой усилия.

Лев замер в тени дерева, сердце колотясь где-то в горле. Он видел, как она пытается поймать такси, как машины проносятся мимо, не замечая ее. Он видел ее беспомощность. Ее одиночество.

И вдруг его ноги понесли его вперед. Сами. Без приказа. Без анализа.

Нет! – взвыла Тень. Нарушение всех протоколов!

Помоги ей! – закричал Мальчик.

Расчет рисков… Невозможен… – голос Стража превратился в цифровой шум.

Он подошел к ней сзади, стараясь не напугать. «Алиса?»

Она обернулась резко, испуганно. Увидев его, широко раскрыла глаза. «Лев? Боже, что вы здесь делаете?»

«Я… гулял,» – солгал он, чувствуя, как горит лицо. Его взгляд упал на гипс. «Вы… упали?»

«На репетиции. Неловко повернулась, – она попыталась улыбнуться, но получилось криво. – Глупо, да? Теперь вот такси поймать не могу.»

Он посмотрел на нее. На хрупкую фигурку, теряющуюся в промозглом вечере. На костыль. На боль в ее глазах. И что-то в нем щелкнуло.

«Я… я провожу вас,» – сказал он. И не добавил «если вы не против». Это был не вопрос. Это было решение.

Она смотрела на него с изумлением. Потом кивнула. «Вы… вы уверены? Не хочу вас обременять.»

«Не обременяете,» – быстро ответил он и, не дав себе времени передумать, взял ее чехол с виолончелью. Он был тяжелым, неудобным. Реальным.

Они пошли. Медленно. Молча. Он шел рядом, неся ее ношу, а она опиралась на костыль. Дождь барабанил по чехлу, по его плечам. Мир вокруг был серым и неуютным. Но внутри Льва было тихо. Не было Стража, Мальчика, Тени. Был только он, она, скрип костыля по мокрому асфальту и тяжесть виолончели в его руке – вес другого человека, который он нес добровольно.

Он довел ее до дома. До знакомой калитки, мимо которой проезжал каждый день, но никогда не подходил так близко.

«Спасибо, Лев, – сказала она, забирая чехол. Ее глаза блестели в свете фонаря. – Вы… вы меня очень выручили.»

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то не то. Спросит, можно ли прийти еще. Предложит помощь. Испугает.

«До завтра?» – сказала она, как всегда. Но сегодня эти слова звучали иначе. Они были не формальностью. Они были просьбой. Надеждой.

«До завтра,» – просипел он.

Он стоял и смотрел, как она ковыляет к подъезду, пока дверь не закрылась за ней. Потом повернулся и пошел домой. Дождь лил ему за воротник, ноги промокли насквозь. Но он не чувствовал ни холода, ни дискомфорта.

Он чувствовал вес виолончели в своей руке. И понимал, что впервые за долгие годы нес что-то настоящее. Не свой страх. Не свои ритуалы. А чью-то боль. Чью-то жизнь.

Его бассейн, казалось, перестал быть бассейном. Он стал просто водой. Холодной, мокрой, но живой. И он плыл. Не по кругу. А вперед.

Глава 38. Чужой в акватории

Вес виолончели оставался с ним, как фантомное ощущение, всю ночь и все утро. Он просыпался и сжимал ладонь, вспоминая рельеф чехла, упругость ремней. Это воспоминание было крепче любого ритуала, реальнее любого страха.

Он купил две шоколадки. Как обычно. Но сегодня это было не ритуальное подношение, а необходимость. Проверка. Удостоверение, что вчерашнее не было миражом.

Автобус показался ему особенно шумным, грохочущим. Лев сел на свое место, положил шоколадку на свободное сиденье рядом – заявка на территорию, немой вопрос.

Повышенный уровень адреналина, – констатировал Страж. – Сердцебиение на 20% выше нормы. Рекомендуется визуализация безопасного места.

Она придет! – Мальчик уже будто сидел на краешке сиденья, раскачивая ногами.

А если не придет? – Тень не унималась, но ее шепот походил на шипение дождевых капель по стеклу. – Вчера была вежливость. Сегодня – реальность. А реальность всегда больнее.

Она пришла. Не одна. С ней был молодой человек. Они поднимались по ступенькам, смеясь над чем-то, и он поддерживал ее под локоть, помогая с костылем.

Льва будто ударили под дых. Весь воздух вышел из легких одним болезненным выдохом. Он вжался в сиденье, стараясь стать невидимым, почувствовал, как знакомый ледяной ужас заковывает тело.

Посторонний элемент, – зашипел Страж, переходя в режим повышенной готовности. – Неизвестный переменная. Угроза непредсказуема. Рекомендую избегать визуального контакта.

Он ей помогает! – попытался возразить Мальчик, но его голосок дрожал.

Помогает, – ядовито передразнила Тень. – Вот так, глядишь, и до дома поможет дойти. Ты думал, ты единственный рыцарь на белом… автобусе?

Они подошли. Алиса улыбнулась Льву, но улыбка была немного смущенной, рассеянной. «Лев, привет! Это Михаил, наш концертмейстер. Он любезно согласился быть моим грузчиком и охранником.»

Михаил кивнул Льву дружелюбно-безразличным кивком, каким кивают случайным попутчикам, и тут же перевел взгляд на Алису. «Куда пристраиваем сие орудие пыток?»

Они устроились напротив. Михаил ловко убрал чехол, усадил Алису, продолжил рассказывать какой-то забавный случай про дирижера. Они снова смеялись.

Лев сидел, уставившись в окно, и чувствовал, как его хрупкий мир рушится со звонким треском. Его шоколадка лежала на сиденье, как немой укор. Глупый, жалкий, никому не нужный дар.

Анализ: социальная связь объектом установлена ранее и сильнее, – безжалостно констатировал Страж. – Мы – временное явление. Аномалия. Нормальное состояние восстановлено.

Но мы помогли ей! – всхлипывал Мальчик.

И получили свою благодарность, – резко оборвала его Тень. – «Спасибо» и «до свидания». Счет закрыт. Приятно было познакомиться.

Лев не выдержал. Он встал на следующей же остановке, не дожидаясь своей, бросился к выходу, задев плечом кого-то из пассажиров. Он слышал сзади удивленное «Лев?» Алисы, но не обернулся. Он бежал по мокрому тротуару, задыхаясь, чувствуя, как паническая атака накрывает его с головой, знакомой и от этого еще более унизительной волной.

Он загнал себя домой, прислонился к холодной стене, пытаясь отдышаться. В ушах звенело. Перед глазами плясали черные пятна. Он был снова здесь. В своей норке. Со своим страхом. Со своей никчемностью.

Вчерашнее ощущение силы оказалось миражом. Он не был пловцом. Он был все той же косаткой, которая с размаху ударилась о стекло своего бассейна, решив, что оно исчезло.

Он просидел в подъезде неизвестно сколько, пока дрожь не прошла и дыхание не выровнялось.

После он заметил кусок бумаги, подсунутым под дверь. Корявым, дрожащим почерком Анны Сергеевны. «Лёвушка, заходи, если можешь. Опять звонили. Очень настойчиво.»

Он скомкал записку и швырнул ее в угол. Ему было плевать на «Грифон», на серого мужчину, на всю эту войну. Ему было плевать на себя.

Он подошел к стулу, где когда-то висел тот самый алый шарф. Его там не было. Его забрали. Как забрали его иллюзию.

Он достал из кармана вторую шоколадку. Тот самый утренний «всякий случай». Развернул. Отломил кусок. Положил в рот. Шоколад был горьким. Обжигающе горьким. Как самая горькая правда.

Его аквариум никуда не делся. Он был его единственным настоящим другом. Его единственной правдой. И он принял это. Снова. С горьким вкусом во рту и ледяным пустырем внутри.

Завтра он сядет в автобус. Но не для того, чтобы ждать. А для того, чтобы просто ехать. По кругу. Как и положено косатке. Это было безопасно. Это было предсказуемо. Это было единственно возможно.

И это знание было самым горьким из всех.

Глава 39. Доброволец в крепости

Горький вкус шоколада продержался во рту несколько часов, сменившись медным привкусом поражения. Лев сидел на полу в прихожей, прислонившись спиной к двери, и слушал тишину. Она была иной – не успокаивающей, а зловещей, полной отзвуков его собственной глупости. Он мысленно прокручивал сцену в автобусе, смакуя каждый унизительный момент: свой побег, ее удивленный возглас, легкий, снисходительный кивок того… Михаила.

Анализ подтверждает: социальная иерархия восстановлена, – голос Стража звучал почти удовлетворенно. – Вы – нижнее звено. Наблюдатель. Аномалия. Принятие данного факта снизит когнитивный диссонанс.

Но мы же помогали ей! – всхлипывал Мальчик, и его голосок был похож на шуршание мыши за плинтусом. – Она же улыбалась нам по-настоящему!

Улыбалась своей жизни, – отрезала Тень. Ее шепот был холодным и точным, как скальпель. – А ты был в ней случайным эпизодом. Как попутчик, с которым вежливо поздоровался в поезде и сразу забыл. Ты вернулся на свое место. В свою скорлупу. И это правильно.

Лев закрыл глаза. Он хотел, чтобы они заткнулись. Чтобы эта внутренняя война наконец прекратилась. Он готов был сдаться. Принять свою роль призрака, тени, вечного наблюдателя. Это было безопасно. Предсказуемо. Больно, но эта боль была знакомой, почти уютной.

И тут в тишине раздался стук. Не в стену. В его дверь.

Тихий, неуверенный, но настойчивый. Тук-тук-тук.

Лев вздрогнул, как от удара током. Сердце прыгнуло в горло, перекрыв дыхание.

Игнорировать, – скомандовал Страж. – Вероятность угрозы – 83%. Возможно, «Грифон». Возможно, она.

Это она! – закричал Мальчик. – Открой!

Посмотри сначала, – прошипела Тень. – Узнай, кто пришел за твоей шкурой.

Лев медленно, как автомат, поднялся с пола. Подошел к двери и прильнул к глазку.

За дверью стояла Алиса. Одна. Опираясь на костыль. Лицо ее было бледным, осунувшимся, а на щеках алели красные пятна – то ли от холода, то ли от сдерживаемых слез. Она выглядела потерянной и очень молодой.

Он отшатнулся от двери, будто от раскаленного металла. Что ей нужно? Почему она здесь? Чтобы посмеяться? Чтобы вернуть его жалкую шоколадку? Чтобы сказать, чтобы он отстал раз и навсегда?

Не открывай, – давил Страж. – Нарушение всех протоколов. Частная территория под угрозой.

Она пришла к нам! – рыдал Мальчик. – Одна! Она простила нас!

Послушай, что она скажет, – неожиданно тихо сказала Тень. – Интересно же.

Стук повторился. Тоже робкий, но более настойчивый. «Лев? Вы дома? Я… я видела, как вы вышли. Вы… вы неважно выглядели.»

Ее голос, приглушенный дверью, звучал искренне. В нем слышалась тревога. Не отвращение. Не раздражение. Тревога за него.

Это было настолько не укладывалось в картину мира, которую ему нарисовали его внутренние демоны, что Лев на мгновение онемел. Его рука сама потянулась к замку. Дрожала. Не слушалась.

Ошибка! – завопил Страж.

Давай же! – подбадривал Мальчик.

Лев повернул ключ. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда. Он потянул дверь на себя.

Они стояли друг напротив друга через порог. Она – в промокшем пальто, с растрепанными от влаги волосами, хрупкая и реальная. Он – в своем темном, затхлом мире, от которого пахло одиночеством и страхом.

«Я… я не хотела вас обидеть, – выпалила она, не входя. – Михаил… он просто коллега. Он помог донести инструмент, потому что я не справляюсь одна. А вы… вы выбежали, и я подумала…»

Она запнулась, ища слова. Ее глаза блестели.

«Я подумала, что вы подумали что-то не то. И мне стало… неприятно. Потому что вы… вы не такой. Вы не надоедливый. Вы… вы настоящий.»

Лев стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его разум отказывался обрабатывать эту информацию. Она пришла. Извиняется. Перед ним. Говорит, что он «настоящий».

«Можно… можно войти?» – тихо спросила она. – «Нога очень болит.»

Это был не вопрос. Это был ключ. Последний шанс. Переломный момент.

Лев отступил на шаг, пропуская ее. Нарушая закон своей вселенной. Впуская чужого человека в свою крепость.

Она переступила порог, ковыляя на костыле. Ее взгляд скользнул по прихожей – пустой, пыльной, аскетичной. Но в ее глазах не было ни осуждения, ни жалости. Был лишь интерес. И усталость.

Он закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Или как освобождение.

Сегодня кто-то добровольно вошел в его бассейн. И, возможно, воды в нем стало чуть больше.

Глава 40. В сердце лабиринта

Воздух в прихожей сгустился, стал тяжелым, как сироп. Каждая пылинка, витающая в луче света из-за плеча Алисы, казалась Льву отдельным, гиперреалистичным миром. Он стоял, вжавшись в косяк, не в силах пошевелиться, пока она, опираясь на костыль, осматривалась. Его крепость была взята. Вражеский шпион проник в самое сердце цитадели, и цитадель замерла в ожидании неминуемого взрыва.

Протокол нарушения периметра! – визжал Страж, и его голос превратился в сплошной цифровой шум. – Чужак на территории! Чужак видит, слышит, анализирует! Уничтожить! Изолировать!

Она здесь! – ликовал Мальчик, и его восторг был таким громким, что отзывался физической болью в висках.  –  Настоящая! В нашем доме!

Расслабься, – прошипела Тень, и в ее голосе впервые зазвучало не ядовитое удовольствие, а холодное, хищное любопытство. – Пусть видит. Пусть нюхает. Пусть узнает, в какой помойке ты живешь. Тогда и поймет, почему ты такой.

Алиса сделала шаг вперед, костыль глухо стукнул по старому паркету. Ее взгляд скользнул по голым стенам, по груде книг в углу, по запыленному зеркалу, в котором их отражения казались призраками из другого измерения.

«Какое… пространное помещение», – тихо сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно громко, нарушая гнетущую тишину. В нем не было ни осуждения, ни брезгливости. Было лишь констатация факта. Как если бы она вошла в давно заброшенный собор.

Лев молча кивнул, сжав кулаки за спиной. Его язык прилип к нёбу. Все заученные фразы, все возможные сценарии испарились, оставив после себя чистый, немой ужас.

«Можно… присесть?» – спросила она, и в ее голосе прозвучала искренняя усталость. Боль. «Нога просто убивается.»

Он кивнул снова, слишком резко, и махнул рукой в сторону гостиной. Его движения были деревянными, неуклюжими, как у марионетки.

Она поковыляла за ним. Лев следил, как ее взгляд выхватывает детали его логова: зашторенные окна, груды бумаг на полу, пустую пепельницу, немую клавиатуру старого пианино. Он видел свою жизнь ее глазами – убогую, беспорядочную, патологическую – и ему хотелось провалиться сквозь землю.

Она опустилась в его кресло – единственное более-менее пригодное для сидения – с тихим стоном облегчения. Костыль с грохотом упал на пол.

Катастрофа! – финализировал Страж. –  Она заняла главную оборонительную позицию! Мы беззащитны!

Она в твоем кресле! — шептал Мальчик, и в его голосе был священный ужас. – Как будто она всегда тут сидела.

Лев остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать со своими руками, со своим телом, с собой.

«Извините, что ворвалась так… без предупреждения», – сказала Алиса, наконец подняв на него глаза. В них не было ни страха, ни отвращения. Была усталость, боль и какое-то странное, неподдельное участие. «Я просто… я правда подумала, что вы не так меня поняли. И мне стало не по себе. Вы ведь помогали мне. А я… я вас обидела.»

Он покачал головой, заставляя свои голосовые связки работать. «Нет. Я… я не подумал ничего.» Голос скрипел, как несмазанная дверь.

«Неправда, – мягко парировала она. – Вы подумали. И я вас понимаю. Это выглядело… не очень.» Она вздохнула и потянулась к своей сумке. «Я… я принесла вам кое-что. В знак примирения. И благодарности. За вчерашнее.»

Она достала оттуда не шоколадку. Не платок. Она достала маленький, аккуратно завернутый сверток. И протянула ему.

Лев замер. Его мир сузился до этого свертка в ее руке. Что это? Ловушка? Шутка? Провокация?

Не бери! – закричал Страж. – Биологическая или химическая угроза!

Возьми! – умолял Мальчик.

Интересно, – повторила Тень. – Очень интересно.

Его рука, предательски дрожа, потянулась вперед сама. Пальцы коснулись бумаги. Она была шершавой, теплой от ее ладони. Он взял сверток. Он был легким, почти невесомым.

«Открывайте», – улыбнулась она смущенно. «Надеюсь, понравится.»

Он развернул бумагу. Внутри лежала маленькая, грубо вырезанная из темного дерева фигурка. Косатка. Она была сделана неумело, где-то были видны следы резца, но в этой неуклюжести была своя, странная сила. Существо было изображено в прыжке, его тело изгибалось мощной дугой, словно оно пыталось вырваться из невидимых оков.

Лев смотрел на фигурку, и у него перехватило дыхание. Это был он. Его метафора. Его боль. Его мир. Она увидела его. Не того, кем он притворялся. А того, кем он был на самом деле. И приняла это. И вернула ему в виде этого маленького, деревянного символа.

«Я… я сама вырезала, – смущенно пробормотала она. – Не очень получилось, но… мне показалось, что вам может понравиться. Вы ведь… вы как она. Сильный, но… запертый.»

Он не мог говорить. Он мог только сжимать в ладони деревянную фигурку, чувствуя, как ее острые грани впиваются в кожу, принося почти болезненное, живое ощущение реальности.

Глава 41. Новая точка сборки

Деревянная косатка лежала на его ладони, тяжелая, как настоящая. Лев стоял посреди комнаты, сжимая фигурку, и не мог отвести взгляд от Алисы. Она сидела в его кресле, в самом сердце его крепости, и смотрела на него не с жалостью или страхом, а с тихим, неподдельным ожиданием. Она ждала его реакцию. Ждала, что он скажет. А он не мог вымолвить ни слова. Его голосовые связки онемели, сжатые тисками противоречивых эмоций.

Вербальный ответ необходим, – констатировал Страж, но его голос звучал приглушенно, будто из-за толстого стекла. – Молчание может быть воспринято как неприятие или агрессия.

Скажи спасибо! – умолял Мальчик, прыгая на месте.  –  Скажи, что это самое красивое, что ты видел!

Она видит тебя насквозь, – прошептала Тень, но без прежней язвительности. – Она вырезала твою душу из дерева. Что ты теперь будешь делать с этой правдой?

«Спасибо», – наконец просипел Лев. Голос сорвался на хрип. Он сглотнул комок в горле. «Это… очень… точно.»

Он не сказал «красиво». Сказал «точно». И это была высшая степень правды, на которую он был способен.

Улыбка на лице Алисы стала теплее, менее напряженной. «Я рада, что вам понравилось. Я, честно говоря, не уверена была… Мне показалось, что вы… что вы понимаете такое.»

«Такое», – эхом отозвалось в нем. Боль. Одиночество. Заточение.

Он кивнул, слишком резко, и наконец опустил руку с фигуркой. Ему нужно было что-то сделать. Предложить чай? Воду? Но его кухня была еще более заброшенной, чем гостиная. Пыльные чашки, пустые пачки от чая… Позор.

Предложи экскурсию, – саркастически предложила Тень. – Покажи ей ванную с плесенью и спальню с засохшими красками. Добьешь ее окончательно.

«Вам… неудобно?» – вдруг спросила Алиса, словно уловив его панику. «Я могу уйти. Я уже отняла у вас много времени.»

Да, – закричал Страж. – Согласись! Верни контроль над территорией!

Нет! – взмолился Мальчик. –   Пусть останется! Хоть чуть-чуть!

«Нет, – выдавил Лев. – Оставайтесь. Если… если хотите.»

Он произнес это, глядя в пол, но почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он пригласил ее. Добровольно. Нарушил главный закон.

Она огляделась вокруг, и ее взгляд снова стал изучающим, но не осуждающим. «У вас тут… очень много книг. Вы читаете?»

Лев кивнул. «Иногда. В основном… старые. Родителей.» Он не сказал, что чаще просто перебирает их, вдыхая запах пыли и прошлого, что читать ему трудно – буквы пляшут перед глазами, смысл ускользает, не выдерживая конкуренции с голосами в голове.

«А это что?» – она указала костылем на запыленное пианино в углу.

Не отвечай! – взвизгнул Страж. – Это красная зона! Причина сбоя!

Мамино пианино, — прошептал Мальчик, и в его голосе прозвучала щемящая грусть.

«Не играет, – коротко сказал Лев, отводя глаза. – Сломано.»

Он солгал. Оно не было сломано. Оно было мертво. Как и все, к чему прикасалась его мать. Он сам заклинил крышку много лет назад, заклеил скотчем щель между клавишами, задвинул в самый темный угол. Чтобы не слышать. Не помнить.

Алиса кивнула, не настаивая. Казалось, она чувствовала боль, исходящую от предмета, и уважала ее. Ее взгляд упал на груду его рисунков на полу рядом с креслом. Не тех, тайных, с ее изображением. А старых, случайных – набросков интерьера, узоров на ковре, собственных рук.

«Это вы рисовали?» – в ее голосе снова прозвучал неподдельный интерес.

Лев почувствовал, как сжимается желудок. Он кивнул, не в силах говорить.

«Можно?»

Он снова кивнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она взяла верхний лист – старый, пожелтевший набросок дверной ручки, сделанный в попытке заставить руки дрожать меньше. Она смотрела на него внимательно, почти благоговейно.

«Боже, – тихо сказала она. – Какая линия. Какая… точность. Вы чувствуете форму. Как скульптор.»

Он смотрел на нее, и внутри у него что-то переворачивалось. Она видела не кривые, неуверенные штрихи больного человека. Она видела линию. Точность. Она видела в его кошмаре – искусство.

Лесть, – ядовито бросила Тень. – Подготовка к манипуляции.

Она права! – восторгался Мальчик. Мы же художник!

Анализ: объект демонстрирует нестандартные паттерны восприятия, – растерянно говорил Страж. – Требуется перекалибровка.

Лев молчал. Он просто смотрел на нее, на эту хрупкую девушку с гипсом на ноге, сидящую в его гниющем кресле и держащую в руках клочок его боли, как будто это алмаз. И впервые за долгие годы его одиночество не давило на него всей своей тяжестью. Оно просто было. И было не одному.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, как они будут говорить, о чем, как он переживет ее уход и пустоту, которая останется после. Но он знал, что этот момент – здесь и сейчас – был настоящим. И он был не один в своем бассейне. Кто-то добровольно нырнул в его воду и не испугался ее холода и темноты.

Он разжал пальцы и посмотрел на деревянную косатку в своей ладони. Существо в прыжке. Запертое, но не сломленное.

Возможно, однажды и он сможет прыгнуть так высоко, чтобы перемахнуть через стекло. Но пока… пока ему было достаточно того, что кто-то увидел его прыжок из-за стекла. И оценил его красоту.

Глава 42. Весточка, пахнущая полем

Тишина, повисшая после ухода Алисы, была иной. Не гнетущей, не пугающей, а… заряженной. Воздух в комнате вибрировал от эха ее голоса, от тепла, оставшегося в кресле, от запаха ее духов, смешавшегося с запахом пыли и старого дерева. Лев стоял посреди гостиной, сжимая в руке деревянную косатку, и чувствовал себя так, будто пережил землетрясение. Все предметы остались на своих местах, но их значение изменилось. Кресло было больше не просто креслом – оно было ее креслом. Пол, заваленный рисунками, был не свалкой маний, а потенциальной галереей, которую она увидела и оценила.

Пост-контактный анализ, – голос Стража звучал приглушенно, сбито с толку. – Уровень угрозы… не определен. Эмоциональный всплеск. Необходима перекалибровка всех систем наблюдения.

Она была здесь! – Мальчик все еще кружился по комнате, касаясь предметов, которых касалась она. – Настоящая! И ей понравилось!

Она видела нищету и назвала ее аскетизмом, – прошипела Тень, но ее яд был слабым, словно она и сама не верила в свои слова. – Увидела безумие и назвала его искусством. Либо святая, либо прекрасная лгунья. И то, и другое опасно.

Лев не слушал их. Он подошел к креслу и медленно опустился в него. Ткань еще хранила тепло ее тела. Он закрыл глаза, вдыхая ее запах, пытаясь запечатлеть его в памяти, как когда-то запечатлевал образы. Это было опасное занятие – вдыхать чужое присутствие, впускать его в себя. Но он уже переступил черту. Он впустил ее в свой дом. И мир не рухнул. Наоборот, он стал больше, сложнее… живее.

Его взгляд упал на рисунок дверной ручки, который она держала в руках. Он поднял его. Простые линии, дрожащий штрих, попытка поймать ускользающую реальность. Он всегда видел в этих набросках лишь свидетельство своей болезни, своей неспособности к нормальному общению с миром. А она увидела… «точность». «Чувство формы».

Он провел пальцами по бумаге, ощущая шероховатость угля. Может, она и права? Может, его безумие – не просто безумие? Может, это особый способ видеть? Болезненный, уродливый, но… уникальный?

Самооправдание, – тут же встряхнулась Тень. – Красивая обертка для упаковки своего уродства. Не ведись.

Но она же виолончелистка! – возразил Мальчик. – Она понимает в искусстве! Значит, мы и правда художник!

Лев встал и подошел к запыленному окну. На улице смеркалось. В окнах зажигались огни – чужие, далекие, но теперь уже не враждебные. Где-то там жила она. С своей сломанной ногой, своей виолончелью, своей жизнью, в которую он сегодня грубо и неловко ворвался. И она не оттолкнула его. Она пришла сама. Принесла ему… его самого. В дереве.

Он разжал ладонь и снова посмотрел на деревянную косатку. В полумраке ее черты казались более плавными, таинственными. Существо в прыжке. Запертое, но не сломленное. Как он.

Он поймал себя на мысли, что ждет завтрашнего утра. Не с привычным страхом и предчувствием паники, а с… нетерпением. Ему хотелось снова увидеть ее. Не для того, чтобы наблюдать. А для того, чтобы… просто увидеть. Узнать, как ее нога. Поблагодарить еще раз. Может, даже… улыбнуться.

Мысль об улыбке показалась ему такой же невероятной, как полет на Луну. Его лицевые мышцы онемели от многолетнего бездействия. Но где-то глубоко внутри, под грудой страхов и комплексов, шевельнулось что-то теплое, живое. Что-то, что хотело улыбнуться в ответ на ее «до завтра».

Он подошел к двери и запер ее на все замки. Ритуал. Но сегодня он совершал его не для того, чтобы отгородиться от мира. А для того, чтобы сохранить внутри то хрупкое, теплое чувство, что она принесла с собой. Чтобы его не сдуло ветром, не развеялось в холодной ночи.

Перед сном он поставил деревянную косатку на тумбочку рядом с кроватью. Раньше там лежал только красный карандаш. Теперь их было двое. Якорь и… надежда.

Его сны в эту ночь были странными. В них не было ни преследования, ни падения. В них он просто плыл. Не в тесном бассейне, а в темном, бескрайнем океане. И где-то рядом плыла еще одна косатка. И ее песня, тихая и печальная, была самой прекрасной музыкой, которую он когда-либо слышал.

Он проснулся с ощущением, что что-то изменилось. Не снаружи. Внутри. Его бассейн все так же оставался бассейном. Но его вода вдруг показалась ему не такой соленой от слез. И не такой глубокой, чтобы в ней утонуть.

Глава 43. Статическое электричество кожи

Утро пришло с ледяным дождем, который стучал по крыше и окнам, словно пытаясь выбить код доступа в его крепость. Лев проснулся с ощущением хрупкого, как тонкий лед, спокойствия. Он лежал и смотрел на деревянную косатку на тумбочке. В сером утреннем свете она казалась более грубой, менее волшебной. Следы резца были видны четче, и где-то у хвоста проступал маленький скол.

Реальность возвращается, – прошептала Тень, и ее голос снова обрел знакомую ядовитую сладость. Ночь кончилась. Пора просыпаться. Она увидела скол. Увидела все твои трещины. И ушла.

Но она вернется! – упрямо твердил Мальчик, но уже без вчерашней уверенности.

Рекомендуется вернуться к базовым протоколам, – сказал Страж. Вчерашний инцидент – аномалия. Шанс повторения – 11%. Не рассчитывайте.

Лев встал и выполнил все утренние ритуалы с особой тщательностью. Как кающийся грешник, он мыл руки дольше обычного, проверял замки по два раза, выбирал самую темную, самую невзрачную одежду. Он как будто пытался стереть следы вчерашнего вторжения, замазать белилами все, что она увидела и к чему прикоснулась.

Он купил одну шоколадку. Не две. Одну. Для себя. Ритуал был нарушен, и восстанавливать его он не собирался.

Автобус подъехал, обдав его грязной волной с тротуара. Лев вошел, поднялся на второй этаж, занял свое место. Он не смотрел на вход. Он уставился в окно, на потоки воды, стекающие по стеклу, и старался ни о чем не думать. Ощущение вчерашней теплоты сменилось ледяной пустотой. Его бассейн снова стал бассейном. Тесным, соленым, безжалостным.

Она не приехала.

Он просидел до своей остановки, вжавшись в сиденье, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно нарастает знакомая паника. Она не приехала. Он все испортил. Своей немотой, своим убожеством, своим страхом. Она поняла, с кем имеет дело, и сбежала.

Статистика подтверждает, – констатировал Страж. – Прогноз оправдался.

Может, она просто опоздала? – попытался найти оправдание Мальчик.

Она с тем самым Михаилом, и смеется над тобой, – вкрадчиво прошептала Тень. – Над твоим дурацким подарком. Над твоим грязным домом. Над твоим жалким «спасибо».

Лев вышел на своей остановке и побрел домой, не замечая дождя, промочившего ему плечи. Он чувствовал себя опустошенным. Обманутым. Глупым.

Дома его ждал новый сюрприз. Конверт. Простой, белый, без марки и обратного адреса, подсунутый под дверь. Его имя было написано на конверте незнакомым, угловатым почерком.

Лев поднял его дрожащими пальцами. Что это? Угроза от «Грифона»? Письмо от нее? Просьба больше не приближаться?

Он вскрыл конверт. Внутри лежала не бумага. Внутри лежал маленький, высушенный и аккуратно заламинированный листок. Листок лаванды.

Он выпал ему на ладонь, легкий, хрупкий, испещренный тонкими прожилками. От него исходил слабый, едва уловимый, но узнаваемый запах. Запах ее духов. Смешанный с горьковатым ароматом сухой травы.

Лев стоял посреди прихожей, с мокрыми волосами и промокшей курткой, и смотрел на этот листок, как на послание с другой планеты. Никаких слов. Только запах. И молчаливый вопрос.

Он не понимал. Что это значит? Напоминание? Символ? Высушенная слеза?

Биологическая угроза, – забеспокоился Страж. – Неизвестное растительное вещество. Рекомендуется утилизировать.

Это же лаванда! – вспомнил Мальчик. Она успокаивает! Это подарок!

Яд, – уверенно заявила Тень. – Замаскированный под подарок. Она высушила его, чтобы он не завял. Как она высушит тебя. Сохранит в память о своем странном увлечении.

Лев не стал слушать никого. Он поднес листок к носу и вдохнул. Запах ударил в мозг, яркий, почти осязаемый, вызвав волну воспоминаний. Ее улыбка. Ее голос. Тепло ее тела в кресле. Ее слова: «Вы чувствуете форму».

Он не ошибся. Она не испугалась. Она… поняла. И этот листок был ее ответом. Таким же молчаливым, как его «спасибо». Таким же точным, как его рисунки.

Он нашел маленькую коробочку из-под лекарств, аккуратно положил туда листок лаванды и поставил на тумбочку рядом с деревянной косаткой. Теперь их было двое. Якорь. Надежда. И тихое, пахнущее летом, обещание.

Его бассейн все так же оставался бассейном. Но кто-то за его стеклом бросил в воду горсть сухих цветов. И вода вдруг перестала казаться такой соленой.

Глава 44. Вандализм против тирании тишины

Лавровый листок в коробочке стал его новым ритуалом. Каждое утро, перед тем как выйти, Лев открывал крышку и вдыхал его запах – слабый, но устойчивый, смесь лета, терпкости и чего-то неуловимо-её. Это был якорь. Напоминание о том, что за стеклом его бассейна существует другой мир. Мир, который не всегда враждебен.

Он снова покупал две шоколадки.

Автобус стал полем боя. Не между ним и миром, а между разными частями его самого. Страж требовал изоляции, Тень – саботировала любую надежду, Мальчик – жаждал продолжения. Лев сидел на своем месте, сжимая в кармане плитку шоколада, и ждал. Не с прежним трепетом обреченности, а с нервным, живым ожиданием.

Она вошла на третьей остановке. Без костыля, но с легкой хромотой. Её лицо было сосредоточенным, взгляд устремленным внутрь себя. Она не сразу заметила его. Прошла, села, уставилась в окно.

Не вмешивайся, – предупредил Страж. – Она погружена в свои мысли. Любое вторжение будет воспринято как агрессия.

Но мы же должны вернуть долг! – настаивал Мальчик. –   У нас для нее шоколадка!

Долг? – усмехнулась Тень. – Ты уже стал её должником? Как мило. Скоро начнешь приносить кофе и тапочки.

Лев сидел, парализованный внутренней бурей. Шоколадка в кармане казалась ему вдруг нелепой, жалкой, как и он сам. Кто он такой, чтобы лезть к ней со своими дурацкими подношениями?

Она сама обернулась. Её взгляд скользнул по салону, на секунду задержался на нем. И – улыбнулась. Коротко, устало, но искренне. Кивнула.

Электрический разряд прошел по его телу. Он кивнул в ответ, слишком резко, и почувствовал, как горит лицо. Его рука сама потянулась в карман, достала шоколадку. Он протянул её ей через проход, не говоря ни слова.

Алиса посмотрела на шоколадку, потом на него. Улыбка стала теплее.

– Спасибо, Лев. Как раз вовремя. У меня сегодня репетиция допоздна.

Она взяла шоколадку. Их пальцы не коснулись.

– Нога… лучше? – просипел он, заставляя работать голосовые связки.

– Почти. Спасибо, что спросил.

Больше они не разговаривали. Она ела шоколад, смотря в окно. Он смотрел на неё, чувствуя странное, тихое спокойствие. Ритуал был восстановлен. Но это был уже не ритуал страха. Это был ритуал… связи.

Когда она уходила, она снова сказала: «До завтра, Лев».

И он поверил.

Вечером он не пошел к Анне Сергеевне. Вместо этого он подошел к запертому пианино. Долго стоял перед ним, слушая голоса в голове.

Запретная зона, – твердил Страж. – Источник сбоя. Не приближаться.

Мама играла, – шептал Мальчик. –   Помнишь?

Мертвецы не играют, – шипела Тень. – Они гниют. Как и всё здесь.

Лев протянул руку и коснулся крышки. Пыль легла толстым слоем на пальцы. Он потянул. Крышка заскрипела, но поддалась.

Под ней лежали клавиши. Желтые, потрескавшиеся, немые. Он ткнул одну. Раздался глухой, дребезжащий звук, больше похожий на стон, чем на ноту. Фальшивый. Мертвый.

Но он ткнул другую. И ещё. Издавая эти уродливые, разбитые звуки, он не чувствовал паники. Он чувствовал… боль. Старую, глубокую, как сама эта клавиша. Но это была не его боль. Это была боль инструмента. Дома. Его истории.

Он не играл. Он просто прикасался. Давая голос тому, что молчало слишком долго. И в этом акте вандализма против тишины было что-то очищающее.

Он не заметил, как стемнело. Не заметил, как сел на пол спиной к пианино, уставший и опустошенный. На тумбочке рядом стояли косатка и лаванда. Молчаливые свидетели его маленькой, частной войны.

Его бассейн был все так же тесен. Но сегодня он сам создал в нем звуковые волны. Искаженные, уродливые, но – свои.

Глава 45. Звук лопнувшего стекла

Тишина после пианино была иной. Глухой, дребезжащий звук все еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и старого дерева. Лев сидел на полу, прислонившись спиной к немому инструменту, и слушал, как бьется его сердце. Оно стучало не от паники, а от чего-то другого – от усталости, от напряжения, от странного, щемящего чувства, которое он не мог назвать.

Он сделал это. Он прикоснулся к запретному. К красной зоне. К месту, где жила его самая старая, самая страшная боль. И ничего не случилось. Мир не рухнул. Дом не сгорел. Он просто издал несколько уродливых звуков и снова замолчал.

Посттравматический эпизод завершен, – голос Стража звучал приглушенно, будто из-за толстого стекла. – Уровень тревоги снизился на 15%. Однако рекомендуется избегать повторения. Риск ретравматизации высок.

Мы тронули мамино пианино, – шептал Мальчик, и в его голосе были и страх, и гордость. – И мы не умерли.

Ты осквернил могилу, – ядовито парировала Тень. – Прикоснулся к тому, что должно было остаться нетронутым. Теперь ее призрак будет бродить по дому. И винить тебя.

Лев закрыл глаза. Он не чувствовал ни гордости, ни вины. Он чувствовал пустоту. Как после долгого плача. Как после того, как выговоришь всю боль, и от нее не остается ничего, кроме усталости.

Он поднялся с пола, отряхнул пыль с брюк и подошел к тумбочке. Деревянная косатка и заламинированный листок лаванды лежали рядом, два немых свидетеля его метаний. Он взял косатку в руку, почувствовал ее шероховатость, ее вес. Существо в прыжке. Все еще в прыжке. Все еще запертое.

Он поставил ее обратно, рядом с лавандой. Они были похожи на маленький алтарь. Алтарь чего? Надежды? Безумия? Он не знал.

Вечером он впервые за долгое время не стал проверять замки по три раза. Он сделал это один раз, быстро, механически, и пошел спать. Его сны были беспокойными, обрывистыми. В них звучали обрывки маминой музыки, смешанные со скрипом автобусных тормозов и тихим, печальным голосом Алисы: «Вы чувствуете форму».

Он проснулся с ощущением, что что-то не так. Не страх. Не паника. Что-то другое. Как будто в воздухе висел нерешенный вопрос. Как будто он что-то забыл.

Он оделся, вышел из дома. Воздух был холодным, влажным, но дождь прекратился. Он шел к остановке, и его шаги были увереннее, чем обычно. Он не озирался по сторонам, не вжимался в плечи. Он просто шел.

В автобусе он сел на свое место и достал две шоколадки. Одну положил рядом. Вопрос. Приглашение.

Она вошла на своей остановке. Без хромоты, уверенная, собранная. Ее волосы были собраны в тугой пучок, лицо – свежее, отдохнувшее. Она увидела его, улыбнулась – широко, открыто – и села рядом. Не напротив. Рядом.

«Привет, Лев, – сказала она, и ее голос звучал легко, по-весеннему. – Спасибо за вчерашнее. Шоколадка меня спасла.»

Он кивнул, чувствуя, как по щекам разливается тепло. Его рука сама потянулась к шоколадке, он протянул ее ей. На этот раз их пальцы коснулись. Легко, случайно. Мимолетно.

Электрический разряд. Тихий, но яркий. Он отдернул руку, как от огня.

«Извините, – просипел он.»

«Не за что, – улыбнулась она, не смущаясь. – Я не кусаюсь. Обычно.»

Они ехали молча. Но это молчание было не неловким. Оно было наполненным. Общим.

На ее остановке она поднялась, взяла свой чехол. «До завтра, Лев.»

«До завтра, – сказал он. И добавил, заставляя себя: – Удачи. На репетиции.»

Ее глаза широко раскрылись от удивления, потом снова сузились от улыбки. «Спасибо. Она мне понадобится.»

Она ушла. Лев сидел и смотрел ей вслед, и внутри у него пело. Тихо, несмело, но пело.

Его бассейн все так же оставался бассейном. Но сегодня кто-то бросил в воду не цветы. Кто-то бросил в воду камень. И круги по воде пошли такие большие, что, казалось, вот-вот достигнут берега.

Глава 46. Цикл «Прилив-Отлив»

Лев сидел в автобусе, сжимая в кармане пустую обертку от шоколада, и чувствовал, как по его коже бегут мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От прикосновения. Мимолетного, случайного, но – прикосновения.

Тактильный контакт продолжительностью 0,3 секунды, – констатировал Страж, и в его голосе слышался не страх, а скорее научный интерес. – Физиологической реакции отторжения не последовало. Любопытно.

Она коснулась нас! – ликовал Мальчик. – Настоящая!

И отдернула руку, – ядовито дополнила Тень. – Почувствовала сумасшествие. Заразу. Теперь будет мыть руки с мылом.

Лев не слушал. Он поднес пальцы к носу, пытаясь уловить остаточный запах ее кожи. Духи, шоколад, что-то еще… металлическое, музыкальное. Он вдохнул глубже, закрыв глаза, пытаясь запечатлеть этот миг, сохранить его, как сохранял образы в своей памяти.

Дома он достал блокнот и карандаш. Не для того, чтобы рисовать ее. Для того, чтобы рисовать ощущение. Тот самый момент, когда их пальцы встретились. Он выводил на бумаге не линии, а чувства. Дрожь. Тепло. Испуг. Надежду. Его рука дрожала, линии были рваными, неуверенными, но в них была энергия, которой раньше не было.

Бесполезная трата ресурсов, – ворчал Страж, но уже без прежней убежденности.

Мы рисуем чувства! – восторгался Мальчик.

Рисуешь свою зависимость, – поправляла Тень. – Свою болезнь. Сколько она будет стоить тебе, эта одна секунда?

Лев не отвечал. Он рисовал. И в процессе рисования что-то внутри него успокаивалось. Хаотичная энергия страха и восторга находила выход на бумагу, превращаясь в нечто осязаемое, контролируемое.

Вернувшись домой, он не стал сразу проверять замки. Он подошел к тумбочке, где стояли его «святыни» – косатка и лаванда. Рядом с ними он положил новый рисунок. Беспорядочный клубок линий, понятный только ему. Триптих. Боль. Надежда. И дрожь прикосновения.

Вечером он снова подошел к пианино. На этот раз он не просто тыкал в клавиши. Он положил на них пальцы, как когда-то делала его мать. И просто сидел так, чувствуя холод слоновой кости под подушечками пальцев. Он не играл. Он просто вспоминал. Вспоминал звук. Тембр ее голоса. Шепот дождя за окном. Свой собственный стук сердца.

Его бассейн все так же оставался бассейном. Но сегодня его вода отражала не только серое небо. Она отражала чье-то лицо. И чье-то прикосновение. И это отражение было не статичным. Оно дышало. Жило. И, возможно, однажды, сможет выпрыгнуть наружу.

Глава 47. Приговор нормальности

Дни потянулись, словно смола – медленно, густо, каждый наполненный тихим, почти невыносимым ожиданием. Автобусные поездки стали ядром его новой, хрупкой реальности. Теперь он не просто наблюдал. Он участвовал. Молча, робко, но участвовал.

Шоколадка стала их ритуалом. Каждое утро он протягивал ей плитку, их пальцы иногда касались – мимолетно, случайно, – и каждый раз от этого прикосновения по его спине бежали мурашки. Он учился различать оттенки ее настроения по тому, как она брала шоколад: устало-благодарно, весело-торопливо, задумчиво-медленно.

Однажды она не приехала.

Паника накрыла его с головой, черная, липкая, знакомая.

Она поняла, – завопила Тень. – Увидела сумасшедшего и сбежала. Нашла себе нормального. Михаила.

Может, она заболела? – хныкал Мальчик. – Надо помочь!

Рекомендуется сохранять режим наблюдения, – бубнил Страж, но и в его голосе слышалась тревога. – Любое вторжение будет воспринято как агрессия.

Он просидел до конца маршрута, сжавшись в комок, чувствуя, как его бассейн снова сжимается, давит, вытесняет воздух. Дом встретил его гробовой тишиной. Даже пианино молчало упрекающе.

На следующий день она снова была на остановке. Бледная, с синяками под глазами, но улыбающаяся.

«Извини, вчера не смогла, – сказала она, садясь рядом. – Свалилась с температурой. Весь день провалялась в бреду.»

Она взяла шоколадку, и ее пальцы были горячими.

«Вы… выздоровели?» – с трудом выдавил он.

«Почти. Спасибо, что спросил, Лев.»

Ее имя, сказанное ею самой, прозвучало для него как музыка. Он кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова, и весь путь просидел, сгорая от стыда за свою вчерашнюю панику и от странной, щемящей нежности к ее бледности.

Вечером он не пошел домой. Он зашел в аптеку – первую попавшуюся, маленькую, пахнущую травами и лекарствами. Покупка далась ему ценой невероятных усилий – потные ладони, ком в горле, голос, срывающийся на шепот. Но он купил пачку хорошего чая с травами и маленькую баночку меда.

На следующее утро он протянул ей не шоколадку. Он протянул сверток – неловко, отвернувшись, готовый к отпору.

«Это… чтобы восстановиться. После температуры.»

Алиса взяла сверток, развернула. Посмотрела на чай, на мед, потом на него. В ее глазах что-то дрогнуло – что-то теплое, глубокое, неуловимое.

«Лев… это так мило. Спасибо. Правда.»

Она не стала отнекиваться. Не сказала «не надо». Она просто приняла. Ее принятие было для него страшнее и прекраснее любой благодарности.

Он сидел и смотрел, как она держит в руках баночку меда, и чувствовал, как в его груди разливается тепло, против которого были бессильны все голоса, все страхи, все стены его бассейна.

Он все так же был косаткой в неволе. Но теперь у кого-то за стеклом был не просто зритель. У кого-то были в руках не фотоаппарат, а еда. И это меняло все.

Глава 48. Медленная смерть в отравленной воде

Тепло от ее слов грело его весь день, как маленькое солнце, спрятанное в груди. Он ходил по дому, и его движения стали чуть более плавными, чуть менее скованными. Он даже попытался навести порядок в гостиной – не тот болезненный, ритуальный порядок, а просто убрал самые заметные залежи пыли, сложил книги в стопки. Его бассейн все еще был бассейном, но вода в нем, казалось, стала чуть прозрачнее.

Неоправданная трата энергии, – ворчал Страж, но уже без прежней убежденности. Лучше бы провел дополнительную проверку периметра.

Мы делаем дом лучше для нее! – радовался Мальчик.  –  Может, она снова придет!

Готовишь клетку для новой птички? – ядовито спрашивала Тень. – Смотри, чтобы не заскучала и не улетела.

Лев не обращал на них внимания. Он мыл чашку – одну-единственную, самую чистую, – и думал о том, что завтра нужно купить еще чая. Разного. Может, с бергамотом. Или с жасмином. Он никогда не задумывался о таких вещах. Его мир состоял из черного и белого, из безопасного и опасного. Теперь в нем появились оттенки. Ароматы.

На следующее утро он ждал ее с особым нетерпением. В кармане лежала не шоколадка, а пакетик того самого чая, который он купил вчера. Он хотел спросить, понравился ли он ей. Хотел услышать ее мнение.

Но ее не было.

Не было на привычной остановке.

Не было в автобусе.

Не было вообще.

Первая волна паники была знакомой, липкой. Я слишком многого захотел. Слишком далеко зашел. Она испугалась.

Может, опять заболела? – пытался найти оправдание Мальчик, но его голосок дрожал.

Кончились игры, – констатировала Тень с леденящим спокойствием. – Она наигралась в добрую фею и ушла. Ищи новую забаву.

Лев проехал до конца маршрута, потом обратно. Его руки дрожали, в висках стучало. Он чувствовал себя обманутым. Преданным. Его маленькое солнце погасло, оставив после себя еще более густой мрак.

Вечером он не стал пить чай. Он сидел в темноте и смотрел на деревянную косатку. Она казалась ему просто куском дерева. Грубым, неотесанным, уродливым. Он взял ее в руку, сжал так, что заноза впилась в ладонь. Боль была острой, реальной. Приятной.

На следующий день ее снова не было.

И на следующий.

Его бассейн сжимался, стены давили. Он перестал покупать шоколадки. Перестал убираться. Вернулся к своим ритуалам с удвоенной силой, как будто пытаясь замолить грех надежды.

Через неделю он увидел ее.

Не в автобусе.

На улице. Идущую под руку с тем самым Михаилом. Они смеялись, о чем-то оживленно разговаривая. Она опиралась на его руку, и ее лицо сияло таким счастьем, которого Лев никогда не видел.

Мир остановился. Звуки заглохли. Осталось только это видение – она и он, такие прекрасные, такие цельные, такие… нормальные.

Вот он, твой соперник, – прошептала Тень, и в ее голосе звучала почти жалость. Сильный, здоровый, настоящий. А ты что? Призрак. Сумасшедший с шоколадками.

Может, это ее брат? – слабо попытался возразить Мальчик.

Перестань, – оборвал его Страж. – Проведем анализ. Отойдем на безопасное расстояние.

Лев отшатнулся в подворотню, прижался к холодной стене, стараясь перевести дыхание. Он чувствовал себя пойманным воров, подглядывающим в замочную скважину в чужую, светлую жизнь.

Они прошли мимо, не заметив его. Их смех еще долго звенел у него в ушах, как похоронный звон.

Он побрел домой, не помня дороги. Его руки сами собой совершали привычные ритуалы – мытье, проверка замков, – но это было просто движение пустой оболочки. Внутри него было выжжено дотла.

Он подошел к тумбочке, взял деревянную косатку и зажатую в ладони лаванду. Он стоял с ними в руках, чувствуя их вес, их бесполезность, их глупый, наивный символизм.

И бросил в мусорное ведро.

Сперва лаванду. Потом косатку.

Звук, с которым они упали на дно ведра, был самым громким звуком в его жизни.

Его бассейн был пуст. В нем не было ни воды, ни надежды. Только голые, холодные стены. И он сидел на дне, запрокинув голову, и смотрел на далекое, недосягаемое небо, понимая, что его прыжок был всего лишь судорогой загнанного в угол животного.

Игра окончена.

Глава 49. Архивация уязвимости

Тишина, наступившая после того, как смолк стук дерева о дно мусорного ведра, была абсолютной. Даже голоса в его голове притихли, ошеломленные масштабом разрушения. Лев стоял над ведром, глядя на торчащую из-под смятой бумаги лапу косатки, и не чувствовал ничего. Ни боли, ни злости, ни даже привычного страха. Только ледяную, абсолютную пустоту. Он не просто выбросил куски дерева и засушенный цветок. Он выбросил саму возможность. Надежду. Веру в то, что что-то может быть иначе.

Он механически выполнил все вечерние ритуалы, но это были движения робота, запрограммированного на самоуничтожение. Мытье рук длилось ровно семнадцать минут, пока кожа не снялась пластами, но ощущения скверны не исчезло – оно стало только острее, физическим, всепоглощающим. Он проверял замки снова и снова, пока пальцы не онемели от металла, но чувство безопасности не приходило. Дверь была заперта, но угроза была уже внутри. В нем самом.

Он лег в постель и уставился в потолок. Его сны, когда они наконец пришли, были черными, беззвучными, как космос. Он падал в них в бездонную, сухую пустоту, где не было ни воды, ни стен, ни дна. Просто бесконечное падение в никуда.

Утро не принесло облегчения. Он оделся в самую темную, самую невзрачную одежду, какая у него была, и вышел из дома, не оглядываясь. Его походка была деревянной, взгляд устремленным внутрь себя. Он не покупал шоколад. Не смотрел по сторонам. Он был тенью, возвращающейся в привычную форму небытия.

В автобусе он занял свое место, вжался в угол и закрыл глаза, стараясь не видеть, не слышать, не чувствовать. Его мир снова сузился до размеров его тела, до сердцебиения в ушах, до знакомого, почти уютного отчаяния.

Она вошла на своей остановке. Одна. Без Михаила. Ее лицо было серьезным, даже усталым. Она увидела его, и в ее глазах мелькнуло что-то – облегчение? – и она направилась к нему.

Лев не двинулся с места. Не поднял глаз. Он смотрел на свои ботинки, чувствуя, как каждый ее шаг отдается в нем глухим ударом.

«Лев? – ее голос прозвучал тихо, почти несмело. – Доброе утро. Я… я вчера искала тебя. И позавчера. Я болела, ангина, вообще не выходила. А потом… потом у нас были срочные репетиции, меня даже с телефона отрезали…»

Он не ответил. Не поднял головы. Он чувствовал, как внутри него что-то рвется, ломается, кричит, но снаружи он был лишь холодной, молчаливой глыбой.

«Лев, послушай, я… я принесла тебе кое-что. В знак извинения.» Она протянула ему маленький, плоский сверток.

Он не взял. Его руки лежали на коленях, сжатые в бессильные кулаки.

Она помолчала, потом осторожно положила сверток ему на колени. «Ладно… я оставлю тут. Как захочешь.» Она постояла еще мгновение, словно надеясь на что-то, потом развернулась и отошла, села на свое обычное место.

Сверток лежал на его коленях, легкий, почти невесомый. Он чувствовал его вес, как чувствовал бы гирю. Это была ловушка. Новая уловка. Новая порция яда, замаскированного под доброту.

Не трогай, – прошептал Страж, и его голос снова обрел былую твердость. – Неизвестный объект. Высокий риск.

Возьми! – взмолился Мальчик, но его голосок был слабым, полным слез. – Она извиняется! Она болела!

Лев сидел не двигаясь, пока автобус не подъехал к его остановке. Тогда он встал, и сверток упал на пол. Он прошел к выходу, не оглядываясь, чувствуя, как на него смотрят. Смотрят с жалостью, с осуждением, со страхом.

Он вышел на улицу и пошел домой, не оборачиваясь. Его шаги были быстрыми, резкими. Он чувствовал себя предателем. Трусом. Монстром. Но это чувство было знакомым, почти родным. Оно было частью его, частью его бассейна, частью его проклятия.

Дома он запер дверь на все замки и рухнул на пол в прихожей. Его трясло. Слезы, которых не было так долго, хлынули потоком – беззвучные, удушающие, полные ненависти к себе.

Он дополз до мусорного ведра и заглянул внутрь. Косатка и лаванда лежали там, среди объедков и бумаг. Мертвые. Выброшенные. Как и он сам.

Он достал их. Не с нежностью, а с яростью. Сжал в руках, чувствуя, как дерево впивается в кожу, как лаванда крошится, осыпаясь сухими лепестками.

Он не мог выбросить их. Не мог принять. Он зажал их в кулаках, прижал к груди и лежал так на холодном полу, пока слезы не высохли, а ярость не сменилась ледяным, беспросветным отчаянием.

Его бассейн был заполнен не водой. Он был заполнен молчанием. И в этом молчании не было даже эха его собственного голоса. Только тихий, бесконечный вой одиночества.

Глава 50. Льдинка в море горя

Он не знал, сколько пролежал так на полу – минуту, час, всю вечность. Время спрессовалось в плотный, тяжелый ком, лишенный смысла и направления. Когда он наконец поднялся, его тело болело, будто его избили. В кулаках он все еще сжимал обломки своей надежды – косатку и истлевшую лаванду.

Он не бросил их обратно в ведро. Не поставил на тумбочку. Он отнес их в мастерскую, в дальний угол, заваленный хламом, и положил на старый верстак, покрытый слоем пыли и стружек. Не как святыни. Как улики. Как напоминание о своей глупости, своей уязвимости, своем падении.

Архивация эмоционально заряженных объектов, – прокомментировал Страж, и в его голосе снова звучала холодная, безжизненная логика. – Оптимальное решение. Снижает риск повторной травмы.

Мы похоронили их, – прошептал Мальчик, и в его голосе слышались слезы. – Похоронили наши мечты.

Отправили в утиль, где им и место, – поправила Тень. – Как и тебя скоро отправят.

Лев не ответил. Он молча выполнил все ритуалы, но теперь они были не щитом, а наказанием. Каждое движение – мытье рук, проверка замков – было актом самобичевания. Он заслужил эту боль. Этот замкнутый круг. Этот бассейн.

На следующее утро он снова поехал в автобусе. Не для того, чтобы встретить ее. Для того, чтобы доказать себе, что может существовать и без ее улыбки, без ее «до завтра».

Он был косаткой, привыкшей к неволе. Он мог вернуться к своему плаванию по кругу. Должен был.

Она вошла на своей остановке. Бледная, с красными, опухшими веками. Она посмотрела на него – быстрый, испуганный взгляд – и прошла дальше, села у окна, отвернувшись.

Тишина в автобусе была густой, тягучей, как сироп. Он чувствовал ее взгляд, упирающийся ему в спину. Чувствовал ее недоумение, ее боль. И свою собственную вину, которая жгла его изнутри, как раскаленный уголь.

Враг демонстрирует признаки слабости, – анализировал Страж. – Рекомендуется сохранять дистанцию. Любое сближение будет использовано против нас.

Она плакала, – шептал Мальчик. – Из-за нас. Мы должны извиниться.

Ага, – фыркнула Тень. – Подойди и скажи: «Извини, что я псих. Не обижайся». Она обрадуется.

Лев сидел, вцепившись в сиденье, и смотрел в свое окно, но не видел ничего, кроме отражения своего искаженного болью лица. Он был заложником собственного безумия. Своих страхов. Своей неспособности быть нормальным.

Когда автобус подъехал к его остановке, он встал и пошел к выходу, не оглядываясь. Он чувствовал, как ее взгляд провожает его, но не обернулся. Не мог.

На пороге дома его ждал новый сюрприз. Конверт. Такой же, как тогда, с лавандой. Но на этот раз он был не белым, а серым, и на нем не было его имени.

Лев поднял его дрожащими пальцами. Что это? Угроза? Насмешка?

Он вскрыл конверт. Внутри лежала не лаванда. Внутри лежала фотография. Старая, пожелтевшая, с волнистыми краями. На фотографии был он. Ему лет пять. Он сидит на коленях у матери за этим самым пианино и вместе с ней нажимает на клавиши. Он смеется. Мать смотрит на него с такой нежностью, что у Льва перехватило дыхание.

На обороте фотографии чьим-то неуверенным, дрожащим почерком было написано: «Она бы гордилась тобой. А.С.»

Анна Сергеевна. Соседка. Та, что помнила его мать. Та, что видела его падение.

Лев стоял в прихожей, сжимая в руках фотографию, и не мог пошевелиться. Глаза его были сухими. Слез не было. Была только огромная, всепоглощающая пустота, в которой отражалось его детское счастье, как призрак в мертвом море.

Он не пошел к ней. Не сказал спасибо. Он пронес фотографию в мастерскую и положил ее рядом с косаткой и лавандой. Три улики. Три обломка прошлого, которые не складывались в настоящее.

Он подошел к пианино, откинул крышку и тронул клавишу. Тот же уродливый, дребезжащий звук. Но на этот раз он услышал в нем не боль. Он услышал в нем… вызов.

Его бассейн был пуст. Но на дне его кто-то оставил фотографию. Намек на то, что когда-то, очень давно, здесь была не только вода. Здесь была музыка.

Глава 51. Роза с шипом

Фотография жгла его. Лежа там, в мастерской, среди обломков надежд и страхов, она излучала тихий, неумолимый свет, проникающий сквозь стены, сквозь время, сквозь броню его молчания. Лев не мог войти в мастерскую, но не мог и забыть о ней. Она стала новой точкой отсчета в его вселенной, новой координатой боли.

Эмоциональный шантаж, – шипела Тень, но ее голос потерял прежнюю уверенность. – Старая карга пытается вернуть тебя в прошлое. Туда, где ты был слабым. Где тебя можно было сломать.

Она помнит маму, – шептал Мальчик, и в его голосе звучал благоговейный ужас. – Она знает, какими мы были.

Риск ностальгии, – холодно анализировал Страж. – Неконтролируемый эмоциональный всплеск. Рекомендуется изолировать источник угрозы. Уничтожить фотографию.

Лев не уничтожил. Он просто закрыл дверь в мастерскую и не заходил туда неделю. Он вернулся к своим ритуалам с удвоенной, почти маниакальной силой, как будто пытаясь завалить камнями вход в пещеру, из которой доносится призрачный звук музыки.

Автобусные поездки стали полем новой, холодной войны. Он и Алиса. Два острова, разделенные океаном невысказанного. Она больше не подходила. Не улыбалась. Она садилась подальше и смотрела в окно, а ее профиль был застывшим и печальным. Он чувствовал ее взгляд на себе – вопрошающий, обиженный, усталый. И каждый раз его охватывала волна такого стыда, что тошнило.

Он видел сверток. Тот самый, что она положила ему на колени. Он валялся под сиденьем, запыленный, затоптанный. Каждый день Лев видел его и каждый день проходил мимо, сжимая зубы до боли.

Неприкосновенный запас, – иронизировала Тень. – Её последняя попытка купить тебя дешевкой.

Мы должны взять его! – умолял Мальчик. – Это же подарок!

Заминированный объект, – парировал Страж. – Любой контакт – акт капитуляции.

Война длилась десять дней. Десять дней молчания, десяти минут ненависти утром и вечером. Десять дней, в течение которых его бассейн снова наполнился ледяной, соленой водой отчаяния.

На одиннадцатый день случилось непредвиденное.

В автобус вошли не они.

Вошел он. Михаил.

Один.

Без виолончели. Без улыбки. С мрачным, озабоченным лицом.

Лев замер, вжавшись в сиденье. Сердце заколотилось где-то в горле, громко, глухо.

Враг. Соперник. Причина всех его бед. Здесь. В его автобусе. На его территории.

Михаил прошел по салону, его взгляд скользнул по Льву – быстрый, безразличный – и остановился на Алисе. Он подошел к ней, сел рядом, что-то сказал ей тихим, сердитым голосом. Она покачала головой, что-то ответила, ее лицо стало напряженным, закрытым.

Лев наблюдал, затаив дыхание. Его внутренние голоса взвыли в унисон, создавая оглушительный какофонический хор страха, ненависти, любопытства.

Конфликт! – ликовала Тень. – Поссорились из-за тебя! Тебя, жалкого психа!

Он делает ей больно! – плакал Мальчик. – Мы должны защитить ее!

Чужой конфликт, – бубнил Страж. – Не наша зона ответственности. Сохранять нейтралитет.

Лев сидел, как парализованный, и смотрел, как они разговаривают – негромко, но страстно, их лица искажены эмоциями, которые он не мог распознать. Он видел, как Алиса отворачивается, как Михаил хватает ее за руку, как она резко дергается и высвобождается.

И тогда случилось нечто.

Михаил поднялся. Его лицо было красным от злости. Он что-то крикнул ей – громко, так, что несколько пассажиров обернулись, – и пошел к выходу. На ходу он задел ногой тот самый, забытый всеми сверток. Тот подпрыгнул, упал и покатился по проходу прямо к ногам Льва.

Все произошло за секунды. Двери автобуса шипя открылись. Михаил выскочил на улицу и скрылся из виду. Алиса сидела, белая как полотно, сжав губы, стараясь не смотреть ни на кого. А у ног Льва лежал сверток. Как вызов. Как знак.

Автобус тронулся.

Тишина в салоне была звенящей.

Лев смотрел на сверток. Маленький, безобидный, запыленный.

Оставь, – приказал Страж.

Подними, – взмолился Мальчик.

Пни его, – прошипела Тень.

Лев медленно, будто против своей воли, наклонился и поднял сверток. Бумага была шершавой, холодной. Он развернул ее дрожащими пальцами.

Внутри лежала не шоколадка. Не чай.

Внутри лежал маленький, грубо вырезанный из темного дерева цветок. Роза. С острыми, угловатыми лепестками и шипом. И записка. Всего три слова, написанные ее уверенным почерком:

«Как ты ее видишь».

Лев сидел, сжимая в руке деревянную розу, и смотрел на Алису. Она смотрела на него. И в ее глазах не было ни упрека, ни обиды. Была усталость. И понимание. И что-то еще… что-то, что напоминало его собственную, дикую, неукротимую надежду.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Он просто поднял розу – так, чтобы она видела, – и сжал ее в кулаке. Шип впился в ладонь, острая, живая боль.

Его бассейн дал трещину. Сквозь толстое стекло прорвалось что-то настоящее. Жестокое. Прекрасное.

Глава 52. Новый пазл себя

Деревянная роза в его ладони была не просто куском дерева. Она была ключом. Проклятым, опасным, но ключом. Ее шип впивался в кожу, и эта боль была якорем, удерживающим его в реальности, где Алиса сидела в десяти шагах от него, а в воздухе все еще висело эхо ссоры с Михаилом.

Он не смотрел на нее. Он смотрел на розу. На грубые срезы, на следы резца, на темные сучки, которые она не стала скрывать, а превратила в часть рисунка. Она видела его не таким, каким он хотел казаться. Она видела его грубым, угловатым, колючим. И приняла это. Превратила в искусство.

Тактильный контакт с объектом высокой эмоциональной значимости, – констатировал Страж, и в его голосе слышалось нечто, похожее на уважение. Физическая боль как инструмент фокусировки. Интересно.

Она вырезала это для нас! – ликовал Мальчик. Своими руками! Видишь? Она не бросила!

Шип, – ядовито заметила Тень, но ее голос был слабее. Помни о шипе. Он всегда будет впиваться. Это ее суть.

Автобус подъезжал к его остановке. Лев поднялся. Его ноги были ватными. Он сделал шаг. Потом другой. Не к выходу. К ней.

Он остановился перед ней, не поднимая глаз, сжав розу в кулаке так, что шип впился еще глубже.

«Спасибо,» – просипел он. Голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.

Он не ждал ответа. Развернулся и пошел к выходу, чувствуя, как ее взгляд жжет ему спину.

На улице он не побежал. Он шел медленно, разжимая кулак. На ладони остался маленький красный след от шипа. Как клякса. Как печать.

Дома он не бросился к ритуалам. Он подошел к тумбочке, отодвинул хлам и поставил деревянную розу рядом с фотографией. Три артефакта. Три части пазла, который не складывался в одну картинку. Косатка в прыжке. Улыбающийся ребенок. Грубая, колючая роза. Прошлое. Настоящее. Боль. Надежда.

Он подошел к пианино. Не для того, чтобы издать звук. Для того, чтобы положить руки на клавиши. Холодная слоновая кость обожгла кожу. Он закрыл глаза и представил, как его пальцы – те самые, что только что сжимали шип, – нажимают на клавиши. Не уродливо, не по-дикарски. А так, как это делала его мать. С легкостью. С грацией. С любовью.

Нереалистичная фантазия, – сказал Страж, но без привычной едкости. —Однако моторные навыки могут быть частично сохранены на мышечном уровне.

Мы можем научиться! – воскликнул Мальчик. – Как она научилась резать по дереву!

Чтобы снова опозориться? – фыркнула Тень. – Чтобы она услышала твои убогие потуги и пожалела о своей розе?

Лев убрал руки. Он не был готов. Не сейчас. Но семя было посажено. Оно лежало в мерзлой земле его страха и ждало своего часа.

На следующий день он купил шоколадку. Не одну. Две. Одну – ее любимую, с миндалем. Другую – простую, горькую, для себя.

В автобусе он молча протянул ей плитку. Их пальцы не коснулись. Она взяла шоколад, ее глаза блеснули – не улыбкой, а чем-то более глубоким, более грустным.

«Как роза?» – тихо спросила она.

«Колется,» – честно ответил он.

Уголки ее губ дрогнули. «Так и должно быть. Иначе – не живая.»

Они ехали молча. Но это молчание уже не было войной. Оно было перемирием. Хрупким, зыбким, но перемирием.

Он вышел на своей остановке, не оглядываясь. Но он знал, что она смотрит ему вслед. И он нес эту мысль с собой, как талисман. Как ту самую розу, что теперь лежала у него в кармане, ее шип цеплялся за ткань, напоминая о том, что любая близость – это боль. И любая надежда – это риск.

Его бассейн все так же был мал. Его стены все так же давили. Но сегодня он плыл не по кругу. Он плыл к стеклу. И за стеклом кто-то был. Кто-то, кто не тыкал пальцем, не смеялся. А кто-то, кто понимал. Кто-то, кто сам умел резать по дереву, оставляя занозы в своих пальцах.

Он был косаткой. Но он больше не был одиноким. Где-то там, в другом бассейне, в другой ловушке, билось другое сердце. И его ритм, едва слышный, отзывался эхом в его собственной груди.

Глава 53. Карта внутренних вод

Тишина в автобусе на следующий день была новой. Не натянутой, не враждебной, а… зыбкой, как поверхность воды после брошенного камня. Лев сидел, сжимая в кармане деревянную розу, и чувствовал каждый ее шип, каждую шероховатость. Это была не просто вещь. Это была карта. Карта ее души, ее восприятия. И его собственной.

Она вошла на своей остановке. Не одна. С ней была пожилая женщина, невысокая, сухонькая, с умными, внимательными глазами за толстыми стеклами очков. Дирижер? Преподаватель? Алиса что-то оживленно рассказывала ей, жестикулируя свободной рукой, и та кивала, время от времени бросая на Льва короткие, изучающие взгляды.

Посторонний элемент, – немедленно среагировал Страж. – Высокий статус. Авторитет. Риск оценки и осуждения. Рекомендуется минимизировать визуальный контакт.

Она познакомит нас! – защебетал Мальчик. – Скажет: «Это Лев. Он рисует и дарит шоколадки!»

Выставление напоказ, – прошипела Тень. – «Посмотрите, какого ручного психа я приручила!»

Лев вжался в сиденье, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его первым побуждением было бежать. Свернуться в клубок. Стать невидимкой. Но в кармане пальцы снова сжали розу. Шип впился в кожу, острая, отрезвляющая боль. Колется. Так и должно быть.

Алиса и ее спутница сели неподалеку. Разговор их стих, но Лев чувствовал на себе вес их внимания. Неприязненного? Любопытствующего? Он не мог определить.

На его остановке он поднялся, не глядя в их сторону, и пошел к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал, что она окликнет его. Представит. Сделает его мишенью.

Но ничего не произошло. Только когда двери уже начали смыкаться, он услышал обрывок фразы, сказанный низким, грудным голосом незнакомки: «…интересная аура. Разрушенный храм…»

Он замер на тротуаре, пропуская автобус. Разрушенный храм. Слова отозвались в нем странным эхом. Не осуждением. Констатацией. Констатацией, в которой была своя, странная красота.

Вечером он не пошел сразу домой. Сел на скамейку в безлюдном месте, достал блокнот и начал рисовать. Не ее. Не себя. Он рисовал храм. Старый, полуразрушенный, с обвалившимися колоннами и провалившейся крышей. Но сквозь трещины в куполе пробивался свет. И в этом свете танцевала пыль, превращая руины в нечто возвышенное, печальное и прекрасное.

Архитектурный символизм, – заметил Страж. – Нетипично. Вызывает вопросы.

Мы рисуем себя! – догадался Мальчик.

Рисуешь свои руины, – поправила Тень. – Чтобы она пришла и пожалела.

Лев не слушал. Он рисовал. И в процессе рисования что-то внутри него успокаивалось. Его бассейн, его храм, его руины – все это было частью чего-то большего. Частью ландшафта, который кто-то мог увидеть. Оценить. Не зайти внутрь, нет. Но увидеть со стороны и найти в этом какую-то, пусть уродливую, гармонию.

Он вернулся домой затемно. На крыльце его ждала Анна Сергеевна. Закутанная в старый платок, она походила на стражницу, охраняющую вход в его крепость.

«Видела, ты в сквере сидишь, – сказала она без предисловий. – Хорошо. Воздух полезный. И мысли проветриваются.» Она посмотрела на него пристально. «А фотография? Пригодилась?»

Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Боялся, что голос выдаст все, что творилось у него внутри – и боль, и надежду, и этот странный, новый покой.

«Мать твоя, – продолжала она, глядя куда-то поверх его головы, в прошлое, – она тоже любила рисовать. Не людей. Не пейзажи. Камни. Старые, замшелые камни. Говорила, в каждом – своя вселенная. Своя история.» Она вздохнула. «Ты на нее все больше становишься похож. Особенно, когда молчишь.»

Она развернулась и пошла к себе, оставив его на пороге с этой новой, невероятной мыслью. Он был похож на мать. Не на отца с его молчаливой яростью. На мать. На ту, что видела вселенные в камнях.

Он зашел в дом, прошел в мастерскую. Встал перед верстаком, где лежали три его святыни – косатка, фотография, роза. Он взял их в руки – по очереди, ощущая вес каждой, их текстуру, их историю.

Потом он подошел к пианино. Не сел. Просто положил на крышку ладонь. Холодное дерево, покрытое пылью. Разрушенный храм.

Но даже в руинах можно было найти музыку. Надо только захотеть ее услышать.

Он не играл. Он еще не был готов. Но он стоял и слушал тишину. И эта тишина не была пустой. Она была наполненной. Ожиданием. Возможностью.

Его бассейн все так же был мал. Но его вода отражала не только стены. Она отражала небо. И в этом небе были звезды.

Глава 54. Совет по масштабу

Мысль о том, что он похож на мать, а не на отца, стала для Льва новым ключом, отпирающим потайные двери в его собственном сознании. Он стоял у пианино, и его рука все еще лежала на пыльной крышке, но теперь это прикосновение было не вызовом, а почти что примирением. Он не видел больше гроба, алтаря или трофея. Он видел инструмент. Молчащий, испорченный, но – инструмент.

Переоценка объекта «Рояль» завершена, – констатировал Страж, и в его голосе звучало почти удовлетворение. Угроза понижена до уровня «нейтральный». Разрешено поверхностное взаимодействие.

Мама бы играла, – прошептал Мальчик, и в его голосе не было тоски, только тихая, светлая грусть. Мы можем попробовать. Для нее.

Испачкаешь ее память своим неумелым касанием, – попыталась вставить свое слово Тень, но ее голос потерял прежнюю силу, стал просто фоновым шумом, белой дымкой на краю сознания.

Лев не играл. Он достал из кладовки старую, засаленную тряпку и начал стирать пыль. Медленно, тщательно, сантиметр за сантиметром. Пыль поднималась столбом, заставляя его чихать, но он не останавливался. Под слоем серой вуали проступало темное, благородное дерево, тускло поблескивающее в слабом свете лампы. Он чистил клавиши – желтые, потрескавшиеся, но все еще хранящие следы былой красоты. Это был не ритуал очищения. Это было откапывание артефакта.

На следующее утро в автобусе он чувствовал себя иначе. Не увереннее – нет. Но более… цельным. Деревянная роза лежала в кармане, ее шип теперь был притуплен постоянным касанием, сглажен его собственным страхом и надеждой.

Алиса была одна. Она сидела, уставившись в окно, и на ее лице лежала тень вчерашней встречи с незнакомкой.

«Кто это была?» – спросил он, и его собственный голос удивил его – тихий, но твердый, без привычного шепота.

Она вздрогнула, повернулась. Ее глаза были усталыми.

«Моя учительница. По композиции. Она… она хочет, чтобы я писала собственную музыку. А я не могу.» Она замолчала, сжав губы. «Говорит, что я боюсь заглянуть внутрь себя. А что я там увижу? Пустоту?»

«Не пустоту,» – сказал Лев, не думая, повинуясь какому-то внутреннему импульсу. «Руины. Но в руинах… есть своя красота.»

Она посмотрела на него с таким изумлением, что он покраснел и отвернулся.

Неуместное заявление, – тут же просигналил Страж. – Слишком личное. Нарушение границ.

Мы сказали правду! – восторгался Мальчик.

Показал ей дно своего ублюдочного колодца, – фыркнула Тень. – Теперь она точно сбежит.

Но она не сбежала. Она молчала почти всю оставшуюся дорогу. И когда они подъехали к ее остановке, она перед тем как встать, вдруг положила свою руку поверх его. Легко, на секунду. Ее пальцы были теплыми.

«Спасибо, Лев», – тихо сказала она. И вышла.

Его рука горела там, где она к ней прикоснулась. Этот след был жарче любого шипа, больнее любой занозы. Он сидел, не двигаясь, пока автобус не тронулся, увозя ее, но оставляя с ним это новое, обжигающее ощущение.

Дома он не пошел к пианино. Он пошел в мастерскую. Достал свои артефакты – косатку, фотографию, розу – и поставил их в ряд на верстаке. Три стадии. Заточение. Память. Боль-надежда. Он смотрел на них, и в его голове воцарилась тишина. Не пустота. Тишина. Как в лесу перед рассветом. Полная ожидания.

Он взял блокнот и начал рисовать. Не ее. Не себя. Он рисовал карту. Карту своего внутреннего мира. С бассейном-ловушкой в центре. С разрушенным храмом на краю. С темным лесом страхов и светлыми полянками – теми редкими моментами, когда ему было не больно. Когда он видел небо.

Рисунок получался большим, сложным, хаотичным. Но в этом хаосе была своя правда. Своя история.

Когда он закончил, было уже утро. Он не спал всю ночь, но не чувствовал усталости. Он чувствовал опустошение, но не истощение. Как после исповеди.

Он вышел из дома и положил сверток в почтовый ящик Анны Сергеевны. Не фотографию. Рисунок. Без пояснений. Без слов. Просто карту своих руин.

Его бассейн все так же был мал. Но теперь он знал, что за его пределами есть не только чужая, враждебная территория. Там есть другие бассейны. Другие руины. И, возможно, мосты.

Он посмотрел на небо. Оно было серым, низким, но где-то на востоке уже виднелась узкая полоса света. Рассвет. Он не обещал тепла. Но обещал – день.

И Лев впервые за долгое время поверил, что сможет его пережить.

Глава 55. Контраст как опора

Лев стоял на крыльце, вдыхая холодный, влажный воздух, и чувствовал пустоту после ночного всплеска откровенности. Что он наделал? Он отдал карту своих руин. Своих слабостей. Теперь кто-то другой знал о его бассейне, о его храме. Кто-то другой мог судить. Мог жалеть.

Несанкционированная передача конфиденциальной информации, – завопил Страж, и его голос снова стал резким, паническим. – Уровень угрозы критический! Анна Сергеевна – ненадежный элемент. Может распространить данные.

Но она же добрая! – плакал Мальчик. – Она поймет!

Пожалеет, – прошипела Тень, и ее голос снова набрал силу, подпитываясь его страхом. – Собрала коллекцию уродцев, а ты сам в нее напросился. Будешь теперь ее любимым экспонатом.

Лев залпом выпил свой утренний чай – горький, без сахара, без шоколада. Наказание за глупость. За слабость. Он оделся, стараясь не смотреть в сторону мастерской. Его артефакты молчали, но их присутствие ощущалось физически, как давление на виски.

В автобусе он занял свое место, вжался в угол, натянув капюшон на глаза. Он не хотел никого видеть. Особенно ее.

Но она пришла. Не одна. Снова с Михаилом. На этот раз они не спорили. Сидели молча, плечом к плечу, и в их молчании была какая-то новая, тревожная. Михаил что-то сказал ей на ухо, она кивнула, и ее лицо было напряженным, сосредоточенным.

Коалиция, – прошептал Страж. – Они объединились. Против нас.

Она выглядит грустной, – заметил Мальчик. – Может, он ее заставляет что-то делать?

Она использует его, чтобы забыть о тебе, – обрадовалась Тень. – Здоровый. Настоящий. Не то что ты.

Лев сглотнул комок в горле. Его пальцы сами собой нашли в кармане деревянную розу, сжали ее. Но на этот раз шип не уколол. Он был сточен. Сглажен. Бесполезен.

На его остановке он выскочил первым, не дожидаясь, пока двери полностью откроются. Он почти бежал до дома, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Его крепость ждала его. Мрачная, надежная, предсказуемая.

На крыльце его ждала Анна Сергеевна. В руках она держала его рисунок, аккуратно свернутый в трубку.

Лев замер, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Вот оно. Приговор. Насмешка. Жалость.

Но она не засмеялась. Не покачала головой. Она посмотрела на него своими острыми, птичьими глазами и сказала:

«У тебя масштаб не тот. Все слишком мелко. Бассейн должен быть больше. Храм – выше. А лес…» Она сделала паузу, ее взгляд стал отрешенным. «Лес должен быть таким, чтобы в нем можно было заблудиться навсегда. И найти выход.»

Она протянула ему рисунок. Он взял его оцепеневшими пальцами.

«Спасибо,» – просипел он.

«Не за что,» – буркнула она и, развернувшись, пошла к себе, бросив на прощание: «И ржавчину на калитке подкрась. Глаза мозолит.»

Лев стоял с свертком в руках, не в силах пошевелиться. Его карта. Его руины. Они были возвращены ему. Не с осуждением. С поправками. С советом.

Он зашел в дом, развернул рисунок. Он смотрел на свое творение – жалкое, убогое, – и видел его новыми глазами. Глазами Анны Сергеевны. Да, бассейн был мал. Храм – приземист. Лес – редким и жалким. Она была права. Он все еще боялся масштаба. Все еще рисовал в рамках своего страха.

Он не пошел красить калитку. Он пошел в мастерскую. Достал новый, большой лист бумаги. Взял самый мягкий карандаш. И начал рисовать заново.

На этот раз бассейн занял пол-листа. Глубокий, темный, с водой цвета стали. Храм вздымался кверху, его колонны были похожи на ребра гигантского зверя, а сквозь дыру в куполе было видно не просто небо – целую галактику. А лес… лес был непроходимой чащей, темной, манящей, полной теней и обещаний.

Он рисовал часами, не чувствуя усталости. Он рисовал свой страх. Во весь рост. Во всю мощь. И в процессе рисования этот страх становился меньше. Превращался из тюремщика в… в пейзаж. Просто пейзаж.

Когда он закончил, стемнело. Он вышел на кухню, включил свет и увидел свое отражение в черном окне. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Но в этих глазах было что-то новое. Не спокойствие. Вызов.

Его бассейн все так же был с ним. Но теперь он знал его настоящие размеры. И знал, что даже в самом большом, самом глубоком бассейне можно научиться плавать. Не по кругу. А вглубь. До самого дна. И оттолкнувшись от него – всплыть.

Глава 56. Мелодия сопротивления

Новая карта, пришпиленная к стене мастерской, меняла пространство. Она была слишком большой, слишком детализированной, слишком откровенной. Лев ловил себя на том, что избегает смотреть на нее прямо, краем глаза, как на слишком яркий источник света. Его внутренний комитет затих, ошеломленный масштабом содеянного. Даже Тень не находила слов – ее привычные ядовитые комментарии тонули в просторах нарисованного леса и глубинах бассейна.

Переоценка параметров внутреннего ландшафта завершена, – наконец выдавил Страж, и его голос звучал почти с уважением. – Масштаб соответствует реальному уровню угрозы. Это… прогресс.

Мы стали больше! – прошептал Мальчик, и в его голосе слышался не восторг, а благоговейный ужас.

Больше – значит больнее, – отозвалась Тень, но ее шепот был слабым, потерянным в гигантских нарисованных тенях. Больше места для ошибок. Для падения.

На следующее утро Лев не просто купил шоколад. Он купил два самых больших и ярких яблока, какие смог найти на рынке. Рубиново-красные, блестящие, пахнущие осенью и чем-то безнадежно далеким от его серого мира. Идея была не его – она пришла из глубин памяти, из разговора с Анной Сергеевной. «Мать твоя любила яблоки из старого сада…» Этих яблок больше не было. Но эти… они были похожи.

В автобусе он молча протянул одно яблоко Алисе. Она взяла его, ее пальцы на миг сомкнулись на его пальцах – холодное яблоко, теплая кожа. Она не улыбнулась. Она посмотрела на яблоко, потом на него, и в ее глазах что-то дрогнуло – признательность? Грусть?

«Спасибо,» – сказала она, и ее голос был хриплым, уставшим. «Сегодня репетиция… важная.»

Он кивнул, не спрашивая. Ее мир – репетиции, музыка, Михаил – был для него другой галактикой. Он мог лишь время от времени посылать туда свои немые сигналы – шоколад, яблоко, деревянную розу.

Михаил вошел на следующей остановке. Один. Он выглядел помятым, злым. Его взгляд скользнул по яблоку в руке Алисы, потом перешел на Льва – быстрый, оценивающий, полный немого вопроса. Лев не отвел глаз. Он встретил его взгляд и держал, пока сердце не начало колотиться как сумасшедшее, а в ушах не зазвенело. Это была не агрессия. Это был вызов. Молчаливый. Мужской.

Михаил усмехнулся – коротко, беззвучно – и прошел дальше, сев у выхода. Алиса смотрела в окно, но ее шея была напряжена, плечи подняты. Воздух в автобусе снова сгустился, наполнился невысказанным напряжением.

Территориальный конфликт, – диагностировал Страж. Самец обозначил претензии. Рекомендуется избегать прямого противостояния.

Он ревнует! – обрадовался Мальчик. Значит, мы ему не безразличны!

Ревнует к своей собственности, – поправила Тень, и ее голос снова набрал силу, подпитываясь чужим негативом. А ты – помеха. Помеху убирают.

Лев вышел на своей остановке, чувствуя на спине два взгляда – ее растерянный и его колючий. Он не обернулся. Он нёс своё яблоко – второе, для себя – как оберег. Как доказательство того, что он может выбирать. Может дарить. Может быть не только проблемой.

Дома его ждал новый сюрприз. В почтовом ящике, рядом с очередным уведомлением от застройщиков (теперь они приходили раз в неделю, нарочито официальные, с печатями и угрозами «принять меры в рамках закона»), лежал маленький, плоский пакет. Без обратного адреса.

Лев разорвал его дрожащими пальцами. Внутри, на бархатной подушечке, лежало старое, потускневшее пианино. Не настоящее. Миниатюрное, идеально выполненное, с крошечными клавишами из слоновой кости и педалями из латуни. И записка. Всего два слова, выведенные тем же неуверенным почерком: «Для масштаба.»

Анна Сергеевна.

Он отнес миниатюру в мастерскую и поставил ее рядом с большим рисунком. Маленькое пианино на фоне гигантского храма. Ирония? Одобрение? Напоминание о том, что даже самые большие вещи состоят из маленьких, хрупких деталей?

Он не знал. Но он смотрел на этот контраст – огромное нарисованное и маленькое реальное – и что-то внутри него притихало. Находило точку опоры.

Вечером он сел за пианино. Не чтобы играть. Чтобы положить руки на клавиши и просто сидеть. Слушать тишину. Слушать эхо. Слушать свое сердце, которое билось ровно и громко в гробовой тишине дома.

Его бассейн был огромен. Его храм – разрушен. Его лес – непроходим. Но где-то в глубине этого ландшафта, среди руин и теней, сидел маленький человек. И у него в руках было яблоко. И перед ним стояло маленькое пианино. И это было начало. Маленькое. Хрупкое. Но – начало.

Глава 57. Холодный гнев

Маленькое пианино стояло на верстаке, отражаясь в темном, пыльном стекле окна. Оно было идеальным. Каждая клавиша, какая педаль – все было проработано с ювелирной точностью. Лев касался крошечных клавиш кончиком пальца, боясь нажать, сломать. Это была не игрушка. Это был символ. Масштаб. Напоминание о том, что даже самые грандиозные вещи начинаются с малого. С одного звука. С одной ноты.

Объект «Миниатюра» не представляет практической угрозы, – констатировал Страж, но в его голосе слышалась неопределенность. – Однако несет значительный символический вес. Рекомендуется наблюдение.

Оно такое красивое! – шептал Мальчик. – Как будто настоящее! Мы можем его починить!

Починишь игрушку, а настоящее так и сгниет, – ядовито бросила Тень, но ее голос был слабым, как эхо из далекой пещеры.

Лев не стал «чинить» миниатюру. Он поставил ее на крышку настоящего пианино. Маленькое на большое. Возможность на невозможность. Они отражались друг в друге – два мира, два масштаба.

Утром он снова купил яблоки. На этот раз – зеленые, кислые, с жесткой кожурой. Вызов. Ее учительнице, Михаилу, всему ее миру сладкой, правильной музыки.

В автобусе он протянул яблоко Алисе. Она взяла его, и ее пальцы снова коснулись его – на мгновение дольше, чем нужно. Ее глаза были уставшими, с темными кругами, но в них теплился какой-то новый, жесткий огонек.

«Спасибо,» – сказала она. И добавила, глядя прямо на него: «Вчерашняя репетиция… провалилась. Я не смогла. Не то чтобы не смогла сыграть. Не смогла – чувствовать.»

Он смотрел на нее, на эту трещину в ее обычно уверенной маске, и чувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Не страх. Солидарность.

«Иногда… не надо чувствовать,» – выдавил он, и слова показались ему убогими, жалкими. «Надо просто… играть. Как механизм.»

Она посмотрела на него с таким изумлением, что он покраснел и отвернулся. Промах. Полный промах.

Но она не рассмеялась. Не пожала плечами. Она тихо сказала: «Возможно, ты прав. Возможно, я слишком много думаю».

В этот момент в автобус вошел Михаил. Он шел уверенной, размашистой походкой, но его лицо было напряженным. Он увидел их – Льва, Алису, яблоко в ее руке – и его лицо исказилось гримасой, которую Лев не мог прочитать. Злость? Раздражение? Ревность?

Михаил прошел мимо, не глядя на них, и сел сзади. Но его присутствие висело в воздухе тяжелым, грозовым облаком.

Лев не отступил. Он сидел, сжимая в кармане деревянную розу, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он не был воином. Он был затворником. Но его крепость вдруг оказалась под угрозой. И в нем заговорил инстинкт защищать свое. Свое пространство. Свое… право на эти несколько минут в автобусе. На это яблоко. На этот взгляд.

На его остановке он поднялся. Проходя мимо Михаила, он почувствовал на себе его взгляд – тяжелый, оценивающий. Лев не обернулся. Он вышел на улицу, и холодный воздух обжег ему легкие. Он не побежал. Он шел медленно, четко, как солдат, возвращающийся на свой пост.

Дома его ждал новый конверт от застройщиков. На этот раз не уведомление. Предложение. «Выкуп по завышенной цене». Цифры были внушительными. Достаточными, чтобы начать новую жизнь. Где-то далеко. Где-то, где нет ни бассейнов, ни храмов, ни призраков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.