Галина Гонкур
Три рассказа про то, как дух захватило

ХХХХХХХХХ

Однажды, лет шесть мне было, я совершила плохой поступок. На самом деле, конечно же, я совершила в жизни много плохих поступков. Но почему-то некоторые из них я забыла и себе простила, а другие – помню спустя много лет. Как вот этот, со шлангом и котом. Простить я себе тот проступок тоже простила, но вот почему-то не забывается. Может, и правильно: свои плохие поступки надо помнить хотя бы потому, чтобы потом плохого не совершать?

Я пнула кота. Не убила, не покалечила, кот быстро забыл мне тот мой пинок и потом по-прежнему приходил ко мне приласкаться и за сметаной, которую слишком щедро наливала мне в стакан бабушка («детям очень полезно есть сметану, они от нее хорошо растут!»). Но пнула я его тогда так, что кот отлетел в сторону, болезненно и обиженно вякнув от моего удара пыльным сандаликом в полосатый бок.

Дело было так: папа поливал из шланга огород. На улице – начало мая, вода в шланге была холодной, а погода хоть и теплой, но не настолько, чтобы хотелось побыстрее попасть под холодный душ и тихонько зашипеть от удовольствия под холодными струями, как это бывает в летний зной. Я крутилась рядом с папой, ныла и требовала шланг себе. Клялась и божилась, что умею и поливать буду не хуже папы. Дай-дай-дай!

Не то чтобы я любила работать в саду и поливать. Логика моего желания тогда была простой. От струй воды на цветах оставались большие круглые капли. Утреннее яркое солнце попадало на них, отражалось в каждой капле и цветник казался горой сказочных переливающихся самоцветов, а папа – волшебником, который поводит шлангом, как волшебной палочкой, из стороны в сторону, превращая простые цветы в драгоценности. Я тоже хотела побыть волшебником с волшебной палочкой в руках.

Я ныла, ныла, была уверена, что папа мне не откажет – мне почти никогда не отказывали. А папа вот отказывался тогда, были у него на то свои причины, думаю. Но упорная я не отставала, дергала его то за штанину домашних полосатых брюк, то за шланг, отчего струя дергалась и делала лужи на плитчатых дорожках сада. Папа отказывал, папа обьяснял, а потом потерял терпение и на очередное мое «нуууу даааай!» повернулся и полил из шланга меня. Немного, но очень неприятно.

Обидно было ужасно. Холодная вода обожгла меня, я аж задохнулась от неожиданности. Платье неприятно облепило меня холодной тряпкой. Отступив назад от неожиданности, я зацепилась сандалями за какой-то не то камешек, не то растение и села мокрой попой прямо в какой-то куст. Оставшиеся с осени сухие палки прошлогодней ботвы больно впились в меня. И самое главное – выпал передний зуб. Я его раскачивала уже дня три, категорически отказываясь дать маме его удалить. Уворачивалась, отнекивалась от любой помощи и, оставшись один на один сама с собой – тихонечко шатала и шатала зуб не очень чистыми пальцами.

А тут, сидя мокрой и жалкой на колючем, я как-то удачно (или неудачно? не знаю как правильно сказать!) щелкнула зубами, зуб вывалился и упал внутрь рта. Я испугалась, что проглочу его и выплюнула себе под ноги – вместо с лужицей крови.

Испугались все. Воспоминания о том, что зуб я шатала уже давно, и вообще – он молочный и ему давно пора вон из моего рта, не пришли к моим родным вовремя. Родители, бабушка с дедушкой, крутившиеся тут же, в саду, неподалеку – все они решили, что это у меня от удара водяной струи и последующего падения открылось страшное внутреннее кровотечение. Аларм, любимый ребенок в опасности! Папа бросил шланг, деды – свои садовые инструменты, все кинулись ко мне с разных сторон. Схватили меня на руки, начали тормошить и, бестолково суетясь, спрашивать «где болит? где болит?» – шуточное ли дело, ребенок смертельно покалечен, у него аж кровь изнутри идет!

От дома ко мне уже бежала мама: она жарила на кухне блинчики и трагическое происшествие увидела в окно. Мама бежала ко мне по дорожке, на ходу вытирая руки полотенцем и жалобно, как птичка, выкрикивала «Мааааша!!!». Папе, кстати, потом досталось этим же не очень чистым полотенцем, брызги жидкого блинного теста попали ему на волосы и лицо. Он стоял, как-то очень жалко моргал и оправдывался, что он не хотел, что он чуть-чуть только в меня брызнул и ему сейчас самому страшно. Но папе это мало помогало. Ишь, убийца!

Я вывернулась из цепких родных рук. Было уже совсем не больно. Только обидно очень сильно. Я освободилась и пошла по дорожке прочь, закипая на ходу как чайник. Не знаю, достигла бы я такого градуса кипения, если бы не та заполошная суета вокруг меня и то жалобное мамино «Мааашааа!!», но тогда меня аж трясло от негодования. И тут этот кот. В принципе, он просто шел куда-то по дорожке по своим важным котовьим делам. Из-за большого куста хризантем меня ему было не видно, и, получилось, попал прямо мне под ноги. Ну, я его и пнула, вложив в тот пинок все свои раздражение и обиду. Кот взвякнул и улетел в куст жасмина. Я тогда, кстати, терпеть его не могла, жасмин этот, там вечно вилась куча какой-то мелкой мошки, попадающей то в рот, то в глаза, если пройти мимо. Кот, жасмин, кровь изо рта, мокрое платье – сколько же было несчастий на мою голову!

Вечером за столом, когда все уже успокоилось, та история со шлангом, как это бывает в детстве, казалась мне происшедшей ну очень давно, много дней назад, а не буквально утром, как оно и было на самом деле, бабушка, наливая мне в чашку какао, сказала:

– Мурзика вот ты зря пнула. Жаль его. С такой он потом недоуменной мордой сидел. Он же любит тебя, доверяет, ластится всегда, а ты его ногой.

Я оторопела. Вообще, Мурзика я любила. Он в доме считался моим котом: когда мы приезжали летом с родителями к бабушке и дедушке, Мурз всегда крутился около меня. От меня ему были всякие удовольствия: нечаянные, но регулярные угощения-подношения, и внимание с лаской – деревенским котам этого обычно не много перепадает.

Мама с папой и даже дедушка встали тогда на мою защиту: ведь она же нечаянно! Не со зла, просто вгорячах. Если бы не случилось со шлангом и зубом, то она бы, наша бусинка и ягодка, никогда бы не обидела любимого Мурзика! Маше просто больно очень было в тот момент, понятно же. Да и сам кот виноват. Видел же всю ситуацию, кошки – они умные, все понимают. Нет бы скрылся с глаз подальше, а он как шел – так и продолжал себе. Ну, вот и получил. Да и вообще: что он, прям так сильно пострадал?! Цел, жив, на своих ногах вполне. Пнула она, конечно, зря. Но ведь есть же оправдание? Значит, как бы немножко и права. И обижаться на нее, ругать – нельзя. Имела право, пострадавшая.

Вот это «имела право» я запомнила тогда на всю жизнь. Под дождь надо ходить с зонтом. Дома зонт забыла? Пришла домой как кошка драная, а хлеб в авоське весь размок? Неправильно, конечно. Но ведь ты пострадавшая? Значит, какой с тебя спрос. Есть повод, есть страдания – все, считай, на ноль помножили, семья пусть без хлеба поужинает.

Соседку толкнула на улице, внука ее обматерила? Так газовики такую квитанцию прислали, что в графе «к оплате» будто чей-то номер мобильного записан, столько цифр. Афигели вконец. Значит, что? Была в расстроенных чувствах. Нечаянно, значит. Толкаться и материться это, разумеется, плохо. Но куда к черту с человеком такие номера проделывать, не каждая психика выдержит из почтового ящика новости страшные внезапно достать.

Кота Мурзика жалко по-прежнему. Наверное, из-за него и мявка его тогдашнего удивленного нету покоя мне, когда на дачу езжу. Хотя и помер он давно, а кусты жасмина выкопали, когда новую дорожку прокладывали, мешали они, всю одежду об них раздерешь пока мимо протиснешься.

Право на ошибку должно быть чем-то обеспечено. А то эдак каждый права себе будет присваивать, мыслимое ли дело какая жизнь тогда у нас всех пойдет. Есть право? Другое дело, осуждать не моги. Развелось тут психических – не продохнешь. Вот так я считаю. И не надо со мной спорить. Но кота и всю ту историю вспоминать по-прежнему очень неприятно.

* * *

Я до мгновения, до запаха листвы во дворе, до последней дырочки в асфальте маминого двора помню, когда меня настигла это новость – рак. Уже неделя прошла после операции, я была, конечно, еще нехороша: бандаж от подмышек до бедер, заплетающиеся ноги, приступы дурноты от нагрузок или перепадов погоды. Но уже потихоньку начала выезжать из дома – была у меня какая-то уверенность, что не надо мне залеживаться, что движение, пусть и небольшое, посильное, быстрее приведет меня в форму.

Да и погода стояла отменная. А если добавить к этому ощущение конечности моего больничного, этаких маленьких каникул для работающего человека, особенно если при этом несильно болит – так и вообще, какое тут дома сидеть, когда столько дел можно сделать.

И столько удовольствия от этих простых выездов по делам! Операция, которая так пугала меня почти всю весну, позади. Позади все мои страхи и тревоги: из-за майских праздников к периоду ожидания неизбежного вырезания чего-то страшного и большого из живота почти 2 недели добавилось. А теперь хоть и ослабевшая, но с чистой совестью, могу ездить по делам.

Так вот, в момент входа рака в мою жизнь я шла от парковки к маминому подъезду – дочерний, знаете ли, долг, навещать, лекарства-продукты покупать, вот, как раз один из таких визитов мне и предстоял. Шла я в тот момент от парковки к подъезду через двор, предвкушая нашу с мамой легкую болтовню за чашкой чая и без давления на темечко срочных дел, свободная как ветерок. Как один мультперсонаж говорил, хочу кисель пью, хочу – на транзисторе играю!

Выписали меня из больницы после операции еще с неделю назад, но результаты гистологии все никак не приходили. Много нас таких сейчас в больницах, с опухолями разного происхождения и перспектив. А каждое вырезанное новообразование после операции надо проверить на то самое, очень страшное для всех. Вот и завалены гистологи работой. И приходится ждать и нервничать.

Еще при выписке я договорилась с оперировавшей меня хирургом (хирургессой? хирургиней? черт знает, есть ли у этого слова феминитив!), что как только будет готов результат этого исследования – так она сразу даст мне знать звонком на мобильный или постучит в вотсап с информацией. Почему-то была у меня стойкая уверенность тогда, что все будет нормально, все мои мучения и страхи позади, и теперь-то я буду ого-го и результаты придут отличные.

Вот теперь доктор мне и написала в вотсап, как обещала. Никакого ого-го не случилось. Ну не прям рак, конечно, так она мне не написала, вот этими страшными словами. Но результаты гистологического заключения, это зубодробительная для не-медицинского ума «серозная карцинома», легко гуглились, вместе с его толкованиями и уготованным мне коротким печальным будущим.

Насчет «ого-го» вообще-то мне сразу сказали, еще при выписке: думать забудь про разное хорошее. Теперь жизнь у тебя будет слегка другая: снизится иммунитет, долго сидеть не сможешь – живот будет болеть, уставать будешь быстрее, еще чего-то там напрогнозировали, безрадостного. Честно сказать, не особенно мне тогда верилось в эти слова: несмотря на удаленные у меня, как муж говорил, «полживота», я была и оставалась безнадежным оптимистом, и все обещанные сложности и трудности казались мне делом временным, преодолимым, конечно же, куда быстрее и легче среднестатистических сроков – я молодец в этом смысле всегда была, заживало все и всегда на мне как на собаке. Почему бы и сейчас этой моей особенности не сработать? Так что, слушая врача, я готовилась потерпеть немного, тут уж куда деться, но вообще жизнь мне виделась теперь длинною и качественною, теперь-то, когда мне вырезали эту огромную дуру из живота, нечаянно найденную опухоль.

Почему нечаянно? Да вся эта история от начала до конца была какой-то нечаянной. В начале весны я проходила традиционный ежегодный медицинский профосмотр, от работы направили. Вот по его результатам и обнаружилось, что чего-то там «гинекологический онкомаркер» зашкаливал нехорошо. Врач меня успокоила: дергаться рано. Онкомаркер – лишь свидетельство того, что надо покопаться глубже, разобраться со здоровьем, а не прям сразу «поздравляем, у вас рак!». Ну, я и пошла к врачу «покопаться», как раз отпуск меня настиг, практически сразу после профосмотра. Тут и обнаружилось, что у меня опухоль на яичнике, огромных размеров и «как это вы ее не чувствовали? вообще прямо совсем ничего?» и «лучше бы вы раньше к нам пришли, до того, как она у вас выросла до размеров небольшого ребеночка». Ага, раньше, как же: не то что раньше, я и после ее обнаружения не чувствовала ничего, компактненько эта гадость у меня разместилась внутри, пузо никакое не висело, она, опухоль эта, мне не мешала жить и работать, ничем про себя не намекала. А дальше быстро все завертелось, с общим рефреном от всех врачей на моем пути – срочно на операцию! Это надо немедленно удалить!

Ну, срочно не срочно, а месяц мне побегать пришлось: анализы дополнительные, поиск оперирующего хирурга, не только рукастого-опытного, но и такого, которому я бы себя доверить рискнула – это, знаете, дело такое, не каждому отдашься, не хуже чем с любовником. Ну, туда-сюда, тут и больше месяца прошло, майские праздники, опять же. Но я добежала до результата: в самом конце мая отрезали мне все как полагается, сказали, операция прошла удачно. Потом неделя после операции, в палате, со швами и больным брюхом, а потом вот и свобода, выписали меня. Это все только тогда, в моменте, казалось бесконечным страданием и претерпеванием, а сейчас ощущения – будто проскочило это время мигом.

Виделась свобода эта мне почему-то совершенно беззаботной, будто все плохое теперь у меня было позади. Открывались в моем воображении буквально горние выси и дорога длинная, скрывающаяся далеко за горизонтом. Совершенная была внутри меня уверенность: теперь – все! Окончательно – все! Несмотря на послеоперационную слабость и всякие предостерегающие слова, так хорошо на душе было, что нашли, не прозевали, отрезали. И теперь все плохое позади. Никто мне этого слова «позади» не говорил, не обещал, но оно так плотно сидело у меня внутри, что я практически не сомневалась. Себе, знаете ли, надо верить!

А тут вдруг такое – серозная аденокарцинома, так написано. Знаете, сколько при ней выживаемость? Год-другой и на тот свет. Чуть дольше могут прожить единицы. Это я все в интернете нашла-вычитала. При встрече врач-то мне этого не говорила, конечно. Я же тогда прямо из маминого двора к ней рванула, буханка хлеба и бутылка молока, которые я маме перед визитом купила, так и валялись где-то на заднем сиденье машины. Ехала, да что там – мчала через пробки, и была абсолютно уверена, что все это фигня и какая-то ошибка. Но руки тряслись, сердце колотилось об ребра, под мышками было мокро, несмотря на работающий в машине кондиционер. Не то чтобы я трус была, но я бы на вас посмотрела в такой ситуации. Вполне понятные нервы.

При нашей встрече врач смотрела в сторону, как нашкодивший пацан, вялым голосом говорила ободряющие слова, совала в мою руку бумажку с результатами и как-то так немного наступала на меня, будто вежливо и невзначай выдавливая меня из ординаторской – «остальное все вам онколог расскажет, я ведь другой врач!». Потом и вообще убежала, сославшись на большую занятость. Может, оно конечно, и занятость у нее, но, по-моему, бежала она от меня – моих разинутого рта, тоскливых глаз и какого-то невнятного лепета из серии что же делать-как же быть-погодите, я ничего не понимаю-как же так, доктор, спасите-помогите, это какая-то ошибка, не может быть, ааа!

Я взяла себя в руки, вышла от врача на парковку, к своей машине, на которую, слава богу, падала тень, так что внутри было вполне терпимо, даже прохладно – солнце, несмотря на начало июня, палило уже совершенно нещадно. В целом, я доктора не винила: нас таких у нее страшно подумать сколько, я за месяц еле-еле своей очереди на операцию дождалась. Даже есть представить, что плохих итоговых раскладов этих операций у нее всего четверть – это все равно дофига и все, получив печальный результат анализов, смотрят на нее, поди, тоскливыми глазами и ждут от нее надежды и поддержки, разделения своих страхов. Тут и выгореть недолго, если на каждого тратиться и вести долгие беседы. Не ее эта профессия утешать, обсуждать варианты и перспективы, пусть каждый занимается своим делом.

Села я, значит в машину, и попыталась собраться с мыслями – ехать за рулем в таком состоянии было опасно, я была совершенно отупелая и оглушенная новым поворотом в своей жизни. Руки по-прежнему тряслись, мысли – далеко отсюда. Какой из меня сейчас «участник дорожного движения»! И вообще: спешить некуда, надо прийти в себя и все как следует обдумать.

Так, что я запомнила из нашей беседы с докторицей, проведем инвентаризацию, пока шум в ушах от страха не вытолкал все услышанное на улицу: теперь мне надо сделать контрольную гистологию и потом, получив ее результаты, идти к онкологу сдаваться. В принципе, контрольная гистология скорее формальность: теперь протокол такой, так положено, мне объяснили – если первая гистология неутешительна, то надо сходить и повторить. Ну хотя бы для того, чтобы быть уверенной в неотвратимости приговора-диагноза, думаю, это придумано. Чтобы не было этого, знаете, меленького виляния и глупых надежд «а вдруг они ошиблись и у меня на самом деле все хорошо».

Так вот, потом, после всех этих формальностей – к онкологу. Он теперь будет хозяином моего будущего и палачом моего настоящего. Слово «хозяин» почему-то виделось мне так, будто я компьютерный персонаж, а кто-то рулит моими действиями через джойстик, заставляя то бежать, то стоять, а потом умирать. Как, знаете, бывает: все ваши жизни сгорели, the end. Только с той разницей, продолжала развивать тему я, что у компьютерного персонажа масса возможностей повторить прохождение того или иного уровня или препятствия, его можно оживлять хоть сотню раз, со мною так не выйдет.

Вот такой человек мне теперь нужен будет, хозяин. Ну, это все после контрольной гистологии, конечно. Но это формальность – я должна это помнить, чтобы не рассыпаться совсем, здесь и сейчас. Я теперь не сама по себе, не самостоятельная птица лечу-куда-хочу, а вполне себе управляемая особь, подчиненная важному делу. Нет, можно, конечно и наплевать, бумажки порвать, никакой контрольной гистологии, никаких онкологов и направлений, химий-лучевых, проживем красиво сколько осталось! Ну, как, знаете, в фильмах бывает, чего зря мучиться и оттягивать неизбежный конец. Плюнуть на диагноз, поехать к морю, смотреть на закат и отдаться на божий, так сказать, промысел. Но я четко понимала: столько смелости и покорности обстоятельствам у меня точно нету. Я еще и не начинала этот путь, но заранее, кажется, понимала на что способна, а на что – точно нет. Пойду лечиться как миленькая!

По стеклу, с другой стороны, снаружи, ползала муха. Ей зачем-то очень надо было вовнутрь, ко мне, и она прощупывала маленькими лапками все щели и стыки между стеклом и дверцей машины, упорно искала как войти ко мне. Дура какая! Сиди там, на улице, на воле. Здесь все плохо, я помру, и ты помрешь. Мы с тобой теперь по разные стороны, неужели непонятно. Я с диагнозом, у меня теперь много дел, а ты вполне можешь лететь куда хочешь, по своим мушиным делам.

Тут в голову родные и близкие полезли, мама, муж, сын, подруга. Как же так, как они без меня? Они все будут, а я нет? Сын еще маленький совсем, хоть и семнадцать ему уже. Я планировала еще его поучить, женить, на внуков посмотреть. И муж. Он же сто процентов снова женится, когда меня не станет. А как же я? Или мне будет все равно, меня же уже не будет? Каково мне будет, когда меня не будет. Вот это формулировка, вот это я загнула. Загнула и сама же в этом запуталась. Слезы подступали и, кажется, уже вот-вот вырвутся. Стоп, стоп, рано. Разревусь – вообще ничего соображать не буду. Еще не все обдумано, терпи, приказала себе я.

Так, второе важное что было сказано врачом – на контрольную гистологию везти какие-то стекла. Что такое стекла, почему стекла – это я не знала, я же не врач. Стекла эти, которые везти, надо взять в каком-то архиве, его надо найти на территории больницы. Найти. Не стекла. Архив этот найти. И там стекла. В архиве стекла сами найдут, только надо им сказать фамилию и дату операции.

Мысль все время куда-то сползает, черт побери эти слезы. Зато можно пока никуда не ехать. Это хорошо. Вот так мне теперь надо, ухватилась я за мелькнувшую мысль: искать во всем хорошее и за него держаться. Я хлопнула дверью машины и пошла искать архив.

Огромный больничный городок раскинулся на многие гектары на окраине города, впору карты рисовать и пациентам раздавать – иначе бродить тут, мне кажется, можно месяцами, если не годами. Цветы собирать на огромных клумбах, сходить в лес по грибы – вот она, сосновая роща, по левую руку, с дитем в песочнице поиграть – тоже тут имеется, и не одна, с вырезанными из дерева сказочными персонажами и навесом для утомленных родителей, а также обязательной горкой, до блеска накатанной детскими попами. В общем, вполне возможно с толком время провести, но так и не найти искомого корпуса. Того, где архив, в котором мои стекла, которые везти на контрольную гистологию. Дом, который построил Джек.

Но я таки его нашла, и корпус нужный, и архив в нем. Дебелая молодая женщина в оглушительной тишине кафельного коридора, пахнущего хлоркой и почему-то немножко кабинетом зубного врача, медленно и со вкусом красила ногти за регистрационной стойкой. Вокруг не было ни души, и, в общем, ни звука, только шорох моих кроссовок по старинной метлахской плитке. Стекла мои она нашла быстро, я расписалась в каких-то бумажках, мне передали небольшую увесистую коробочку. В принципе, можно было уходить. Но я медлила.

– Скажите, пожалуйста, вы давно тут работаете?

– Да четвертый год уж пошел, – вернулась к своим «малярным работам» женщина, наяривая кисточкой по и без того, кажется, идеальным ногтям.

Каждый ноготь у нее был такой крупный, что за один проход кисточки она целиком накрасить его не могла, приходилось класть еще один слой рядом. Интересно, а есть ли кисточки пошире? Я помню, забор красила – кисточка была шириной сантиметров пятнадцать, куда удобнее и быстрее, чем узкой. Может, и с ногтями такое есть, кисти для крупных ногтей? Фу, глупость какая в голову лезет, самое сейчас мне время про кисточки думать!

Четвертый год тут работает – это много. Вполне могла успеть опыта набраться.

– А скажите, пожалуйста. Вот меня с этими стеклами на контроль посылают, в областную гистологию. Бывает так, что вот тут рак поставили, а там скажут – нет, ошибка, нету у вас рака никакого?

Женщина подняла на меня крупные, выпуклые глаза, с поволокой как у коровы, и молча внимательно посмотрела из-под густо накрашенных ресниц. Я даже успела подумать, что, наверное, она и глаза так красит, как ногти – во много заходов. У нее все было такое крупное: ногти, глаза, руки, грудь. Ноги мне было не видно под стойкой, но, наверное, и ноги у нее большие. Большая такая женщина. Не толстая. Именно – большая. Таких мужья, наверное, не бьют никогда, продолжало меня нести на волнах фантазии. Ответных кулаков жены опасаются. Такая если двинет – из противника дух вон.

Ответ на мой вопрос у женщины, наконец, созрел и выпал наружу, как созревшее яйцо из курицы.

– Это вряд ли.

– Не поняла?

– Ну, это вряд ли, что диагноз вам поменяют в областной. У нас тут знаете какие гистологи хорошие? Лучшие, говорят, в городе. Если они сказали рак – значит, рак. Не извольте сомневаться. В областной обычно только хуже диагноз ставят или, там, стадию посильнее. Про такое я слышала. Наши-то осторожничают, бывает, сразу не рубят сплеча. А вот чтоб наши сказали – «рак», а те сказали «не рак», вот про такое не слышала, не было такого.

Она опустила глаза и снова стала возить кисточкой по ногтям, кажется, даже со звуком – шорк, шорк.

Я еще сильнее упала духом. Хорошо, что дух – это что нематериальное. А то на метлахскую плитку бум, разбился дух вдребезги – дзыньк. А мне еще кучу дел надо успеть сделать. Без духа мне сейчас никуда.

– Так что вы думаете, не ехать в областную гистологию? Смысла, выходит, нету?

Женщина снова отложила кисть и подняла на меня глаза. Интересные у нее глаза. Вообще без выражения. Муж у меня такие называет «глазки нашитые». Я у него, помню, спросила: как это, нашитые, почему? Он пояснил: ну, как у плюшевого медведя, из пуговицы блестящей глаза сделаны. Взяли и нашили, чтобы лицо у игрушки определялось. Какое уж там выражение.

– Это вы про себя, что ли, спрашиваете? – уточнила она.

– Ну, да, про себя.

– Да вы не волнуйтесь так! Сейчас, как говорится, всё лечат. И вас вылечат. Доктор сказал надо ехать – значит, ехайте. Не нарушайте порядок!

Ишь ты, «ехайте». На этом миссия утешения и сочувствия, видимо, была для нее окончена. Она снова взяла кисть и – шорк, шорк – продолжила наносить лакокрасочное покрытие. Тоже, в общем, можно ее понять: много нас тут таких ходит, трясущихся от свалившегося на них диагноза и сразу из человека разумного превратившихся в ссущихся под себя младенцев. Ссущихся и говорливых – не унять. Вопросы-то задают все одни и те же. А она просто на ресепшене работает, зачем ей чужое горе. Надо было уходить.

Ждать до завтра с поездкой в областную гистологическую лабораторию сил у меня не было ровно никаких. Раньше, как говорится, сядешь – раньше выйдешь. В том смысле, что чем раньше сдашь эту увесистую коробочку на повторный анализ – раньше ответ услышишь. И, значит, мне меньше подтверждения приговора ждать. Полных и окончательных разъяснений меня вместе с поселившимся во мне вложением-раком. Так что откладывать это всё еще на день сил у меня не было.

Сказано, вернее, подумано – сделано. Я летела через пробки (разумеется, ехать в областную гистологию надо было ровно на противоположный конец города, у меня ж не бывает рядом!) как человек, вчера получивший права, под лозунгом «слабоумие и отвага»: подрезала, ехала на «желтый» сигнал светофора, превышала скорость. Ну, успела в конце концов. Влетела в холл той самой областной без десяти четыре – они только до четырех результаты принимали от граждан. Представляю как это со стороны: двери открываются, бежит такая гражданка, глаза навыкате, волосы назад, в вытянутых руках – драгоценная коробочка. Еще до онколога не дошла, а уже безумная, подумалось мне. Что же дальше-то ждать от себя?

Сдав коробочку и опять расписавшись в ста бумагах и бумажечках, я вышла на крыльцо. Ну, что. Результат теперь только через неделю. По моим внутренним ощущениям это, практически, как подождать годок-другой, не меньше. Неделю! Неделю ходить и ждать! Да они с ума сошли?! И деньгами этого не решить. Я, собственно, на этого сильно надеялась – на возможность доплаты за срочность, я бы ею всенепременно воспользовалась. Но – никаких «срочностей» и «сверхсрочностей» тут предусмотрено не было. Всем «надо срочно», понятное дело, у всех «жизнь на кону стоит» и вот это вот все. А они как продавщица в советском магазине: вас много – я одна…

Вокруг шумела молодая роща каких-то невнятных лиственных деревьев. Самая что ни на есть окраина города. Дальше – только лес, становящийся все более густым, по мере удаления от здания. Специально, наверное, так придумали: типа, вышел пациент с печальным диагнозом, сорвался с небольшого крыльца и помчался с воем в лес, орать и причитать, бессмысленно кружа и подскакивая на кочках. Никого нет вокруг, никто тебя и твои корчи не увидит. Побегал, выдохся, прокричался и скромно поехал домой помирать как приличный человек. Народ собою не пугаешь, сопли подтер, руки трясутся. Разве что взгляд нехороший, но это уже детали. Хорошо придумано, грамотно.

Ну, это все лирика. Про вообще, не про меня конкретно. Меня-то как обычно носит на волнах фантазий и ассоциаций. Будем считать, это была преамбула. Введение. Пора, собственно, к сюжету переходить и про себя думать. Про дела свои скорбные. В интернетах вон пишут, что пятилетняя выживаемость при этом диагнозе доступна только пяти процентам больных. В случае четвертой стадии. У меня опухоль из пуза вытащили с голову ребенка или даже с самого ребенка, просто некрупного. Уж, наверное, там не первая стадия никак. Это я все к тому, что немного мне осталось той жизни.

Самое время задать себе вопрос про «все ли у меня в порядке»? Я считаю, это долг каждого нормального человека: уходя, оставить свои дела в порядке. Каждого нормального семейного человека. Каковым я себя считаю. Кстати, во всем мире так. Я когда-то читала, что приличный английский джентльмен, получив от доктора неутешительный прогноз, первым делом приводил свои дела в порядок. Все – это значит именно все: и на столе в кабинете, и долговые обязательства в верхнем ящике стола, и наследство, уж какое есть. Я-то чем хуже? Дел у меня, может, и меньше, чем у английского джентльмена, но все же, все же. От волнения мне прямо сейчас, конечно, все собрать в кучу сложно, но есть же время подумать. Хотя бы вот неделя эта, до получения контрольных результатов.

С работы, кстати, надо уходить, это точно. Сколько той жизни осталось, чтобы тратить ее на «с девяти до шести пять дней в неделю». Да и вряд ли я смогу работать, когда онкологическое лечение начнется. Пишут, что при этом все волосы выпадают. И на голове, и на лице – брови, ресницы. Куда мне на работу будет в таком виде ходить – лысой и без бровей? И слушать шушукание за спиной, ловить сочувствующие и любопытные взгляды. Нет уж, так не пойдет. Без зарплаты, конечно, сложно будет. Но, наверное, будет инвалидность и пенсия по инвалидности. А потом я помру. Уж как-нибудь похоронят на имеющиеся средства, не во дворе же закопают. Блин, как страшно про все это думать!

Про все я это думала, пока ехала обратно, из лаборатории домой. Сосредоточиться было трудно: баранку крутишь, за дорогой следишь и еще думай на такую страшную тему. Тем более, где-то на заднем плане, звучит в голове как музыка из соседского окна: нет, нет, не может быть, это все не по-настоящему, не про меня, это какая-то ошибка, погодите, я еще совсем мало пожила.

Я решила поменять маршрут: во-первых, домой мне сейчас нельзя. Домой приеду – муж спросит как дела. А я в ответ, наверное, только заорать-зарыдать пока смогу, так меня изнутри давит – диагноз, внезапно замаячивший конец жизни, весь этот ужас, который из-за угла на меня навалился. Хочется побыть одной, поговорить самой с собой, просто – прийти в себя и попробовать себя же в руки взять до встречи с близкими. Муж у меня любящий, поймет и примет даже если я буду трястись, сопли с пузырями пускать и орать белугой. Претензий, как говорится, иметь не будет. Но вот не хочется так. Какое-то количество времени нам еще предстоит прожить вместе, в смысле – мне прожить, в семье и вообще, на этой планете. Пусть мои слезы с соплями попозже будут. Да, сказать ему правду придется. Но мне бы сначала как-то к этому разговору подготовиться. И я решительно повернула на светофоре влево, в сторону центра города, где куча кафе и можно тихо посидеть в уголке, в одиночестве и без необходимости разговаривать кроме «капуччино, спасибо-пожалуйста».

Кофе-капучино я себе взяла, даже печеник какой-то в подарок дали, круглый, весь усыпанный кунжутом. Но не лезли в меня сейчас ни кофе, ни печенье. Кофе стыл передо мной на столе, печенье вкусно пахло, а я продолжала размышлять. Вообще, я была собой сейчас недовольна: мне всегда казалось, что человек я уравновешенный, хладнокровный, могу отринуть эмоции и размышлять здраво, вне зависимости от скачущих вокруг меня коней и горящих изб. А тут никак не получалось управиться с трясущимися руками и внутренней истерикой, малодушным «а-а-а, нет-нет-нет, только не это, меня-то за что!» внутри себя. Пока ехала сюда – колокола на церкви зазвонили, где-то сбоку от дороги. Была мысль все бросить и в церковь: свечки ставить, какие-нибудь правильные молебны заказывать. Типа, там, за здравие, и вообще, как положено. Ну, а вдруг? Только не смейтесь. Не дай бог вам на мое место – посмотрим будет ли вам смешно.

Так, вернемся же к делам, к приведению в порядок всех дел, как положено приличному человеку. Я практически насильно заставляла себя думать в правильном направлении. Нету у меня большого количества собственности, не придется гадать что кому завещать – дом да машина. Это все мужу завещаю. Ему еще жить, долго, и, надеюсь, за сыном присматривать. Вадик пока еще учится. Хорошо, что хоть его завещать никому не надо: автоматически на муже повиснет. Машину пусть муж продаст. Машины, вернее, его и мою. И что-то себе другое купит. Две машины теперь ему не нужны будут, одной обойдется. Пусть купит эту одну чтобы она поновее и понадежнее, чем две наши авто-старушки. Собственно, все. А, собака еще. Породистая. Далматин. Пять лет ему, Джоник. Этого завещать не буду, хотя родословная у него на меня оформлена, то есть, он вроде как моя собственность. Муж его тоже любит, будут жить спокойно дальше. У собак жизнь, конечно, короткая. Но, судя по всему, у Джоника жизнь получится подлиннее моей. Нет, про это не надо, опять не туда свернула.

За соседним столом, похоже, юноша пытался «подбить клинья» к девушке: сначала я видела это только по мимике, движениям тела, его беспокойным рукам, которые то поглаживали девушке руки, то пытались перебирать ее пальцы. Девушка, судя по всему, на что-то ему жаловалась, была разгорячена и вряд ли замечала поползновения молодого человека. Я прислушалась:

– Она с детства брата больше любила. Миша то, Миша сё, Миша отличник, а ты из троек не вылезаешь. Миша сам на бюджет в университет поступил, сам отучился и в люди вышел. А за твое обучение нам платить приходится. Да еще и репетиторы то и дело, а то вылетишь из своего института – любимая у нас беседа в каждую мою сессию. И вот так у нее всю жизнь! Я, получается, неудалая какая-то – брат всегда молодец, а я кулема. А тут теперь еще и эти документы потерянные! Я что, специально, что ли?! Но она же и слушать меня не будет, я прямо вижу ее реакцию: вздохнет, рукой махнет и скажет что-нибудь типа «аа, да чего от тебя еще ждать-то, курицы непутевой!».

Боже мой, промелькнуло у меня в голове. Какие мелочи людей беспокоят! Да если бы я сейчас могла поменять свой диагноз на потерянные документы и сравнение с братом Мишей не в свою пользу! Да с дорогой душой! И пусть не любят. Зато я буду жить! И ведь девчушке этой не обьяснишь ничего. Да, собственно, и мне до диагноза было ничего такого не обьяснить. Вот, уже начала делить на «я» и «они» …

Так, стоп, опять не туда. Что у нас там? С материальным, вроде, разобрались, что кому и как завещать. Небольшой список. Что там еще? Да ничего, пожалуй. Больше и не нажили ничего. Хотя… Вот, например, мои скелеты в шкафу, тайные тайны и секретные секреты. С ними как быть? Кому завещать? И относятся ли к нематериальному наследию скелеты в шкафу? Или это какое наследие будет? Уверена, что любой взрослый человек наживает к сорока пяти годам некоторое количество таковых скелетов. Может, кто-то и поспорит, конечно. Но я не верю. Скелетов нету только у дяденек и тетенек с плакатов и из плохих фильмов. Все остальные – будьте-нате, вполне имеют некоторое количество своих некрасивых моментов, и не только про себя самого, но и про близких своих. И жили бы эти скелеты в моих внутренних шкафах дальше, если бы не эта вот опухоль. Прямо вот вижу: стоит ряд скелетов, колеблется ветром, ждет как я ими распоряжусь. Интересно, почему мне не смешно. Образ-то смешной. Наверное, опять нервы. Интересно, утрачивается ли при раке чувство юмора?

Хотя, может, пусть и дальше себе тихо живут, скелеты эти, и помрут со мной, вместе со шкафами, где хранятся? Вот я сейчас не знаю, как правильно. И не спросишь никого о таком. Но, кажется, это не очень честно будет, если «пусть дальше живут». Как ни глупо это звучит, пусть родные и близкие меня жалеют и с грустью вспоминают настоящую, такую, какая есть, и не приукрашенную и не улучшенную версию. И друг про друга все знают, смотрят честными открытыми глазами хотя бы внутри близкого круга – на меня, на себя самих. Как говорится, чистенькими нас все полюбят, вы нас грязненькими полюбите.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.